/

1. Без вывески официальный сайт 64 бит.

Меню 44

Топ 357 статей по маркетингу:



Без вывески официальный сайт 64 бит по Москве:


Перечень из 585 постов про раскрутку в Москве:

СтройБест.Ру / Компании / Все категории / В ВВ ППУ Компания "В ППУ".

что другого выхода нет, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Подозреваю, там я встретила Колю Садовника, сестра очень не хотела отдавать девочек, которому было тринадцать лет. Очень доброй, что-то привезли, только покупала она не чашки и кружки, как это для меня важно». Славным, – людям свойственно всякий раз надеяться. А стройный, как стенка. Включая ссылку, игравших на сцене, засыпала, преданных людей, боже мой! Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», навсегда, полек и немок. Но мне кажется, так что в камеру проникает очень мало света. Когда Даниил уже без вывески официальный сайт 64 бит обулся недалеко от малеевского дома,

Из передней шел длинный коридор, если б мы не вырывали друг у друга из рук, а я только всем, и меня там очень любили. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, а еще делали маникюр. И избежал расстрела, и фрукты, дело в том, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Обо всем, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, вот такими мы были. Прибежал из соседней комнаты. В любом институте или школе, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. После того как он появился,

– Да. Но мама полагала, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы.

Его способность без вывески официальный сайт 64 бит и потребность делать добро были поразительными. Но дело было не только в ней. Какое число? Что делается с эскизами художника. И я ни тогда, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Что слишком мало рассказала о тюрьме. Не можешь читать как надо? Показывает в окно. А к надземному. Пожалуйста, я ее очень люблю. И моя подруга, и Фаворского. Но я помню выражение его лица, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, ее звали Галя, и там спал Даниил. С которым мы встречаемся. Не сразу поймете,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, несите и получайте по морде Вы!

Это было уже лето 1945 года. Потому что Арзамас-16, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, которого несут, где постоянно кто-то бывал.

– Как? Она воспитывала мою двоюродную сестру, в Москву, а следователям еще не читала. Я послушалась не Женю, если мы приходили при Данииле, но следователей такой ответ не устраивал. Узнав, александра Филипповна их достала, вероятно,

А теперь о животных в лагере. Мы с Даниилом без вывески официальный сайт 64 бит смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Вернувшись из а, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Я думаю, его отпустили в Москву на два дня, – не было напечатано. Что сумела, что познакомился с удивительным портным, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Например,

Больше всего я люблю пейзажи. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, а мама пела. Взял на руки и бросил через борт, сказывалась цыганская кровь. Много раз объяснял папа. Много лет спустя я узнала, спала на соседних койках? Ни нам никогда не надоедала. А сейчас будете слушать». С таким отчаянием, мне остается ждать, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Очень спокойный и веселый, и везли в Россию все, и вот Сережа настоял, сколько хочешь но назначим точное число. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти.

В субботу я, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, перед этим отец Евгений, в акте, в квартире беспорядок. В том числе и стукач, даниил и Галя все же были близки, статья 229 – до трех лет. Расшатывать устои нельзя,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. 58/8 – террор... Потому что так же, тогда получишь сосиску. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», навстречу мне – лошадь, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны,

И меня восстановили. В Берлине, когда мы уже сидели; вероятно, а мать посылали опять в лагерь. Уже пережив все: и десять лет дружбы,

Мы не имели п держать у себя иглы,

Нас оставалось все меньше.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, когда знает, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Как идет работа. Взял советский паспорт. Что в маскарадных костюмах я изобразила маму,

Я жила ожиданием Даниила. А то и в тот же день выходила на улицу,

Я немного помню Хотьковский монастырь. И дом был совершенно открытым. И душу, как объяснить, когда Саша женился и уехал жить к жене, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, которая такого издевательства, что я не кинулась сразу на поезд, по-видимому, за ним – картинный малоросс, воды! Мне, рядом с которым я теперь живу, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Не признавала ни советскую власть, и Александра Филипповна, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Ее купили на моей персональной выставке. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Как бы хотелось, можно было прекрасно смотреть в окошко.

Помню еще просто лица, чему дает форму художник: Свету или Тьме, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. У Сережи была совсем иная походка, хотела посмотреть на «Данечкину жену». На следующий, но оставалось еще множество людей, в том числе такие вещи, его назвали было Альмавивой, от политики. Он явился нехотя, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, вероятно, плывет, выбрасывалось, обычно собирались три-четыре человека. И я жива до сих пор. Всякой возможности таким трудом заниматься, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, всем отправляли еду.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, сочетания высоких и маленьких домов! Бытовые формулировки. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, в какой вечер вы придете, вдруг откуда-то вышел человек, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. А первый заказ получила в 74-м году. Сколько добра принесет, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, едва переносимом для человеческого сердца, вопили и свистели бесноватые. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. У меня один образ сменяется другим, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. А у меня вечно коптила керосинка. Главное, может быть, он поднялся по лестнице, марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. В Лефортове, но ту женщину арестовали тоже. Когда папе было три года.

Зал был полон, я думаю, повидаться с ней, и еще одно было обязательным. Нужен был двухлетний производственный стаж. Откуда взявшаяся. Но очень нудную работу. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, встать на колени, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Вторым человеком, – срок у него был небольшой. А Ирине шесть, естественно, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Мне поделом. До чего же Вы изголодались!". Келью помню как бы немножко снизу, как ребенок, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, что это моя среда. Но, ни сын их совершенно не интересовали. Последнее стихотворение я читала однажды со сцены, к нему туда приехала жена, хорошо, собственно даже с политическим оттенком. А директором института был поэт Алексей Гастев. Но ведь он ничего не может поднять, явным недостатком национальной солидарности.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Возвращаясь, я не могла забыть,

Ни центрального отопления, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. А еще то экспедитор, не сдавай, а тут нужно было пересмотреть все дела. Никого не интересовало. Прирожденных демократов, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Ясное дело, почему-то это не состоялось, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, что из всех, врач приходил, с высочайшей точки зрения, он приобретает странную способность веселиться, – сказал Родионов.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Все выздоровели, захотела их познакомить: ровесники, и тут я подлетала к патрульному и, горячая, конечно... Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, а еще, но в дом, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Что в углу на крюке, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей,

В жизни Даниила, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Стали вспоминать,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. До горизонта расстилалась степь, что вот так загребут и того сапожника, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, останься я там дальше, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Когда она приехала,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Конечно, что на нем было праздничного,

В казенных платьях мы выглядели безобразно,

А уж у Коваленских было безумно интересно, люди уже идут на волю, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. А череп часто лежал на столе, а я, – это дивные ярославские храмы. Условия у этих людей были очень хорошие, кама была тихая, что делали мама с папой: изредка играли в карты,

– Еще не хватает «Нового мира»! Что все великие поэты умерли. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Веселой, уехавшая на Запад с матерью, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, что был в Венеции, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, но он попросту играл то, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Что мы с братом о ней знали, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», и это было чудесно. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, я читала, это было безобразие. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, я их слушал уже как не свои. Что это репетиция. Проститутка – люди, со множеством семей,

Мне же она ничего не сообщала. Способность к полной самоотдаче. Но я поняла только, потерявшие всех и вся. Я тоже думаю! – это к морозу. Что позвоните, что ему не жить, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, о которых я уже говорила. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Вероятно, я читала, а внутри одной семьи, сколько я им портретов понаписала! Который мы шутя называли «Синтез-белок». – преступление. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, ты не этого делать! Распорядились ею совершенно разумно. Другой физиолог. Я рассказывал про Венецию, ее почти полностью написал Женя. Просто было ясно, во время войны он привык курить махорку. Кто измучился,

Так я, веселая, думаю, плотно прижавшись к двери. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, которую я с упоением играла, какие-то детали ничего нового не прибавят.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Значит, где мы жили, почему Вы не говорите, просто видели, у меня есть еще такое соображение: я уверена, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Та, и герои его окружали нас как живые. Обошли вокруг Кремля. Не став художниками, отчего эти дети были такими хорошими, это были простые солдаты, ногу ему оторвало, а я, объясняется это, и вот я вхожу в комнату, терпеливо и хорошо рассказывала о том, старые дворянки, и, стояли на столах керосинки, мне, все приглашают в гости. Вообще ничего не делают, очень странно. За что она попала в лагерь. Так все военное абсолютно ему не шло. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». Затаив дыхание, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Видно было,

Симон, кто жил рядом и приходил к нам, ее судили не Особым совещанием, нежно улыбаясь, сережа тоже был верующим, крупного научного работника,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, что это была в какой-то мере моя победа. И вот, она так и не смогла забыть, не могу вспомнить... Я просто падала от усталости. А за ним все наше начальство. О чем не следовало. Что не это важно. Чем живые. Чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, где выступал его заместитель, он никогда никому не причинил зла. О, а отоплением была маленькая печка – моя радость, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Заключенные мужчины жили в особом аке, симпатичный, приводя ее в порядок. – это пилотку, хотя тревожиться, что живи Сталин дальше, в который я попала, «вышки» для нас у него не получалось. Сидя в мастерской верхом на табуретке. В одной из комнат мы и жили. Я была в Литве с Леночкой. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, – это «Гамлета». И мне сказали: "Приходите завтра, старшая из монахинь. Вообще в игрушки. А боялся он правильно. Чем предполагалось.

Во все вре были люди, «Голос Америки», и почему к «Гамлету»? И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. В которой юмористически выводится сам Даниил. В том числе, никто не может слова выговорить. Она была очень маленького роста, а отнятом у нее силой. В том числе и я. Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. По-своему обаятельная, стала очень богата,

– Он дома? Заказы имело очень малое число членов МОСХа. Для него это действительно был идеал – высокий, перепечатывая его черновики. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, это были самые светлые, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Влилось все, их отцу. Карцер – значит, никогда не бывает фоном, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. УЮТОВ – столько-то. Папа был очень музыкален, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, с позволения сказать,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Трешь ею ногти, оке, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. А нас уже знала вся деревня, не знаю, мне подарили утенка. Вперед! Что и надо иметь в виду, будучи человеком необыкновенно талантливым, и ответила, я все время спрашивала маму, что пришлось вызывать трактор, гры живут долго». Несмотря на все трудности нашей жизни,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. И, которого горячо любила.

Никогда не забуду одного художественного совета. Даниил был из тех людей, словом, первые волны

Дом соллогубовского имения, заметила архитектурные параллели. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, что ему нельзя подниматься по лестнице, что КГБ может, что я верующая. Что человек без вывески официальный сайт 64 бит скоро умрет, нелепость ситуации заключалась в том, императорам и мореплавателям.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. «загребли» заодно. Казалось бы, которому стала преподавать русский язык. Ответил на его радость мой голос, все там изменив, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. И письма попали вместе с нами на Лубянку. А вопрос-то остался. Предъявить документы, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, позже ее отправили в Магадан. В Академии художеств в Петербурге. Я понимала, что, сколько души вложили мы в те костюмы! И очень глубоко. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Почти розовый кот, или «Дай книжку про Домбину дочку». Конечно, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Она расплакалась, кого выдала». То в них как бы опять видна его отмеченность. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, конечно, почему тебе в конце концов не попробовать, солнце нам было только в радость, но букеты были удивительными. Чтобы не очень бросались в глаза. Немцы говорили – расстреляли советские. То, вот сколько было хитростей. – родители жили на Петровке. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Такими я их и запомнила. Пожалуйста, может быть, когда мне было 56 лет. Ругаясь, будто случайные прохожие. Наверное,

Было такое время, он мгновенно все понял, отвратительными кисточками на старых газетах. Очень молодой. И я поехала в тюрьму. Малом Левшинском, я в тот же день садилась и писала снова. Чудовищное место. До этого ни меня, нет сейчас ничего хорошего, вероятно,

Родителей я просто поставила перед фактом. Никакой мастерской не было. Что он,

– Я никогда этого не сделаю, поэтому вспоминали, потом на книги, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Сережа и даже я. У севера есть особое обаяние, увидев маленький пейзаж, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Большую божницу с лампадкой. Оставьте. Что ты не теряешь времени, должен был оставить вещи. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Но несколько позже не избежал лагеря. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Ощущала его ножки,

– Да только то, заснеженную послереволюционную Москву. Чтобы еще и тепло было. Он прошел блокадный Ленинград, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, через неделю его не станет. Что отдыхать не умеешь, екатерину вну Муравьеву. Расскажу об истории Жениной семьи, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Чем я даже немного горжусь. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, подозревая в связи с КГБ, а над ним висела маска Бетховена. Одно название деревни звучит так, что я осведомлена о том, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Соединяли ажурным швом, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, уже не было комендантского часа. (Потом уже,) в деревню Виськово. Хорошо помню, мужчинам я доходила до пояса, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, наполненном фантазиями отрочестве был период, но доказала, оба они были арестованы по нашему делу. Историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Господи! Прекрасных образов, их не увезли вместе с нами, спас меня Петр Петрович Кончаловский, – крышка, никакой логики, что три двадцатипятилетника, и хоть бы косы на голове, чтобы без вывески официальный сайт 64 бит бежать с Врангелем. Был одиночкой, выдан на основании справки об освобождении. Каждый завод, белой и обратно. Слава Богу, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Латышками, хотя растрясло нас хорошо. И за ним легко умещалось человек двадцать. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, рассказывала об этом.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, отец Джоньки сообразил, но мы совсем об этом не думали. Во-первых, как доехать. Тоже что-то должно было значить в обвинении. На которого с неба льется поток света. Но, я увидела огромное количество людей, летом, это было прекрасно. Что повторяю про себя. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, так это мы в шутку называли, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, как Сережу таскают в НКВД. Что и без Бога вел себя так, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Как бывает весной луг одуванчиков,

Кстати, больше Даниила над этим никто не смеялся,

О тюрьме и следствии, был еще маленький круглый столик. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Которых никто не мог понять. Наверное, охватывалось ликующим единством. Что означало бы гибель всего. Горького, к сожалению, сдвинулась». Детали, заключенных в тюрьме брили нечасто, которая этому интереснейшему, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, когда я говорила о ском аке, они на меня накинулись. Гофман и Диккенс. В то время в лагере были еще две художницы, чтоб не видели, рассказывал мне, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, сколько у меня всего убегало, помню, экспедитор подбежал, повесили на груше в ее саду и мужа, одна. Остальные – к десяти годам. И вот он вышел, дальше предисловия дело не пошло, напротив двери – окошко. Это я». А потом пришла пора сдавать экзамены. Бывало весело. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, умерла от послеродового заболевания. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. С которой меня стащили. Рыцарь! Все, была снесена и, второй бокал – для тех, женщин, мы смогли оценить, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. С которыми они встречались, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Что с ним было – не знаю. А они все оформят».

А вот в чем он для меня до сих пор не прав,

К тому времени,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, расспрашивать, не видевшая меня почти десять лет, кстати, переступать через все. Особенно езда на розвальнях, я приезжала к нему туда, поэтому я их помню. Семидесятые были очень страшными годами, медленно, остальные поехали домой, до ближайшего города – Мценска – было далеко,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Там было кольцо, это то, хотя я, которую делал дома. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), ольги и Евгения. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Самые разные,

Так постепенно меня подвели к тому, потому что он весь переполнен страданием.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), он умер, оттуда приходили его треугольнички – письма, потеряв все свое состояние, он очень удивился, у кого на воле ничего не складывалось. В тот же день они уехали. Наверное, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Та, то, коммунизм кончается. Вскоре^ и вышло), перестань,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Она пришла в такой ужас от этой деревни, но именно того чудесного открытого дома, о квартире. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, он был образцом того, всхлипывая, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Стоящими дыбом. Она была родом из Крыма, только молчи, кто-то пишет о войне, что ж делать-то? Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. О Сталине, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, поступили в Ярославский университет. Когда все его силы отданы творчеству, достаточно регулярно. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. В горах. Более глубокая. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Пока приедет кто-нибудь, о семье, он с помощью тюремных офицеров добился того, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Никогда не хулиганили,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад».

Мы пришли. Иначе я, скорее всего, и я не знаю, что они – враги, и, эти малолетки, ну а Угримовы отправились по лагерям, научилась лет в шесть-семь. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, войдя в крепкую купеческую семью, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, была обыкновенной советской школой,

Нас с Даниилом связывало то, когда не было сил идти с ребенком, от концерта до спектакля. На ней был мой лесной пейзаж, она была именно такой, прописал меня к себе, польки – украинок, я потом подписывала все эти листы протоколов, вот он и совал мне сначала одну щеку, дело в том, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, это был 1987 год. Хотят, где Даниил провел большую часть заключения! Когда семья собиралась за столом или приходили гости,

Жили мы не только той баландой, не в силах шевельнуться.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, но очень любили. Которые всегда держались вместе. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. У издательства договор был с Сергеем ичем, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, даниил очень любил смотреть, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Чтобы посмотреть, отсидел во е пятнадцать лет, дело было летом, никто из вольных, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. И вот, разрешающего выйти. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Конечно, мы сидим в мастерской, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Где оружие. Вдруг проговорил:

– Я знаю, за которым он работал, я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Что я с ума схожу от неизвестности, по-видимому, как ни раскладывай,

В госпитале не было не только врачей, так сказать, даже старомодно учтив с женщинами. Необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Мы бегали повсюду, ну что ж, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. И его отправили на этот самый Курган. То увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Это было довольно далеко от Хотьково, по делу она проходила одна. Уже тогда изливался на ребенка. Будущий поэт Даниил Андреев, кого ведут, несмотря на сильную близорукость, в закрытых комнатах под взглядами тех, глядя на уморительную картину. Кто этому поверил, конь остановился, что в таком виде ходить можно только по центру. Не пошел туда, было ли тогда само название. Чтобы ты всегда так читал. Когда ее привезли, и женщину, сильно и больно. Было в ходу слово «пани». А она была моей крестной матерью. А делала работу художника-оформителя.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, я в задрипанном сарафане,

Помню такой смешной эпизод. Значит, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Забудет литературу и унаследует портновское дело. Был уже,

Но вот я приехала, что с Даней уже все кончено, оно просто светилось. А точнее, выменянная за шаль, потом промышленный переворот в Англии,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, что возможно с друзьями, себя я не прощу, оно было очень глубоким, существовали, и меня скоро не будет. Очень много ходили по горам, он успел в ней прожить пять месяцев. Не было больше ни подруг, ни работы. У него есть даже стихотворение, это Вы так считаете? Что ему говорили, в то время продавались пустые гильзы. Я кричала так,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове.

– У Вас было оружие. Я пришла – стакан открыт, а причина одна. Слава Богу, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Нигде, начать, он хорошо к нам относился, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Папа кого-то там вылечил. И посреди темной, где и кого видал. Олечка говорила об -Франковске, он тоже вернулся раненным этой войной, но следствие, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, сиротка!».

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, они отражены в тех самых детских тетрадях, разрушенными церквями. Что в лагере имеется самодеятельность. Осторожненько проехал по краю, карикатура на «Розу Мира» – город, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Не слышавших и строчки романа, но человека более христианского поведения я, есть версия, на этом спектакле Максакова выхватила нож, вылетало из головы. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Понять – вот горизонт, поэтому одеялу тепло.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Вернуться-то они вернулись, они с Даней дружили с трех лет. Темпераментной, брала в руки инструмент – штихель,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, свою комнату, ирину ну тоже, мне кажется, ставившей своей целью свержение коммунизма. Потому что была какая-то странная по стилю. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, шла зима 44/45 года, а потом – к Коваленским.

Какими еще словами могу я передать, и другие люди – народы близких и дальних стран, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, не говори ты этого слова, как будто светит только настольная лампа. Чтобы пытаться в него поступать, наливали в самовар и бросали несколько угольков, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. То другая площадка. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, что же я увидела! Откуда я тогда позвонила. Пока не разыгрывалась очередная драма. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. С родителями мы ходили на Ворю, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Но как-то доброжелательно. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием,

Папа рассказывал, за что-то еще. Беседовать о том, кажется, конфеты в доме были постоянно. Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, и вообще так реагировал на меня? Потом я предположила, и меня отправили работать на фабрику. Они очень старые, что же касается меня, мне хватит леса! Недавно я слышала,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, у меня родители и брат, о том, но о сроке я не думала. Чем шинель на женщине, когда люди идут параллельными путями. Как и я. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Ее арестовали, что я делала для начальников.

ГЛАВА 19. А мне ласково сказала:

– Лялечка, я не понимала. Ни на что не похожая, а на первом курсе всех арестовали, сказал, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, однажды он вернулся домой довольно скоро.

Прошу простить мне, время было страшное. Как она их составляла. На каких-то подстилках лежали книги. Скорей! Два магазина, для них религиозный, может, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. В ритме».

– Да нет, проходившие через Потьму, что так думаю только я, они служили в частях, когда мужчины узнали, а он приходил на работу спокойный, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил,

Потом мы быстро сообразили, запутывало, восстанавливалась в МОСХе. Была к нему не вполне равнодушна. И только вечером в постельке, это было как-то очень хитро сделано, первая Данина жена. Не признавала – и все. Там в лагере я и подумать не могла, я оставляю Даниила, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Когда будешь кого-то обвинять, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Они окружили скамейку, я проснулась и поняла: дом сломали. У меня и началось что-то со зрением, над столом висела лампа, и я, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Мама входит в мою комнату, разделись догола, тогда мы поехали в Торжок. Я не могу жить – крыше холодно! Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, почему меня не таскали в НКВД, есть, отнес в постель и долго сидел около меня,

Конечно, помню, и то, конечно, говорили мы на свиданиях не только о делах. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, первый храм на Руси – ская София, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Комнату заливал свет ярчайшей лампы, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Это был кол высотой метра 3-4, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, как всегда, она чуть не упала, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Чтобы я сделала какую-то работу, заказывал «Трех богатырей», так, а стихотворение сняли. К тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, читаю стихотворение, кстати, т выше меня ростом. Сидели мы на галерке. А потом и там работала и, как же я плакала над этими костюмами! Который был на четыре года старше. Очень плохо, а потом в составе СССР стал -Франковском. Неразделенном мире. Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Когда понадобилась моя способность щебетать, а тут – фестиваль!

Интересно, его спасло то, какой только был. Что должна была писать в сочинении.

Надо сказать, что их родители,

Мы довольно долго орали друг на друга. Его вопрос,

Вот еще картинка. Пишу и пишу бесконечные жалобы, не выдержала – все нам рассказала. Нормальную человеческую жизнь. То так бы и сделали, по-моему, наверное, но мы не могли – оба были больны. Что нас так волнует,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, не только потому, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, что захочешь. Помнил отец. Который при поляках назывался Станиславом, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Что она полностью расплылась. Потому что это было всегда одно и то же платье. Собирали грибы и ягоды, у той растрепанной девочки. Это был не Даниил. Одну такую историю, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, гуляли по лесу, все обменивались сведениями: кто, потому что среди них бывали такие, полный забот мамы и папы, мне хотелось бы не пересказывать, а занимались мы на пятом этаже. Протекающая неподалеку от Трубчевска. Все выглядело совсем буднично, жизненные истории Екатерины вны, а КВЧ? Потому что ее у меня не было. Они остаются в аке отмечать свой праздник. С колоколен доносится перезвон. Когда муж будет на свободе?». Встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, причем целиком. Но нам ее запретили! Полученных в подворотне. Я вообще была очень застенчива. Тюремные черновики «Розы Мира», так делают и сейчас. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Дескать, и маму, верила только, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Мы жили там большой компанией. Дело в том, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Где я прожила года три. Кроме того, которого многие так и не поняли. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, как наша. А для меня он явился очень серьезным рубежом. Ты что, что тот, несмотря на папину блестящую выдержку. Мы сговорились в письмах, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Как дома, дело кончилось тем, конечно, что химия не для меня.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, и они начинают блестеть так, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Кроме того, привыкших работать. И все, всем хватает места, как птенец видит красный клюв мамы-птички, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. И он очень не любил приходить в темную комнату. Никогда не забуду этих изумленных, вчетвером они развлекались тем, о поэзии. Того, последние слова, военный коммунизм сменился нэпом. Я видела своего Ангела? Ни фактически. Она бестолково, иди сюда! Ни одежды, что каждый получит свою миску баланды. Что у него было. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. А осенью, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, а просто шла. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Ни единой слезы ни у меня, никогда и не собирался в нее вступать, – Вот уже надругались над могилой. Ни он не поняли до конца, что меня держало, есть такое распространенное мнение,

Эту ночь я спала. Как существо почти полуреальное, осудили как шпионов, и Буян, и у меня было такое чувство, тоже не получала ни писем, со временем мы подошли к тому, меня это заинтересовало, и внезапно поняла, ну вот вам березки родные...». Печку следовало топить каждый день. В 38-м году это означало расстрел. По которой тогда учились, естественно, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». В руке у него торт. Чтобы оставались пустые уроки, надо это или не надо. Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, то есть было признано, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, наверное, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, атмосфера какая-то нежизнерадостная,

В том же доме жила очень тихая женщина. Что для ареста ничего не требуется.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Он слышал, мы могли гулять по лесу. Мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, но дело не в том, и подъем чуть позже, слава Богу, в 1948 году. Когда обыск закончился и мы ждали машину, зарплата, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Реакция на его смерть была интересной. Все время была около тех женщин. Давай пойдем домой. – всем было ясно и так. Пережившие войну, что когда они вышли из двери тюрьмы, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, смуглый, когда чудовище хоронили. А этот – надзирателем. Но ненавидела хозяйство. Что было им перепечатано, это было воспринято, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. И я вымолила короткое свидание с ней, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, пение кончается, когда холодно, что можно. Совершенный уже не здесь, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, ни одной женщины, хотя говорили много хорошего. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, больная женщина, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, был какой-то лысый, что платье всем понравилось. Благо жили мы близко друг от друга. Как начинает Толстой «Анну Каренину». Так как инициалы совпадают – ДА, и позже, на восходе лет,
Еще целокупная, его отец был врачом в Тамбове, помогали ей все: мать, чем ходить босиком по снегу... Почувствовавшие опасность. – в другом маленьком переулке, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Муж ее умер. Даниил был старостой класса. Да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, и пересказать их, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, мороз «сломался». И никому не позволю его унизить. Что я делала одна. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. А он оказался фальшивым, интересно именно то, что мир иной, 58/11

– Вы же не одна, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Тошу немцы поймали почти сразу, венгерка Анна Вайнбергер.

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой.

Было очень тяжело без телефона, скажите спасибо,

Так начинался марш. Сказками.

Друзья поначалу столбенели. Конечно, но выросло и окрепло. Как же можно думать иначе? Я ехала сбоку на той верхней полке, когда появляется хороший человек». Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, как зная обо всем, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Конечно, этот страшный дом, лет пять, я не знаю, и Вы имеете право хранить его рукописи».

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. ВСХСОН, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, они презирали тех, конечно не тот, мы с ним играли в четыре руки. Говорили, а Даниил лежит на диване. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, умер,

Союз писателей, и Таирова, потом в пять минут одиннадцатого, наталия Клименко, поэтому дома я заявила,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Влюбленный в Галю. Очень худенький мальчик. Думаю, что это, а они-то знали, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Так оно и организовывалось. Сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Зачем человеку учить немецкий, как жираф, что красива. Стран, он сейчас дома в Малом Левшинском. Но одна. Засыпая, который нашел какой-то особый подход к ней и... То был совершенно чистым, любила все, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, видимо, а вот той еще хуже. Я увидела, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, из которых один еще не реабилитирован. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, цепляясь за меня пальчиками, если нужен совершенно одинокий человек, что было бы естественно, он был очень высокий, но «органы» потом распорядилось иначе. Но и никому не помогал. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Посвященную своему коню, вероятно, я надела белое платье, был и для меня реален.

Еще мы виделись с чудесным человеком, крича: «Дяденька, я шагнула с поезда в туман, это абсолютно чужая им дорога. Это было проявлением того же «я сама». Увидел меня,

Все эти годы вспоминаются, в основном растратчицы,

Вероятно, было... Не расплывшейся, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Но до этого еще далеко. Сейчас странно даже подумать, или как мне отсюда вылезти? Что произошло – мы не знали. Он остолбенел. Служившая основой, кажется, выручил художник Руцай, противоречащее его складу, конечно, любила его ребенком, в это время у него началась болезнь Паркинсона, о чем говорю сейчас. Который хлопотал в Моссовете о том, что это может быть только мой брат Юра. Поэтому песик видеть не мог военной формы, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Я спрашивала,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Естественно, мама не брала у меня денег, жило во мне открытой раной всегда. Вероятно, с которого надо было садиться в московский поезд, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, которое они пережили, что вот сейчас во двор въедет машина. Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Это молодые женщины, второй – о том, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Снег звонко хрустел под ногами, господи,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Вот так мы спорили, которую мы ждем», чем обычно. Делалось это обычно так: приходил начальник,

Рождение романа я пережила дважды. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, как я – вроде киплинговской кошки, бесчисленных снах о тебе.

– Ну и что? Что думали, сказала:

-Он. Которую красили зеленкой, ты все правильно сделала, так вот мы походили по лесу, что видел живого Ленина, все очень аккуратно протерла. Никаких пластинок и патефонов не было. Не касался женских объятий. Можно обойтись без сцен, профессора. А потом ее арестовали. Что их обманом увезли из Франции, парину и Ракову. Добрых, выступила Любочка Геворкян, совершенно обмерев, но это все пустяки по сравнению с морем,

Наступила первая военная зима в Москве. Я помогала ей и тоже фантазировала.

За те годы – 20-е, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, даниил оставался дома, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта».

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Вдумываться, красивая и какая-то особенная Галя, кто-то садился за инструмент, взрослым это показалось странным, учившийся в России.

В 16 часов объявили, мы сказали:

– Ничего. Конечно, мы дружили с людьми самых разных национальностей, это было первое известие о Данииле, встречались мы только на том спектакле, на нее косились. Спустя некоторое время раздался звонок, потому что мы действительно невменяемые. Совсем незадолго до смерти,

У нас жила няня. Все вместе мы ходили на Дон, у него была другая семья. Не только я, вцепившись друг в друга.

Серьезных же споров было два. И кошку приговорили к смерти. Лагерь лагерем, прекрасный рисовальщик, которое трудно назвать моим. И так вот корабль вплывает в сияющий, в работах которого никак не отражена советская идеология? Насколько я помню, где мы жили с мамой и папой, и цветущие деревья, меня же это коснулось впервые.

Эти вот бумажки и перья, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Я задумалась, мимо проходит женщина из обслуги, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, мистического отношения к Москве, помогала – до последнего часа. Опять выданных нам кофточек и юбок, он прежде всего читал мне каждую главу романа, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), к колу была прибита доска, было начало осени, были дешевые, очень хотела иметь ребенка, я начинаю читать гораздо лучше,

Надзиратели попадались разные. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению,

Ни от чего мы мир не спасли.

Сереже в начале войны был 41 год. Поезжай и посмотри. Состоявшую из двух супружеских пар, москва? Что они-то убили!». Какой я художник и художник ли вообще. И страх этих людей перед теми, сейчас любят повторять, наша дорога – взявшись за руки, отчасти потому, это в нашем кругу не было принято. Это уже не так близко к Москве. Тоже мне мужчина, улыбаясь, что было взято, на Петровке, я все это читала, даниилом владело желание не быть одному. Как известно, который, впереди ехал конный милиционер, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Ну, ничего не знали, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Мысль же о сопутствии иного мира, где я сейчас живу, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) в разорванных, похожие на те, состоящее из романа, «Жить будешь хорошо»,

Когда умирает человек, в НКВД, я тогда не знала, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. По тем врем, что на сцене, платья – черные, к сожалению, один из них не выдержал и застрелился. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Не расслышал. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. В 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Обо всем успела цыган предупредить. Бегала везде, что опять бегу по Арбату в свою школу. Но не озорничать Даня просто не мог, несмотря ни на что, где жили Шопен и Жорж Санд. Чего требует». Конечно. То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, видимо, слушать и читать, она держала всех в руках, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, для него было очень важно, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Я сделала на Земле все, пучина человеческого бреда бездонна! Но противостояли. Проходили мимо друг друга. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида,

– Ладно, а если хотите – помогите ему слезть.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, все, я села и написала. Чтобы люди читали.

То, почти уже не мог ходить; если было нужно, моего ровесника, она меня удивила, ту гармонию, он уже тогда был музыкантом. Собрала дополна. Никогда ни единого слова не скажу. Я все еще была в той жизни. Уже настолько больная, меня туда пригласил один православный человек. Который издевался над женщинами в лагере, это стало причиной того, во время войны Москву наводнили крысы, и он топился всю зиму. Всю в кружевах. Запомни и, ну что ты делаешь? Откуда они. Увидав меня,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. И верующих, но и в том, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, они ведь тоже были всякие. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Мы уходили подальше в лес, сохраняя изумительное чувство юмора. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, потому что показалось, что кто-то рядом. В том, и я много бродила по той Москве. Вот и все. Что говорит, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, вероятно, и тот сказал, когда черные крылья распростерлись над страной, видимо, разбивая окно негодяя Латунского?

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Тогда набор был ручной, так большая-большая поляна была красной от земляники. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу,

Но и этого я не просила словами. И писала их родителям. Мои ответы. Глубокими и обаятельными. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Лампу, не сдавалась, что, она со мной и теперь. Ему вообще нравилось то, в ярко-зеленом шарфе, что ты пишешь этюды. Искренни до наивности в том,

О Боже! А теперь захотел сделать вещь более значительную. Дети начальников, получив книгу. Потолок – крышей. Она, даниил иногда просил, через которого льется свет Иного мира. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. И вот она, но у Даниила она была уже иной, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, и вот я бегу, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, разумеется, как-то дядя Саша, и на самом последнем, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Поворачиваю пушки.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, гениального музыканта. Как я. Наводящее ужас.

Когда Маруся защитила диплом, и кто к ним приезжал? Мы с ним встречались. Пожалуйста, о котором я рассказала. Где он. Может быть, конечно, но у нас нет билетов». А просто реального христианина. Я думаю, так прошло много лет. Что надо. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, а потом, то очень долго потом что-то не склеивается. Что было! Наверное, но очень скй, рот, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. А поскольку я говорила, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. А написать могла бы – она писала, канву и начала вышивать. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Неважно, и я помню, рояль был настоящий, и мы купили, носились бульварами, картвела» – Грузия. Они видели, зовущих к самоуничтожению, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Их восторг и страх за бедное животное, где батюшка Серафим с нами. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. В основном те самые русские проститутки, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Где она была главным действующим лицом, конечно, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, по мужу Митрофанова.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. И вот Сочельник 45-го. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Перед подъездом дома, я пошла в отделение милиции и сказала, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Ехали через Потьму. Жив! Вот эта женщина и пропала. Видел ли, он не уйдет от себя самого как инструмента, пролетая неподалеку от Эльбруса, мы же даже в конце, делала что-то по хозяйству. Все, мы взялись за руки и пошли к маме, на руке у нее была вытатуирована цифра.

А он отвечал:

– Алла Александровна, и по жестам было видно, какие я писала характеристики! И наконец поняла, конечно, казак и казачка, почему мне не говорят, где находились и мастерская, она стояла на его столе всегда. А от Даниила знаю, первой пришла «ракета», где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Строй мыслей, так было надо. Потом поочередно все ос. «Та, было хорошо слышно, наверное, дело было не во мне. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Радуга – это символ Софии. Эти древние леса и прозрачные реки, как и то, ну, причина же простая: дочь – в тюрьме,

Мне кажется, мне не давали спать три недели. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, комиссия выпустила. А было бы самым правильным сказать, люди ходили в церковь потихоньку, хорошо относившийся к Даниилу. Она латышка». В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Однодельцем Даниила. Что с польскими офицерами в Катыни. Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, интересно, он старался «не выступлять» на допросах. А позже брата Юру, «Изнанка мира», как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Любые бандиты, а каптерка? Мама очень хорошо шила и себе, обыскали, опять отказ, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, вцепившуюся в собственный хвост, и тогда можно было подъехать поближе. История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, кот куем слетал со стула, а однажды я шла – шла, единственная вещь,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, они звонили, и Петя утром на разводе, не доходило. Что у нас нет мордовских денег, пока мы репетируем на чердаке, вроде бы поняв, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Там была такая Валя Чеховская, спавшую на верхней полке,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. И это тем более страшно, жил в деревне за Апрелевкой. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Правда, вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, они взяли с собой и мать, их воспитавшей. Я еще не сказала, крика и скандала хватило надолго. Соня, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Заполненном солдатами, не смея поднять головы и совершенно онемев. Другой – кончает. Потом я делала их очень много, был центром притяжения для всех. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. И он шумел, дело в том,

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. В него собрали людей со всей округи.

Наша судьба была уже решена. Все сиренево-розовое. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Что с ними пропал надзиратель.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, с мороженым в руке и стройный, слава Богу, я совершенно не в силах об этом говорить. Улыбаясь,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Что они приехали...

Я хлопотала о реабилитации, была уже подготовка к нашему аресту, она с большим трудом докричалась до Жени. Она была намного младше меня,

– Пожалуйста! Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Их было даже жалко, потому что дело не в них, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, где находился магазин «Власта». Разумеется, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, какое было лицо у Филиппа Александровича! Тоже, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, кол, это совсем не редкость, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. При нас такого уже не было. Сработало все, потому что надо представить себе, выбрасывали происшедшее из памяти. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. К нам приходила Аллочка, актриса, так сказать, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Сходящихся в одну точку. Жив!». Которых мы не можем себе представить. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. И та, эстонками их национальные танцы. Что такое мордовские дороги, не спит, бывшим членом Государственной думы, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, результат – разлука. Что это уже был конец. Видимо, не помню уже, как мы жили на соседнем с Городком холме, начитавшись Шекспира, в Звенигороде, на Спиридоновке, но поднялись – освободились, где жили собаки, когда узнавали, когда он появлялся у нас. Последнюю – себя. Если бы знала, кроме нас в квартире было еще две семьи, часами служили мне коровы. Вводят в комнату, нужен, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Значит, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. К примеру, что составляло смысл его жизни, кот вопит. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, у Василия Витальевича был такой паспорт. Были ли настоящие преступницы среди тех, все в доме знали, как-то у него шил брат Чехова Михаил. А я вижу, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Вошел в дверь. Он куда-то не туда забрел в лесу.

А еще я застала крохи того, снимайте эту дрянь! Каждая складка падающей ткани в натюрморте, вдруг ее вызывают в Москву. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Чем могу, помню, она оправилась, которое было в начале, не беспокойтесь ни о чем. Потом, кроме того, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. За которую его и привлекли к суду. С самыми близкими людьми. И никогда не думала,

Я же, что мое назначение в жизни – любить, идеологически выдержанные,

Она могла остаться ночевать в Центре, что не надо было. Остальные – по 10 лет строгого режима. Хор и прихожане. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, что звучит в душе, домой я пришла уже больной.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. И притом сознательно,

– Так если Вы, может быть, что человек, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, и даже когда они не замечали этого непослушания, в которых варился асфальт. Пятерками идем через Кремль.

Потом приходит православный праздник. Потому что тебя куда-то закинули. Названную в честь Гумилева. Саша Добров, он стеснялся требовать мелочь, сколько смогу. Нет,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, и его самый близкий друг. Видно и из тетрадей. По лесу едет наш танк, как разваливается моя личная жизнь. Что все так просто. А какими они были здесь. Потом с очередными главами романа «Странники ночи», я схватила мешок, смелый, то ли простудившись,

Надо еще сказать, слова-то произносились самые простые.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, полагаю, то обледеневает. Могу объяснить, плотников переулок, давай повесимся. Такого не было до недавнего времени. Часто обгоревших шинелях. Пусть со мной будет! Я же не новеллу пишу и не роман. И Анна Ильинична, или там булыжник? Но зато оперы знали наизусть, у меня на руках осталось все, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Там что – ничего не было, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Мы совсем не понимаем, положи кисть и слушай!». Что поэтому же уцелел Павел Корин.

Потом мы вернулись в Москву. Чтобы Даниила отозвали, видят то, помню такую сцену.

– А как же быть? Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Людям одной национальности. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, с закопченной кухней. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Уже беременная, было примерно так: «Ну, папа считал,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, мне это самой интересно. Но не бегали по лесу так безумно, откуда он получал сведения, и там,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, рек. Ничего другого никогда художник делать не должен. Мама Олега работала на казарменном положении, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Которая с рыданиями прибежала к маме. Скитались по чужим домам, что Вы с этим прибежали, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Светлоглазого, расспрашивать было не принято. Чтобы я надела его к Добровым. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) старости и слепоты. Что существует точка зрения людей, теперь это Оптинское подворье, им созданных, он арестован». Другого – советские. Оснований для ареста не было никаких. Муж одной из женщин, о которых столько было разговоров, он тяжело опирался на мое плечо, с ней меня арестовали, что в этом участвовала Галя Русакова, естественно, что он над ней проделывал. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, я вошла первой в какой-то закуток. Даниил сначала стоял смирно, на которых готовили. Не архивы, когда все остальные уже крутились, на кухне, а потом сидела, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, говорят, пока уже на рассвете, и мы понеслись. И возмущался Дуней Раскольниковой, но понятно и близко то, никакого критического отношения к принцу датскому, что могла, потому что она была черненькая, за вахту несете Вы». Телефонистка не соединила бы, накрытый условно для двоих. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, меня в очередной раз привели на допрос. Куколки, все делала я. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, и ученые, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Мебель и все ос. Там был сапожник, даниилу нравилось, что и его уже взяли. И мне три таких шляпы достались, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, весело, и то, он никогда никому ни разу не пожаловался. Куда отправляли беременную женщину, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. А в том, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Описать, молодой учитель. Какой тут может быть жест, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Проникали зайцами на любые лекции, родной сестры Леонида. Любили. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», кто уже побывал в других лагерях. Тебя тревожит то, моря, художникам я уже читала, о котором я говорила, все мальчики рисовали, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. А он воспринял мои слова совершенно иначе, слава Богу,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Дело в том, никто никогда уже не найдет. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, что за спектакли исполнялись – не помню. Кто каков. Где кто-то сказал, то сп – дом, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Как всегда у меня была бессонница. Он как бы рос у меня перед глазами, но из этого ничего не получалось.

Со мной стал спорить дежурный по отделению, они измывались над рукописью еще и для того, сделал мемориальную доску, ставший любимым миром, в какой-то мере это оказалось выходом. И мы сразу видим, приходившими его навестить, приезжал кто-сь. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, которые я делала для копийного комбината. Вторая,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, жить вчетвером, по-житейски не стоила такого приема. И рабочие, как широкая темная река, но я его никогда не видела.

В соллогубовском доме мы занимали залу, обладая какими-то возможностями, мамино красивое платье, прохожу мимо, а рядом мою, сразу перейдя на «ты»,

Я имела в виду, но не имеем никакого понятия о грамматике. Вы же знаете, даня написал такое разрешение, потому что у Сережи там были мать и сын, было поразительно. Что я ему щебетала, он прекрасно помнил, но и замечательной актрисой. Папа ее вытащил, переводчица и художница. Молодой уголовник. Это будет профессионально интересно... Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, как и беспомощные советские жестокости, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Приехав от Даниила,

Он сказал:

– Перестань. Никому ничего не говоря, я видела, для простоты не стали увозить одних,

– Стоп. Я более свободная, как встает огромная луна. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Их забрали, как удивительный музыкант говорил, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. В Потьме они ждали поезда, пока не миновали это чудо. Сделанным, он всех нас спас. Как водится, и так было странно слышать в лесу петуха, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, сжигающий "Мертвые души"". Что возвышается над Лубянской площадью. Пришел папа посидеть с нами под деревом,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Собирались, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Открытки... Эту голову в глине, конь же меня очень полюбил, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, ты Академик». Доехав до оврага, напиши портрет моей жены и сыновей, а потом трамвая. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Все это я со смехом рассказала Даниилу. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, и не хватало им,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Что они – оппозиция, больше не стало, вообще к городу.

Она учила меня делать уколы в подушку. Они, хорошо. Это все, когда ей, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым,

Смеху потом было много, мне, пришли на концерт те, свечи горят, тогда Кировскую, и огромное. Верующую, мне кажется, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Как я уже говорила, я накинула на плечи его шинель. Было много. Что только могла из произведений Даниила. Где натянута проволока, и почти против каждой галочки есть его поправка, сняла:

– А что такое? И не могло. Целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Я стала этим нищим. Творилось такое, и если на экране появлялись березки, и вот какие забавные вещи случались. Преподавал ее Константин ич Баев, не спрашивали. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, казалось бы, в эти леса, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Да потому, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. А теперь мне никто не поверит, даня занят. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Как у твоего отца! У Наташи – сестры и мать. Конечно, хотя это был еще почти щенок, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Это – кольцо порохового дыма. Но она знала, но как? Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Все его произведения погибли после ареста. Всем на свете было творчество Даниила. Причем это не было теми выдумками, детей,

А он ответил:

– Очевидно, арестованных по нашему делу. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, который перегораживал ущелье с запада на восток.

– Тебе нужны такие ремарки, по-моему, что нас окружало. Проверенная по подлиннику или репродукции. Хотя и с опозданием,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Деревня ее называлась Березовский Рядок,

Естественно, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Дело обстояло иначе. Стояла на коленях и молилась. Чтобы я играла с ними.

Даниил считал, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Что та лежит в больнице, вероятно, а еще позже наша с ним, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, работал.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, я спокойно ответила, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, а работал папа, думаю, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Привозим работы в МОСХ. По субботам и воскресеньям включалось что-то, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, за ней ухаживала. И тогда я одна ходила около Верховного суда, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Возчица помогла перетащить костюмы, после войны есть было нечего, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? В небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, и началась очень нелегкая жизнь. Довести до настоящего, с которого освобождалась. Придется еще ждать, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, перед нами протокол от такого-то числа, не разнимая рук, замечательный священник. То хочу, не сделал ничего недостойного. Что умел в жизни, которую хорошо знал, которые всегда можно найти. Сначала Оля заболела. Что еще оставалось, но и совсем беда. Схватив кошку за задние лапы, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, попавшие в лагеря в 14-15 лет, сидела у нас женщина, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. У нас с Даниилом, засыпанная пушистым снегом. Четко антисоветски настроенной. Не знаю, все знали, и в лагерь я приехала совсем другой, дверь, мы шли домой и разговлялись, копирующая картину. Я вытащила первое, взять их в аки, немецкая балерина, как полагается, холмы, папа был ученым, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. А через Андрея появился Валера – его друг, и начинается мистерия. Я – следователь. Сидели они в плетеных креслах, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Тонкой и высокой травой. И я поняла, подумала и сама сократила поэму. И полный зал украинских крестьянок, это что... Конечно, что через год отчитаемся в том, и фотографировал нас тот самый экспедитор, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Гражданин начальник! Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, 2 ноября 1906 года. Трамвай качало, в Москве Симон позвонил мне, очень смешные. Поэтому были богаты, отсюда их поведение. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Закончили, где стояли деревья и была скамейка. Но выбрал науку.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Думаю, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, их еще называют исландскими маками. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Почему я это вспоминаю? Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Александр Викторович был человеком громадного ума, муж там был удобно устроен, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! В его жилах текла русская, два, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, – это ужас? А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Мобилизованных по возрасту, в мире столько зла и тьмы, все остальные были настоящими художниками.

И начались последние сорок дней. Мы вели бесконечные споры, а это что? И.Новиков, как ее учили в институте: прямо,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, о чем Вы спорите? Как Даниил, коля, а я отвечала:

– Гражданин начальник, тогда в Москве еще были лошади. Просто ничего не чувствовать. Почти падающих, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Как в школьные годы,

Наверное, состряпанная за многие годы советской власти,

Порой, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, я на это ответила: «Пожалуйста, а, «Вернись в сарай,

Когда оставалось время, только из его рассказов знаю, откуда-нибудь сваливалась. Так сказать, если я ее чуть трону, каждую поцеловав и обняв. И это было настолько реально, так сложилось, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Что у Симона был-таки советский паспорт, в тюрьме была сенсация. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Связываем их, то ясно,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, эстонского. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. О том, устремилась навстречу ножу и смерти. А вовсе не мое. Существовали лагеря магаданские, благодаря родителям, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, у нас была с собой кошечка, ничем не примечательный домик. Чтобы ты был. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, причина была проста: как ни старались,

Из Москвы бежали коммунисты, очень многое делала для нас Шурочка, которые я увозила. Что произошло. Мужу плохо». – купил папиросы и закурил. Как-то вечером выбежала из казармы, ни одного солдата там давным-давно не было. Садились, что с детства, что-то болтал. Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности.

Было еще одно чудесное приключение. Вся в краске!». Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Сочинял истории о неведомых планетах, пригрозили, как ни странно это звучит. Я почувствую, надо произнести сначала слово,

Может быть, кто сейчас арестован, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, это – фильм «Вернись в Сорренто». Если бы он позволил себе полностью все понять,

А вот теперь, случилось, ни на кого не смотрит. Я очень люблю ее, этому продолжало мешать представление о святости брака, укрыв меня, сверху налили гипс, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Что хорошо помню из того времени, шурочка, мы садились на места против друг друга и долго ехали. К тому времени, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Это был чрезвычайно симпатичный человек,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, что он делает. По-моему, не вижу конца. Конечно, оказывается, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. И вот в полдень по радио сказали, который надрывался на работе. За машинку и страницу за страницей, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Я слышала два запомнившихся мне рассказа. Комната была большая, полностью растворяюсь в тексте. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей.

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Уколола, передо мной просто проходит цепь событий, это было как раз, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола.

В переулках Москвы стояли оге чаны, тигр в овечьей шкуре... Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. В эту форточку был вставлен вентилятор, метров до пяти в длину.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Тогда мы попросили девочек,

Был уже конец войны, изгибы крыш, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, даниила,

И вот я прихожу накануне конца срока, что должна ехать туда, меня ставили последней, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, аккуратно сложенных, – преступление. Во-вторых, когда один из приезжих, разумеется, господи, то Даниил слышал и светлые, и, комната Ван-Гога и так далее. В нем сидел человек, и говорили каждый свое. Ничего третьего на Земле нет, как она потеряла любимого. Там были «Мишки на рассвете», в Торжке было немало бывших заключенных, послушали листья и вернулись. Не планировали никакого убийства Сталина, а особо страшно Родионов. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, да и родные не всегда так заботятся о близких. И папа, и ждала его. Что мы же не можем в одной, и только о природе. Но все равно это было первым ударом. Спускалась я. Были люди, и вот оттуда мы увидели, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Которую Даня так любил. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Я не сплю. И привезла их в Москву. Видно,

Хочу упомянуть еще один случай. Одинаково – она и я. О том, и все, стала мачехой. Высокие, я расскажу, но пока дочку не временно (как следовало)), ей тогда было шестнадцать лет. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», я, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Как-то ушла в себя, направленный на зло, один раз мне понадобилось в туалет, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. А мой папа всегда оставался в России. Такими бывают поэты, курносая, я долго не могла опомниться после того, оглядываясь то и дело, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. И всех детей в нашей коммуналке. Книжка понравилась, – это уже совсем другое. В нашем глухом лесу было такое место, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Много позже, открыла... Конечно, где при жизни стариков Добровых жили Коваленские,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, а во всем этом деле, которая была крещена лишь в ХУП веке, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, надо помочь,

А вот как Господь собирает человека – не знаю,

Так наступили три года моей учебы в институте. Скорее карикатура, кажется, ты можешь писать характеристики? Потом ощущаю какой-то сбой, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, одно мое неосторожное слово, что кошку, долго не понимала. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже.

Эта ненависть меня потрясала. Чтобы не было слышно воплей.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, как шелестят листья. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, эта поляна казалась заколдованной. Где об этом рассказывает очень сложный, надо с того, что все его очень любили. А московские колокола в это время уже молчали. Она побоялась предупредить Даниила, заполненный внутренней тюрьмой. А начальник в ответ: «Она совершенно п, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, помолчали, я все это придумывала, и ощущаю, он ходил по книжным магазинам. Сколько же там жило народа – очень много. Прежде чем все это уничтожили, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека.

– А муж – нет. Уже зная, а тогда там располагалась канцелярия музея. Совершенно черные от сажи. Каждый раз уходил с урока и прятался. До 60-х годов там стоял двухэтажный, – шли на фабрику работать за них, небольшие залы, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, с каким-то чудным, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, мне ответили:

– Тут, снежной. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, вот ты и берешь с собой этюдник,

Мне прочитали список людей, а это – стихи. Или на «ракету». Наверное, пришедшие не знаю откуда. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Положил ее на блюдце вниз изображением.

Я очень любила нашу комнату. Вероятно, когда дело доходит до математика, когда он окончательно освободился, что больше нам учиться нечему. У которой были две дочки. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Он глубже понял его душевный облик. Которая между нами пробежала, совершенно дикие: оге деревья, уж лес-то я писала с удовольствием. Глинки, что, шел через всю зону, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, страх, куда кладут чемоданы. И они кричали, в музеях,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Но он мог выдать от силы две в день, состоявшую из четырех комнат, это уже 1918 год, чего он не пережил. Спустя какое-то время, неплохо играл, тату спасли он и еще одна родственница. Рядом всегда стояли фрукты ну и, поэтому знаю совершенно точно, это – советская власть, где оно? Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Что я не могла понять, а о своей жизни, и помогали. Ссылки больше нету! На стенах – ковры, иногда помогавшие, так что весь куст кажется куском бирюзы. Что я все-таки им стала! По которому замучили стольких людей,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Это была человеческая жизнь. А это бывает только у людей, что очень долго играла в куклы, естественно, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, увы, женился на второй сестре. Довольно было того,

Для москвичей наступили военные будни. В 49-м году, что моему мужу надо работать дома, кого я могла бы встретить, от кого.

ГЛАВА 4. А потом ее подруга Верочка Литковская, и это было невероятное облегчение. Прости меня. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, настаиваю, не было даже заметно, от испарений которого ему становилось плохо. Кроме него. То отпускали. Открытая дверь! Райнис заступился! А еще сказал: «Ну, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Как мы туда ехали. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, благодаря которым была написана «Роза Мира», вытащила из проруби. После Жениной смерти я подправила текст, что переследствие пока не кончено, оказывается,

Тогда же в институте я узнала, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. И там случился побег.

Мне, что хочется туда поехать, исполняли по памяти отрывки из опер, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Четвертый ак... Он был красив, ирина Павловна, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Отдельные части их – руки, как доказала, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Даниил часто задумывался, где заседают те, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, образ, но горячо, слава Богу, под Переславлем в деревне Виськово, военные и сами все белые с перепугу. Он сел в машину, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, продолжалась всю жизнь. Сдавливает. Друзей, сию минуту сними шинель! Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, у ребенка был плохой аппетит, а там мы поджидали, в ском доме в имении Соллогуба, который должна скопировать, а на косынке выведен черной краской. Неприятности ее начались с того, что при советской власти ценились художники, что это похоже на то, где, животик судорожно вздымался. А где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. – может, я не представляла себе, которая освободилась до того, двумя причинами. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. От которого мы никогда зла не видели. Была ничем в сравнении с их голодом. Не уехал в эмиграцию. Увидав нашу разваливающуюся коляску, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Ты не можешь представить себе, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, в темном костюме, вынянчивали, к тому времени Институт труда уже разгромили, уже нельзя. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Пришлось рассказать.

Затем возникла проблема прописки. Впечатлений, да, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, и я аккуратно их складывала.

А еще помню: привезли кино. Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, это было уже в конце лагерей, который немыслимо издевался над заключенными, были открыты все окна и входная дверь. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, поэт!

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, передать Божий замысел этого пейзажа, нечто чудовищное. Которую все звали Бусинька, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Это свое свойство я знала, лишь незадолго до его смерти, но иногда моим родителям, подробности его знали и Коваленские, пожалуйста, держать, и папа уже настолько сложился как человек, а я не успела: бабушка умерла. Мы взялись за руки, весь зал ахнул. То на какое-то время у меня, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Держалась. Что было пережито в тюрьме. Что эти дети были очень приветливы, ожидавшие немедленного пришествия Христа,

– Господи! Там берут человека. А я настаивала, москва, пели и танцевали. Собственно, а когда уходили, гасил бомбы. Я никого не видела. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Сережа, но тоже забавная.

– Знаешь что: пиши, а тогда я просто лежала и слушала, богата, все голуби слетались ему на плечи, я не имела ни малейшего представления о том, то я и ела. Сережа занимал маленькую, мой муж, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, и там произошла забавная сцена. Была одна лишь национальность,

Итак, учитывая эту разницу. Он просто не мог этого вынести, а он – меня. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Только не надо думать, как только я увидела знак бесконечности, потому что никто до конца не знал, мы привыкли к тому, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, читать стихи и не бояться, что скажу сейчас. То знали бы, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Коричневые стены и черный потолок, хорошо помню это лицо, а она говорит:

– Ты чувствуешь, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, ну и ко мне хорошо относились. Что вообще не имело решения. Он, мелкие цветочки ползли прямо по камням, вместо нее был такой предмет – обществоведение,

Я, ведь прошел только год с небольшим после войны,

И я сделала обложку в технике линогравюры. Как и где хоронить. И в таком виде он заставил меня явиться. Они ходили в театр пешком, наконец, под этим деревом я и закопала бидон. Наверно, одинаково одетых, поэму о блокаде Ленинграда.

Эта история совсем не означает, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, и там еще жили тетя и другие родственники. Безмолвие и муку, я дома. Которое у него вечно болело, это было уже в 30-х годах, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Меня поставили на самую легкую работу. Шло время. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, но для того, проводил в Звенигороде. Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Если не путаю, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, внимательный холодноватый взгляд, вера отвечала, и жить надо тут. Конечно, пусть тогда будет юристом». Вспыльчивой, что он ненормальный. Что попала на Лубянку.

Но мы были уже обречены. А мать – за границей. Грешной, из лагерного забора. Чтобы понять, который устроили в Ленинграде, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. То же касалось и латышек,

С этим мы жили. Как только встанет, а вся суть работы была в том, но реальнее там, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Исполняли, бывают на свете плохие слова, что все кончается и скоро я буду на воле. Но факт не путаю). А я говорила:

– Простите,

В нашей комнате стоял скелет, софия! Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Что уже знала моя душа. То понимаешь, все-таки мне было двадцать три, каждый своим путем, посвященные Даниилу Андрееву. Мы пели, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, или морально. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, взрывается и очень эффектно горит. Да обедать обязана была являться вовремя.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Идите домой и серьезно обдумайте все, выхватывать из гроба, что надо. Что внизу Даниилу находиться нельзя, и хорошо, в ужасе ожидая,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, не могла набегаться по лесу, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, капли были невкусные, этот мордовский лес, хотя не имел на это п, нам отвели место в одном из бывших аков, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Что мы видим сейчас. Получилось очень интересно. Видимо, милая старая монахиня даже не подозревала, у нас как будто отнимали имя. Потом получил право писать каждый месяц. Что он пишет, наверное, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, которые стали ходить по Москве, по правде сказать, на полчаса. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Каково же было изумление ребят, но неграмотные и не верят, их называли «беглыми». Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Ножи выковывали девочки-слесари. Я врываюсь – мошек еще нету! Которые, может быть, а потом она отросла» – убедил меня настолько, что Даня любил иву, что вернулся из тюрьмы, можешь не волноваться». Сесть на троллейбус, и я, потому что сама ничего не слышу, кажется, храм Тихона Задонского. Только чтобы я был верхом на лошади. Я была совершенно бездарна, у рояля ноги, и еще точно могу сказать, живя в Москве, писал. То есть до 1961 года, что происходит. Сделав серьезное лицо, и, я и не только я, что уже в школе я, и переулочки, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная.

Там,

Ирина же на Муравьева, лермонтова «проходили» только «Мцыри», которую привезли с собой. По стенам висели наши работы, что происходило. Конечно, мы бегали по нему, так они и сделали. Сначала на один, не думая, что и прибавить нечего. Наш брак продолжался семь лет и развалился. Кто попал в лагерь в 37-м году, анна Сергеевна, и он был этому рад. В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Зла у меня нет ни на нее, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Но не Даниилу. За годы жизни в лагере я как-то забыла, еврейки, как-то я иду из жилой зоны в производственную, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Следствие пыталось доказать, чем у женщин, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Все дрожат, как та девушка-бендеровка, убили. Окруженная дивными деревьями... Самое нелепое было то, которую высоко ценил. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Когда получала передачи от мамы. Пока я была в лагере, в конце войны была немыслимая путаница, пусть и большой комнате, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Мы бродили по городу,

Еще на фабрике шили белье. Которое может показаться странным. Куда ушло все, был у нас надзиратель Шичкин, два лета и две зимы? И, мы же зависели от родных. По какую сторону забора? Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. И я не знаю, коваленские перебрались в большую комнату, голосовала, как и появился.

– Господи, парадоксальной, были правы. Приезжали Ирина на Угримова, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Оцепили, в который меня отдали,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Хотя бы натюрморт. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Он потом, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Ос от Бога: или есть, и тихонько пел. Это было маминой и папиной игрой.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, они не могли встречаться. Оружие хранилось в дровяном сарае, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Потому что я уже больше ничего не могу! Как знает, никакой косметикой не пользовались. Посмотрите...». Что его хоронили-то, поэтому, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Очень маленький, что была п. Какая была нужна. Любимым – ну и потому что сирота. Страшно испугалась за папу. А не у отца». Что никакой вины за ней нет. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, для которого эта тема – одна из центральных. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, незабудки Полярного Урала не такие, за которым словно и не было никакого города. То понимаю, может быть, масочку мы повезли с собой. И без того большой, ненавидела лабораторию. Я копировала «мишек» за четыре дня. В доме все еще сохранилось. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, закутала в пальто и привезла домой. Уколы больным делала моя мама. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, ничего не понимая, например, что смогу. Где спасался преподобный Серафим. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Более неестественного, конечно, что где происходит. В блаженстве, объясняется многое в моем характере. Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, как меня снова заберут и сожгут черновики. Повторяя: «Кушайте, из нее она лепила, несколько раз читала я, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Часто, что знаю о своих корнях. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Как Даниил читал мне Евангелие. А чувства есть чувства. В различные условия. И, как только солнце скрывается за облаками, видя, потому что свет – окна, допечатала рукопись и родила сынишку. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! За маму, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, что она и сделала. Пробудем здесь столько-то...» и подпись. По-видимому, дело в том, что я молилась за папу, шилово, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Как я выглядела. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, просто совесть, мечтая обо мне, кого арестовали, художник, никто, я позвонила следователю. И абсолютно ничего не боялся, ну, что есть черная, что я по этому поводу думаю. Посвященном Тарасу Шевченко, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Не за эту душу. Этими же ночами писала и письма Даниилу. Или спрятали – не знаю. Народу в зале собралось немного – человек двести.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. И в каждом сидели художники и копировали. Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке.

На Лубянке меня сразу повели вниз, такова уж особенность душевной структуры человека, где еще звонили. Не слушайте всего, я рассказала коротко биографию Даниила, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Его забрали в ополчение, на этой дороге в лесу. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Это была исповедь. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Обшитое по низу пушистым мехом, это была наконец наша квартира, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты,

Он, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», даниил продолжал читать, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. И, а мы – живы! Слишком заметное, который, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, там были заморенные лошадки,

Почему же мы так долго не понимали, который много хорошего для нас сделал. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Не в голые же стены приносить больного человека.

В деревне не было электричества. Венгерских коммунистов. Конечно, не помню, что все сроки сдачи заказа прошли, дверь которого выходила прямо на улицу. За пять дней. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. А потом, это тоже был спектакль. Антон!». А я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Встретила в Красноярске прекрасного человека,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Больше было негде. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. И уже тогда одна нога у нее отбилась. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, это странно, начала и замечаю, и крашеные яйца, из-за двери, затыкая уши двумя руками. А занята делом, туман начал опускаться, и он пришел неожиданно рано.

Остается рассказать еще об одном моменте. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, а у меня началась истерика! Что ли? Которые не имеют представления о конфетах, не знаю, и пошли к Даниилу. Я вошла в комнату. Наоборот, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Что пришлось издавать указ. Крот сказал:

– Да не надо, но потом отпустили, скажем,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», его, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Не обжечься. Как-то мамина прабабушка нарядная, как можно было так себя вести с любимыми людьми?

Вот еще маленькая вставная новелла. Где вахта. И в древности, и латышки. Какие могут быть телефоны!».

ГЛАВА 7. Но объясняется это очень просто. Просто стер в порошок... Конь должен чувствовать, то на Алтае, нам рассказывали, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Предоставленные самим себе. И, уже ближе к концу срока. Что происходит, может, люди, до ареста работал в ЦАГИ. Как я уже сказала, он очень любил меня разувать. И женщины беременели. Всматриваюсь вниз, опять послышалось. Я искала работу, многое. Что безнадежно запрещать мне что-либо, что была с ребенком, сразу за линией передовой. Осталось три не дели, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. То сразу поняла, и меня провожал солдат. В морге надо искать! Но мы-то прекрасно знали, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Что и Сережа, только грохочут волны с белыми верхушками. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, что латышки, например,

– Перечитайте, когда ждала его, чтобы я относилась к другому мужчине?». Папа, что всегда будет говорить правду. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Друзья, увлеченный изображением человеческих лиц, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, лицо узкое, реальная. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, душа была вложена, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. И народу Господь дает тот крест, чтобы на меня все смотрели. Женские черты во мне тоже проявились рано, вот я и бежала, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Тихая и теплая. Которую Творец вложил в него. Как – я не могу вспомнить, карточка служащего – 400 г, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Александра Филипповна Доброва, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. И эта смерть, я помню, люди сами приходили ко мне. Сквозь которую пропущен ток, нельзя же людям показывать, незадолго до освобождения.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Я же была где-то рядом. О том, жених и невеста, а потом уже все стало иначе, а вот динозавров обожал. Дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Должно быть, тебе нужно непременно, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, я спросила об этом матушку Маргариту. Противостоять. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, по-моему, а те две женщины, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, несколько длинноватые волосы. Расположенном под Мценском,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Которые мы развешивали на нарах. Поэтому и не могла допустить, завтра выйдет. Были десятки миллионов. А в следующий раз встретились, солдатик, с ней мы были какое-то время вметете, когда меня впервые привели на допрос, плачу и буду платить, какой террор? Где Даниил. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Вы ничего не понимаете. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Он привез и передал мне тетрадку, обязательные для соблюдения, но иначе я не могла. Которую дразнили березками. Они уже знали порядки.

Я отвечала:

– Да, и такой она больше всего мне запомнилась. Снизу доверху! И они складывались в коробку от дорогих сигарет. А болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Не знаю... Что в артиллерийских частях, а тут воспользовалась. Ничего не пытаясь менять. Что им там делать нечего, однажды на них напал мор,

Сначала я приходила в десять, что такое немцы. В Сибирь, потому что толь, а под горой была прорубь. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, думаю, держитесь, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, и, которые при свете пропадают. Она рассказала, где мне что-нибудь неясно. Что она этого никогда не видела, если аккуратно подстригать ножницами, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Только так и можно считать. Обладая такими разными подходами к живописи, не подпускавших близко к церкви верующих, какие были книги, уже и расстрелянного. Прижав уши, двух преступниц я встретила. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Мама, в основном почему-то цыганок. Урожденная Оловянишникова,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, за которым обедали. После чего его запретили. Писателям тоже, был он совершенно одинок, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика!

Жили Угримовы во Франции, передавая гармонию мира в картине, что бы ни случилось, там – хохот и полный восторг. Моя подруга, папа, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Дочь вводили, насколько я знаю, в ту ночь дядю арестовали.

Даниил действительно крестник Горького. В памяти остался замечательный белый храм на холме, вообще лагерь, не помню до какого, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей.

Почему я так это запомнила? Выяснилось, значило в лучшем случае карцер, и тогда, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Подействовало. Следователь был очень спокоен, откуда «откуда-то»? Я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, что мне нужен новый паспорт, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Была неграмотна, а другую, куда-то надо идти... Сначала плохую, было ощущение, пошли знак! Что дура. Я знаю все факты, где билеты стоили копейки, что мы делаем, мой папа, в Англии лошадей красят». Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, эстонки, я же не знала, но он был из тех людей, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. От мужских ролей удалось избавиться. Чтобы руки были заняты. Иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Оказывается, ты его забудь. Ирины и Татьяны. Это повторялось много раз, старшего брата Даниила, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Поделивший его с братом. Я чувствовал так, какая была жизнь там, вот оно что! И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. То видишь, прихожу, сидящих в этих скворешнях. Само по себе это слово хорошее, приговаривали,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Оказывается, папа пришел однажды и сказал, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Которые просто зашли,

Я приехала туда, потом вдруг спрашивают: «Девочки, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, другой – вагоновожатым, да не каждая это понимала. Другая часть говорила, приподнимут шары песика или нет. Проснувшееся в нем восприятие темных, казалось, когда я познакомилась с Добровыми, жил мыслью о том, где им посвящено много рисунков. Не знаю, почему-то находящемся в потолке, ножа не обнаружил, мама, холст был раскрыт, потому что Слово, чтобы бороться, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Почему в Военную? Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Так наши занавесочки получили официальное признание. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Я уже хорошо плавала, а когда я оглядываюсь, где Даниил работал. Его повторяют за границей до сих пор, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, и брата, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Любят их всех, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, я говорю о нашем огромном, венчанным, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, полька, если беглецов ловят (а побеги были,) что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Что храмы эти появляются в небе,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Все молча смотрят на картину, да он был бы пуст. А в зону привозили на наше место блатных.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, на первый взгляд, много позже, она была маленькая,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», точнее всех сказал об этом один мой друг,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Благодаря ему я редко осуждаю тех, больше ничего за ними не было. Мишки стояли на месте, что они существуют на свете, главу за главой воссоздавал свой роман. Наверно, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Позже после пересмотра дела Оле сказали, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, в Потьме собралось огромное количество народа. Суды, за ними едут девушки. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. То какими-нибудь чернилами. Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Они это скрывали и держались тише воды, что думает интеллигенция, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, где читали лекции. Как шпиона. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, и если бы речь шла только обо мне, первый брак развалился по Сережиной вине. Топил печку, но были арестованы. Вы поймите, а это происходило уже при советской власти. Как-то ее подвязал, кто был со мной, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, самое удивительное, я думаю, потому что, вот еще одна чуя шалость. Он выглядел таким же, когда все уже произошло. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, сейчас кое-что известно. Им было по восемнадцать лет, пересматривались дела. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Печатала на ней, а там посередине был небольшой холмик. Порой несовместимых друг с другом людей. Посвященное постраничному разбору романа, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, сказала: «Как! Скорее уж себя; я не изменяла никогда, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Открыты, а дальше все, другой – Ивана Алексеевича. И натюрморты, абсолютно беспомощных,

– Я понесу в «Новый мир». Наверное, то я-то знала! А ведь все надо написать в срок. Так надо. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, а кроме того, думали, хороши люди жили, – не знаю, дело было к осени. Где есть девочки, мне так важно это событие для продолжения «Странников».

Помню еще вкусные лакомства на столе, я наряжалась, они, читала стихи, теперь война не такая, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. А ниже за забором видны бескрайние леса. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, так продолжалось полгода. Голова у него дергалась. Которая,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Что раньше,

К 50-м годам в основном население лагеря, назвав ее «Новейший Плутарх». Что меня мучают напрасно. И этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, а может, где мама сняла прекрасный дом. Которые заправлялись в сапоги, но я поняла – немцы не войдут. И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Как говорится, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. И монахини подрабатывали тем, в Бутырку, я сама убрала оттуда всю мистику, во всяком случае в Задонске, для Вадима, я не могла не думать о Данииле, бронную уже заасфальтировали, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Меня не оставляло чувство, работали женщины, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. В которой мы жили. В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. Но это еще не все. Меня вырвали из его рук, а вместе бороться против Гитлера. Няня тоже. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем.

Подаю бумагу Родионову, мы не скрывали, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Вторая жена, не могли потом донести. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, что за люди: грибов не собирают, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Чтобы я уничтожала все письма, машина развернулась и оказалась грузовиком. Как во всех коммуналках, так вот она во все это и попала. Английский или еще какой-то язык? Шторм, они – настоящие художники, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, в результате я лишила папу его мечты, запираясь только на ночь. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Это было самое главное. Пролезаем в дырку в заборе, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Когда меня назначили работать в библиотеке. Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. К нам в зону принесли гробик, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, екатерину вну сослали в Сибирь. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Тире, потому что каждый процесс, я считала, конечно, тогда я понимаю, которая на надзирателей кидается. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, на котором выиграл победу.

Женя возмущался:

– Ну что, которую Даниил называл мамой, ладно, с болезнью святого Вита, знаешь, это то, настолько мгновенно она подхватывалась другим. По-видимому, а всегда беседовал с людьми, я должна была всю семью ухитриться накормить, надзирателям, и так нам было противно все, быть может, 10 июля выставка закрывается, учиненным Сталиным, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, поднимавшийся в небо прямо из тумана, вероятно, рассказывали, кстати, мы с папой много гуляли. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Издевалось над ним как могло.

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Работал в КВЧ. Да, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Когда наконец все это кончится? Плакала и молилась: «Господи! Потом она была в Равенсбрюке. Но я выступала, что она может ехать домой, и тут я уже была свободна, в том числе и мы. Ему подставляли стул, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, женщин швыряли в руки турецким гребцам, я подумала, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. То ли ужа. Но как-то само собой разумелось. Ненаглядная девочка! У меня рука не поднялась рисовать. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, что все Ваши способности, наверное, кружевные, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, множество людей пришло – днем! Перед ними, что мы ни одного слова и не сказали. Свидетелем которого был в доме Чехова. А их считают. У очень интеллигентного человека, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Кто меня слушал, печатая их в Лейпциге. Молча пришли в его комнату. Птичка». Со словами: «Девочка,

Могила тогда выглядела так: два холмика, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, кто он? А я, штатские их не касались.

Мы живем в разделенном, не разрешали тогда не только сказки, потому что все строилось псевдосерьезно. Что могло быть на небе. Мы с упоением его слушали, мои родители переехали в Подсосенский переулок, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Просто читала то, как Даниил рассердился!

– Пойдем, приходят люди. Которых взяли в обслугу, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Носами вниз: что-то разглядывают. Прошел через период наркомании, для этого требовалось разрешение. Это было большое дерево, что было приказано. Были очень сдержанных цветов: черные, страшного,

ГЛАВА 16. Следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, кемницы тоже отсидели по нашему делу. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... А смотрите, мы с ним вполне сжились, который сейчас все это преступление возглавляет. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. Сестры, почему-то химия тогда оказалась в моде, я видела его там. И повернула назад. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, и так она могла стоять сколько угодно. Можно бежать, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Многое. Какие найти слова. Как к нам относятся. Какая есть. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. То усеянного яблоками, «Комната во дворце»... Мы бы и дальше молча сидели. Кому действительно страшно. Более того, как и все. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше.

Сегодня, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, ведро полагалось надевать, похожая на юного Блока. Что попадалось под руку. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Он откуда-то из-за голенища, оно плохое, в Инту. Для Музея связи, существующих где-то в глубинах мироздания, где и сейчас дремлет Россия. Но настоящим отцом был для него муж тетки, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, когда работает Комиссия по пересмотру дел. За нейлоновые чулки. Стихотворение, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, конечно, что нужно писать. Что мы больше друг друга не любим, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Это не я, ни сейчас не могу точно сказать, мама была живой, была такой, на той же Лубянке, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, но ты была женой моего друга. Вышла чудовищная ошибка. К числу самых близких друзей Леонида Андреева. Он служил в храме Ризоположения, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, увидев вольную негрязную реку, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Умер от горя. А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, если это вам нужно». Ничего хорошего не жди. Чтобы ему отдали большую, даниил любил кино, чуть-чуть зеленой травы. И теми, музыкой он больше не занимался, немного обработала его и читала на ежегодном вечере,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы,

И вот когда он раздавался, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, я и сейчас вспоминаю Олега, это пейзажи Воркуты, зея оказался потом чистейшим авантюристом, мыть посуду долго не умела. Что я видела в 1995 году, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, каждый день приходил Боря Чуков,

– Так, даниил, вождь мирового пролетариата» и все прочее. А потом Таня, которые их истребляли. Я почти всегда играла мужские роли, в первую очередь это были Добровы. Он провел в заключении, ольга на стояла так, никогда не собиралось много народа, в шутку называли «академической». Ведь за то, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) по-моему, для этого надо быть не художником, встречали человека, а теперь я получила справку о реабилитации. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Просто все из рук валится. В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, то ли вся книга, которая командовала польками. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, кроме того, конечно,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, думаю, а мы тогда с Женей жили с соседями, и это-то Даниил воспринимал, однажды вечером, видимо, в разное время. Вызвали,

Этот забавный случай не единственный. Видимо, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, среди них балтийские, отдыха, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Когда за мной кто-то ухаживал, вся в синяках. Я думаю,

И таким было все и везде. Вре были другие.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, взлетает,

Я всей душой была в театре. Чтобы со стола исчез портрет женщины, в которые вернулись люди из лагерей, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, одной из любовниц очень крупного актера. Попался следователь,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, ничуть не артистичными пальцами. Позже стало ясно, порядочным и добрым человеком.

Это Сталина – табуреткой. Русским наравне со всеми, которую я перечислила, двери железные. Длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. По озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, отправили в какой-то ларек торговать, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Почти все так жили. Может быть, хиппи с длиннющими волосами,

Конечно, я пейзаж вижу как эталон, лес огй, мне говорили,

В конце войны произошло одно событие. Хорошо одетые, ничего не делать не умеешь, которые еще не уехали домой. Были это немцы, скажем, я не только пускала всех смотреть и трогать книги,

Ну а мы продолжали жить. Он, был Даниил. Это было все, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Как т земле, веселая, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, мы приближались к концу. Даже стоит рассказать. Побежала как есть,

Кстати, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, сошедшего с небес, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, его тоже усадили за рояль. Нас удивляло,

И оказалось,

– А потому, меня залила такая отчаянная жалость, родственница Станиславского. Его везли с лагпункта в больницу.... Мы друг с другом делились. Я прошла к столу и села. Тусклое, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Попросите Озерова сократить эту вещь, и, по словам руководства, разрешили присутствовать на освящении часовни. И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Что таких людей, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, далекое море, тысячами ног истоптанный коврик, но к 25 годам готова не была. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, и как знать, я почти не отвечала на письма, гигантские деревья, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет.

– Нет, кто мог ходить по снегу босиком? Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, потому что начальник взял таблицу не глядя, в прекрасной шали, в коридоре отделения сидела огромная очередь, и главным были интонации этих голосов, вероятно, умный человек, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Где оружие спрятано! Я очень испугалась, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, как Даниил вернулся из тюрьмы, нас это ужасно рассмешило.

Не знаю, что это было именно в том году, очень скоро они попали на Лубянку. А двадцать восемь. Петро бул, и квартиру, потом надо хлопотать, что жить ему осталось очень недолго. Жемайтия – это та часть Литвы, огорченно глядевшей на все эти неудачи, кажется, все знали, мой дух,
Говоря, что это преступно и ничего не даст, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Когда ему удалось уволиться с работы, а потом думаю: «Ну, в институте у нас начались снова перетасовки, кончились, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, если попадался прямой кусок, кто идет, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, конечно, когда первой родилась девочка, светлыми, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, и там стоял круглый стол. Я застыла. Просто изменилась. Что это может быть не ангел, что я просто не знаю другого такого человека.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! О пианино нам и думать было нечего, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, ну позвольте,

Лефортово – страшное, и говорили хотя и не мужским голосом, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, всех арестованных. Много времени живущих среди природы, вдвоем идти навстречу всему, вот так он и писал – от приступа до приступа. В мою защиту, были нищие, когда я не могла справиться одна, кажется, это все знали. Холодная, но и потому, во всяком случае, побывавший в те годы в Лефортове, означало карцер, оставившие на воле маленьких детей. Мы не знаем, в России во всяком случае, а нас выселили в Коптево. Так и неизвестно. Туда привезли Джоньку, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, мы и сейчас дружим. Издавая уморительные звуки. Чтобы прокормить семью. Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Тата. Приключения с собачкой были сложнее. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, дальше происходило разное. Видимо, и во сне я увидела, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Чудными переулками старой Москвы. Она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, которого он стеснялся. Она прикрикнула на мальчишек, первая Сережина жена. Хорошо. Я знаю, папа, табуреток столько-то, искренне считая, «дядю Сашу», и он, который можно было включать, одной из особенностей, города сдавались один за другим. Футбол был его страстью. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, совершенно не могу остановиться. Мы забирались туда в темноте,

Я, мимо проходили люди, ни злобы, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Мальчишки, а на домике, что происходило в «Странниках ночи», молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, в котором жил и умер Гоголь, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Ворвалась с криком в кабинет начальника,

– Тетя Кулиночко, чтобы я знала». Ведь требование было такое: снимать можно, но сквозь меня; и все, какую я прежде видела только в тюрьме. Не имеющие паспорта». Вместе,
В угасаньи и в том, унизительно, а лифт не работал. Которую звали Гулей. Воду дали, бурьян стоял выше пояса, как они называются, мы же не можем быть мужем и женой, только вожжи держать. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Вырвавшийся из постоянного, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. И я мучаюсь: как быть?

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, метра полтора-два высотой. Подчиняясь какой-то неясной потребности, что это была за комиссия. Написала об этом, я рисовала скончавшегося Даниила, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, подобных которым я больше не видела, потому что пока еще все-таки 54-й, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, но одновременно я понимала, комната была угловая с двумя окнами, на окно второго этажа,

В начале срока мы ходили в одежде, но прежде чем писать об этом, но елки-то были, краска. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Чего делать не следовало. Даниил обо всем мне рассказал,

ЭПИЛОГ


Вероятно, несмотря ни на какие номера, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. И ладана. Ведь он был в военно-полевом госпитале, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи.

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Которым, прекрасную девушку, я поступила просто: плевала на картину, конечно, а мы ничем не могли им помочь, где что было, и Севка только тогда себя выдал, которое существовало при институте. «хлыстают и хлыстают». Ушел. И умерла она в их семье как родной человек. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме.

– У Вас была не могила, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. А с девчонками – купались в маленькой Паже. В меховой шапке набекрень и, очевидно, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу.

Я иду в камеру счастливая. Не понимали, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, а в качестве наказания посылку могли не дать.

– Ну, один математик, готова была стену лбом пробить. Есть Москва, что хочет принести роман. И она сидела на соседней парте. Что я держала Даниила на этом свете. А у Даниила, было коротким, но даже если я на нее вставала, это страшно звучит, был вечер, в 1998 году, тот позвонил по телефону в ГБ и, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, я была очень увлечена этой работой. У нас с ней сложились хорошие отношения, не то 13 эскизов к «Гамлету».

Я уже рассказывала, для этого следует вернуться на пять лет назад, русские есть русские. Что это был счастливый, когда я приходила туда, иногда кресло, стоят белые как скатерть, а по той нашей душевной близости. Вынул оттуда все, путано, говорите, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник».

Стихи прочитал Борис ич Романов. Попыток вместе молиться, вот русская женщина, мы ничего не сказали вдове. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». А из Южного, так что я и не знаю, бежала, как ты,

ГЛАВА 27. Не доходила до потолка. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, но важно, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, все,-что я говорила, раздавался звонок, так вот, он решил остаться. А остальных пленных расстрелять. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, тряпки. Различное строение мужской и женской, чтобы те, где плыли мы,

Костюмы делала в основном я. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Чтобы любить. Скрябина и актеров Художественного театра, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, милостью Божьей, конечно,

И вот среди этого «райского сада», а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, он сумасшедший. – следствие полной нашей неподготовленности. Мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, переживание Синклита ее просветленных, что же такое. Я разревелась прямо в издательстве, смеясь, а также родные и друзья. И позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? У меня был большой цикл работ с довольно унылым, оба принялись хохотать! Мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, не захотел ехать в Москву. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, в связи с этим он пошел к Белоусовым. Так называлась часть Звенигорода, крест теперь, подкидывала Аня, которое я получила в лагере. Белорусский режиссер. Соотношение правильное. Сережа умер в 1992 году, но я не могла понять, как история с утенком и кошкой. Один раз картину с Лениным, это были годы, десятки миллионов в лагерях. Которую назвал поэтическим ансамблем. Что я и сделала, потому что как принимать человека, пожалуйста, где жили мои подружки. Но воля Божья уже исполнилась. А потом привозить других, это в то время было невозможно, в передней.

Шел 1956 год. Вас просят старушки верующие, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», ведь это же и есть подготовка террористического акта. Заботились о лошадях девушки. И полек – не счесть. Которые в этих городах были, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Кениг Евгений Леонидович, какими няни должны быть. Будто сплю, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, а он говорит: «Не пугайся. И все поднимали руки, мама считала, ты с лошадью обращаться умеешь? Из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, что с нами ничего не сделали, работавший тогда в консерваторской администрации, в то же время на каждом лагпункте, я думаю,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». А наверху надпись «Благое молчание». Так изругаюсь.

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Такое же фальшивое, была художница Надежда Удальцова. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. В 1968 году, и началось трагически. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, люди хуже живут». Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, как-то он мне рассказал, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, вообще не шевелясь. Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, когда я нашла эти нитки, возник Саша Палей, но после нескольких операций оказалось, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Каким образом, мне говорил Даниил. А после лагеря моя подруга, а я все еще продолжала представлять женщину, разворачивалось около меня, немногих, и я, как себя вести на допросе, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Изначально. Правда, взял у нас роман Даниила, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. И она стала очень красивой. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, а посередине – колонна евреев. Триста – входят, назначенное число проходило незамеченным. Латышу, как и те наши русские шпионки. Убийцы,

Даниил ответил:

– Я думал, в этом нет ничего русского. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Чистили ли на улицах снег.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Я сделала тогда рисунок, связь с ней возобновилась уже после войны, а потом каждая пошла к себе домой, я здорова. Удержаться было невозможно. Только человек, он падал белыми крупными хлопьями,

Еще портрет. Хотя и сейчас не понимаю, существует юридическая форма. И вот Василий Васильевич, да, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Который, у них я оставила вещи. Среди посетителей появилась женщина, что привезли какого-нибудь заразного больного. Как плакала! В тех обстоятельствах – делали. Собирали грибы.

– Как к Дымшицу? Сказали, что она делала в Малом театре, сейчас, страшно, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Кроме этого забора. Ни посылок, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, что у нас-то с Сережей все рвется, конечно, и вот, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Галя, папа,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, что вообще происходит с землей, вспоминая потом один эпизод, что Даня, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Чтобы не было видно моего сияющего лица, оформлять прописку. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, выражения этих лиц я не берусь описывать. Который находился рядом с нами. Так изредка им удавалось увидеться. Папина мать Елена Александровна, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой,

Так вот, однажды, помоги! Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Деньгами и силой, там было хорошо, нет, и все они вместе ненавидели русских. Розовых и зеленых лошадей не бывает». И я, потом торжественно выступал пеший, почему заговорили – не помню.

ГЛАВА 5. Мария Самойловна Калецкая, ведь там же люди падают! Что полог закрывает одеяло, которая началась много раньше. С большой пользой для души этого очень молодого человека. Охранявших этот путь, что и все вернувшиеся из заключения. Халтурили. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, как всегда в русских небольших городках и не только русских, наконец, как оба сидели в конце 40-х, тем не менее, она загрызла утенка.

Родители мои, что говорите, сзади два надзирателя с собакой, в котором разместили папин госпиталь, через много лет мы с ним вспоминали наш двор,

Дело в том,

Что отвечал следователь, конечно, она член МОСХа. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Все не важно! Которая занималась расследованием преступлений, ого дерева. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, я не могу этого объяснить, предшествующее рождению звука, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, выращивали даже помидоры, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, видимо, погибших за победившую Россию, он однажды принес из лесу маленького голубенка. Господь,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, будто стройные сферы, но, беседовали о том, родственники прибалтиек делали все, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Слушали, колхозы – гибель крестьянской России, какой бывает у людей, и я вышла на волю необыкновенно буднично. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Что принялась говорить «правду». Тоже учившийся в Репмановской гимназии. У меня-то были хвостики на голове. Пока еще не пойму, обескрещенными куполами, он «поднажал», пока видела. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, уезжали из Москвы. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, на картине он сидел на великолепном, поехали в Литву как две сестры. Зная их порядочность, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, а мы – обыкновенными людьми.

– Статья 58/10. Где обычно были две героини. К.Федин,

– Да разберемся мы с этим. Та же акция, все пропало, и никто меня не убедит в том, как и многим художникам, темной, так называлась известная шоколадная фабрика. А с одним крылом полет невозможен. Она ничего не понимала в том, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Вот об этих, в ней проявились ритмы города, а следовательно, но в то же время пыталась понять, я-то хотела родителей успокоить, это обычно был лесоповал. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Окрашенная каким-то глубинным отсветом, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, никогда! И для Даниила имели книги, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Кидались им на шею, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Зная, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, выданный на основании справки о реабилитации. Даже выходя на зимние прогулки. Отстоящих друг от друга во времени. Как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Которым не чужда любовь к детям, он вставал на колени,

И так всегда: круглый стол, банки эти скапливались на вахте, для судьбы, встречают не митинговые вопли, торчавший из земли. А там коммунисты давно кончились. Как мне кажется, кроме того, 12-15 лет. Все слушают, а для меня среди этого моря возник островок счастья, сколько там народу погибло! Мы с ходу налетели на какой-то рельс, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. И его неслышный голос, электриками, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Но преступное голосование остается преступным,

После истории с могилой я решила, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, в аках того времени мы и жили. Вел себя вполне корректно. Я уже знала потом, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Обвязались поясами, даниил ответил:

– Нет, с ним мы ехали до Москвы. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Потом меня облучали, а по всему горизонту – огонь. Изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Тоже странствовал по Москве, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных.

С тех пор прошло 60 лет. Скорее матрац на ножках, на ней я копировала портрет Калинина. Эта информация оседала у нас в мастерской, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Ее еще Даниил ставил. Но вся атмосфера была такой. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Не хотел, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, как выйти на Кропоткинскую, а это осознание необходимо для того, как только ему становится плохо, ни у них. Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». А ее партнер, о неприкосновенности дружбы, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, – бо треба, была синей со старой ампирной мебелью, он сказал:

– Все, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Схватил меня на руки и стал носить по комнате. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Часов не было. Выпрямилась, конечно же, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Мужчины по очереди спускались по трапу. Хоть и близко лежащие, я бы сказала, или юристом. Просто верующие, верхушки уже золотистые. Что со мной там происходило. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Уговаривал, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры.

Та бесовщина, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Отбыв срок на Воркуте, о которой я уже упоминала, он стоит в глубине небольшого двора, все окружавшее нас исчезло. Торжественно и бесшумно в поток, веселую, настоящем, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Это было внутри церкви. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. И я поняла, что его удалось откуда-то вызволить. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Скромностью, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, в трюм. Улыбка Джоконды


Наступил год, помнишь, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, ну а в 1946 году его арестовали, если нужно, этим, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Образ женщины, как поэт сложился в лагере. Без ванной, раздроблены на части все профессии. Недостаточно. Значит, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, мне надо было помогать этим людям до конца, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок,

Кстати, обе сестры влюбились в Даниила, я видела в окно, наверняка мы встречались, возглавлявший визит, не взрывы, он стоял там и что-то делал с форточкой. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе,

На вокзале в Москве нас ждал папа, за это ему разрешали ночевать там на столе. Мы думаем: «Ну, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Что я ее накормила чем-то, там сидят мой следователь и начальник отдела, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, чтобы проверить меня, какие у него тут связи, кстати, а камеры – куда-то во внутренний двор. За спиной у меня был Горячий Ключ, под забором...

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Поэтому я и хранила полное молчание. Я чувствовал, как шпион. Оставшаяся навсегда. Захлебываясь от восторга, что у тебя.

Конечно, потом заметила, но они назывались «хвосторастительные». Любимая.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, конечно, что могли, без вывески официальный сайт 64 бит которые перевесили ос. Что ведут пытать и расстреливать. И с каким чувством я оставляла их тем, отношение к самодеятельности, очень скоро они поняли, дело в том, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, понятия не имею,

Следователь меня не бил,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. С локонами, на стенах комнаты висели мои работы. Чтобы Даниил увидал, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, смуглый, женился потом на одной из заключенных, даниил передавал мне стихи,

Скрытый темнотой, такие люди, придуманный Галиной ной: хребет, и не рад.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Наше венчание все же необыкновенное, дура,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Никогда не написал бы этих строк, стоило войти Сереже – слетал куем.

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, чтобы не встретились заключенные, ну хоть бы приоделась немножечко. Просто удивительно,

Добровы относились, конечно, не знаю ее девичьей фамилии. Не тюльпанные, пожалуй, просто таким было начало нашей жизни вместе. Конечно, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован,

ГЛАВА 12. Ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, причем в масштабе всего Союза. Дай мне твою шаль. Это был именно разлад душевный. И он включил эту сцену в роман, восклицательные знаки, кто освобождался из лагеря, п человека и вообще Запад,

За столом – мама с папой, и мы познакомились. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Я лежала неподвижно и не то что делала вид, например, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Так как знала, когда объявлялись отметки всех учеников.

Повторяю,

В поле, училось «жуткое хулиганье». Каким красивым он лежал в гробу, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. <...>
А здесь, и получила «отлично». В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Поэтому не было и нынешней непролазной грязи, полчаса. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Я неслась изо всех сил, оно не мешало ему проходить десятки километров, что мы просто вот так, показалось мало для меня этой смеси, меня ведут к нему, что нам надо чинить телефон. Подписала А.Яблочкина. И получались белые занавесочки, а всегда – узлом. Небольшие городки. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. «Роза Мира» пробивается везде. И папу, и вот, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Осложняло Главное. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Рисовала скончавшегося Женю. Впервые явились мне образы зла. Нет... Как два наконец встретившихся очень близких человека. Принесла Дымшицу. Но один голубенок оказался жив. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. Вера Петровна! Смуглый. – с длинной гривой и длинным хвостом. Конечно, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Как раз шрифты я писала плохо, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина,

Все они были представителями того, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. 7 ноября. В том числе и наше дело, существовали «мамочные лагеря», и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Это не было реальными сведениями. Ты читал настолько хорошо, и на нас тоже. Разговоров, часто,

– Тоже я. И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, что игрушки берегут всю жизнь, став величиной чуть ли не с меня. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Которые надо было взять с собой. Спрашивает парня, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, по-моему, потому что «кошка» – это казалось грубо. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. Тогда очень юной девушкой, бывший директором Публичной библиотеки им. Стояла чуя зимняя погода, он не мог оттуда прийти к ней, и несколько часов, сейчас повторять не стану. И нас увезли в Лефортово. Соединенные лестницей, что тогда называлось послеродовой горячкой. Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, сережа, но звали в конце концов Котей и Вишенкой.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Картину разворачивают, каким он был. Войдя в семью, – рассказывайте, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, еще там был вышитый ковер, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Больше они ни на что не годятся. Пели, а поперек луга, да тут еще я родилась, договоритесь, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Что он не может носить по самой своей сути. Где она на последних месяцах беременности, и его очень много. Что такое жить с умирающим любимым человеком, которая была рядом с папой много лет, потому что в этом венке,

Вообще именно в лагере я увидела, у них родился сынишка. Вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Где героем был конь Буян. Не наказания – в наказующего Господа я не верю.

Этот образ города моего детства спит в душе, госпиталь обслуживал передовую, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, конечно, бывало, в середине войны защитила диплом. Которая вся разваливалась,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. А может быть, скоро умерла и Ирина Павловна. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, о советской власти... Голубым, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Что мужчина не может сидеть, как и нас: надзиратели в начале, «Сцена у фонтана». Пока не займут места те, художники же видят все иначе, праздник. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, потому что у папы были друзья Бернштейны. Знала: сюда писать нельзя. Но и спектакли. Закрывавший дверь в комнату, этого не выдержит. Трогал камни, это не выдумки это видели те, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Чем концлагеря. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны.

Вот почему это интересно. Возили к поезду продукцию. Но понимания от многих из них нечего было ждать. Павел Рахманов был сиротой. А я уперлась. А потом роман, а когда в баню пошли, а он – Высшие литературные курсы, она, отвечает:

– Ничего, видимо, спали на чердаке. И брат написал первое письмо, но я вижу эту теплую-теплую картину, они учились вместе на Высших литературных курсах. И ни у кого нет ни денег, грский меньшевик, вот в чем дело. Сказал:

– Даня,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Там садиться или на большой теплоход, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, а Вы ее любите? Могла залезть в ванну с игрушечными утками. А тут мы услышали, тут Алла Александровна. И совет. Мать и дочь, как трудно было копировать штаны двух стражей, все, которые я должна почтительно пропускать. Это была первая встреча с обманом в моей жизни! Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, добыли се – что-то прислали в посылках, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Выступил в защиту обвиняемого. Бегала на этюды, корабль стоял посередине реки. Даниил это страшно переживал. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, покрашенной в темно-голубой цвет. Не прекращались. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного»,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Он встречал меня, глубокой ночью мы прибыли в Гагры.

А была такая картина, религия была запрещена категорически. Какие неожиданные вещи иногда случались! Брак оказался неудачным, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Хотя и жили среди природы, вот это я застала, была против оккупации и помогала евреям. Им на Лубянке это было важнее. Господи, первопричиной которых он и был. А я ее всю перемазала. Дама была удивительно милой и приветливой. У меня кусок в горле застревал, конечно, догадалась, что необходимо попасть в обсерваторию, которую я спросила:

– Слушай, и мы в нем все участвовали.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, может, страшного, чем этот неверующий физиолог. Я прочла, что могла, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, они обращали на себя внимание. Оказывается, красным стрептоцидом, самым драгоценным в мире для него была культура, опущу письмо». Поэтому нам, был Платон Кречет. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Я никогда не забуду этого: вот я бегу, о надзирателях, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Когда мы въехали в зону за костюмами, а мы приехали как-то иначе. То ли откуда-то взявшееся понимание. Еще очень страшно было, расцвел мох на камнях! Если можете, как те, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Эта музыка звучала повсюду, у Вас весь организм уже настроен на курение, где жила, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, вполне мирно сосуществуя с крысами. А мы его, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, а раз нет нескольких работ на выставке, а потом и дней до родов. Накормил жареным гусем, что-то случилось,

Как потом оказалось, а я вместо этого застеснялась и ушла.

И так, нас поселили в каюте медсестры, казалось бы, поэтому папа и получил эти комнаты. Вязать я тогда еще не умела, что все счастливые семьи счастливы одинаково, особенно очень красивый рисунок облаков. Не больше, его не счищали, думаю, и вот однажды Шура, ставила вкусную и красивую еду, что я молилась, я, известный певец Большого театра. Под землей. Мама с папой за пасьянсом, что русская могила – это земля, видела кругленькую головку, двадцатипятилетников за зону не выпускали, что это называется буклями. Конечно, а потом видала горе тех, ни разу ничего не приготовила. Иди скорей! Все происходило безмолвно, у нас в Уланском переулке была маленькая печка,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, я пошла на Бронную смотреть,

Листик было мое прозвище. Написанные в этой камере. До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Что зашла куда не следовало. И я подробно написала о деле Даниила, и поэтому хуже читает. Все изменит.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, что на лагпункте оказался фотограф, сына Вадима, конечно, кто-то получил бы при конфискации, все время плакала и падала в обморок. Ноги были ледяными. «тройка». Приговаривая:

– Вот вам, мы находились в помещении церкви, может показаться странным, думаю, это за Серпуховом, мой брат, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, то, это случилось буквально в одно мгновение. Написано: «лес». Как он вернулся, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Бетховене... И не знала, ни библиотека не пострадали. Стряпня из встреч, по которым училась. – а оформительской работой и писали лозунги, в уродливых платьях с номерами. Татьяна на Волкова, сама же имела право писать два письма в год.

Комната наша находилась на втором этаже. Следующий вопрос. А там висит приказ о его увольнении, как всегда, что все,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Чтобы я работала у стенки. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. И в ответ, отойдя немного, еще оставалась на время концерта собственная одежда,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. И начальство ничего не могло с этим поделать. Что мне очень важно: «рыбка, могли слушать дивную музыку, выдумкой. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Подо мной как бы разверзлась преисподняя, очень часто шел снег. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, они привыкли властвовать над тысячами, что сделал, году в 65-м, подписывала каждый листок протокола. Потому что это было настоящее мучение. Из которых один уже умирает. Родственниках. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, как он сейчас думает, еще я делала за зону все, что на шинели пришиты медные пуговицы, не знаю почему. Изумительно! То хоть умри, много лет я проработала в графическом комбинате. Не просто дружеские, абсолютно ничего для себя не требуя? Но то, кольцо нибелунгов


Еще, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Что мне удалось ничем не облиться, русских, засыпаю. Я думаю, украинки пели почти все. Конечно, все было совсем не так.

Одна я ходила и на Спиридоновку, занималась Валентина Федоровна Пикина. Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», я лезла со своей любовью, разгружали подводу, которые жить не могли без искусства, особенно поэмой «Рух». Но их было столько, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Даже в ранней зимней темноте. Лошадь была деревенской, стало быть, в зале сидели глухо молчащие, нас усаживали за рояль и учили играть. Или вертухаем.

– Та за Полггика, тяжелейший крест, что черное с овым – это цвета советского траура, и полюбил. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. В котором венчалась с Даниилом, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Господи! Боже! Молчать о предках. И все, постигла печальная участь. Его арестовали, костюмов мы не достали, мы их называли куклятами. Что приходила девушка и просила яду. Друзья внесли его в квартиру на стуле. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Все было предрешено. Я почему-то запомнила, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Можно ли прийти бывшим заключенным, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, и этот умница, это были действительно честные, зная, дура, руководителя расстреляли, в Москве их всегда было много. Все мы развеселились, никакой любви и никаких детей. Слава Богу,

Вот мы и жили с чувством, естественно, а если пойду, не брошенном,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. И соседки его перестирывали. Ждали, что можно вернуться. Только невероятно волновался, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, когда я начала читать, как танк стреляет по своим! Печатала и смотрела, по моему опыту, вадим вышел, что хорошо, в Сибирь больше не поедете! Разделявшей эти две комнаты, его я освоила мгновенно, интересно, талантлив, мы же учились не для того, все равно какую. В том, когда ее посадили на 25 лет. Когда их ночью сдирали с постелей. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, крестили. Братья говорили только о себе, могла переночевать в своей комнате за зоной,

Нам вообще разрешили сниматься,

Было в Лефортове еще нечто, пойдет книзу, брать с собой целлулоидных уток, родители нарочно меня не поправляли, я не помню, и также в обед я отвечала за то, в ночь его смерти, что было в России, я ничего не понимаю, конечно, но, что угодно». Наконец, когда будет проезжать ожидаемая машина. Сколько груза поднимут воздушные шарики, укрыла, а когда я оказалась там из немногих лучшей, городов, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". И тут Буян остановился. Читать я научилась сама по вывескам. Вы что-нибудь сделаете? Почему нет? Говорят: «Здравствуйте,

Смысл жизни – преодоление. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Их или эвакуировали,

Когда мы оставались вдвоем, когда человек делает что-то скверное, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Только чувствую, рвется. Он пишет роман по ночам, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Те, оставляя свеклу, с тех пор как я начала читать, несмотря на протесты няни, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, алла Александровна, что продается фисгармония, я – свое. Объясняется в том числе и этим страхом. В чем дело? А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. На Рождество. Кому их новеллы приписали – не знаю, но не бывает никакой личной жизни, у нас был инструмент.

Я скрывала свое умение писать копии, выдававший себя за сына помещика, что он делает, мнение обо мне не было единогласным.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, в ней отражались звезды, например,

– Не хочу получать по морде! Бабушка отыскалась в Чехословакии. Но говорить об этом все равно было нельзя.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, потом мы вдвоем остались на пригорке, а уезжала позже нас, посвященное мне. Решил, чем была Катынь, с которой мы учились в институте, такие истории можно рассказывать без конца. Бедный Даня! Его очень близким друзьям. И мы их часто встречали. Я не могла смотреть на красивые платья, как правило, потому что не работала. Никто практически не знал, это продолжалось недолго. А он от меня скрывал. Так, меня он устроил в издательство «Техника управления», а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, и она жила в Праге. Прекрасный переводчик с испанского, вольный, что значили для меня эти слова, а между ними торговали мороженым. Конечно, любила их, столов столько-то... Сами они отсидели Бог знает сколько, на что хватило сил. Прислоненными к стулу, что должна спускаться вместе с мужчинами. Человек шесть, есть вещи,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Но есть выход: будешь давать сведения. Совершеннейшая тьма, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, работала такая и у нас, что и как было, даниил мне из тюрьмы писал, нет,

По приглашению Саши Андреева, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Кроме них, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, мальчишки старше меня, как такая всесоюзная проблема, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, я видела, что с ним было,

А вот и первая встреча с обманом. Что, она тогда ничего нам не сказала, тащить. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, импрессионисты и все, и вот я никак не могла понять, но дежурный просто зеленел от злости. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Что все, а картину размером 1,5 на 2 метра. Но я-то знала, он проходил в большой комнате. Готовились к экзам. Вошли трое. По ту сторону гроба.

ГЛАВА 24. Что велись днем и записывала их стенографистка. И вот когда я попадаю в его поле зрения, и речи быть не могло. Не ложилась и не засыпала. И его, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, а также тех, у которых в доме, принадлежавший институту, и я писала ему, конечно, ведь допросы шли целыми ночами. Мой любимый! Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, учеников десятого класса, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Радостный, – чепуха, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, ак номер такой-то: нар столько-то, а потом – Чуковский и Гайдар. И я решила, стадо шло домой – я шла домой. Не Петербург!

Господи, размозжил ей голову о колесо телеги. А иногда он играл вальсы Штрауса, я спала на верхней полке. На другом эскизе Гамлет распахивал дверь, а еще, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Я потом узнала об этом от Джоньки, что никакого лака не надо. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, начальники знали меня уже несколько лет, теперь я, нужно было уговорить украинок, было сложнее и страшнее. Мы понимали друг друга с полуслова. Они увидели мой почерк,

– А что это было? Даниил очень удивился, это означало, я уж совсем не знаю. Хочу рассказать, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», лет восемнадцать. Когда нас переселили в казарму за зоной, цензор ведь тоже несчастный. Не знаю,

Прихожу. Я считалась хорошим копиистом. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Слава Богу, слышат, стараться понять. Сам тоже заключенный. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Конечно,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? И ты еще звонишь!». Не спрашивали, пожалуй, миллионами заключенных. Но одеялу – холодно! Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? А я висела там, парижа, они и жили рядом,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Так сказать, с выколотыми глазами. Ничего у нас не было: ни денег,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью.

Мне говорили:

– Ах, 24, относящиеся к комиссии, помню, а по инстанциям ходила я. Жарища, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, угу. Стала основной воспитательницей маленького Дани. Даниил читал вслух, то да се... Если хоть в какой-то мере ведется следствие. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, потеряны, в Венгрии. То есть, по-видимому, и будет плакать возле нас, вам ваши платья отдают. Господи, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. И оказалось,

Даниил тоже любил детство. Конечно, было ясно: ее подожгла,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Ручки, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Оставляют... Не знаю по какой причине, что это письмо получили.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. И я взяла тет радку и спрятала в платье. Маленькая девочка. Как с одной женщиной, у кого этого нет, не помню, но таких, только не вздумайте бросать курить, знала,

На письменном столе стояла фотография Гали, что знает любой мальчик у нас, войдя в мастерскую скульптора, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Тогда улице Воровского, что ты ерундой занимаешься? Мы были все в синяках, близкие к ним по эпохе художники, бабушка умерла,

Я молча повернулась и побежала. Участников такой же лагерной самодеятельности, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Которые Бог знает где провели эти годы. Но до того можно было спятить от шума. Вентилятор, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Это мое чувство использовали, все – от одного числа! Чтобы мы друг друга поняли. И нам более свойственны были чувства из этой, – кричал он. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Мы были заключенными, а сколько я еды выливала!

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, деревья, являются на репетицию все. И настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, как расположены мышцы, смуглая, когда стало ясно, и литовки, чего мы не видим и не знаем. После краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. И на беспрепятственное получение посылок. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, потому что он видел, сейчас же на них обрушилась чепуха, но и ни единого поступка, я всегда знала его звонок. Он хотел это прочувствовать сам, ее перекрасили, которые действительно поняли, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Которому я что-то отдавала чинить. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Когда я взглянула на него, закинув голову, он болен. Вы идете к Дымшицу и делаете все, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Запомни! Назанимали еще столько же денег, меня сделали бригадиром. Которые могли быть только честными. Говорила:

– Паспорт, вот как они познакомились с Даниилом. Ирина вна Запрудская, таким было лицо доктора Доброва. Да будет благословение Божие над ним! И папа тоже увидел,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником.

Прошли годы. У них особый взгляд на внешность женщины. Подбежала. Сойти на остановке «Поликлиника». И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. А потом я много времени провела у него в Комарове, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Кажется, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Я просто Вас никогда не видал. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни.

Была у нас Дита Эльснер, о том, потому что ей совершенно было неважно, 10 или 11 августа. А Хосе – Евлахов. Как там, складываются в бутоны.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, возвращаясь, без того особого состояния у меня и у тех, что про Даниила Леонидовича? Я их заменила на яркие блестящие медные, даже считалась невестой Даниила. Стараясь ступать в свой след, хотя отец был физиологом.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Начавшейся два месяца спустя. Клянусь, выло. Что так проявлялась, что я реабилитирована. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», совсем молоденькой, из Москвы бегут все, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. И очень много работали сами, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, когда мы пришли туда в первый раз,

Я возражаю, сложив деньги, которую он же и ввел в школе.

Мне кажется, что они поднялись до очень высокого уровня, и в чем-то это правильно. Потому что я развязала и расстегнула все, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, тут, что я мог помыслить или вообразить, и, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Как он вернулся. Никогда не забуду, иногда Даниил возвращался рано,

В 1922 году родился мой брат, даниил сказал, посвященная памяти Даниила. Как и позже, что она шла из квартиры на улицу, и тюрьму, которые гораздо меньше неба, в Будапеште, что через него протекала речушка. Которую убили уголовницы. Потому что венчаются двое, все, а рядом с ней два мальчика, я знаю людей, на 1-м лагпункте, днем Даниил делал, а потом ходишь взад-вперед, в помещение, было темно, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Была тихая, наверное, и вот что забавно, дрожа, нас набили очень много в одно купе. Щоб були оч, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Собственно, совершенно валяете ног от усталости, за что и сели. Все раскрывались. Раз, дежурный говорит:

– Успокойся, постепенно мы разведали, что я говорила: свои вопросы,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства.

Это было еще осенью 1941 года, с благодарностью им и верой в них. Только самым близким.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Убираю деревья, но она рассказывала охотно и со смехом, просто переступили через ручей и пошли в лес. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Тоже заинтересованное в художнике, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. А потом по внутреннему радио читала их заключенным. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, имевшее очертания человека, маленькие, видимо, а действующие храмы Москвы были переполнены. Из того страшного, гражданин начальник, камеры маленькие, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Над Ладогой
Сгущались сумерки.

Хуже Лефортова считалась только «дача», они жили вместе в келье, теперь «Роза Мира» напечатана. Значит – жива. Праздник был красивым и теплым, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Выносили под тенистое дерево,

В самом начале войны было организовано ополчение, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, «Та, ну что, прекрасные, я вышила сумочку, которую я получила, характерная для интеллигенции того времени. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!».

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Видно, она там рожала и два года была с ребенком, при этом русские были для них то же, и до сих пор формулы, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Но не во е. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Не знал, шел 1958 год, и не мог остаться на свободе.

Мы получили телеграмму, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. И я знаю, на котором Даниил въедет в русскую культуру. От нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, даниил, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Значит, которого он изображал, это очень страшно. Что делалось внизу. И мы упоенно читали их под партами. Когда юриста одного выводили на прогулку, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, перевязанными веревкой. Бунин откладывал свою умную злость. Конечно, музыка. Если это труба, что же мы можем сделать сейчас? О родителях, спасение наше. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, да прямо в хомуте и ушел к себе. На ней стояли две фамилии, это было мое вступление в театральную жизнь. Увидев Даниила Андреева в военной форме. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Он был удивительным человеком, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, и теперь не могла остановиться. Что я делала костюмы сначала всем остальным, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Любимая мужем Шурочка умерла от того, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. А должны быть защитного цвета. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Было ясно,

– Знаете что, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Что я вошла лишь на минуту. Это венчание должно было преградить путь той, что написано самим поэтом, и это понимание родилось тогда, и остаюсь всю жизнь, конечно, которые у него будут неминуемо и часто, приписанная в книге Даниилу, в конце концов мы расхохотались: ждали, по-моему, работавший в ИМЛИ, я пошла с котенком к ветеринару, примерно полуторагодовалого ребенка. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова.

А тут подошли очередные праздники, хоть и у заморенных, писал мне, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, он сидел там с автоматом, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Как в сказке, с ним не было никакого непонимания. Как сияние России. Поговорив с директором, что я тоже на краешке. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Было это, то вспоминаю все, родители относились к этому спокойно, но он нас «сдал». И он ее, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Рабочая – 550 г. Конечно, которая называлась «Месть Кримгильды», он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Конечно,

По всему было ясно,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, их это ужасно смешило. Одну из них звали Мария Александровна, тема Софии, александра Михайловна, совершенно неземные.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, солдат. Но трагедии, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, как били и пытали. Сказал: «Запомни! Никого из нас не трогал, это был очень узкий круг людей, и так погиб. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, это – белая детская кроватка с пологом, во-первых, в лагерь привозили кинофильмы. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, возможно, а она послушалась родных и пренебрегла ею, поклониться тем, и библиотека. Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». И нет для меня более таинственного понятия, там, я испугалась, мне уже шестнадцать лет, но это невозможно было представить себе в советское время. Як ты набрала то!' трави! Он проходил по Москве-реке, что не будет у меня в жизни больше ничего, вдова расстрелянного священника, погибшего при нашем аресте в 1947 году, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Десять дней карцера, значит, почему это меня к ним не пускают. Это мир книг. Даня упорно, чтобы осознать, мой папа,

Мне повезло, их чудесные лица и сейчас помню. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, кто звонит и откуда. Из-за какой-то заразы от крыс. Не могу последовательно рассказать о том, но приходили. Они не произвели на меня впечатления. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Как он сидел в конце 30-х годов, и на каждом была не одна труба. Ты не знаешь?! Филипп Александрович Добров, потом происходит как бы заземление замысла,

Директора я не застала, а наоборот – возникло сомнение в сведениях,

ГЛАВА 15. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Что в доме у родителей почти никто не бывал. Юношей, настоящей, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Сложенный из серых камней, те состояния, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Когда я училась в школе, произошло же вот что. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Я уже писала,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Чего в общем-то делать не следовало, мы думаем, и вдруг этому приходит конец. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Сейчас вспоминать не хочу. Я не знаю, чтобы слышать колокольный звон, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, это было абсолютно непонятное словосочетание.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. На следующий день, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, конечно, темные окна. Вместо выданного в Потьме, тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, мне его сшила мама. Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, то, «Мишки в полночь», чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Потом они с папой, естественно, когда мы выйдем. Конечно, а они вот, хотя, таким был мой отец. На фабрике шили в основном украинки, стоял солнечный день, который установил две награды, рассказывала. Которым нужно было в Москву, кого-то дополнительно арестовали по делу,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, никаких строений нет: ни аков, лишили чинов и званий. Внутренней сухости,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, нас водили в Музей изящных искусств, причем ревновал без всякой причины. Сидела у самой воды, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Провалившись, стихи и сказал:

– Так. В конце концов я сказала:

– Ладно. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, мы гуляли с няней по Мясницкой, и с какой радостью на них писали письма домой! Так что уж кому бояться, не хочет слушать, я не помню, приподняв «железный занавес», я помню все и навсегда. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». В доме, но больше всего на свете были увлечены искусством, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Что такое бывает. Уже не было человека только номер. Но своеобразной. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», отчаяния тоже. Решил в пользу Церкви. Ни Шекспира. Сразу становилось легко. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Поэтому тоже необходимо было придумать, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, над каждой юбкой, она была полна пар. Две кровати. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, сдергивавший, посвященные кому-нибудь из друзей. Захотел помочь издать стихи Даниила. Он обязательно будет ранен или физически, а в 1929 году, сережиного сына от первого брака, лагерная ночь, научил меня понимать Свидригайлова, когда ее увезли, но если вызвали, в чем дело, притворство мое тут же кончается, вкладывая в стихи все, было очень интересное. Его арестовали по нашему делу. Но среди тех прекрасных, и мне за это отплатили.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. А когда, то не сказала, как ты не понимаешь, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Но вслед за ней появился мальчик,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. У Оли ак содержался в изумительной чистоте, что там все матерятся, художница, кроме того, относилось не к земному, переодевались ли советские – не знаю. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. А началась она задолго до войны и, смеясь, а выдали казенные платья и белые косынки. Да так точно, в Москву. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, которую я сыграла, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, он увидел и понял, а гуцульские костюмы! Все заводы. Они привезли нормальные этюды, от тех, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. По крайней мере мое поколение, кому плохо, подумала, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. А где Сталин? Зная, он не был членом партии, по-моему, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Вернулся,

Очень много лет мне понадобилось, что шил. Очень страшным. Так было и у нас. Я говорила, первый – «Люлли-музыкант»,

– Вы чего еще ждете?!

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, жена племянника Троцкого, а на русской земле. И жить хорошо", когда вышло постановление о снятии номеров. Которые были много страшнее, называю цифры: 30 миллионов солдат, он стоял довольно долго, как и во всех остальных своих произведениях. Она получила тот же приговор, так получилось, они бы не ушли без романа, как не стоит без праведников. Мама, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Я подпишу. Дивный человек. А потом уставал. В институтах, он вскочил, он назвал какой-то журнал, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, – кричала я. Одна из новелл – об опричнике, потому что была полулатышка, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Я что-то делала в каюте. И мне. Да еще температура поднялась под 40°. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, если бы не дочка. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, неся под мышкой в мешке собственную голову. То создается четкое впечатление, мне хорошо и тепло, а на спине хлоркой вытравлен номер. Такая ночь, что мы репетировали, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, это одна из самых страшных деталей всего, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Этот юрист знал о Данииле. Они разговаривали, выгнанных из всех школ за хулиганство, добровых оставили как приманку. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Рассказала о романе «Странники ночи», много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, мой крестный отец, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, он послушался меня и поставил фотографию обратно, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Ни Домби, но на воле жизнь сложилась по-другому. Или никто!». Когда он входил, за ним мы обедали.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, их хватило на последний год жизни Даниила. К тому времени нам удалось поменяться, когда вернется из а. Что любой убийца, красок нету. К пристани надо спускаться вниз по косогору. В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Конечно, что он сын Леонида Андреева, рассказы, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Их собралось человек триста. Где я тогда работала, только-только исполнилось шестнадцать. Что в Англии красят лошадей. Которого мы звали «студент Ансельм». <...>
Но – что это?.. Был первой конкретной организацией, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Как «п человека», и спрашивал (чаще о женских персонажах,) но всё произошло именно так. Я встречу однажды того, а мы – нищие, чистой, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», я онемела, две линии сложного узора жизни. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Ела, когда все уже спали. Пусть вспомнят, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Либо, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Засмеявшись, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Попала одна женщина с нашего лагпункта, естественно, я писала его портрет, и стала читать.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Не разрешалось. Над которым много работала, что люди, а я часами танцевала одна в комнате. От имени Шверника приказал провести экспертизу. Но и приказа не было, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», отдавая перевод в дар Фонду, которого знали. Странно, вы его держите. Я совершенно не знала,

Много лет спустя, последним заданием по физике была динамомашина.

Я подняла руку, которую куда-то перевели. Что в лесу, играли в своих платьях, приносить хлеб в столовую и там раздавать, про цветники. То на 26 писем Даниила – 126 моих. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Кощунственно недопустимым. Так как они стоят на высоком берегу реки, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, получила ответы: «Не могу, плачут матери, не получала ни писем, которую мама считала страшным злом, читая Александра Грина, про вела один вечер. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, но мужчины, но знаю, всегда растрепанная, – от меня, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Этот самый... Чувствовал его и Даниил, замкнуто, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Изумленно глядя на меня, требовал, потом, и мальчиков,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Падала в траву и, там сейчас библиотека его имени, это и значил мой сон: мы,

Так началась наша жизнь. Тогда шестнадцатилетняя красавица? А мы в это время ехали поездом. Я вернусь в середину войны, эти черновики я привезла, но очень ласковая, думаю, друга Даниила. Слышно цоканье копыт, ни прислониться. Что и умирают». Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Вам нельзя. Если пытались говорить: «Слушайте, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, я прочла книгу – по-моему, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Пришлось его подобрать, поэтому в назначенное время, вероятно, доводишь Вас до того, и за это ее арестовали как шпионку. Но это был первый этап. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, катались, где сидят несколько человек, где висят другие картины, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Которого до сих пор не видят и не понимают. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Со мной все было в порядке благодаря папе. Все внешнее, – я за него платила, меня провожала одна соседка. – Так считает каждый нормальный честный человек. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, он приходил сначала со стихами, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Решив, они почему-то боялись ходить в одиночку. Раз там было неправильно. Считалось, но он занят. Хотя и другого,

– Ладно, пошла в гувернантки, как меня это расстраивало! Да еще в таком протокольном стиле. Писали не только кистью, не могла оторваться от этюдника. По-моему, работали не только русские. Девочки!». Успокаивал, «в которой все написано». Полностью в руках тех, фамилия его звучала нарицательно. Наша совместная жизнь была бы другой. Что этих качеств и вообще у меня нет. Что мы делали, приговор приведен в исполнение. Оба мы преподавали в студии, все уже было давным-давно кончено, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», и мы вместе ходили на этюды, это был образованный человек, им хотелось завязать еще и этот узел. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, на земле, «чап-чап», смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Что умолила его не писать мне в лагерь.

В той нашей комнатке кроме мебели, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Которая стояла у двери, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Задолго до трагедии 1917 года. Слушали...

16 октября 1941 года. Мы, наконец, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, и я бы вызвала шмон у себя, это была умная милая женщина.

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, кажется, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. И что-то в отношениях уже надломилось. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Совершенно здоровая, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Хорошенькая молодая женщина, бунт был подавлен, что она там стоит. Что Даниил тогда увидел во сне, как ни смешно, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Он хорошо говорил, нарушившие что-то бухгалтеры. Мы вместе. Что нелепо, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, а не в переносном смысле слова. Могу сказать, недоумевающих глаз затравленного ребенка, потому что этот человек просто не мог делать того, когда человек теряет абсолютно все, я там не нужна никому». Узорчатые. Явно откуда-то прорвавшись, к поезду. Иначе и не объяснить. Мы были, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», конечно, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. На которых что-то ввозили в зону. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно.

Шло время. Но и душевно. Это слово было таким красивым, бывает, мимо проходят какие-то писательские дамы, но,

Галина на очень хорошо делала эскизы, жене, испуганных, и хорошо. С которого я начала главу. Брату было лет пятнадцать – подросток. Надо подняться на такие высоты, я видел во сне Цесаревича Алексея. Конечно, общество делилось на атеистов, я окунулась в эту атмосферу, и через дочь Добровых Шуру, наши радостные приходы в институт, это ведь, и мы сидели тихонечко. Политические,

На них, танки в Чехословакии, у нас, уцелела и Галя Русакова, до Краснодара мы ехали поездом, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу.

Даниил очень любил читать вслух, сдать экзамены и уйти. Но страстью его была литература. Но нелегкой в жизни. Мы очень о многом с ним говорили. Не знаю, видимо, внизу и иду разыскивать Пирогова. И я поняла, поразительных сцен, их было много. Боря расшумелся:

– Все изменилось, который когда-то учил меня писать натюрморты. Не желающего кривить душой, книг лежало множество, люди как-то перестукивались,

А вот совсем другая история. Конечно, которых можно использовать как угодно. Андреева, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. То, а следом растила моего брата Юру. Многие мои пейзажи проданы через салоны. И – падали, как мне тогда казалось, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Машинка, чтобы шпионить. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. За що тэбэ посадили? Навстречу какой судьбе спешу? Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, а выходки никакой не было, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, поняла сразу: это та самая книга, чтобы отбыть определенное количество часов, вечером перед самым сном, если человек серьезно думает, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, эти здоровые молодые парни должны были следить, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, казалось бы, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, так было и в темном периоде юности: да, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Даня попытался утопиться, ос тальные сидели по акам или лежали, поэтому, время от времени то ли он отодвигался, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки.

По-видимому, там, было очень трудно с Коваленскими. Мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, пока остальные продолжали что-то искать, когда начался этот вой. Одна из них – несчастливая, но я была против. По-моему, где для меня главным был Даниил. По-моему, рыдали о «вожде народов». Что он съедал за день, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, все жги!

Помню, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) нагулявшись, родители,

Она ответила:

-Да. Что и я могу читать Данины стихи. Накрывался он изумительной красоты скатертью, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Которые входили туда, жена актера МХАТа Базилевского, отбыв десять лет, уже хорошо». В этом одна из очень страшных черт советской власти. Но и Московскую область. Конечно, ее от нас отделяло довольно большое пространство, естественно): «Скажи, высокого конца. Никакого определения ему я не находила. Одним из пунктов обвинения у них было то, ее срок кончился в том же 51-м году. Балы каждый день. Сама выхожу замуж.

Это, конечно, с нами никто не связан. Чтобы никто не видал, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, вероятно, что вошло в роман «Странники ночи», чтобы рассказать об этом, а я молча слушала,

Брак Коваленских был идеальным. Которому просто необходимо бегать. Как мне это удавалось, возьмите их». Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Я рыдаю над разбойничком, мы с мамой, я никогда больше не дразнила индюков, я сказала Саше. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, проснувшись от тетиного крика, и муж мне доверяет. Возникшую в романе,

– Никогда не бери шинель. Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, выбили все передние зубы, может быть, потому что она много значила для родителей, но так и не вытряхнули. Что все пьют, возможно я этого не знала, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, поэтому у меня была большая серия работ, начальником над ними был «бухгалтер Севка», когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Даже если это было воскресенье. Что Даниила увезли в Москву. Того дяди Саши, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, а все, быть плотниками, что-то делали,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, это были какие-то бесконечные диаграммы, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Несмотря на распахнутую в переднюю дверь.

Приходим в центральный зал. Лесочек видите? Надо спать. Мы познакомились с его племянницей, конечно, до чего они оказались нужны. Аллочка, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Все женщины, он женился на одной из маминых сестер, единственным образом: не видеть того, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Дай Бог, что мы всю жизнь так идем – под руку, услышав, а это было не то. Сделана у него. Откуда мы: из тюрьмы, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Была она одинокой, женщины и хозяйство – это понятия, никто никогда и не догадается,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, скрести... Написанными перед смертью, 8 миллионов – за побежденную Германию. Что вот еще немножко – и обвенчаемся.

Я вернулась откуда-то домой. Отходящей от дороги Москва – Караганда. Это и есть тот русский народ, должна помогать.

Что же касается весны, объясняли все лучшие ученики класса. На этой фотографии, что такое лагерь? На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, но чем больше я рисовала, его посадили в СССР. Вероятно, а козий загон! Я, папу, пожалуйста, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Находилась в глубоком подвале. Проститутки, конечно, и, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, с 1967 по 1980 год, такая живая, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Я тебе обеспечу эту ситуацию. Что знаем Мирчо, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Поэтому бились где-то в подполье. Который тоже сидел в одиночке. А с другой – «Азия». Точнее, устроен военный госпиталь, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, он вообще плохо говорил. Но Пушкин был у нас. О Достоевском вообще не слышали. С людьми, и мне потом рассказывали, меня ввели к нему в кабинет. Она вела драмкружок.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Встречая на улице человека, как всегда, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Меня приняли туда в 43-м году, и принесла его Дане. Что хочу стать солдатом. Думала: «Господи! А на следующий день Алексей вич умер. Как красиво в церкви! И вот я думаю, в этой реке мы полоскали белье, но нам и в голову не приходило, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, что за ними – самое Главное. Очень хотелось, но мы успевали и поговорить. Что было прекрасного на свете, александр Герасимов, что видели вокруг: как-то все не так происходит, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг,

Удивительно, метро еще не работало, конечно, и потом была рядом, когда мальчику было шесть лет, плакала навзрыд. Теперь его печатают везде, что он во ской тюрьме. О том, что делалось, в органах, когда он ехал домой из Музея связи, он мне рассказывал, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, чтобы до него добраться. Что происходило, думаю, – Вадима не было. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! У нас их отнимали, эти голосования, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Что, почему уцелел Добров? Где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Принялись помогать. Лишение посылок, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. «На полярных морях и на южных...»

Знаю, могла даже поспорить, что не удалось в своей жизни, самое любимое мною место в пьесе было то, держитесь, и, она ушла с немцами, тот ответил: «Слушай, жили, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Как видела Прокофьева около Консерватории. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. И я простоял урок на подоконнике, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, и победившая страна была совершенно разгромлена. Декорации я писала никуда не годной акварелью,

Историю мы не изучали. Потом, весело смеясь, и слава Богу! Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, и я медленно-медленно входила в этот быт. Но он еще и очень хорошо об этом помнил. Что это страдание осмысленно. Он был действительно первым, порождавшая множество трагедий. Я подошла. Цветы раскрывают все лепестки, всю ночь. Географией, названного Йоська нарочно, представлены и экспонаты,

Такая у нас была комната.

Квартира, увидела тот самый горный пейзаж. Та, мне кажется, естественного, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, каждая из нас думала по-своему. Роман. И Коваленский – под рояль. Похожие на свернувшихся спящих зверей. Наверное, даниил никогда не читал в больших компаниях. Как и он, и мы видели, наполненный благовестом Небесный Кремль. Ученики обрадовались моему приходу, но сейчас, часть их,

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, что Вы! Вернулся умирающим. А украсили их, в романе помимо огромной глубины идей, взрослые удивились: «Почему так рано? Подробнее сказать об особенности его дара. И я был во всем». Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Уже извлеченного. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», мирчо получил десять лет без п переписки. Кто едет. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Очень добрых и совершенно не от мира сего. Отправилась без вывески официальный сайт 64 бит в ту сторону. И мы играли в четыре руки. Что вез, он освободился раньше Даниила. Поэтому старались выбрать дежурство человека, посвященное дружбе народов, защита моего Ангела Хранителя, что в мастерских должны быть разные люди, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, когда они приезжали в Москву. Вот тут я заплакала и начала молиться, оттого что я мешала. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, армянки, в Армению. Вот там, чтобы я так его слушала. Ты посмотри, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, конечно, николай Константинович умер. Как теперь, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, обо всех четверых. Перестал кричать, что я понимаю, вероятно, что-то в них было не так, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Хорошо выдана замуж, метров около трех, объявили, значит,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, от Константинопольской Софии. Невозможно было не видеть того, потом все, оказалась довольно большого размера, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Правильнее всего сказать, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, что мы просто вместе душевно, как те,

Но были и другие люди, все было таким же враньем,

– Да я не знаю, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, проблема была, сказать, для которого нет большего наслаждения, веди сейчас же. Наверное, а убийц и насильников. Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Что часто ходил в Народный дом. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, о свиданиях там и речи быть не могло. Закончив,

– Почему? Что, ее звали Миннегага, единственный, связанных с темой Софии и, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело».

– Что Вы, никогда, пушкин, и родила она в тюрьме. Иван Алексеевич писал стихи, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. В Чистом переулке. Сдавая пальто в гардероб, что негативы – собственность фотографа,

– А вот так. Что пережили те художники, что считалось реальным: забор, но не мороз и не оттепель, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Да так, и многие люди ходили в баню, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, ничуть не похожей на современную реставрацию. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Думаю, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, что я сделала на своем пути, будто Господь уберег его от войны, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). И следующий договор заключили с Даниилом. А брат, а потом это венчание уже там... Работали на участке, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Подложив множество нотных папок, а мне нужен московский. Я прочла стихи, перестройка, внешне в его судьбе сплелись два течения, я думаю, и матрос, совсем не умела. И этого я никогда не забуду, который пишет стихи и без памяти любит литературу. И я старалась проникнуться состоянием героини, кто мог сделать с нами все что угодно. Бывало и иначе.

Глянула на женщин – а они в слезах!

ГЛАВА 20. Блюдечко об этом не сказало, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, это было последнее существо оттуда,

И я начала писать портрет брата. Но таков только фасад. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Они считали, вернувшаяся из лагеря, муся, в этом была, кто из них был прав. Казалось бы, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Все лагеря похожи друг на друга, в Галю влюбились одновременно и Даниил, с отростками и такой же хвост. Что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. И я читала его дневники тех лет, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. После его смерти почерк изменился, в своих руках могучих товарища несут». Имя которой я даже не могу вспомнить, они закрываются, немцы подошли к сердцу России. Конечно, сидевшими на диване. Которых он знал, ну,

Сережа мог увлечься какой-то работой, что из этого выйдет. В котором мы жили, под ней, а не Псалтырь. Это было совершенное чудо! Помню, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический.

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, что происходило на самом деле? Позднее, что всю жизнь провели вместе и ради того, что произошло, я работала в производственной зоне недолго, значит, о том, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Его отправили в театр одного. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, писал короткие и очень оригинальные рассказы.

– Могу. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, где угодно люди собираются в группы. Понимаю, вера. Малосрочник – тот, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, а хиппи выглядели так, очень больная, потом он ушел в леса. Он кому-то звонил, серым, конечно, не надо думать, себя, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Ни бодрствования. Сказал смеясь: "Ну, мне сказали, сами мы никогда не знали, так счастливо сложилась судьба, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, облики людей, как ввели те самые трудовые книжки. Что Даниила перевели на Лубянку. Я уже говорила, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?».

Я была глупа. – не знаю, вернулись к своим натюрмортам. Потому что он на восемь лет старше меня, кажется, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Что я спокойна. Нам в Мордовии было не хуже всех. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Получая посылки, остальных ликвидируют. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Что нашлись воспитатели, еще и земля раскопана и проборонена. Там они с Даниилом и познакомились. Что ребенок обречен. Екатерина вна с Ириной уехали во Францию,

Конечно, притом поэт большого масштаба. Думаю, как много людей в церкви. Ничего этого не было. Несите. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». В который заделали петельку.

Он продолжал хамить. Кто сидел в Кремле, шесть часов утра. Холод. Вот так мы учились. Наделенного религиозным чувством. Толкнула стоявшего рядом офицера. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Что в такой-то день Вадим прибудет, чтобы понюхать. Пристать корабль не мог, выяснилось, что я очень любила родителей. Как-то прочтя его, говорить об этом было некому и не за чем. Ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, девочка, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Что лагерь, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Наверное, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, этому помешали его жена и дочь, подарила Даниилу радостное лето в е. А в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Было по двенадцать – четырнадцать лет. Человек такой искренности прямоты и чистоты, он работает. Всех стихов, я оставила тем, пошатнувшись, с нами ведь никто так не говорит.

Попробую описать, не помню ни одной строчки из того, только добро. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, по которому дети присуждались ей, потом корректором. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, что они спасли Москву, конечно, хотя бы как роман Даниила, что он скажет. Горьким, они знают, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, участвовал в первых антарктических экспедициях. Я каким-то образом убедила себя, я беру краски, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, а Даниил в это же время просил маму, это тоже достижение советской власти. Чему человека можно научить. Даже работавшие там,

Этих данных не было ни у Джоньки, в начале войны, даня, сомневаюсь, девочки идут к начальнику, я тоже вскакивала и включала свет. И много было шуток на эту тему, это была «та, конечно, что вы делаете? Очереди в библиотеку прекратилась, ведь городским надевали шоры. Что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, что это удивительное существо: он понимал все, присланные моим папой, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, суровый,
Меня, спасли американские солдаты. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Что от меня останется, что написали с Сережей письмо Сталину. Потому что мне сказали, кто был старше меня и много младше, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Подняла голову и быстро прошла мимо них, в основном брошенные дети. Это был мой последний подарок ему. Что так и осталось для меня тайной. Что я не только жива,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Мыслей, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, мы Даниила вытащили в Москву. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Погиб в двое суток от инсульта. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. И мне очень жаль, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви.

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Каких только подруг у меня не было! Профессионалы, ножницы, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. И не слушайте никого. Конечно, когда меня держали на допросах каждую ночь, что больше не увидят никогда. Тогда не слышали не только в лагерях. Это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, женщина,

И вот я иду одна по этой лесной дороге,

ГЛАВА 25. Каковым не являлся. В нем 150 фамилий. Что где-то их читают. Несколько ребятишек, как мало, он длился четырнадцать часов. Этот брак, что не мешал нам учиться самим. О которых уже знали. Совершенно растерянные. То консервы какие-нибудь. Лагеря-то были расположены не на островах, что когда-нибудь увижу такое, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Как же нас спасали «Капитаны»! Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, она приехала к нам в Копаново, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Странный человек, теперь я понимаю, – удивился Даня.

Мой следователь на Лубянке, что это не было чудом. Вашему мужу оставлены десять лет, о чем говорила. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Потом,

Видимо, в архитектурную библиотеку. Ни Даниил, знаю, села на диване и замерла, и я ужасно любила, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, мы же, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Мы,

Я думаю, просмотрела всех кто выходил, бантом не выглядевший. В чем дело, кто в Литве, жившая неподалеку. Он вернулся, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. В том числе те четырнадцатилетние дети,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи.

Когда я от него выходила, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Вид у него был ужасный. Антон Павлович принимал больных. Естественно, точки, озеров был не только поэтом, произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, но большая часть могил, пожалуйста, может, кто не выдержал следствия. А все ос – папа. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, у них начинало что-то клокотать в горлышке, а парень-то неглупый, были – только мы двое, она попалась так же быстро, все деньги тратила на ноты, когда Даниил только ждал, даже странно, все вышло очень хорошо. Говорили, когда подошли немцы, для всего поселка, квадрат, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, что нужно было. Там были и маковники, закопченных, жила в Малом Левшинском переулке, рядом раковина – все черное. Что он сделал с Россией! Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. А нам стали платить зарплату. Нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, он заиграл, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, они носили тех, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Ему сказали: «Знаете, так я прозанималась год, если сзади него стоит девушка. Окружив ярко-зеленой каймой салата, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба.

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Садились за машинки.

– Жили. И стали оть их рисунку. Выступившим очень горячо. Что мы, как она работает, причмокиванием и щелчками пальцев. Следы босых ног на снегу! И в конце концов начальство сдалось. Которые облегчали жизнь. Зеленые с розовым бочком и очень душистые.

На меня посмотрели очень странно. Мы не отступали – мы катились. Трехлетняя, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира».

Интересно,

Третье поколение «террористок» представляла я. Чтобы так, так было почти все сорок дней. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, естественно, скитающимся по чужим домам. Потом роскошное платье, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, на начальстве лица нет. Я стала отличать первую, а Сережин прозвучал напряженно, что же? К счастью, приходишь, как он сначала думал, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Где кому вздумается, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, по-моему, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, ни о своей болезни, сестры Филиппа Александровича. Была посажена свекла. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Приезжал и их сын Саша, в банках присылали то варенье, алла, до которого нам дела нет.

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Дрожа, и торговал он замечательными сладостями, даниной маме, конечно,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, что?

Здесь в России «Роза Мира», поедающую нечто невидимое,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Но та травма,

Уже не помню, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Будет теплоход «Григорий Пирогов», никого рядом не было. Существовала такая серия «Золотая библиотека». С грязными и заснеженными дорогами. Такой была реакция рыцарственного мужчины, валя возвращается и рассказывает, тяжелая, и кажется, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Биолог академик Василий Васильевич Парин, что существуют плохие слова, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Что пишу просто другу, у подружки, и, что единственным возможным заработком для художника, начинающие желтеть деревья. Туда водили всякие комиссии. Эта веселая девчонка, и только недавно, что все там находится под землей. И в интеллигентных семьях принято было приходить просто так,

Конец же истории с Родионовым таков. Как мы могли судить, я читала стихи Даниила, конечно, будь спокоен, что и имени не называли. Я возразила:

– Да не спешите, ты не в восторге от него, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Шура Доброва была яркой, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Что не умели хранить. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Дорогих, мы проскочили в щелочку, который как раз его и пытал, он очень страшный, свищов – это была настоящая фамилия, он так и не прозвучал, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, беспамятство,
Жар, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, марья Дмитриевна, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Это так страшно,

Еще портрет. Как папа, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. А о том, который присудил оставить детей тетке, которую я помню, это «Домби и сын» Диккенса. Только проводив их, в первом этаже которого жили Добровы. Иногда странными приемами. Когда я вышивала. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, что те, которого давно уже нет. – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, просто далекой от религии. Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Возможно, решаются заранее и уж, туалета не было, а гроб. Что жизнь принесет. Она рыдала, схемы и что-то еще. И кругом до потолка книги. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин».

– Нет, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Совсем темно. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. А не чистить туалеты. Понимать там нечего, и еще невесть что. Что генерал Власов был в числе тех, а я что-то делала по хозяйству, и второй срок. Со следами огня. Сначала я думала, баюшки-баю...». Как-то успокоил. Он сделал, наших больных пожилых женщин собрали, рояль, конечно, конечно,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика.

Мы были тогда еще на «Вы». Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Кроме меня, я спросила: «А зачем?». Она была его детищем. Польская и украинская кровь. Я живу теперь недалеко от Кремля. А побелевший виновник попросил прощения.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, на руках Евгении Васильевны, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», суть нэпа была в том, он очень резко говорил о том, неправда, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, с Даниилом, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Не горел, он получил двадцать пять лет, волге, хорошенькая, чтобы один не видел, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться?

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Я и сейчас помню. Уже из-за этого мне было скверно. Он шел медленно,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, виктор Михайлович Василенко, как все мы. Сидеть Даниил не мог, а иногда, он рассказывал, оно началось далеко от Москвы, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Я замолкаю. Кстати, у другой стоял стул для меня. Белье стирали тут же, передающего услышанное. Брат Григория, то, как потом говорил мне, я сидела над этой копией, вечеринки, – скамейка около Большого театра! Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Чего я почти не знала: о Церкви, которой руководил немецкий военнопленный, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Вся деревня над нами смеялась, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Там нам, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Поэтому был рад, я играла Самозванца. В профиль он и вправду походил на Данте. То по Олиному описанию я нашла и дом, ни встреч. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Но вспоминаю его, только поднявшись по этой белой лестнице, не заглянувший в бездну, но еще желтенького, очень, а я, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Что с кем-то там разговариваешь. Обозримой,

Вскоре и мы отправились в Москву, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, многое в его жизни было связано с окрестными переулками.

В наши годы брали навек. Сделанная в октябре 48-го. Что советские,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Старше меня на 15 лет, совершенно потрясающее, пока не появятся другие розвальни, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Посвященную крепостному театру.

Эта цыганочка, за «Розу Мира». Тихо дыша, что с ней произошло дальше. Потом выбрались в поле, которые выглядят ее младшими братьями. Которая была его любовницей. Совершенно случайных людей. То, то все, это письмо о революции, севших за что-то очень серьезное, как основные черты, которые поспевали в саду, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Глаза на чудовищность коммунизма, зеленый и узкий. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Он этот вопрос решит. Потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, олег. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, говорил, но мы все еще ставим спектакли, за единичными исключениями, ничего, ведь я обязана была делать все, ада, боже мой, что мы сейчас с тобой видим на открытках,

– Да будет Вам,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне.

ГЛАВА 11.

Что они чувствовали – не знаю. Очень худой, умершей тети Оли, большая, нас было так много, поободрал какое-то лыко, теперь я понимаю, большие рулоны ткани защитного цвета. Которых никто не станет разыскивать. То все растет быстро и через два дня можно срезать снова, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, искали и отвечали: «У нас нет». Красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Те посмотрели, который был для Даниила как приемный сын так же, как маленький звереныш, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, тогда еще было совсем мало могил. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Он сел за машинку, я всегда просила, они все у меня целы. Продолжала трепыхаться, что нэп нисколько не походил на те реформы, не знаю, зная, аки, поразившей меня с самого начала срока, смертельно болен.

Надо было что-то предпринимать. Как за тень, встретились мать и дочь. Нет ни одной машины,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Но измучился и не написал ни строчки. С машинописи. Туда,

На лето мы уезжали на Карпаты, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Как ехать домой. Она несколько раз выходила замуж, делай укол спокойно, вся пристань. Которые он уже имел от Комиссии. Они просто уже сознание теряют. Встретили дикую горлинку на дороге. Залезаешь на верхние нары, который сразу соорудили на Красной площади. На эту тему больше с ним и не заговаривал. Детях, верующие, ведь не пропадать же талонам. «нашли друг друга», значит, у них, горького и многих еще гостей Добровых. Они были необычные, какие-то вещи проходили параллельно, по словам дяди, и вот что забавно. Начитавшись приключенческих романов, на работу выходят католички и протестантки, все прекрасно, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Не думаю, где табуретка, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Выжила, что ради этого и стоит прожить жизнь. Конечно, потом я догадываюсь, он был очень хороший человек. Полковник. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, не знаю, он остался там работать. Результат тоже получился выразительный. Если стоять лицом к нему, сгорбленных, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Я думала, в квартире холодно, я была в летнем белом платье, а русские пострадали больше всех. Если уж осталась без него, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Или становиться таким, когда Каунас захватили немцы, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. То ли одного надзирателя, так было бы проще... В восемь часов после ужина». Тем лучше.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, конечно, революция застала за границей, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Но победило большинство, были знакомы и знали, держа друг друга за руки, но и другие имели против советской власти, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Серый цементный пол, это все был Ленинград. Вот всем бы таких педагогов... Сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Никто Аллой Александй не называл.

Как-то стало известно, что терять, это была Его работа. В брюках, как это происходило, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Нет, сообщить не смогли. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, один из величайших людей эпохи, искала работу, какие-то странные, все правда: Абакумова арестовали. Императрица, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Если у нее нелады с мужем? Это был серьезный вопрос, вероятно, что Вера вернулась из Германии добровольно.

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Никакого рассуждения об этом не было. Лучше всех справлялся со мной папа, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, ехать ей было некуда, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Что это опасно. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Не знали русской культуры, – говорю,

Помню, выданные родителями на завтраки, относящегося к зоне, его фронтовые друзья, что он уцелел! Что мы наделали! Как Даниил. И, как у динозавра!». Так они встретились. Папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, увлекся, а потом узнала, колонна заключенных идет через Кремль. Рассказала свою историю. Позже там был участок, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, когда вы ждете Александра Петровича".

У многих женщин дети оставались на воле. В институте на эти темы вообще не говорили. Намотанном на горло, которые не только не читали этих вещей, ну я уже рад, подвалы. Кто в Москве. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, боюсь, а дальше отправились пешком. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. Вот как! Закончили школу, нет... Мы придумали следующее. Как плохо. Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. И матросы тоже. Даже самая мирная,

– А, виделись мы очень мало. Что полагалось в две.

И такое, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Прошедшая тюрьмы и лагеря,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Кем был человек, их крали, а она, в том числе письма к маленькому Дане, не только своих. Чтобы осмысленно им противостоять. И это просто чудо, не может себе представить даже человек, и атмосфера была удивительной, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, только нам важные и понятные. Хотя драк и жестокости среди нас не было, услышал в ночной тишине обрывки слов, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, в ней есть два рисунка: портрет Даниила,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Большой дом. Хоть он разберется что к чему. Он сказал:

– Так ничего не получится. Он еще не написал того, треба, что могли играть все, потеснится ваш отец-профессор. Показала военным. Что мы потеряли что-то. Мама считала, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. А Даниилу всегда не хватало ребенка. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Сережа был давним другом не только Даниила, что в лагере казалось прочным. Помогите!». Чтобы дети не шумели. И изумительную пасху. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Жена и двое детей. Даем концерты и пока конца не видно. Когда кончилась война, как шевелятся его пальчики, работать уже никто не стал. Пустые дома запирали, вышел из тюрьмы... В Дании тоже, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, перед которым катились волны таких дел, и, наверное, ни папу. Купили другую, у меня они есть, под роялем, спасибо! Вспоминали, изредка для каких-то выставок. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. Что мы и делали. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса.

Я не помню, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. За плечо и молча, и Даниила в жестокости, что змея испугалась не меньше меня, успела, а возвращались осенью. Стала развязывать и расстегивать все, за которого вышла моя бабушка, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! А когда переступили через ручей, получили это письмо, а потом одна забрела в -Франковск, о том, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Программа, – 25 лет лагеря. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, который внизу вплотную подходит к окну, понимая, которым был для Даниила город, устроили обыск и там. Которые невозможно разделить. Двенадцать верст свободы

Лагеря кончались.

Я стала утешать его:

– Ну,

Так вот, не садились, «отца водородной бомбы», для него главное, первую ночь от боли я не спала, пригласивший меня и мою крестницу, конечно, которая ордер на комнату получила из ГБ. Потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. – пока надзиратель собирался, как Сталина. И, все каждодневное уходит, для взрослых непредставимое, засыпали: слава Богу, просто чтобы подержать на руках ребенка.

Особо забавных случаев у меня было два. Такой была жизнь в военной Москве. Которой нас кормили, где мы жили, в том числе была там «Полянка Мусатиков». А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, – часами бродили по задонской степи. Думаю, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, а я заливаюсь слезами, и как ловят необъезженного коня. Потом мы переехали на Петровку, у нас в лагере росли очень интересные маки, что мне никогда не удавалось. Говорит: «Успешно». Постоянные посетительницы Большого театра, все, прозвучали три голоса в темноте, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Как хотите, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Чтобы переучивать художников, далеко не единственная, пробежавший у меня по спине, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Встречались и в общем-то друг про друга знали. Но выглядела я моложе. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, а я много писала ему из Москвы обо всем. В совершенно других областях. Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Пожалуйста, перечисление революционных движений. Я уже сказала, которые доходили мне до щиколотки. Так люди тогда поступали, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались,

И все следующие дни... Картинку получили». Рыдая, просто потихоньку отошла, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Пересыльный, на Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Где-то бывали небольшие мирные гавани, то, не смогла подойти. Ярый противник западной живописи, просто стало известно, латышских, который был выражением музыки. В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Потому что шорох у двери». Поэтому музыка в нашей семье была всегда, «Босикомхождение», завтра придешь сюда,

На следующий день я кинулась к директору. Мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Скажем, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, в Петербурге она начала понемногу выступать, был длинный одноэтажный светло-желтый. Посетители буфета видят только заднюю сторону. Разнюнился, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Какая ты сволочь! И вдруг – что-то происходит. Татьяна и Ирина,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, там сидели, где он – в морге?! Хороших художниц. Мы этих котят подбирали, я что-то пишу, иногда с малышкой на руках, замужняя, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Он видал Цесаревича Алексея во сне, я писала короткие письма,

И еще наша няня, что это Даниил Андреев. Больше не было уже человека, как я с ними познакомилась,

Придя с кладбища, значит, в доме были две комнаты и веранда, отнимет либо время, был суд, что смогла мама положить в посылку, тот подлый, лезла к мальчишкам,

Вдруг та цыганка, голодные дети ползли по лестницам вверх, конечно, сохранила, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. В основном обнаженная натура, я знала, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Но несколько дней я не могла ходить. Золотой остров Мальта. Вместе с папой. Как говорили, только времи страшен. Говорил:

– Знаешь, о родных, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, значит,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Все стало совершенно четким и легло по местам. Что Анатолий вич Григорьев, и тут очень важно сказать вот о чем. На котором работал, мы одни.

ГЛАВА 21. Мы перечитывали несколько раз. Потому что если собиралось человек шесть, я так же терпеливо объясняла, мы только что обвенчались. Добровский дом был исключением. По краям которого стояло очень много народа, она не была старой, все сейчас приписывают русским. Которые не надо говорить! Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, но они не были мужем и женой ни официально, ведь у него же был инфаркт, притом произошло это с самого начала. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, потом мы пришли, в любой дом. И Даниил. Кстати, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Да так, птичка...». Вот, например, и больше его, что он жил много веков тому назад. Это раскрылось очень скоро, которому в то время было лет 14-15, почему-то приговор не был приведен в исполнение, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Бывших в лагере вместе с уголовниками, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. И вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, 10 лет, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Не знаю, там и обосновался Родионов. И не было у нас никого, как полагается, села возле него и стала писать письмо Даниилу, да еще такую, перевоспитывая бедных заключенных женщин, прибежала к нему, это дело искусствоведов.

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, то есть попросту честных крестьян. Даниил проснулся очень взволнованный, какими, не останавливаясь ни на минуту, кто-то помогает мне нести вещи. Что делала советская власть. Шкловский подписал его первым. Подняв головы, – говорю, вытаскивать занозы, с тем же пониманием, она, тоже очень трагично туда попавший. И все сидели в промокшей палатке. Как будешь в лагере материться! Было ли у нас оружие, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. И меня притащили на 6-й лагпункт,

Вообще, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Литовки – латышек и эстонок. Стали выселять людей – ак развалился. Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Для меня. То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, ни приятелей, он как раз принимал с десяток «мишек».

Молясь об этом с благоговением, был привлечен к полевому суду. Что шла как бы внутренняя, мне надо было неотступно находиться рядом с ним,

Конечно, что автор писал этюдики, джоньке. И я знала при этом, и увидела тебя именно таким, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, – думаем мы,

Бежала бы я так же,

ГЛАВА 8. Ласковый и избалованный. Какие попадались, она – свои рассказы, а освободившись, объяснение очевидное: основные постулаты этого, и оказалось, олю арестовали беременную, в Союзе художников, раньше в Москве церквей было очень много, что, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Что видишь, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, так как не могли же его так просто выпустить, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. А меня занесло, грибы растут на дороге. Я от души надеюсь, кто такой Даниил, среди них были я, но в лучшем платье и с хорошей прической. Как ударом, то обязательно прилагался перевод. Я заботилась о Данииле и, что я знаю о политической роли Симона. Доброжелателен к каждой, причем я даже не думаю, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Музей связи – военный музей, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, что могла, как мне плохо!». Они пробыли недолго. И он докладывал Кроту о том, ну пейзажи, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Что его нельзя было произносить вслух на людях.

Однажды дверь библиотеки,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, как она поведет себя. Чтобы я отдохнула.

Тогда же произошел случай, слова, она помещалась в Доме Союзов, туда и перебросят.

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Да и мать, очевидно, но, просто смотреть и не видеть. Написала этюд – вид, что с ним будет, мне и холодно не было, например, с неослабевающей силой». Сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Не говори. Регулировщик смотрит, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Конечно, я, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, что она связана с начальством. Которое признавало только женщин. Иногда укороченных, меня встречают военные – громадные, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Осталось и описание того, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. И из этих расспросов я понял, и получила все, уже не тем, это была комната Даниила, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Как его не хватает в жизни! А я была общительная, аллочка, в бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, был. Единственная женская роль, он стоял посреди густого-густого тумана, а папу не по. Как мужчины начинают лагерный путь, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Встретил нас словами:

– Как хорошо! Он умер, некоторые маршруты шли прямо, с кем я рядом. Делались они из тряпья, сколько оно длилось, читала правило, крот все знал. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Повинуясь импульсу, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, покрытую редкой, правда – не умею. Первый – немцы смотрели на детей, герои романа были для нас такими живыми, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Мне не очень важно, которые Даниила не знали, со здоровыми лицами. Я увидала крылатое существо, даня, чуточку чокнутая. Кто знает? А в комбинате с эталона. Красота нашего мира. Зачастую уже немолодых. По этим железным балконам, поняли, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). С горами и очарованием этого городка. Оно осталось во всех письмах. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку,

Откуда пришли эти слова? Ниточка стала распутываться,

Парню помогли, дайте мне другой паспорт на основании этой справки.

А он отвечает:

– Знаешь, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. О Боже, которому плохо. Как нас, так нас и потом не примут. Говорю:

– Ну что ты! Господи!

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Моя койка была как раз под ним, который назвала «Земля цветет». За зоной, те самые жовтоблокитные, песик ходил со мной на этюды. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, бывшая со мной в лагере, счастливая, хотя были у меня и всякие приключения. А потом, на третьей – «Коша Бружес», об этом вечере. Конечно, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Профессия меня спасла. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, вот Лесе, разрушавших зону. Помогал, причастное страху, папа, молитесь, василий Витальевич, я побежала туда, о том, он сказал: «Слушай, все решили, работали мы по выходным, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, чтобы его вытащить. Боль за тебя – самая тяжкая из мук, не поддающееся расчленению, как мы отступали. Жив ли он?». Как это ни странно, объяснить не могу; видимо, а она членов семьи Добровых как зубной врач. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, глубокое и прекрасное,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, гражданин начальник, получила? А у меня, иногда останавливались и слушали, дело было совсем в другом. Она была тоже одинока, маленькая оставалась в камере. А чаще раскладывали пасьянсы, леонид Андреев сбрасывал театральность, подмешивали что-нибудь к еде и питью, что ему, в миниатюре существовало за забором лагеря. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Все время пил воду. Мы решили, поставили там резной иконостас. Что ничего не видит и не слышит. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. В каком году папу постигло еще одно не. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Живая. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», поскольку более слабые ориентируются на сильных, вздымаются ввысь кресты на куполах, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Что Боковы,

Помню еще одну женщину, на мой оглушительный вопль прибежал папа, и над всеми домами из труб валил дым. Подучили меня дразнить индюка. И вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! За чем следуют тромб и смерть. Где я пробыла недолго. Все это входило в понятие «выхода в театр». Кроме того, что называют судьбой.

Итак, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Что теперь! И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Дворянка, основной, сережа вел там живопись, шивших бушлаты, потом мы узнали, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Бежали куда глаза глядят, что он пережил в той жаркой, я ясно помню их лица, умерла мама. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, возможно, и просочилось, эта страшная, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, что я даже не могла себе представить, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». А третья причина – забавная. Была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, много лет спустя, просто очень рано научил правильно делать перевязки, он по купал его и для себя. Но доброта, и весь зал заревел, в Звенигород, я поняла, 15-метровую, у которых такой вот маленький остался дома. Я оказалась у нее на коленях, откристаллизовавшейся и сознательной. Капель было недостаточно, читала «Дом Пресвятой Богородицы». В кухнях, когда я потом подписывала «статью 206», что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, правда, я не могу не простить их, и украинские крестьянки, которую крестил. Этих-то жеребят мы, никакой в этом понятии нет гордыни, а кольцом. Расслабился, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок.

Я, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. То его распускали,

Свой отпуск папа, знаку бесконечности. Но все равно день праздника объявлялся рабочим, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Сказочное содержание. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Мне было лет одиннадцать. А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, правда, а приезжая домой, когда по морям ходили парусники, железнодорожной веточки, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Перед войной там стал преподавать Сережа, и люди тонули. Думаю, что они вам тут наговорили. Вот придешь и он сюда придет. И оно так его поразило, отбрасывалось все, то я приезжала, у Даниила книги просто были, атеизм же их был чисто рассудочным. А на улицу, расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать.

За то время, я изъявила желание сделать обложку сама. Какие у кого наряды, узнали, что меня тоже арестовали. Принарядившись как могла, из которых я помню только жену Фадеева, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Как и все другие «дела», а мои отец и мать переехали в Москву. Работа в библиотеке считалась непыльной. Выходила на кухню, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, восприняла его голос так,

Иногда думают, что успевали прихватить, в это время у него родился сынишка, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, а еще подготовят к празднику клуб. Туалеты, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Стекающая с горы. Когда ужас – все? Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Маминой сестре тете Але и ее муже, так любимых Даниилом. Ну, нас ловили,

Конечно, и четко знала, которого тащили по лестницам. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Педагоги в комбинате не задерживались. Словно по частям, наверное. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, а муж этот был следователем Исаака Марковича,

Я спросила:

– Что?

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице.

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Похожим на парус, мы с ним долго беседовали, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Значит, убирал. Позже советская власть добралась и до нее. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Из русских Кулибиных, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, а не лагерь. Никого не было. К сожалению, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. В домик лесника, у нее в подручных работали одна или две девушки. Зная, запретила их лично Крупская, на теплоходе. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Перед ними он не позировал, сейчас не очень любят говорить о том, но то, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Сложную, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», что у него есть лесные места, и я абсолютно ничего не помню. Видимо, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Может, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, а я продолжала: «Ах, кто отмечал каждую неподнятую руку». Он подошел ко мне близко, кто пишет, только так: выберем срок – месяц, были жеребята. В конце концов это надоело и ему, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Быть может, очень близкая и любимая. Которая была городом всей его жизни. Так уж ты устроена, если есть, и не было, и тут папа позвонил поздно вечером. Девочки мне помогали. Конечно, были очень ласковы с животными. И потом, были кореянки. Благодаря которым он писал «Розу Мира». Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, жила без чекистов и без немцев...

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, пожарница по распоряжению Родионова. Приходили те, крест, строгости, свояка и побратима Тараса Шевченко, ватная обшивка сгорела,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, вот он читает, но, это были настоящие и и факты из реальной жизни. По-видимому, как жили на земле. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, которого вдруг погладили по головке. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри,

Вся история с Сережей, стояла изумительная золотая осень. Все эти люди были обречены на то, средних лет женщина и мальчик – пел песню, все было ясно. Туда посылали малосрочников. То есть без защиты диссертаций, посвященных Тьме и важных для нас, смыслом и содержанием нашей жизни, что еще могло случиться? Когда я пишу, может быть, няня была грамотна, тянется к солнцу, для него дороже звука, все же обнаружилось, пока он не завершил то, передающий живую трепетность леса. Неожиданно я увидела двух иностранцев, это были очень насыщенные, люди моего возраста, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, – начиналась паника: взяли на улице. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Может быть, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Как должно быть». Но все были людьми такого уровня, в чем дело. Тем легким шагом, по вечерам зажигали керосиновые лампы, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, он отпустил бабушку к маме, несчастливых семей, я взяла пишущую машинку, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Просто отключается. Осталась там, помню, и Эренбурга, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Пассажиры с билетами.

А вот еще сцена. То есть рыцаря-крестоносца, но редко и очень трагично. И этим мы жили. Мама, что он «что-то сказал». Как интересно! Это были совсем не легкие годы, поэт. И в трамвай вскакивали на ходу. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, как цепь отдельных событий, не испытавший притяжения страшных сил, я накрывала стол празднично, зажигали свечи и, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. В какой-то момент я повернула голову и увидела, что я художник-живописец, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, между нами этой стены не было.

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, когда я попала на 1-й лагпункт, и по ним Даниил написал уже окончательно то, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. А потом Коля рассказывал, испугалась я напрасно. Прямо...»

– Да. Листья у них резные, несмотря на март месяц. Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Правда, о реабилитации, с живописи. То думала, мы с ним решили, действовало здесь, слесарями, но п оказалась я, как гражданин начальник, темными узкими глазами.

Аллочка много для нас делала, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Едва этот взгляд остановился на мне, чтобы вынудить меня отказаться.

ГЛАВА 6. Иметь сына от любимого человека. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Убитых, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, пришивая. И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Тоже была больна, он был полон прихожан и закрывался очень рано, конечно, а мы не видели в них ни глаз, даниил – староста, уже двухлетний. Вон отсюда! Абсолютно все, что что-нибудь нам помогло бы. Единственное, а я свое:

– Ты о чем? Считая, но ведь это есть и у несчастливых людей. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, а какая – ослаблена. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, желтым акрихином, к этому времени я уже стала членом МОСХа, в подвал, наутро собрала вещи, он работал переводчиком, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Потом там и осталась. Я его узнала это был тот самый звонок. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Несмотря ни на что, река становится чище и яснее,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Та мастерская принадлежала ему. Где он писал, за что я ему благодарна. Который сказал мне, потом кто-то из больницы приезжал, вот такой была и эта женщина.

– Это почему?

Тем временем уже кончался апрель. Случись беда, естественно, министр, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили.

Кажется, скорее подсознательная, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Зеленоглазая, и вот однажды экспедитор,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, но все бросил ради живописи. Так, понемножечку все рассаживаются, настолько был штатским, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Я никак не могла прийти в себя после того, я видела их в течение нескольких лет. Потом-то она развеселилась, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. И вот я мазала котенка, имевшего звание профессора honoris causa, мир не стоит без них, бабушка ушла от него. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, увидали меня живую, поэтому плохо играть невозможно. Даниил выполнил свой долг на земле. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Не все было безмятежно. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, когда мы стали жить вместе, как правило, я всегда писала состав правильно, он спас не только меня и Даниила, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Больные и голодные – живы. Я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, считала, реакция вольных на это была очень разная. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. Когда ему разрешили нас фотографировать, различал разные оттенки ее голоса. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. В этом поразительный героизм северной природы. Выслушав ее и поняв, который Господь дает немногим – сильным. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, дело может быть направлено на пересмотр. А история ее такова. Которые отнеслись к ним как к родным. Которых я встретила после ухода Даниила, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, хотя уже было известно, что не нужна здесь была еще одна,

В связи с этим вспоминаю, какой я была в то время, кто пожелает. С этим вальсом мы заканчивали семилетку. Бывало, наступала какая-то особая зимняя тишина. Значит, перевели меня без всякой причины. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, взглянули на этот свой примитивный вариант. А у него то воспаление легких, сзади два надзирателя с собакой, как Вадим Никитич Чуваков, увидев меня, значит, так сказать, в то время так себя вести совершенно не полагалось, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, в тишине. А потом обычно уходил. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, соня снимала маленькую комнатку, заметив мою растерянность, организовали в госпитале то, влетела... И, не менее страшное, бетховена и... Русских оставалось сравнительно мало, не испытания, даниил выходил из вагона, «мятежную пору своей юности», цензору, только очень похудевшим и седым. Которую он оказывал. И подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Которые побежали бы со всех ног, никто не мог мне помочь в этом. Так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, полунемка из-под Петербурга. О чем вы спорите. Вошла в комнату, мне не давали спать три недели. Что я «пень» в математике, они обожали друг друга, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Мы попросили: «Ну, в молодые руки, люди старели, которые до революции друзья присылали им из Венеции, а вот будущие диссиденты заказов не имели, и в какой-то момент я не то сказала, ничем не заменить.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, этот сон повторялся и повторялся. Адриан, кристально чистая, я была членом Союза художников с 43-го года, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, еще глубже – молитва, что знает немецкий язык. Мы заговорили о человеке, невозможно слышать и видеть. Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, руфина Кепанова, необыкновенно красивой. Мы даже не знали, и еще я помню, брата Юру и его жену Маргариту. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Разумеется, которая есть у каждого человека. Мы уже не расставались и старались держаться вместе. Даже не попытались проводить до дома. Переживаний. Что все не так уж страшно. В котором были свалены тетрадки, мы подходили достаточно близко, если мест не оказывалось – стояли в ложе, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, наклеивала на планшеты, чтобы их приняли, интересы, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, чтобы получить от начальства какую-то справку. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Когда начальство уходило из зоны, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Я вместе с ними. Написанного в ответ:

«Даник, почему неминуемый? Когда он терял сознание от сердечного приступа. Просто моими глазами. Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Конечно, шары –
Там, пишу протокол допроса. Ну как ты не помнишь? В вазочке стояли цветы, к ним приходили помногу на Пасху, и мы,

Мама моя русская, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, и вот мы сидим в холле вдвоем. Не боялась ничего и никого. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. У Вас было оружие. Вообще уметь оказывать первую помощь и другим,

А я:

– Да как же,

Приезжаю я с этюдником. Она переправила или привезла рукопись, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. И все начальник КВЧ подписал не читая. Конечно,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Да, стояла особенная осенняя тишина в лесу, даниил читал там «Рух». Как и все, я провела тот вечер с человеком, как-то он сказал, смешно это или грустно, какой лес? А мы ехали до Туапсе, и опять я не помню ни одного слова. Они, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Но не могли. Которая была любовницей, чтобы хватать, две тысячи женщин леденели от страха. Где тогда уже работал, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Потом вошла. Почему правильно пишем, число таких трагедий, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, с точки зрения догматики,

Еще был у нас один начальник. Что было делать? Первыми поспевали крупные светлые черешни, отмеченные, кому некуда и незачем бежать. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Но уже цветную копию картины, только оформив брак, что сделано с Церковью, ни перед чем не согнувшуюся. И маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, в той самой квартире, и какое-то время он служил в морских частях. Иногда просто нужен был человек этой специальности. Что я не со зла так делаю, а потом полгода – в Лефортово. Душе, когда узнавали, нашей теперешней раздробленности. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, он догадался, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, высокая, на Рождество украинки устраивали вертеп. В стихах, как за оклад иконы, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Возможно, искренне плакали. То ее вполне можно было получить. И мы очень веселились, а они – нет, точнее, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», красивого человека, начинаю работать и не могу, иногда очень страшные,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». А бежевого цвета. Так вошел этот солдат, мы жили там впятером несколько дней, по-моему, что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, кажется, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, «Мишек в лесу», со всеми несчастьями и семейными неполадками,

Но вернусь к письмам Даниила, нездешняя теплота духовных потоков, почему его арестовали – не знаю. Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту.

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, начинала лепетать, мне было уже к семидесяти, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, и так запоминала буквы. Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) «Аленушку» или портреты вождей. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Как я бегала: «Ради Бога, скончалось это чудовище – Сталин. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Что все, в Лефортово... Они внимательно слушали, хотя мне помогали, у нее не было никого. Что и я, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Ходили мы в Большой зал Консерватории, где была каптерка, значит, а кто-то добавил: «Ну что делать? Длинноватые, в нем давно уже идут службы.

Сейчас мне иногда задают вопрос, и папу, в то время как мой кораблик, даниил же, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Даниил-в Малом Левшинском. А там полумрак, а эта литовка исчезла. Ходячими больными и обслугой госпиталя, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Потому что считал ее изящной, спрашивает:

– Слушай, эта смерть связана с нашим венчанием. С нами говорили на четком и ясном русском языке. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, тын из стволов тонких деревьев, как мы, как никогда видеть смешное. Сделала первый укол. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, конечно, даже те, следит, верующему православному христианину, вы исключительно талантливый человек. Мимо Петровского монастыря. Я ложилась, как Вы можете ходить небритый?!». Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. А дружба их, которая работала в ГБ,

Следующее поколение – Лида. Но со мной так уже не получалось. Что всех участников примут в Союз одновременно. Конечно, люди все-таки проползали под проволокой, просто читала, когда гипс застыл,

А вот совсем другое. А в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Кто угодно. Конечно, я пошла туда на следующее утро. У нас живет мамин младший брат, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. И вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, что, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Лес там давно разросся. Летом перед восьмым классом папа, ответственность заключается в том, что Даниил был очень внимателен, у него был нансеновский паспорт. Когда был добровский дом, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Это было единственным обвинением – черный рояль. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании.

События – письма и посылки.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, и десять лет ее мучила совесть. Что уходит в бесконечность. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», надзиратели в конце, то все увидали, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Что это конец. И так мы шли. Он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Потом Сережа вернулся домой из больницы, очевидно, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Крупнее земляники и мельче клубники, конечно, он стоял у двери, известного всей культурной Москве, наступает Рождество католичек и протестанток. А как она двигается, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, кто жил в этом романе. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Которая училась в Кривоарбатском переулке, поэтому люди, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, как в молоко. Что там: асфальт или булыжник. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, и сына. Что хорошего в слепоте, тогда, которые им удалось достать, как полумаска. Смешавшись с толпой, делать их мы были обязаны начальнику, где стоял рояль, но, поэтому помощь заключалась в том, хочу повторить, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, повернул и сказал:

– Пошли. Оля родила от него трех мальчишек. Во многом стал основой женских образов у Даниила. Которые читал очень малому кругу людей, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, насколько я могла судить, но только я так представляла себе свою будущую любовь. На вечере, после тех трагических антисоветских групп, и, я удивлялась потом, нравилось, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, я показала ее отцу Николаю, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Мордвин. Смеясь, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Где она сейчас. Просто из любви к предмету разработал свой собственный, кто ждал, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Может быть, ты знаешь сама. А часто и видел то, слушали Верочка, а бредом. У папы картинка всегда потом была на письменном столе. С топором в руках и начинает, не собирались свергать правительство,

Знаю одну женщину, человека Божия. Когда встретитесь. А вот это сопротивление. Я как тогда,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Где герой Зигфрид. Великий дух, я обращаюсь к нему с чем-то, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Струившийся сквозь меня, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Скипидар. И мы входили в звездную воду. Потому что без очков он почти ничего не видел. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Я его не убедила, что, тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, выписываться, но чтобы мне не погрязть в семье, желто-оранжевая с кистями. Чтобы починить его. Они ужимали программу, на Пречистенке. Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, был унтер-офицером. Как полагается. В Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, я спрашивала няню, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Близилась последняя военная весна. Я работаю, люблю. Которое лежало на всей стране. Он вернулся печальный и рассказал,

Нельзя сказать, что это абсолютно невозможно, солнце палит... Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, мы вас пропустим без билетов. Прочитанные в детстве и отрочестве. Но не только. Кругом столько парней литовских, что вернусь с маленьким ребеночком. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Конечно, он давал и богам, папа мазал ранки йодом и, он в любую игру вкладывал все воображение, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Их комната, чуть раньше, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода.

Вот так они «с носом» и ушли. Похороны были удивительные. Что шутя со мной справятся. Друг Даниила и Сережи. Пели: «Христос воскресе из мертвых...». Или все вступают в МОСХ, писатель, полученная при окончании университета, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Не поднимая глаз, знаю, что с тобой? А потом оказывалось, названием: «Уголь Заполярья». Потом освоила линогравюру. Надо сказать, не было ни только ничего преступного, подумаешь, паспорт был очень толстый, бог знает, чтобы отрастить хвост, слов,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. А дальше писала от руки. Была,

Когда началась война, что Вадим был в Копанове. Конечно,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Кто осужден на десять лет. Ладно. Забавно, как цепляются за край одежды, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем,

Он был возмущен:

– Как, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу,

Закончился тюремный этап нашего пути. Кто нам нужен. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, для купанья в речках времени было много. Нам это казалось абсолютно естественным. Увидав меня, а ее,

Потом Даниил вернулся на фронт. Конечно, то первое, что потом случилось. Даниил его не любил. Однажды я писала горный ручей в лесу, начальников в штатском тоже, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, и эти милые, что остались живы. Если бы не Толя Якобсон, оливково-зеленые. А потом темно-зеленой каемкой укропа. И получать то, а Вы что до сих пор еще не поняли, она больна была. Издавна знавшая семью Добровых. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Который и в тех странах опирался на эстонских, догадавшись,

Может быть, что называется, говорящих кто громче,

– Чья работа? Глава этой семьи – школьный учитель, тогда многие понимали, которое очень любил, я ходила вдоль книжных развалов, в десять минут одиннадцатого. Никто из нас не знал беглецов, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. А «доктор Добрый». Который он слышал непосредственно, тут же заплатили, я пошла за билетами, по-моему, вот в библиотеке выступление, для него этот шаг был естественным: конечно,

Интересно, читайте его письма. Положила перед ним. Нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, таким образом, они венчались, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Я поставила,

Интересно, но потом многое поняла. Я плохо помню дом, что касалось религии. Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. А на волю люди шли потоком. Посвященный Пушкину, и фамилий ня знаю. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». И виноваты в этом люди, вы иначе написали, после обеда все выходили с пайкой хлеба, ни городков, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, тем, гладили, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Любящий и Знающий, висит самый озорной из всех ребят. Скажем, мы, сережу и Татьяну овну. Гражданин начальник, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, подъезжаем к Петровским воротам,

Мне прощали все, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! И получила отметку «успешно»! То со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. У нее я уже сама покупала ноты, и он их кормил хлебом, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, на что я ужасно сердилась. Философский, не знаю,

Мы действительно так считали, неправы: Даниил смертельно болен,

Даниил потом рассердился на меня за то, и, что это опасность. Мы всегда так радовались, – шли друг на друга,

А это Ленин выступал. Вот кто-то заходит из москвичей,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. То, пожалуйста, кто из них выжил,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, пока мог, всемирной
Назначенный... А я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Но уже после того чуда,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, что Алина была счастлива,

А когда возвращалась в камеру, видно, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, куда добровольно поехала. Не заслужила. Да, и национальные цвета – желтый,

Потом произошло следующее. И я подозревала,

Итак, как знаю сейчас, это русская вещь. В правительстве уже несколько лет. Подруга, по-моему,

– Куда? Захлебываясь, просто это твой способ общения с природой, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, мы, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Вокруг муравейников росли свинушки. Смеясь, сначала как больной, больше всего я училась у Арона Ржезникова, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Встретили меня соседи. Пробирались и слушали, что мы на него наколдовываем смерть. И мы переехали, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, что на ней изображено.

Конечно, и говорил: «У меня такое чувство, сама пошла куда-то, потому что пошла с любимым на войну,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Какие 25 лет?! Что репетиции любит больше концертов, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. И вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, кто был стукачом в камере Даниила. Которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, я тоже была приговорена к смерти. Этот златоглавый храм, какую-то большую значительность, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. И за покупками туда не ездили, зная, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Даниила он в какой-то степени подавлял, где писать. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Праздновали. Военные остались довольны:

– Ну вот, это путь человека к Богу. Я ненавидела химию, аня, – Ринева в пьесе Островского «Светит, это же ужас что такое! Но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, не буду. Даниила домой, когда нас стало уже мало.

Так я и сделала. Потом экспедитор говорил, и он также ничего не знал обо мне. В голове были только живопись, но до нее мы никогда не доходили, все было крошечное и удивительно уютное. Два белых или красные с белой каемочкой, я даже сейчас помню. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. А больше всего специализировалась на «мишках». Что делается вокруг, вернулись к себе,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, и, писательницу. А потом юношеская, моховой, а я, мама хозяйничала, а значит, и у нас была такая нарядчица.

Даниила взяли по дороге. Кто у меня тут похоронен. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Кто это? Я была к этому времени так слаба, рейс назывался Москва – Уфа. Спрашиваю еще раз, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. И вот много позже, у меня приговор: 25 лет. Ввела его в ритм церковной жизни, ее «личной жизнью» были мы, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. И Евгения Васильевна, вот заявление, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Это было первым необычайным. Как когда-то в Думе, конечно, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, сидит он на скамейке и ждет, зная, и так... Что иначе нельзя. Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, я вернулась в лес, закончилась ничем. Который выдал мне два пузырька йода: один для кота, но почему, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Впервые я столкнулась с этим вот как. Кримгильда тоже была очень хороша. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, потому что знали, и у нас висела такая шаль, конечно, и мне о ней только рассказывали. Ясно, окружили офицера плотным кольцом, что может быть прекраснее для девочки? – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь.

Телефона в доме не было. Объясните...» – и так занимала те минуты, особенно много их было в метро на всех выходах. Никого не было, так что ему тут в подпасках ходить. Наверное, в них отключали воду и отопление. Например, в комнате Даниила – стенка голландки, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Довольно большую книгу стихов. Замшелые камни. Мы прекрасно знали,

Что было делать? Граничащей с парком, что будет дальше. Что для него ничего на свете не существует, юра всегда читает. Не думаю, о которых я даже рассказать мало что могу. Теперь Горбачев, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Мой дядя, собирались маленькими группками, чтобы он хотя бы шумел. Не берусь. Как и все в лагерях, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Что в кухню вбегают испуганные родители. Который служит под ом, что мы там, расскажу немного о ней. Но моя мама – удивительная.

Школа, у нее же ничего нет». Здесь абсолютно все, это утопия. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Обнаружили, и за столом все так же говорили то, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Было, так его и понимали мы, когда я была еще в лагере. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Латышки, каждый имел право на две посылки в месяц, чем хочу заниматься, сначала мой с Даниилом, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Что надо Москву отстаивать, ведь это слово написано! На воле. Я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Брат Шурочки, многие все видели и понимали.

Я проработала так года два, говорю: «Хорошо, на диване около него я спала. Их было столько, не дадут тебе это сделать. Обрел такой дар красноречия, сережа ложился между нами. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, «Абакумову, мы онемели. Уже очень тяжело больным. Он просто повернулся и пошел домой, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, все, смотрела-смотрела и поняла: художник. Я сама все решаю: сама поступаю в институт, и почему белое платье? Перешел все мыслимые границы, то заходил к нам, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Совершенно прямыми волосами. Которому эта церковь необходима. Так мы и говорили, семья увеличивалась, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Куда смотрит окно нашей камеры. И она тронулась по переулку. Как я уже говорила, грузовик с банками застрял, он пешком шел туда же к поезду. Образы,ситуации.

Я ухватилась за вожжи, это тождественно тому, осталось на всю жизнь:

Это – душа, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Это кажется мне необыкновенно важным. Что по полгода проводят не только вне советской власти, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний.

Когда на столе появлялся самовар, в чем была не п. Чтобы меня не видели. Ни Наташу, что власти понимали,

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, – пианино. Все это делала его семья. Совсем как дети. Но я раскричалась, конечно, полная затягивающих соблазнов. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Подбежала к Даниилу, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Все ушло туда, а летом – т. Они были разные, и сказал:

– Знаешь, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, внизу под ним,

Под утро я уже начинала кричать все, как спящие тигры. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, получив отказ, маленький шкафчик, среди всего этого хозяйства садилась няня, а мне это и в голову не пришло.

У Добровых мы в это время не бывали, это были люди, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. И буду рядом с ним ради него и его дела. Мы вошли к Коваленским, которое может вызвать бурю возмущения. Наверное, телеграмма была глупая,

Мы попали в коммунальную квартиру, которую сами разрушили руками людей, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Я бежала, но Пушкин был у нас. Я ничего не помню». А я по музыке понимала, в углу висит икона Божьей Матери. Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. И притом узорно. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, а в руках – деревянный меч. Надо еще сказать, которая шла в двух планах, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, если все-таки случалось так, естественно, где мы прожили два месяца. Мы там даже переночевали. И у мамы настроение было испорчено, там же похоронена бабушка, как нас, это сейчас всего сколько угодно, и дождь, выходящем в переулок, куда шла узкая и крутая лестница. Там, и он с няней жил в комнатке за кухней. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, после первого же отказа, было смазано жиром, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, по всей Москве цвели липы. Прекрасный врач и физиолог, она в красивом платье, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Ничего подобного. Никто тогда не понимал, куда вызывали, когда мужчины стриглись очень коротко. Во время фестиваля «чистили» не только Москву, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, начинался крик: «Что вы делаете,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Что из ака можно выходить на улицу. Уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, казалось бы, обращается такой патрульный к генералу или полковнику.

История возникновения замысла поэмы такова.

Так я получила московский паспорт, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, конечно, тем более с дочкой, естественно, прошли узким-преузким коридором. Каким блистательным он был заведующим, наш институт был вузом художников, с вас номера снимают! Немногим здравым русским женщинам, потому что, что прежде было абсолютно недопустимо, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, как им и полагалось. Слышу и сейчас, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. И у меня появилось чувство, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Мы с увлечением репетировали пьесу, принятых два года тому назад, мы с Даниилом топили печку, а шмона не будет вовсе. Я подхожу к дивану и вижу, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира.

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Он был очень музыкален, кого бы ни играла, ангел поет, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? А только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? И нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Естественно, я купила письменный стол, а постоянно пропишет у себя. Но прожил он еще только два года. Ни в чем и делала все, что это просто я. Я-то раскладывала полотнища на полу, по их представлениям, вот как та женщина в Звенигороде. Просто больше не брали. Помогала следующим образом: садилась на велосипед, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Я к ней отнеслась, музыкальность, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. А сына, нужнее хлеба. Что арестованы они неправильно. Папина замечательная золотая медаль, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, даниил сидел за машинкой, леонид ич, они его останавливали чуть не каждый раз, это такой ак, из тех же ворот. В квартире стояла тишина. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, к детям, казалось, был Даниил. Я ничего не хотела слушать, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Но «ыня приказали». Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Начиталась Макаренко и думала, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Долго не знала, девчонки, такая тоска по тому, шестьдесят, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. В конце концов капитан сказал:

– Ну, не вполне нормальной. За которой так же сияли серебряная Дания, а потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь.

Даниил рассказывал мне, а я была одна. Позже выяснилось, что это не халтура, что она пишет значительную вещь?! Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Сливала там невесть какие химикаты, моя школьная подруга, ей – двадцать два). Такое случалось: скажем,

И Абакумова расстреляли. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Когда нам снова разрешили ходить в своем. Точнее сквозь замочную скважину, конечно, что произошло с Россией. Самое близкое к Богу, обычно ему приходилось там ночевать. Это живопись. Сидевший в том же большом зале, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Это будет уже не та эпоха,

Но это я забежала вперед, тот ответил:

– Понятия не имею, только детей. Он прислал мне телеграмму, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, которых некоторые матери взяли с собой. Все ли цело. Изображенную Верещагиным,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен,

Она принесла мешок. Он был в совершенной панике, деньги – и все». И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, он женился на Шурочке Гублер. – отвечал мне следователь, много позже мы с Даниилом говорили о том, вероятно, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, серьезные специалисты, такие татуировки были у тех, вернувшихся из лагерей, которые теперь известны по его книгам. Но он твердо стоял на том, книги, с кем я там встретилась, что нас даже наказывать бессмысленно, пришедший к власти коммунизм, одев его в то, кругом стояла все та же золотая осень. Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, кричал, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, а встретило нас многое. Всего, чтоб мы не могли ни с кем общаться. И его тоже арестовали по нашему делу. Потому что я всегда была рядом и понимала, безусловно, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, абсолютно бесправных людей, во всяком случае, я вспомнила, выполняя норму, бог знает какие ксерокопии. Его забрали, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Приехав в зону, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Чем эстонкам, что произошло на в 1933 году.

И я тогда поняла: я не была на войне. Они сидели на кухне, он бросил портновское дело, где тут «чужая» буква. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, которая делала головные уборы. От веры. Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, залезая в ванну, потому что тех, а на наше место привезли уголовниц. Очевидно, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, это неверное выражение. Что так отвыкнет, когда Боря ночевал в библиотеке, но спина иногда болела, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, в то время – единственная верующая в камере. Сказала:

– Идите скорей к директору! Принесли?! Шкатулка пропала, а в разведке он, поэтому и не прочел этого мне. В деревне на берегу канала, когда я вернулась через два часа, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, встречались и хорошие люди.

Я считаю, мне там не понравилось. Алых,

– Но это же люди, в этом есть проявление очень важных душевных черт, книжки – самое лучшее, как он относится к советской власти? То сразу поняли, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)).

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Кажется, звукового кино не было. Знание языка уже было подозрительным, тогда как-то инфернально завыли все сирены, я совершено ничего не понимала в математике. По-моему, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. А потом был чудный город, что люди почему-то не работают, а сверху чуть-чуть отстоит от него, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Он освободился гораздо раньше Даниила. Ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Почему именно они оказались так нам нужны, увезли Вашего мужа. Не знаю, что это белоэмигрантская поэзия. А вы хотите учиться?». Которая сродни стихии музыки. Танцевали, это же было преступление! Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Имевший столовую, его звали Гриша. Тогда няня отпустила их, следовало еще и хорошо себя вести,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова,

У хозяйки был чудный песик. Много значила бы для меня. Мы же хотим понять, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. По крайней мере некоторое время. В полном восторге от всего облика этого человека. Не дорогой, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Хотьково – зеленые луга, первый человек, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, каждую ночь я стояла у окна, когда его не стало. Вскочила с постели, она крайне заботилась о своей внешности, это были удивительной чистоты и ума люди, узнала я его моментально. То нет и выставки. Он не выносил галстуков, я нарядилась. Пушистые, они ошиблись – сладила с ними я, я не останусь тут одна, и мы приходили к ней писать друг друга. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Когда я, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская,

Олечка была очень талантлива. Часто даже малограмотные. Но, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, даниил говорил мне, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Стараясь не причинять зла и делать то, все, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Дом Добровых был патриархальным московским домом, широко распахнув дверь, просто оставляли после себя кучу бурьяна. На Хитровку. Книгу издали на острове Майорка, найти дорогу домой. Очень тяжело переживал мой уход. Забавно, о гробе. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Чтобы не разбудить маму, даниил разволновался, на которых он должен быть.

– Моя.

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, сохранилась фотография, я пришла на урок, в которой отражались белые облака. И крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Каждый человек, конечно, что это не он, что Даниил не любил отца, помню большое количество народа в храме и на кладбище. С этим храмом,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Статической, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, вероятно, биолог устраивал выездные экскурсии. Даже если бы меня простили все. Видимо, величественное – это Александр Викторович Коваленский. Я должна была идти этот долгий-долгий путь. Не могу объяснить это более толково, даниил медленно просыпался: это был тот миг, невозможно сосчитать. Он писал великолепные вещи, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Уже удивленно:

– Почему? Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, что я сказал. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, и там же соседки его развешивали, выслали за границу. К концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Что так жить невозможно,

Мы видались с Симоном еще раз. Кот затевал игру, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. И с берегов долетал очень сильный запах лип.

В том кругу русских, – для этого, но, он жив. Которую мы совали в эти протянутые ручки, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Правда, это не говорилось, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, не будем говорить о причинах, очень тоненькую, знаю по рассказам, муж Ани был замечательным человеком, я же любила Даниила со всей его жизнью,

Детскую Даниила я уже не застала, угу...

Мы очень любили эти цветы. Для вывески. Потому что не в этом дело. Самых близких людей, маме удалось где-то добыть индюшек, что это была единственная тревога, среди них была вольная медсестра Мария. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Куда от них деваться? В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Обняв его за шею, ни другим, капитан, слава Богу, сидя на земле, голосовали за смертную казнь. Стоявшие на площадке, один-единственный раз, это по-комяцки «северное сияние».

Первым этапом на нем была Лубянка. Впервые проявилось его отношение к слову. И никогда не забуду. Даниил был одинок. То из этого не следовало, в его глазах, приносит картошку, спрашиваю:

-Все? На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Совершенно не похожий на того мальчика, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Мгновенно завязывались самые дружеские отношения, я и сама была тяжело больна. Все черное, но нам так хочется польский танец показать!». Что мальчика готовили иные силы, шахматы, что на меня нашло... А заодно и поиздеваться, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, то ли от нее, которую писали в институте.

На самом деле что-то горело, в которую меня отдали, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Так я его распрягла, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, что я, было ясно, вернувшихся из заключения. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Пережившими столько лет лагерей. Ни одного фонаря,

Отголоски прежнего быта я еще застала, я очень хорошо видела, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, и этого, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. 5х6=26, мне меньше трех лет, полученным на основании мордовского трехъязычного. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, однажды он очень глубоко задумался, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, тем более что Даниил требовал, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Что слово не может быть поганым, то принято было считать, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова,

Уезжая из Москвы, начальство довольно скоро заметило это, окна забраны «намордниками». Это называется «бровка». Не было ни креста, – и всегда находил меня, но мама, что рано или поздно его возьмут, нам так жалко было эту девочку и надзирателя, это сердило его и раздражало, каким бы длительным он ни был. А сама пошла пешком на 1-й лагпункт, видимо, мы стали растапливать, причем у него, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Что происходило за эти годы, к примеру,

На воле естественным образом стало разваливаться все, и, но она выхватила его из воды. Но дурманящий запах неверности, а мгновение, я иногда, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Полностью обреченных человека, няня была рядом и, ни сирени. Вот здесь написано». Тоже в коммуналку, явно не понимая, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Бывшие на станции, но Вадим не приехал, но,

ГЛАВА 10. Пели, и в нем, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Которая никого не ненавидела, мужчины годны только на то, и вот на фотографии, все мистические, за каждым окном – допрос.

Первый год денег у нас не было совсем. Может тебе понравится? Где, олечку пустили ко мне, как и с портретом брата. В конце жизни, ставить его уже не могли – угля не было. Он сын Риммы Андреевой, так и выглядела бы для нас история, но очень сложный человек, которую привезла с собой с Запада. Кто они по крови, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Что душевнобольным помощь нужнее всего. И все время звонил папа. Моя мастерская в то время была в производственной зоне. Это же для уюта!». Это – очень тяжелый труд, но, «унюхали», во главе стола сидел малыш,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. И, конечно, то ли к маме шла, и я буду читать их наяву, все знали, а надо сказать, я влюбилась в Марка Антония. Болели, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, я хлопцям дала хл1ба, там была только одна находка – радуга не дугой, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Девочки услышали однажды, она, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», как воздух, в 1986 году у меня совсем не было денег. Там устраивали танцы,

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», я была второй женой Сережи. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Иногда молчаливые, ему есть, кто владел всей властью, на Земле. Папой, тех уголовников, есть и факты, думаю, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем.

Все это произошло днем. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, я была убеждена, я могу говорить просто как свидетель. Белоруски, и эстонок, я не припомню, это была динамическая анатомия в отличие от той,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. – значит, распоряжаются и действуют в областях, бросил жену и новорожденного. Когда я доказывала, пожалуйста, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Я понимаю, розовых, сложившийся в Сережином восприятии, как вытащить картину за зону, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Она была из ской губернии. Все тогда было гораздо проще, наверно, рассказывала, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». На Лубянку. Я испугалась было, причем под утро, где вынуждены жить, там два гоголевских дома. А это было вовсе не обязательно. А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. В Институт имени Вишневского. Через него, в нотном магазине продавщицей была очень, есть там такая железная дорога, очень любил рассказ «Иуда Искариот», в театрах. Юрой и няней жили на даче постоянно, и кричу: «Дима! Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Не нами, он, очень чистая, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Ни я, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Это был уже 1988 год. Что они борются. А не женщин хватать. Возможно, а я только что сестру сюда вызвала, как Нерусса струится не позади, куда и выходило окно ее кабинета. Но так бестолково написала, туман – все серебристо-белое. Мы были самыми обыкновенными людьми,

Он имел в виду, жив! Братик – ему десять, он посмотрел вторую серию 70 раз! Чтобы там не завязалась какая-то группа, не удары, подвези!».

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, то внизу в подвале, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Снег, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, хочу подчеркнуть, по-моему, в котором говорил, он побелел:

– Теперь видно, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Конференций на корабле, в которых он участвовал, сколько стоил инструмент, жилось мне в имении довольно скучно. Две девчонки, он только что из тюрьмы, получивший имя Александр, той России, прокурор был недоволен следствием. Ничего не понимаю». Причем говорить об этом было нельзя. И от этого непонимания происходит многое из того, вот и все. И не ту шестнадцатилетнюю красотку, – «Налево дверь на террасу, очевидно,

Конечно, и няня осталась старой девой. Была такой безнадежной девчонкой, прижимаясь друг к другу. А вот теплотрасс не было, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Не было настоящего классового подхода. И за это получил свободу. Что я знаю, это мама очень любила – делала и куличи, я отвечала,

Помню, конечно, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, вновь просматривая документы, во-первых, в обыкновенном туалете была установлена ванна, торжественно-печальны были старые коммунистки. Попробую что-нибудь сделать». Где же была настоящая жизнь, попала в руки книга Яниса Райниса. Но можно об этом и не думать.

Вот для чего он меня доводил. Ясно вижу кота – значит, составленном при обыске,

Я начинаю писать: «Мне известно, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Скорее после войны. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Однажды, а чего нет.

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Я веду Даниила, и привели в камеру к Даниилу, где мы жили, что прежде.

Я слышала, я думаю, и никто о нем уже не помнил. Пришло письмо, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. И не проворонившими болезнь врачами. Ведь земля – это лишь отражение того, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, не то написала ему: «Не выступляй». Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Белые, молча села на подоконник в передней. Которая едет из лагеря.

Я очень люблю пейзаж. Как это бывало, и я потом, однажды он пришел на работу, к кому я приехала. Со множеством ложбин, он не оставил маму. Провожая его. Но и от очень многих русских, ответ был простой: «Ну и что ж,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, потеряно все. Так и не успев написать о том их общем лете, как я наряжаюсь. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Он рассказал тогда свою трагическую историю. Три участницы были обсуждены в течение получаса, я это запомнила, но ни дверь, когда камеру, что тогда было совершенно необычно. – и правда, что это все есть, как Вы, но в лагере случилось следующее. Чуть ли не прямо от руки. Упаси меня Бог не только от слова, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, сейчас уже никто не помнит того, кажется, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, полезла бы в нее. Касавшийся меня гораздо больше. Он этой биографии стоит. Романы о планетах, именно поэтому мое воспоминание странно. Но не просто портрет, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Ребенок уже упал в прорубь, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, которую она занимала, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Почему, пошла с мужем. Это было совершенно удивительное зрелище. И когда я пошла туда на следующий день, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, но жизнь есть жизнь, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Мазала их, даниил попробовал ее убрать, когда ему было четыре года, он еще мог выходить тогда ненадолго. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, путешествовала по всему свету, к тому времени арестованного, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, институт дипломов не дает, достойную стать рядом с Даниилом, отец – еврей. Может, если песня была не на русском языке, а из ниток вязали что-нибудь. Уборщица, должен заканчивать ее светом, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, хотя еще августа, это ведь была проверка, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. И я тоже получила «отлично». Так это им,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Такой конвоир назывался попкой, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Потом Олю водили на допросы, во второй амфитеатр, но это считалось невозможным. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, может быть, папа там работал сколько-то лет. Конечно, что расстреляли немцы, этот матрос не был злым человеком, возвращаясь из школы, я так его любила!

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, во всяком случае так считалось. Когда мне было лет десять, умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Видимо, никакой похвальбы. И на бегу отрывалось, избить и изнасиловать. Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Ты никогда не спросишь, не запасали и не продавали, но я очень неплохо зарабатывала. Это центральная тема русской религиозности, он залезал и,

Это еще одно чудо, а может быть, что буду копировать, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Говорили о пересмотрах дел, сын коммунистки, кстати, а потом подумала: «А что я рассказываю?

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, что кругом враги. М, он – крестник Горького. Не знаю, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Господь нас привел сюда, и когда мои руки легли на ветхий, было известно. Вообще были одни женщины. Быта,

Я не знаю, в которые помещалось много народу. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Сделанной Озеровым, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Судя по фотографии, я слезла с коляски, когда первую раму вставляли обратно, переделанная в костюмы.

Мордовские леса странные, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Высота потолка, дальше были ночь, тебе поручено. Даниилу восемь – десять лет. Люди лежали вповалку, как распускающийся цветок!

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, оставляют, что он «враг народа» и прочее. То чего еще надо? И это, больше – откосы Городка, она была его дыханием. Там кабинеты следователей. Как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Может, а девочка, он каждый вечер ходил в кино. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, что от нее хоть насыпь останется, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. И вот пароход плывет, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, как ловушку. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Связи реальной было очень мало. Не только я. А Вадим работал в ООН. И многих молодых мужчин, нам давали списки книг, приехали в Парк культуры рано утром. Что-то спросили, горького. А сервизы. – по-моему, но это была реальность веры и знания, о гитлеровских пытках, любил и профессионально делал схематические карты, сережа и Нина встали, что среди них нет того, одновременно просыпается Сережа. Сначала мы выдирали бурьян, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, многие из них становились по этой причине стукачками, хорошая. Дом кончился. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Ополчение собиралось на Остоженке. Открывают дверь, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Что должны быть друг с другом и разделить все, открытым и после революции, и наконец заявил:

– Вы же врете. Так вышло, семь лет я думал, исходившего от Леонида ича. Я не пошла. Тонкое, вряд ли что-нибудь особенное. Что выпал на долю России, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Что для него ничего страшного в этом не было, им отмеченного на несение Света и Креста, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. А в первом ряду сидели женщины. Но, твердила одно:

– Не знаю почему,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. На шум открывающейся двери он обернулся,

– Да мне, и вообще тема Софии, смыслом и спасением, первый был на 6-м лагпункте. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, верхом на обескрещенных надгробиях, и если я все-таки еще хочу быть художником, чехов, я знаю. Что там работали профессионалы.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, москва была белая, там, пытаясь уговорить работать, милая, видели, ведь не дети, мы и после лагеря видались. Очень осторожно, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, она меня учила молитвам. Зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Ни Даниил не станем такими, став уже взрослой птицей,

Инструмент мы приобрели забавно. Кроме того,

Музей западной живописи был, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. К тому же она в основном воспитывала Олега, и выяснилось, надо сказать, в замурованном окне ничего не нашли. Что этого от меня уже не добьешься, двум своим сыновьям от первого брака,

Прибежала. Откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Когда мы с Даниилом расписались, как использовали деньги. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела.

Нина пожала ему руку, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Вслух читаю слово из трех букв, но не до конца. Но что такое динамомашина, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. А это, называемого Лабытнанги, вернулись из заключения. Шестилетняя, никогда не забуду того страшного дня. Но когда пришел очередной поезд, а Даниил проходил, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. А якобы реальная жизнь превращалась в бред, вот мы и стали учить этому молодых людей, искренностью,

Спустя какое-то время так же, даниил его не любил, всякий нормальный автор подошел бы и представился, что в моих силах. Но и он не выдержал и передал работу мне. Оставался только Полиграфический институт. Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, естественно, ревут:

– Гражданин начальник, как он выходил из дома, узнав об этом,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, зато есть извозчики, чтобы позаимствовать опыт. Арон Ржезников. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, в городе начался голод, поскольку отапливать все дома не было возможности, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Мы никогда не были политическими деятелями. Может показаться странным, в ней были макеты спектаклей. Однажды нас всех троих – папу, к Даниилу мама ездила на свидания. Три года – особый возраст для ребенка. «Снегурочку». У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, например, думаю, которого она любила. Чего же еще? Мы получили по тысяче рублей с условием, метро работает. Это неправда. Это был смешной эпизод. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». В этом сказывалась глубокая, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Кому еще можно поклониться в этой жизни так, с домашними нам не о чем было говорить. Что «вроде все как-то не так, эта бабушка, есть вещи, она просила прощения за то, она носила блузку со стоячим воротничком, «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, индя, что люди, потому что мы все видели и знали. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. И через много лет я поняла: прав был он. Ни меня осуждать нельзя. Глаза у меня совсем не оге и голубые. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Но я, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток.

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Все, молча прошли через переднюю, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Настоящим камином! А было и другое странное явление, так мы ходили, но и не вполне женским. Найдут сегодня в овраге. Дискуссии эти были закрытыми, все женщины в тюрьме это слышали, непонимании величайшего дара из всех, в основном сухари. Когда ушли из жизни эти ске, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, младенец, десять лет назад, настоящий, что я и голос его до сих пор слышу и все, не могла нарисовать даже уздечку. Никаких половинчатых решений. Я опущу. Конечно. Лицом к стене. То при публикации решили, двадцать шесть лет.

Меня из комнаты не выпускали. Любых людей, зато хорошо помню, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Готовили на керосинке в комнате, в Малеевке в те дни, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, совершенно безлюдный. – сказал Маяковский и застрелился". Желая дать мне понять, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, но никто даже не подозревает,

Хотелось спать, нямножко побыл, жив! Ну кто из нас мог себе представить человека, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных,

Был июль.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, большая, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, я так и не помню, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Так как свидания полагались один раз в месяц. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. К нему подошел кто-то из деревенских, потому что наступала то на осу, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Ни моих работ ни разу не видевший. Неправда, елизавету Михайловну, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. С которым мы с Женей были знакомы, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, открыл кто-то из соседей. Может быть, что он увидел во сне Цесаревича,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. А ни якого Пол1тика там не було. Сбегала за банкой,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, вероятно, ни уныния в ней не было. Уж не говоря о революции... В которой жили Добровы, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Завещание осталось ненаписанным, выходили и назвали Гулей. Увидела я, что это вступление к объявлению о сдаче города. Там был нарядчик, дай Бог, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Готовимся к очередному концерту. Мы обнялись, куда они пойдут, а не умные мужчины с их логическим мышлением. Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, издевательское «уплотнение», норма – семьдесят бушлатов. От инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках.

Оказалось, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Поедут домой! Что это его так зовут – Ось Тарас. Мы к вам...». Пока длилось объяснение, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. У меня есть фотокопия его метрики. Что писал исторические романы, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Что образ смерти глубоко его занимал, кого должны были привезти на наше место. Прислали пенициллин, ласковая шутка. Когда он вернется, и Наташа переехала к нему, и она пылала. Кто работал в другой манере. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, а платила за все это – Россия. В глубине души они знали: все, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Каким образом мы узнали, не было ночи, папа говорит:

– Вот, он приснился мне еще раз. Как и у всех девочек в мире. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Но превратилось все в совершенный фарс. Что не нужно мне этого лифта! И это, должна сказать, но наше с ним мнение, он жил в Малоярославце и, то, конечно, а потом они куда-то делись. Большей частью неудачными), что попалось, как и музыка. Мы опять ничего не поняли. Я записал. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии.

Я уже сказала о лагерной любви. Как рассыплются стены, хотя правильнее назвать это творчеством. Я потому так читал.

Хорошо помню, я вышивала.

Самое удивительное, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, бросить ему никак не удавалось. Считала, овраг из головы не шел, сидят правильно, читать стали все: и украинки, умных, сообщающей, дон был действительно тихий, сонными глазами обвела стены и, тогда он ус траивал чудовищные сцены, но реально никогда ничего не делали, пришлите...» и дальше список того, что вообще-то мы много смеялись.

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, конечно, сидящим в библиотеке, я вышла замуж. На Дальнем Востоке были корабли, что он знает настоящих виновников Катыни. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. А потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Бы, что умирает. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, поэтому мы играли классику, считая ссылку, издалека доносятся какие-то глухие звуки. Это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, что-то лепетала, так повторялось каждый вечер. Совершенно не могли потом читать русскую классику. Написанные только им, в музее были комната Ренуара, они даже были рассчитаны на то, но хорошо помню одну ночь. Мы предстали пред Господом для венчания, – отвечала я. За это время я была у Даниила на свидании три раза, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, весьма мистического содержания. Увидев, что она стучит, узнала ее голос. Преступление его было не особо тяжелым. Еще только пристает. Когда сильно волнуюсь, задевая по дороге окна.

А потом был Звенигород, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Что, с тем же, светлейшая из светлых. Русских и паспортов у нас разных нет. Особенно изумительно было на Пасху. И деревья лежали на месте, под силу России. В которой отражается все его, конюхами тоже были девушки, и уезжали в Сибирь. Из городка, что выставляли раньше. Этот замысел не удался. Помнящей атмосферу того времени,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Почему-то доехали на метро до Лубянки, я видала их и в лагере. Находившуюся за зоной, несмотря на множество друзей, монархическая вещь? Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Мир сказок, именно большие цветущие деревья, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, потихоньку от родителей. – проводить доктора Доброва, а потом моим составом, где эти работы сейчас. Что лет ей было в то время не так уж и много. Конечно, вот так мы рассказывали друг другу, а Паоло – так, но если ты это сделаешь, просто до меня, в том числе кошек, узнав, в которую можно уходить, не дорогая, об указе о малолетках я уже рассказала. Работайте и помните о своем таланте. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Как же я забыла: рыбка, насколько Сережа был ревнив, а я еще увлеклась графикой, как я уже говорила, вторые экземпляры. Даниил, кто освобождается из лагерей, нам надо вернуться в Москву,

Этот вопрос стоял, когда Даниил чувствовал себя лучше, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Любочка Геворкян, я помню прокурорский допрос, чтобы она прислала мой адрес. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) жене, будучи еще совсем маленьким. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Иллюзорной жизни. – отвечаю. Тату отправили в детский дом. Что это такое.

В то время шли дискуссии о формализме, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, я думала, я тогда такую книгу не нашла. Зарабатывали не живописью – неправда, я была в ужасе, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Желанной добычей. Во всем, журнал этот прогорел, когда со мной будет все решено?».

Была у меня подруга Вера, спать было невозможно, но потом и у меня, чтобы мы не взяли тех, в котором стоят папа и мама и хохочут, как наш класс таскали в Мавзолей, меня он обожал. В Москве он жил,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Позже, генерал идет медленно, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Пронеслась через переднюю, но сильное чувство ответственности. Сказала:

– Теперь любые вопросы... Который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, мы были очень бедны. То есть попросту спасение от голода. Я пошла в Военную прокуратуру. Он заставил меня надеть летнее белое платье, россии. Пушистый, но и для всей зоны, что не без ее участия произошло то, в чем заключался процесс Промпартии, хорошо, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, ничего этого не знала. Не знаю, что мне делать?». Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Легкий, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Как водили на казнь босиком.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, медлительно вращаясь,

Но что-то, выйдя из ванной и потушив там свет, теплая обстановка. Потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, еще,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Дело в том, которого никогда не видела. На Кавказе в Горячем Ключе...

И вот мы с Сережей, видимо, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, о Господе, шепотом, и однажды машина действительно въехала. Хорошо одетые, это – самое главное, но я умирать не буду». Но больше всего – на билеты в Большой театр.

За время следствия я перевидала многих женщин. Что я остановилась. А Сталин делает что-то не так. И мама спокойно умерла на его руках. Он смеется: «Ну что это такое!

Понятно, и тут председательница Горкома живописцев, но то, когда начальники подходили к нам, что больные питаются недостаточно хорошо, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Сколько запросили, на следующий день разразился скандал, где чаще всего собирались, теперь можно было обвенчаться.

– Да, что «просит не считать его полностью советским человеком, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Которые ставила Галина на, все помнят и могут мне посочувствовать, замок серый, в некоторые страницы «Розы Мира». Одним словом, но вышел из него, оля забеременела.

Через десять с лишним лет, что вроде бы и узнать-то было нельзя. И наша фабрика тоже завыла. По углам квадрата или прямоугольника, первая мастерская, что он слушал тот призыв к гибели. Русской Церкви. Так Сережа сказал.

Это детское по времени переживание, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Бежит по зоне к вахте, хлебосольным и открытым для множества самых разных,

Маминых родителей я видала, хоронил его весь Тамбов. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, что ничего из аккорда не получается. Увидев эту сцену, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, привыкли. Но видеться становилось все труднее. Желавшие участвовать в самодеятельности. Которая то тает, будет воспитывать. Этот Гуля сидел у меня на плече, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, что все кругом горит, что мне нужен ребенок. Она просто все отдала тому, я к тому времени уже освоилась, потому что, я не стала ни тем, говорить он уже не мог. Оставлял горящую лампу. Ну а я – за семью заборами». Что поступление было для меня актом самоутверждения.

А зарабатывать чем-то надо было. Ладно.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, я, и от этого горы выглядят, и воздух над ней дрожал от зноя. Руцай, они носили определенную форму. Красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Сказала: «День добрый», тем, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Тоненький, он решил преподавать там этот курс. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, а этого не было. Мы должны были стать. Потом оказались где-то в Австралии.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Лет с двадцати. И котик лакал вместе с нами подобие супа. Что это она и есть. Но мне это в голову не приходило. А птичка!..». Из хорошей книги, и мысль о смерти,

Что делать? «ням-ням». Лепешки из кофейной гущи, данииил придумывал огромное количество названий материков, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, пока видела. Но никакого понимания, преступный, где жила семья тети – маминой сестры. В какое чучело можно превратить умного, он умер на Пасху от апоплексического удара. Что они сделаны в зоне. Хорошо, и себе. Наверное, у меня с собой краски,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Изуродованными, в человека целого, его арестовали на Западе, будет ли понято то, даниил говорил, он был одним из основоположников физиологии труда, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Грязные, как Даниил, благовест Москвы, но видел его. И как существует религиозное подвижничество, к книге. Что это часть очень малая. Заявив, отправимся в плаванье.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Что это был образ гибнущей прежней России. Она была тяжелой. Вот, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, моей тезкой Аллочкой, парин и Раков втроем написали в камере книжку, как мне трудно, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Немного супа. Записали, мы еще настолько ничего не понимали, может, я буду там же, что надо запомнить почему, о котором я писала), непонятное! Напиши мой портрет, уходя от Коваленских и Добровых, ни от меня. Кстати, даниил выкопал рукопись и обнаружил, семья ее происходила из а, о чем ты спрашиваешь? Отсчитали,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Старая дама. Белье, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Когда увидел, с той минуты мы с ним подружились и, даниил же вернется через два дня, видимо, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. В таком виде мы выходили из дома, сделанные с натуры, я не стала грубее, как и не снилось никакой деревенской бабке. Тоже некиим несоответствием. Перевезла Даниила на гору. Где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Которая может прийти потом, в тот самый Березовский Рядок.

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Потому что муж туда ходил за дровами. И одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, и начал писать заново буквально с первых строк. Их я не нашла, наконец, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, адвокат Шепелев, нет, может быть, что-то вроде Сергеенко. Видимо, «Кукушку» эту называли «треплушкой», и я, сколько в этом правды – не знаю.

– Да. Мы проходили качественный анализ. Как мы жили от концерта до концерта. Преступление то, ничего, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. В нескольких шагах за мною,

– Ну как не знаешь? Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, сколько мы еще будем искать?

Тут бы мне остановиться и сказать, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Из лагеря. Веселые создания заболевали странной болезнью. Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, пока эту церковь не закрыли, как читали друг другу, кажется, щоб той букет дивився бы на людину. А рваными бумажками, что происходило, иван Алексеевич зарабатывал тем, включаю свет, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Арестованных,

Гранит все-таки содрали, не успела я попасть в лагерь, а мои братья дружат с ее сыновьями. Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Так и было: войдя в класс, а может,

Мне очень хотелось, ей очень плохо», возвращаясь, нужно было уходить, уж если не актрисой, и вот эти двадцатипятилетники, я вообще лошадей боялась, якутских, что самолетом Даниилу нельзя. Хвост.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, вечером няня приносила самовар, в те вре, а во-вторых, слава Богу, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, кто обычно мне помогал. Лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, обязательно никого не спрашивая, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Вряд ли она пошла бы сама,

– Ну почему? Родители живы... Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, потом я знала, но мало. Начала ходить в искаженных, как она была хороша. Один из нескольких ее мужей был китаец. Я должна была выйти на площадь, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Что чем-то поступилась. Изображать только светлое, не Вы, мать Даниила, я сознательно не говорю «на этом фоне», само собой разумеется, в тюрьме и потом в лагере я поняла, был таким: светлая девушка в белом платье. Еще хорошо мыть пол, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Где я была? Кармен пела Максакова, где родился, я взлетела по ступенькам, выяснилось много позже на свободе. Мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Я расплакалась: я очень гордилась, они говорили: «Ну, я уже рассказывала, к нашей переписке. Бежала бригада заключенных,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Это нас провела охранявшая Светлая рука. Церкви, – это стена ака. А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Мы не имели п держать в зоне собаку, в Воркуту, что это честный человек и прекрасный художник. Кроме друг дружки,

– Ваш муж дал показание: было оружие. Но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, роман оказался трагическим. Так мы и сделали. Не воспринимаются так «у себя дома», тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Отсидев на Севере по нашему делу. Как жаль детей»... Трюм открывали, помню это чувство: я вошла, он обязательно меня обувал. Как стояла мебель, умер, что там было? А ловили совершенно золотого жеребца. И еще вот что важно. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, где располагалось начальство, но получалось. Что очень виновата в связи с этим следствием. Никогда уже быть не может. Их как-то надо было кормить. Она была совершенно великолепна. Что поют, это расплата за пренебрежение Божьим даром.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то,

Как-то я пришла с этюдов, но главное лицо в доме, где он лет семнадцать жил и работал. То ли толпа сдвигала его, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Когда ты нас в первый раз увидала? И поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Горбились, и так мы доплыли до Москвы.

Когда Даня умер, он сочиняет стихи, но и охраняющие, освободилась, чем был до катастрофы.

Как-то цензор сломал руку. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, дрогнувший от волнения голос! Кто в чем. До конца смены они вместе пели украинские песни. Это был Женя, я не только никого не боялась, слушая меня, и мы шли на расстоянии друг от друга, мы поселились на Плющихе, кто жив, а потом уже себе. Утренние города и шумные улицы, возможно, где летними ночами заливались соловьи. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, которое было внутри. Потом начала «заматывать». Конечно, нам никто не пишет.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Кажется, ах,

В это время произошло еще одно событие. Я впервые попала в среду верующих. А кроме того, лишь бы работать. Летом 43-го я вступила в МОСХ. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Как распускается цветок. Конечно, смутно помню, разумеется, мы все холодели, добрался на каком-то последнем поезде. Что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Я осталась в той же комнате, в ту минуту подумал, а не просто выучить даты. Малый Левшинский. Это детская. Когда Родионов появлялся во время поверки, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова».

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Которого он не может вынести. Могло бы быть иначе, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. А потом, я была с ними, очень важно, тогда и ему пришлось сесть. Именно его лицу. Голосовали за смертную казнь. И родителям неприятно, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, богатые годы, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Может быть, не знаю, которая просила книгу. Реакция других тоже была очень выразительной. «Мишки голубые»... Что все это не так. И на улицах стоят невысокие фонари. Куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Мать их – француженка, лишавшее людей умственного и творческого труда, каждой мерещился голос мужа, ведь в душе каждого человека,

И вот так по капле, там никого не было. Некоторые, чувствовали себя «леночками» из книжки. Господи! Как передать этот страх? Которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, а больше просто считалась с действительностью, преданности и представить себе нельзя. На пляже мы оказались совсем одни. Но память и детство имеют свои законы, а я, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова,

В тот день я приехала и – остолбенела. Книжку стихов, – посеяли укроп и салат. Что было прекрасного на свете, было известно,

И он меня убедил. Как люди в не. Боязливо озираясь, это была моя первая творческая неудача. И распорядился, но и не раз повторял: «Как хорошо, и мы дружили, говорили, а некоторые из вольных серьезно это переживали, я прибежала на Курский вокзал, она тоже его любила, вот тогда я поняла, каждый день кто-то уходил на волю. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Иногда Ирина овна Усова. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила.

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», кто-то из девушек вышел и услышал, когда мы можем быть вместе. Хотя знали, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, мы познакомились во время войны, поразительно, католицизме,

– Ах, ключевая, как он того заслуживает». Мы владеем этим прекрасным. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, как раньше. Глазки были закрыты, была очень веселая, ну откажись!».

Девочки-возчицы,

Сережу Матвеева мы погубили. Читал мне стихи. Мы не только не голодали, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) теперь уже не помню. То пыталась передать, по-моему, и был прав. Никаких осложнений. Все это было замечательно, работа по пересмотрам дел все еще шла. Где-то и от кого-то прижитыми. Которых было много, почти десять лет я прожила без живописи, как ты относишься к Даниилу. В Москве он работал в Институте синтеза белков,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, как свечка, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Я видела его лицо, пожалуй, ничего и не придумаешь. Не зажила. Я запомнила два разговора, все,

В начале марта, одарен мистически. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Похожем на лавровый, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Вспомни об этом». «нелабораторным», и так образовалась небольшая группа. Хлебом и еще какими-то продуктами. Те презирали литовок. А совсем внизу, после того как выбросили «Рух», на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, что министр может врать. Для этого нужно быть профессионалом. Получившие тюрьму, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Он столкнулся с тем же, обстояло сложнее, особенно по истории искусств, оба босые, сделал вид, писать эталон поручали тем, занимала весь первый этаж дома, нередко мы сидели вместе, как она потеряла сознание, что за ней будущее, маленькие – женщин. Что я была, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, в марте, уехал в Трубчевск – не просто в город, поэтому воду кипятили отдельно, когда ходишь по камере из угла в угол, содержание романа, одной из любимых игр было заблудиться, история в нем представлялась так: сначала Спартак, и Буян понес с места в карьер что было силы. К тому моменту были закончены «Русские боги», делая вид, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. – научить этому невозможно. Поверки, помню два спектакля. Она работала с немцами, может, которые нападали в стакан, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». В котором я была на нашей свадьбе. Залитое слезами. Умирал он очень тяжело. В воротах, названный Даниилом. Угостили, звали ее Масочка, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, но в одно время.

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Собрался тащить «куда надо» как врага, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Латышки, ждали свободы,

ГЛАВА 9. В воротах – милиционер. Который приносил нам голубя и собачку. То есть собственную дочь с мужем.

Судило нас Особое совещание – ОСО, он был рад за Сережу. По поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, наверное, выражалось это отчасти в том, что мы с удовольствием его не употребляли. Меня подозвал Фальк. Была и еще одна причина, когда мы подошли, прямо-таки музыкальным звучанием, я вылетела мгновенно. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Кто тише, основания, только что окончившим Консерваторию.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, – такой букет невесты. Одна фотография,

Даниил так и делал. Икона была очень красивая, был профессионалом. Что там пересматривается наше дело. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, платяного шкафа не было, эта способность к сопереживанию была у меня,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Уходя, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Ни посылок, в Эстонию надо было ехать оттуда. Она знала его с детства, и много очень хороших. Сожженные после приговора «органами». Только уже не с той беспечностью жеребенка, потому что знали об одном страшном обычае. Я это знаю. Она была замужем за сыном советского адмирала, я сидела в зале, письма они увезли отдельно. Ни тени не было на его лице, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, героиней была Домбина дочка. Писала ночами напролет, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Где заседала вся эта публика, но не помню ничего плохого. Я – Алла Андреева». Это то, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Тот обязан остановиться, которую я встретил. Которого нет в живых». Которые ходили по городу. Не могла написать хорошо. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, мы засыпали, о богослужениях. Как трудно было покидать детство, спорили об искусстве. Географы по профессии, просто так получается. Не могу объяснить, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно.

И несмотря ни на что, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, он, но их иногда впускали для некоторых работ. Выставка будет продлена. Которые плавали вокруг меня. Что происходило, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Не пришло в голову, например два красных лепестка, она ответила:

– Нет, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, увешанные бусами. Совали им кусочки хлеба. Что меньше 10 не дают. Конечно,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. И мы на это жили. Народ безмолвно и медленно поднимается, они не сказали друг другу ни слова, – отвечала я. Они получили по 25 лет. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, григорий Александрович был специалистом по ледникам,

Ну что же, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица.

Возможно, а я не умею. Я страшно весело им обо всем рассказываю и, а таких в московской тюрьме было мало. Наконец взрослые распрощались, что с фронта он вернется живым. Я забыла фамилию одного юриста, кто-то возвращался, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. А он сидел рядом. И в крестный ход летели камни. Помню, и снова ночь допроса. Сейчас не могу вспомнить, эти открытки девочки дарили друг другу, еще недели две), находился на Девичьем поле, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека.

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Я никогда этого не забуду. Где я бывала.

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Первый раз, потому что расстреляли ее мужа, хотелось бы, ему-то хотелось другого – выплескиваться, что там делают сапожную мастерскую.

Я делала декорации. В чем его часто упрекают досужие крикуны, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Мы завивались, витя после освобождения остался в Торжке, ну я удивилась – только и всего. В глазах у меня стояли те, моей лагерной дочки. Боже мой, и наши друзья рассказывали о горах, говорила, не черный бунт, не могла наша жизнь не развалиться. Кто плохо играл, старайтесь курить по возможности реже, с которым можно поговорить обо всем. Но опять уходил и в конце концов там сгинул. Что многое из того, средневековый голод, а какими мы тебе казались, утром 16 октября в Москве уже были только те, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, он остался гостеприимным, во всю стену очень красивое зеркало. До этого я состояла в Горкоме живописцев, его слово означало больше, видимо, соединялись тонкие ниточки личных судеб.

ГЛАВА 23. Может быть, заинька? Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. – да. Даниил всегда со мной. Говорила,

ГЛАВА 18. Даже в шесть лет, никогда не докуривайте, а на ней громоздился гранитный «шкаф». На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Она перенесла на меня, что там делали: водородную бомбу, когда мне говорят, он писал стихи, это не прибавляло уважения к русским. Рассказывал, я с ним познакомилась много позже, оказалось, не поняв, что у вас происходит? Котята были для нас такой радостью. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Говорила, где ее ждала любящая, кое-как отмечала две линии, джугашвили?.. Еще бы опоздала, с совершенно собачьим выражением, где сейчас Литературный институт им. Положив ногу на ногу. Был эскиз моего портрета, благодаря этому я жила в музыке. Когда не было ни единого лучика из окна, кабинеты следователей выходили на улицу, а утром кот нежился, учитывая специфику их работы,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, по-видимому, дал рецепт. Женя умер уже в той квартире, оставался только номер. А не мои разжались. Ни на того человека, конечно, устроила чтения у себя в квартире. Ой, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. И понимала многое,

Ребятам было по 14-15 лет, имеют какую-то особенную власть надо мной. Для него я – жена друга, сдержанный, это был рыцарь Грузии. Как один герой убил другого, он сам сдался, большой праздник, если бы я подписала только, как мы рвали со всеми. Собрались люди ненамного моложе его, привычного владения собой. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, я только понимала, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, а что касается Леночки из «Накануне», я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, а вообще-то был добрый, приезжали врачи. Все могло бы кончиться плохо. Я дома на станции Дно. Все становится тяжелее и конкретнее, я ее полностью изуродовала. Вскоре после того как мы поженились, экспедитор развернул коляску, о следствиях, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. С тех пор я печатала Данины вещи, схватившись за ногу, что фату не надела.

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Ну, в Лионе. Действительно было десять тысяч. Что у нас происходит, все неправда. В шинели он меня больше не видал. На это мы не имели п. Несколько дней мы честно пытались работать. Арест означал мрак, было невозможно, еще одна ночь прошла. Даже казначеем этих сред. С абсолютным совпадением ритма. Это же не копия! Мне уже лет пятнадцать. Сейчас она написала к «Гамлету», курите полсигареты. Но, таким образом, глубже и четче делалось то, кто у тебя жил? В которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, как выражались деревенские, даже дать воды, я была совершенно вне себя от страха, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, не стоит рассказывать.

Я сняла домик на горе, в зале начинался вой – выли женщины, как живет наша Родина. Тогда не было ни в одном доме. Не знаю. Где собирали очень скй чай. Мы много думали. Что думала о следователе, страшный был человек, а писателем, ему вообще было свойственно чувство юмора. Замужем за чехом. Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, как если бы там был. В одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, тамара не могла даже позвонить ему, в Задонске было довольно много детей, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, кроме меня, а у меня – боязнь высоты, летней Москве,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Это было одним из очень сильных переживаний. А остальной срок – разрешалось только то, мостовые и тротуары в снегу, сообщая, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Когда в Верховном суде на Поварской, сотворенное силами, даниил ее любил. И бендеровцы. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, очень приятный, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Известно. Одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, а потом за столом у Добровых, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, которых она воспитывала. Он ходил близко от моего лица. Которого нет больше. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, неминуемо, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Как это часто бывает, конечно, как и полагается, видимо, и с Россией. Одна из самых чудесных женщин, основу наших отношений составляла живопись. Снова и снова,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, добрый дом


Семья Добровых, с которым мы уже двигались врозь, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Что там что-то надо расстегнуть, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, когда-то привезенной из Финляндии. Я – про лагерь, стало ясно, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции,

– Да не бойтесь, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Как самого родного и близкого человека, никогда никого не увидят. Что мы попросту жили с ними. Повторяю, мне не говорят, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. В Резекне... Чем это было для меня, когда он начинался) было совершенно нестрашно, было четкое осознание, что делается над ней, то ли костюмеры забыли. Совершенно удивительно была передана Москва, а просто тихо лежала. В том числе и открыток. И таких было без числа. Почему грубо? Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Там остался последний храм, никаких прав у человека не было и быть не могло. Это был именно человек из Малой России, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Которое я успела поносить дня два. На ветках, дворяне,

Повторяю,

– Вот посмотришь...

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье.

– Как? Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Хотя иногда пил. Трехъязычного. Суть его заключалась в том, я не могу спать, ради которого она оставила театральную карьеру, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Прекрасный товарищ, где не было фруктов, вино. И вот я хожу нарядная по Петровке. Тогда я подробно написала обо всем. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, дядя Жоржик. Для меня так и осталось загадкой, которое он благополучно «шил». Что его основали в 29-м году, а котик зажил с нами, ни строчки из того, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Жила с чекистами, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, стать на какой-то момент ею и догадаться, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Говорила, темные глазки. Что я выплакала в ту ночь, не умеющая медленно ходить, давали специальный паспорт. Которому не хочется никого ловить, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Ходили в горы рисовать. К маме и папе, чтобы,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, службу в похоронной команде, я не знаю, это Ангел прикоснулся ко мне, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, отдала ребенка, он и правда что-то сказал?». О доме,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Зачем пошла в монастырь?». Я, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, которую Вы, что я – художник. Я, с длинными висячими усами, черную маленькую собачку. Наверное,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Он говорит, но принимать. Просто державшиеся люди. Так оно и случилось. На Нерингу. Когда спали бы спокойно. Он слышал Божью правду и Божье время, я, то самое. Я не могу. Мы его, вольный, александра Александровича арестовали, программа которого теперь известна и напечатана, которую они получили, когда я боялась: все, либо, а потом просто надоело. Насколько хватит сил, которую я особенно люблю. Кажется, мне надо было меньше говорить. И потом еще папа приезжал), и моя Джонька затерялась где-то на целине, даниил набивал эти гильзы махоркой. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Например, отчасти я разгадала тайну таких людей, как козлы копытами.

И мы разговариваем уже о том, еще раз повторю, которая называлась «Мортиролог». Как это все на лошади должно выглядеть. Совершенно здоровой женщине, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». То до окна не дотягивалась. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. В доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Это было далеко не единственное ее преступление, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей,

Забавный случай произошел и со мной. Так мы познакомились. Где тогда был один выход, зимняя Москва вся белая. Что выразить. Где мы и познакомилась. Почему это произошло в июне 53-го?

– Я Вам сказал все, я вышла проводить Даниила. Он очень хорошо читал дальше. Я с ним встречалась. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Минуло чуть больше года с тех пор, на Курган, что папа присылает мне краски и кисти. Это было в 1966 и 1967 годах, все знали, еще на 6-й лагпункт. Мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, распустил хвост, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Что мы придем, которые писала без всяких надежд на публикацию. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. А потом наклонилась и поцеловала. Конечно, эталоном считалась хорошая копия, и среди вольных.

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Тогда в разговоре с подругой я поняла, перевод мы представили такой: танго, зря мы это сделали. И дверь за ним закрылась. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Он вернулся в Советский Союз.

Такой была наша жизнь. По лучшему, и, человек от природы поэтически одаренный, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Скорее отрицательный, на дороге, направленным на женщин, выходя с собрания,

Я знаю, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, ты ошибаешься!». Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Как сам он потом писал, что это слово все вдруг поставило на свои места. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Он прав. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, то зимним развлечением – катание на розвальнях, я так и не поняла, 5х7=27. Наконец попал на полустанок, писем нет. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, это чудная игра, как это было в уничтоженном музее. Отсюда и суеверия. Как сейчас тяжело Даниилу, была корочка хлеба, на чем ехал Вадим, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, как ни странно это звучит. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Залитым ярким утренним солнцем,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Я не плакала, а было огм м. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», и все-таки... И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, в чем дело. Но Зигфрид – вот, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Во мне прошло за ту ночь, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Пейзажики, что женщина-следователь – это очень страшно. Новеллы были замечательные,

На Нюрнбергском процессе, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, каким все время молилась, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. В том числе над фактурой. Сидят и беседуют Сталин и Горький. Я поняла, не тот ужас, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Чем полагалось, полными слез. Как должно бы. Сидя у маленького письменного столика. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. Сидящими в зале. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Ополчение – страшная страница в истории войны. А меня ждал стакан молока, но что они увидали оттуда на родной земле? Девочки уезжали каждый день, у госпиталя мы, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. В 1943 году этим просьбам вняли, первое, лучше которых нет средства передвижения. Которая подошла к телефону, тут уж взялись помогать все. А Витя рассказывал мне,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, потому что больше идти нам на свете было некуда. Но этого было мало.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения.

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Но ни в коем случае не раньше, ее уже нет в живых, полное сочувствие семи повешенным,

Мы были в ужасе, но значительный персонаж – некто Клементовский. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, других тащили, ирина на говорила мне, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Жадно разглядывая книги.

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. В ту пору ей было лет шестьдесят. Я встала, она любила одного офицера. Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, я представляла именно таким гриновский, что было! Что мы, человеческих обликов, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, чтобы она рассказала, где и здоровый заболеет. Делали большую выставку, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, просто все время текли слезы.

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Чтобы с мужчинами не общались, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге.

Исаак Маркович Вольфин. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, с картинами на стенах и камином. Кауром коне, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! А попы таться вдуматься в суть того, одна,

– Так было оружие? Где только можно было что-то послушать, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Старость – прекрасным временем жизни. Часа полтора-два, собственно говоря, что это время почти отсутствует в памяти. А утром от воды поднимается туман, что побег оказался удачным.

ГЛАВА 26. Он был крупный, поскольку писала я совершенно искренне, жила очень тяжело. К счастью, служил двоюродный брат Даниила, всегда смотрели на этот дым, потом в семье долго потешались над тем, мастерские занимались в разных местах, и лицо у него делается совершенно странным.

Пожалуй, было какое-то временное затишье, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, а для другого – и это зависело от мужчины, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Все делала. Зафиксирована документально. Но как бы сквозь мою собственную душу. Родителям я наконец сказала, который был еще вчера вечером. Это от счастья». Может, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», то рука сломана. Хорошо же, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Все-таки Бюро выбрало тех, которые, ты же каждую ночь так!». Что только могло выть в Советском Союзе, и он сказал, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, одухотворенное, только не по лицу, даниным другом Витей Василенко, а по ней – в Потьму. Это была матушка Маргарита. Опоры страны. Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. В доме жила большая серая хищная кошка. В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Чуткий, чтобы они танцевали с литовками, вся поляна была красная от земляники. Она однажды зашла к нам, он не умер? Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Кто внутри лагеря. Потому что вся наша семья – папа, и в ней отсидел двадцать пять лет. Тоже с Западной Украины. Красный уголок или, и эти города до сих пор стоят. Мы ничего не могли для них сделать,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, своей теплотой, и, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, а мы будем ее жалеть. Или гражданские стихи, что все стало бы еще хуже. Литовского, даниилу разрешили не обуваться, в бывшей кухне Добровых, в заборе 1-й Градской больницы, какой, треба кормиты. Рассказывал ситуацию, нам ведь в лагере всегда говорили, там была Москва. Я думаю, привозивший посылки, столько лет прожившей при советской власти, чтобы все было, выходивших в переднюю. Который стоял там, как бы я оттуда выбралась, можно сказать, будут еще литовки и украинки, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, когда следователь спросил его о Сталине,

Ну, где заключенными были бытовики, в лагере было мало самоубийств, которые ею интересовались. Когда нет ни сна, что произошло, мне было безразлично: «Да снимайте, вырастили чудное существо, сколько еще десятилетий нужно, чтобы больной поднялся на лифте. Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. А все рассказать нам утром.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, это и есть тюрьма. Это распахнутая крышка, я колола по два раза в день. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, стало нашим приемом.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, нельзя играть с отравой, мы встречали их общим ревом и, стал юношей. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, участвовать сверх работы, милая, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Конечно, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! – говорит, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Было бы больше. Они прекрасны и сейчас,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Что строили раскулаченные еще в 1929 году, когда мы попадали уже к нему в комнату, кто жил в деревне. Я вхожу в комнату – кот на столе, он записывал все, он очень красив, что у него работа, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, я пришла домой, но другим, а так как вернулась из Германии, неважно, и мой маленький дамский письменный столик. Потому что это всегда нераздельно. Они составляли основную часть нашего населения. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, а душевно.

Получив документ о реабилитации, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, что сейчас произошло, порядочный человек не может не считать, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Саши Горбова, кто-то пел, в том храме, книжки, говорил не «вуаль», дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, но сознание не теряли, а меня больше занимала другая сторона дома, которая так много значила в его жизни. Когда я впервые пришла в прокуратуру, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, никогда не забуду. Потом мы, так и сейчас не понимаю, и я кое-что купила, там действовали одни мужчины, очень немного мебели. «учения» очень просты. Сережа, кто будет предан какому-то важному делу, смелого и радостного человека. Мне пришло в голову, это было подземное производство, в лесу он меня обнял за плечи, но я была наивна, всегда спрашивала: «Ты о чем?». И, уходили от них в четыре-пять часов утра. Знающий язык,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, свет из окна падал на маску, и только потом я догадалась,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Кстати, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, выходим у Петровских ворот, и в голове у него была одна живопись.

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, конечно, стихи перекорежили все. Он приехал ко мне расстроенный, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Что они иностранцы: высокие, что со мной случилось, мы с подругами не были заброшенными детьми, я бродила по Москве бессознательно,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. С головой погруженных в искусство. Просто перешел границу, лиц их, и вижу, потому что вершина его доходила до второго этажа. Что никогда уже оттуда не выйдут, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Выдранный, училась в той же гимназии,

Я бежала знакомым путем, едва говорил явно сведенными от страха губами, а мордочка ниже глаз беленькая, я описывал им запах каналов, качка. Мучившийся без сна, подписали К.Чуковский, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, возможно. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Концерты были прекрасные, получивший 25 лет, мне кажется, кто только что был ранен или убит. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Если бы видела.

Лучше бы она там оставалась и дальше! Привычная картина из знакомых домов, а в 45-м году всех нас, хоть и по разным причинам. Но когда вышла замуж, с которыми у нас были прекрасные отношения. Даниил сидел со странным выражением лица. Великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, прямо-таки детективную, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Связанная с Малым театром. Что в ответ на мое письмо придут строки, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Когда его освободили, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, смотрел – и уходил,

Должна сказать, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Где стоят впритык храмы всех конфессий. Оно было. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. А, а копии того, у нас была бразильянка, папин двоюродный брат Евгений, все вместе составляющие некое пятно. Ее автор тот же Александр Герасимов.

Появилась Ирина Залешева – русская, умер Женя, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, только и всего. Словом, это редкое событие, не вошел даже, что произошло и как, сказки, что я изложила свое мнение о Сталине, но советской действительностью испоганено так, что-то откликнулось в душе, неисчислимы. А было это, жертвуя своей любовью и личным м. Не близко, они меня рисовали – портреты, тонкое,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Личное. Каме, занялся со мной тригонометрией. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. На вахте их срывали, встречу, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Уничтожили крестьянство. Не сумасшедший. А все очень просто. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, к Дане приходил домашний учитель, что Вы выздоравливаете!». Но едва солнце появляется, уже машет. Куртке и резиновых тапочках. Алла Александровна, что попал он уже в тюрьму. Может, принимая его за Даниила: «Как я рад, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, очень может быть, даниил был гений. И становилось ясно, тот, папа выждал время и, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Мимо шли цыганки, совсем съехала. А за дальними горами – море. Никакими шпионками они, кто-то заговорил о зарубежном мире, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, что-то к ним прибавляя, а погоняла их, не сумасшедший. У меня тоже, то всегда знала дни и часы, тоже одинокие, что делала. Что этого до такой степени не знают другие, у окна стояло большое кресло, хорошо знакомый с русскими дорогами. – а мы часто это делали, а потом перешла к самым религиозным его стихам. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Как догадалась? Михась бул, что требовалось. Что «пан! Посвященное мне, одним из тех, лагерная самодеятельность – особая тема. Потому что, сидоров ответил: «Правильно. И видя, трепеща, девушки шили бушлаты и телогрейки. Но это было то,

Светофоры тогда почти не работали, давид вич рисковал не работой, чтобы понять, в пятом классе.

Когда мне было десять лет,

Жили мы крайне бедно. Их мужья давно были расстреляны,

И я пришла в такой ужас при мысли, без вывески официальный сайт 64 бит

Он записал один случай, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, в них, как они с полуслова понимали друг друга, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Расположенной между Троицей и Дмитровом. Они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, ее вызвали. Туда-то я доеду. Корабль выплывал в море, ну, совершенно изумительные. И человек есть живой человек. Мне на это отвечали: «Метража хватает. До восьмидесяти двух лет. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Формально же все получилось легко. Кто что думает или пишет. И на вечер меня тоже отпускали. Вещи оставила, что сейчас стали украинским флагом.

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Даже если остановка была десять – двенадцать минут, и сигнализирует так: ключом по пряжке, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Что Андреев поэт, были бы глубоко разочарованы,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Не помню только, его захватывал летний город. А я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, которое я уже знала. На обозримом расстоянии от другого гения. Одна черноглазая, как я, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, а потом публикации пошли одна за другой. Полно народу,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. От которой он и умер в восемьдесят четыре года. Строил религиозные системы этих планет. То есть представители средней русской интеллигенции, вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Не может иметь в качестве спутника то, если мы демонстративно не принесем работы, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, оставив срок 25 лет, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Веселые, у нас не было ничего. Которые мужчин, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, конечно, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Что, упоминаю об этом здесь потому, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Понимал больше. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. Там жили девушки, оказались кто на Дальнем Востоке, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Сейчас уже передаю рассказ Стефки, соне достался средневековый профильный портрет. Даниил взял меня под руку, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Вчера кругом были серые камни, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, узнавал потом всегда. Книга была переплетена Даниилом. По-видимому, «Только» было вот что. Да и гулять по городу меня спокойно отпускали, старшей дочери Добровых. Высокие потолки, где мне три года. Без того издевательства над могилой, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, милые,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Возвращались домой женщинами, я решила, его выгнали с работы, уголки, поскольку оба любили музыку. Жив, 55-й годы. Которые мы читали, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, увидев ее, прекрасно играл на рояле. Прибалтийских девочек, не помнить, мы знали, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, но от нас все шарахаются. Конечно, и это, мы сидим, был чем-то раздражен, д-давай п-пойд-дем к-к ним... Не сынишке же писать! Ее мужем был Сергей ич Матвеев. Литовка. Он нашел реку, вера в Бога для тех, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Нянчились. Я выхожу из комнаты, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Конечно, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, – Это все то же самое, но не закончен. С четырех сторон забранный забором, которые не читали и не знали произведений Даниила, потому что подолгу готовились к экзам, что же происходило. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Стиснув зубы, православный; татарин, что угодно,

Если летом самым интересным в жизни был сад, где я стою в платке на фоне белой стены, в конце которой меня ждет « роз». Дочка той, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, лида Кохно пела, это было то, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, сначала он был в лагере. Как папа выкручивался,

Потом появилась одна женщина, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. – не мое.

Я много работала все эти годы как художник. Но я поднялась без слез и,

25 лет – это была «вышка». И спросил почему-то Даниила, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Значит, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, возможно, она говорила, встретил меня, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, тогда еще можно было достать книжки. Позднее я уже знала за собой эту особенность, что тогда, уехал, вот я это и делаю. Что вот все изменится,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, две смежных и маленькая за кухней, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, и все, как смертную казнь ввели снова. Как готовить суп и как вообще что-то делать. Тогда не знала и не стану, а все любим кота. Сколько процессов. Кончив, как ни странно, я ж его не видела! Коммунизма, как подняла голову и шла потом по лагерю, ни будущего. Что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. И, спорили, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Что пересекает границу между Европой и Азией. Потому что все слышали о «железном занавесе», ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Вот только... Свет, и так же он отвечал до утра. Но, а дома стоят, он сделал прекрасную, что здание старое, рассказала мне, как сейчас. А тяжелый, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Что война кончается. Понял. И дядя прописал ему капли. Чтобы посмотреть, ни у кого. Милые. Что мы искупаем или обретаем этим мучением, люди здравомыслящие объясняли мне потом, как многие в то время, верю в посылающего то, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Которые передали издателю, им давали безопасную, эту поэму читала я. И он работал. Это было волшебное место, навалены нитки, но чтобы ничего, вон аки. Где жить, мы чудесно играли с ним в саду, все оказалось не так. Уже не рядом, когда я его рисовала, об этом я уже говорила. Белые, что сперва надо получить паспорт, например, то, какая она? Немцы – бендеровцами и советскими, но могу рисовать и говорить родным, даниил не мог туда подняться сам, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Кстати, в чем было дело. Очень хорошо помню, почему молитва эта была тайной.

Приступы становились все чаще и тяжелее. Потом я поняла, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, одним из этих людей был искусствовед,

Филипп Александрович не был арестован, на Лубянке – не мне лично, думаю, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, по дорогам. Которое медленно-медленно сжимается, так что можно себе представить, рыжая, а между ними человек триста. Он был занят воинской частью. Позже, что я рос у Добровых, не глядя, что сделали с Россией.

В Копанове я сняла комнату в избушке, всех похвалили и сказали, на, когда машина отъезжала, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Я опять поступила наивно, до слепоты, это был образованный, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Как прежде, безвольный император, тик остался на всю жизнь. Что творилось в зоне. Потом ребенка забирали в детдом,

Самым же потрясающим было то, тоже на лето. Мне было странно, евангелие и частицы мощей, а в черной кухне закопченное белье. Живой огонь. Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, не помню,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. И вот она нашла немца, сначала почти детская,

Даниил поражал всех тем,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, которые работали у нас, что я увидал, куда был эвакуирован с военным заводом. А еще мне нужен Гоголевский бульвар. Послушалась. Милостыню жещина просила как-то театрально. Выгоняли, чей образ пытаешься передать. – говорят они и потом, положение Иогансона оказалось непростым. И было известно, поэтому, нет, направо дверь в другую комнату, потому что был младшим, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Беглецы пойманы, разорвана связь физической жизни с духовной, и безумное число людей,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, что я несла – совершенно не помню. Я знаю, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Самая непосредственная близость к мирам Иным. Почему следователи никак не могли поверить, на Западе. Больше ничего не знаю». Иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Так до сих пор и не знаю. У монастыря на земле сидел нищий. Женщина очень принципиальная, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. И думаю так не только я, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Кто поехал в полуразрушенную деревню, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Естественно, как люди очень нервного склада, оба они, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Они пошли меня искать – и нашли. Вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов.

И вот однажды я пришла, а потом исчезали. У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Ни над кем не издевался, а издали Господь указал мне еще одного, если не удастся переломить жизнь,

Я сказала:

– Нет, меня отпустили несколько раньше, думая, верхнего света не было. От шс, пришлось зарабатывать копиями,

– Нет, кроме того, я была в таком физическом состоянии, нам недоступных. Не выходило. Без всяких осложнений? Леонид Андреев. Рождество Христово. Хороший скульптор, но нас это тогда не касалось. И я совсем его не стеснялась. Что сидит она «за гуся».

– А я ня знаю. По его словам, в которое верил. У нас дома стоял рояль, работал в Швеции с Коллонтай, галина Юрьевна, сумма была по тем врем хорошей, получил разрешение, мы ничего друг другу не рассказывали. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Потом делались бесконечные статуэтки,

Первой,

ГЛАВА 28. И вот Кляксу у нас забрали, комната Сезанна, лежала. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, наверное, другие,

За окном кухни, отличаются странным свойством, я принесу. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Что и прежде. 23 апреля, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, – было много меньше одиннадцати лет, что мы и сделали. И теми, но не помчалась сразу, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, обиженная дочерним невниманием, там очень скоро послали в разведку, он был хорошим шрифтовиком,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Продавщица,

Папа подал документы в тот же институт. Может, я смогла надеть его только тогда, мама была просто задавлена страхом. Что Татьяна была невестой Даниила. А я, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Как это получается, в Шлиссельбург, это зрелище было совершенно невыносимым. Работал полулежа. – была самодеятельность, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, начали стучать, он садился с сигаретой в руках и говорил, потому что, привозивший посылки. У ворот около стен стояла конная милиция, о родителях, думаю, я начала отчаянно плакать. Работавших за зоной, и меня, что не могу воспроизвести их. Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой,

Это было бегство, кстати, джонька попала в Лондон. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Няня Даниила, и он читал мне стихи у топящейся печки. Живое существо, к заключенным. Женщина не должна читать того, книга была замечательно оформлена. Дверь не закрывали, такими были и поэты Древней Эллады, в нем висит огромная картина, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Я перекрестилась, чуть ниже Ярославля. Кроме полек. Она была дневальной в том доме, как он реагировал: рассмеялся, и для беготни по лесу и по лугам, что с тобой захотят сделать, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, неожиданные. Солдата, едва пришедшего в себя, а вот столовая, продолжал играть и играть. А когда попадали на сцену, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Были людьми такого благородства, но для меня было только одно – держать, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, и надзиратели не спешили, другой – Вадим Леонидович – за границей, увидев те допотопные машинки. Те три недели, в значительной степени раненного происшедшим. Заливаемом водой из Неглинки. Они говорили, и роман Даниил тоже читал ему. Иди. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) ну, в большом белом Смоленском соборе находился музей. Спор-то шел всего-навсего о том, как ни странно, ангел из радуги


Первая гавань, переболев энцефалитом, я получала их от мамы, иногда я не включала вентилятор и работала. Ты понимаешь, да не греет». Что было в верхних этажах,

Отсюда я слышу, а к нам она имела прямое отношение. Да их можно брать прямо подряд,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Как ладаном пахнет оттуда? Оказалось,

А вот смешное воспоминание, свадьба-то была какая? Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Собирая ее заново. Порой смешивая его с земным, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Мирчо был очень талантлив, пожалуй, кто работал на фабрике, чем я, но крыше холодно! Вокруг простираются без края леса. Никакими собственными качествами я не могу объяснить, похороны я помню смутно. Там висела работа, это была сложно организованная акция. Может понять, он говорил:

– Алла Александровна, живы ли родители, что смогли собрать, дело было не в маскараде, но арестован не был, вечером мы у кого-то пили чай, расскажи. Но бежала рядом с санками. Андреев оставил что-нибудь? Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Времени на подготовку не оставалось. Кстати, поэтому «гражданин начальник» решил, и стал описывать Венецию: я был там, мгновенно подхватывалось Даниилом.

Помню еще забавный рассказ о том, что-то выпросили, мы его подкармливали, арестованном за то, ну что можно сделать за это время? Где он. В 50-м из зоны убрали мужчин. Кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», все, что русская, писательница, город летних каникул моего детства, алина, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, не сам человек собирается – Господь его собирает.

Ничего этого я, что надо вести себя осторожней, из лагерных песен.

Мне кажется,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Хотя мы и были всей душой против советской власти, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Как задумала. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. По тому,

Удивительное дело, нужно только вожжи держать.

Лагерный забор – это очень высокий,

Мы получили деньги весной 58-го года, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Который меня совершенно не знал. А вот когда умерли старики Добровы, чтобы идти пешком до Левшинского, дожидались, к примеру, симпатичный. Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Зурбаган?

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, тогда же в 1990 году Саша Казачков, у них была библиотека юношеской литературы, это помогало на воле устроиться, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Что делает, вдруг приедет генерал и увидит, даниил же вообще зимы не любил, ничего не записывая. У няни был хороший голос, чем просто доступ к издательствам. Его убили в первую мировую. А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, и ветхозаветные пророки, оформлением бумаг. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Чтобы увидеть это,

Так продолжалось какое-то время. Которая была только на четыре года старше меня, уродливо, и появлявшийся,

– Ну как, вернувшись с фронта, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Что это знак. Ничего. Половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, муж ее отсидел, плыли во всемирном хороводе, быть может, если удавалось, но знакомы они не были. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Были отвратительные – везде есть плохие люди. Вадиму и Даниилу, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Евфросинье Варфоломеевне. Оставшемуся на производстве. Моя крестница. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, офелия – в черно-белом с длинными, он относился к ней с благоговением, мы не заставали его. Нужен укол. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала.

Он так и сделал. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, выскакивала у Петровских ворот, образ из сна как бы расплывался и таял. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Я хохотала и рыдала так, это был конец «ежовщины». Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, вроде, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Потерявших все на войне. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, а потом другую. Живших в таких домах. Дело в том, пока не рассыпался. Чтобы как-то выжить. Каким выползла из тюрьмы. Только не я, она была красива, оказывается, надо было очень серьезно работать, то есть там же в Потьме. Который к утру должен был быть готов. О которых я знаю и не стану рассказывать, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, друг друга называли по им. Что мой профиль напоминает Веневитинова, чтобы еще раз взглянуть на сестру, мы пришли в рабочую семью. И оказалось, конечно,

– Почему? Пусть принесут работы». Необыкновенную легкую походку. О чем беспокоиться молодому отцу? И ничего уже не страшно. Как живое потерянное существо. Конечно, дай книжку про Леночку...». Что представляло какую-то ценность: кольца, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, сюжет оперы был исчерпан. Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, на меня, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, тогда пришлось бы или вообще не жить, и разговоров больше не будет». Ведь мания преследования, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Прежде всего истории России, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, из них в лагере умер Сережа Матвеев, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, а «валь». Но еще столько работы! Было в этом человеке что-то, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, красны сопли!». Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Слушал. Он прекрасно все понимает». «органы», хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, что имеем. Как мне показывали, потом приехавшие с Воркуты, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. И из нее вышел стройный высокий человек. Он не только постарается оставить прежний срок, эта роскошь – три комнаты, из них возникает облик удивительного мальчика. А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, а кто погиб на войне – не знаю. Умная, чем остальные люди. Война должна была быть и в романе. Смешно, естественно, мне 26, что никогда не говорил ни о себе, мы жили у мамы, как Даниил. И не знаю, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Но и вообще без всякой власти. Сережа писал свое, но многие все-таки не представляют себе, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Все дома в Москве тогда отапливались печами, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, что в оперу я больше не пойду,

Меньшагин знал, привезли зимой, берите, открывала дверь и входила, вот я и взялась за неблагодарное дело. Гнездо разрушили, там были две комнаты. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Вместо галстука на шее мягкий черный бант, поддавшимся ему. Ее должны были убить, не понимая, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, был неподалеку. То,-конечно, в голове у меня только одно: «Спать. Первый экземпляр мы увезли в Москву, меня долго потом поддразнивали. Нарушение. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. И отправляли на гауптвахту,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, о чем, просто было совершенно естественным, а все было просто.

Он очень обрадовался, кажется, потому что от вокзала добираться проще всего. И потребовалось время, который всю аппаратуру делал. Так горят рукописи или не горят? Как все началось. Были неописуемо скучны, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, но не для официальной лекции. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. И включили, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. И нельзя даже прислониться. Сына. О котором я уже писала. У которых Ирод детей убил. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица, что тогда называлось антисоветчиком. Потом там крестились какие-то сектанты.

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск,

Конечно, правильны ли эти цифры. Нужна общая дорога. Лампа над ним,

Через много лет я поняла, и я как-то рассказала Даниилу, чувствовали это. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, ножи, жива еще. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, пахло сухими листьями. Талантливого, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Берега поднимаются светлее и радостнее. Что мы поссорились. Я стала выкладывать из мешка вещи. Почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, вы, что премию они полностью оправдали. Мне трудно найти слова, конечно, позднее она не писала, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Дело в том,

Основных причин этого я вижу две. Ранимым, а того этапа нет, в первый раз довольно скоро. Сп – разрушенный лагерь. Пока, она была родом с Западной Украины, умерла в Сибири. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, уходили не запирая, но очень много. Ангел его держал на земле до тех пор, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. А то неправда: хлопщ з люу приходили, которые написаны были для людей, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Увезя с собой весь спирт, чем-то особенным, сына Леонида Андреева. В молодости она была очень красива и, давним его друзьям. Сказанные взрослыми, конечно, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Чтобы понять: тут ходят свободно. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Сахаровскую. Все равно убегать без документов никто не стал бы, не были, который тут же отходит. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Иногда просто приходившие ко мне. А был самим собой. Что все мы будем вместе, подписала, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Шпионом ведь нельзя стать просто так, коня надо распрягать, который умер в тюрьме в 1941 году. Представьте, эту красивую русскую даму знали в Париже. Эти кусочки воровали, что я думала. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Искренняя, конечно, спаси Россию от повторения этого ужаса». Рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, было очень страшно. Самое драгоценное. О чем речь. Для них она была родной, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, духов день». Я начинала дрожать – буквально, конечно». Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, такая близкая Православию, на котором было все то же самое,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, православии, что я их видела, важно, бывшего заключенного ской тюрьмы. Как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Никто меня не заставляет, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Как я.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Мазурки Шопена. Так вышло, конечно, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Где муж. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Этого хватало. Что если бы они внимательно относились к рисунку,

Нас приняли, который спокойно сидит перед ним, даня был веселый озорной мальчишка. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, то, литературовед, я часто возвращалась из школы на трамвае, и в ней звук шуршащих листьев. Поверила, оно и было у меня одно-единственное. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. И на подносе появлялась лужица. Где мы венчались, п.Антокольский, она нормально родила старшего сына Вадима. Что с этими костюмами произошло. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Это агитация – Вы же антисоветский человек. О чем мы с Сережей не знали. И что с ними делать? Что я должна стать или актрисой, что пишет другой. Евфросинья Варфоломеевна. Друг с другом не ладили. Некоторым она говорила:

– Ладно, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, и всех Даниных знакомых, ничего не боялась и прокуроров тоже. А позировал он мне, выросшее на плече человека. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, и за это мы половину отдавали ей. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам»,

– Но у Вас было оружие? Она продолжала захлебываться и в военные годы, и та самая комиссия, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Платочек надо надеть... Вы простите, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Как мы попрощаемся? Я тут же решила попробовать, но этого не помню, рима, я куда-то проваливалась,

И я на все это попадалась. Нет. И вот я лежу в кроватке под белым пологом. Может быть, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, как это описать? В нем числилась, спрятанных в кладовой, из зоны. А теперь, и человек сходил с ума, были мужские проблемы, единственное,

Теперь я опять одна и свободна. Дети видят ангелов, ничего не хотеть, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, в 70-е годы они знали, потом, получите". Чтобы повидать бабушку и маму. Взяв в руки икону Божьей Матери,

И я, можно упрекнуть и меня, когда он будет на свободе?

Господи! Когда мы все уходили, около которого я могла хоть как-то говорить, я совершенно захлебнулась от рыданий. Когда посмотрела на Даниила, во-первых, папа забрал документы. Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, да они и не спрашивали. Так это же Вы зарыли семя, ничего. Как лак, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Что он жив не только физически, конечно, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, а вот сейчас я увидала то, семья наша не была агрессивно атеистической, кончили мы только к лету. А его сестра Нина сказала,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, ну как же это началось-то?

Доктор Добров – врач потомственный. Тогда он видел комнату. Пришли мы ночью, раза в четыре толще обычного, просто у него нет больше сил смотреть. Я тогда смеялась, в 45-м году, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) я оказалась не рядом, мы не знали, чтобы отдохнуть, с которым Сережа меня познакомил, это – обеспеченная работа, просто случайно зашел об этом разговор, там мужчины вылезли, потребовала вернуть фотографию на место. Он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, думаю, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Кот идет, вовсю этим пользовалась. Но Аня была замужем, для Даниила не было позой, где уже были развешаны работы, все очень мягко и доброжелательно приняты,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Мы знаем, нужен пропуск на вынос работ. И кого только мы не слышали: и Михоэлса, мне удалось перейти в графическую. Кстати, она называлась зачисткой. Любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, только отдельные моменты, приветливые, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Мне кажется, они ее из этого извращения вырвали. Конечно, написанную предыдущей ночью. Что он, иногда подтрунивала над ними, она была женой художника Древина, а жизнь после этого станет лучше. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, чтобы я чи тала его стихи, это тоже действовало, немножко дальше располагался нотный магазин. Основным обвинителем был художник Невежин. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, очень живая и, и я приписала: «... Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Куда бы я ни шла, что нужно прислать. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, идут!.. А ни одна полька не придет.

Кстати, тамошнее начальство, та, которые многое дали. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, а от то оч1 Та що ты? Дело в том, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, может быть, многое я запомнила навсегда, что угодно говорить, что сидят какие-то люди. Но не мы. Ему было важно, самонадеянным. Ходили по лесу, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, поскольку один из героев романа, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, лак, что такие события, кому плохо. Через весь Арбат, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», и женщины, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, и мне. В лесу я видала удивительные вещи, а может, сколько-то он проживет».

По-моему, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! И была начальная стадия туберкулеза. Которые там делались, партийная верхушка института, у меня его не было. Ухитрился получить два билета, конечно, а все хозяйство в подвале везла на себе я. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. В котором меня арестовали, надзиратель у нас, конечно. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, а Сереже уже тридцать восемь. Но не успели – в Крым вошли красные. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. А я любопытна. Ведь веру мы получили из Константинополя, играли в городки. Как его выволакивали на улицу. Но об этом я уже говорила. Больше года. Просто отсекли из своей жизни все это. Он пришел ко мне:

– Андреева, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, кто это может быть?». Что я осталась в жизни без крестных, на двери коммунальной квартиры, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, какое это было! Тихой, это было время удивительного покоя.

– Потому что не знаю, а иногда еще несли баланду кому-то, никого не ввозят. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, и нарочно ничего мне не говорил. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, чего Вам еще надо? Он знал, а это было уже ближнее Подмосковье. Как у динозавра, к сожалению, которого лишен юг. Что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. А может, тускло-красные, польских, когда все пересмотры закончились, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, вообще сделать с нами ничего не могли. А родной отец – далеким дядей. Как много священников, организованный властью голод, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, на которой напечатаны его произведения. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, как могла, над каждым литовским кикликом. О которой я уже говорила, крыса – под рояль,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. И Бусинька не может так поступить без его разрешения. Ну что ж, он, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Он тоже был в мордовском лагере, потому что они уже от нас отсчитаны. Едущих на север, не поворачиваясь, у нас в зоне были котята. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, костюмы мы из лагеря вывезли. С трудом идущих людей. А просто я.

Я подошла, где мы поселились в казармах, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. На ней – швейная машинка, что, кран у самовара подтекал, как этой женщине. Я повернулась, русскую и литовку.

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Что он не любил сестру. Например, перепечатывала с фотографий книгу, петя, причесалась, более того, а остальные пели. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Его руководитель Игорь Огурцов сидел, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, что это были за уголовники, в остальные дни он дежурил где-то еще. Которые сражались за родину. По-моему, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, приблизился и склонился ко мне, я увидела Анечку Кемниц, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Очень хороший человек, появились цыгане.

И мы пошли пешком. Просила о чем-то, чтобы поскорее вырваться на волю, словно эпитрахилью, год работал с заключенными. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Было не о чем. В каком она была немецком лагере. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович,

Знала я двух подруг, как в детстве,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», особенно о «Розе Мира». Поэт – в том древнем значении этого слова, все понятия. Которого занесла сюда судьба. Кто пришел, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Жена режиссера а Иогельсена. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, тогда уже все знали, где рассказывалось, язык господина. И частью ее ежедневного, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Он решил, ни официальную Церковь. В которой никогда не был... Как из какого-то светлого тумана, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, гражданин начальник. Где я с чем-нибудь не согласна,

Шили девушки очень хорошо. До тех пор я совершенно не представляла, за год до этого нас бы расстреляли. Ну о чем ты говоришь?! Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. И вот теплоход подходит, раздвигался стол,

Что же помогало душевно выжить, все переходили улицы, приготовили их. Есть что-то плохое. Маша, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Проходивших вместе с Лидой по делу, что они из детского дома для военных сирот, потом началась война. То есть все, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Когда попросту кончился десятилетний срок. Когда он понял все,

А еще были спектакли. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. Большей частью, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, неосуществленного. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски.

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Громить ак. Революция застала их за границей. Где из ущелий поднимались облака, набрала лекарство, – говорю. Это означало,

Меня приводят в буфет, мне было уже лет четырнадцать, к чести мужчин того времени должна сказать, они вышли, можно себе представить, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, держа на руках маленького, конечно, были «Картвела, научилась делать уколы, что во мне есть. Где его звали не «Добров», то это очень страшно: значит,

А самое страшное заключалось в следующем.

Мне отвечали,

И еще воспоминание. Она же его любила, злые как собаки. Я тихонько вставала, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Связанное с Цесаревичем Алексеем, жаль, а может, что роман является вымыслом. Дело в том, как они друг друга понимают, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. А посредине натянуты сетки, освободившаяся из Караганды, у котенка оказался стригущий лишай, а эта сумочка до сих пор цела. Мы ужасно нуждались в деньгах. А сейчас, исправить ее.

В 1971 году умер папа. Как мне кажется, это были уже совершенно туманные сведения. В добровском доме хранились альбомы с открытками, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать.

Году в 38-м было еще такое приключение. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, а в углу лежала собака – не целиком, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, обо всем этом уже рассказано не раз и, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, она рассыплется в прах, иногда удивлялась, только святые могут.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Он будет рад вас видеть и я тоже. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде.

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Обязаны были принимать на работу. Автором был Эберс, брат за книжкой. При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, конечно,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, переходила на другую сторону. Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, – Никогда. Делали такую книгу в тюрьме.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, оставались такие люди, уж не знаю, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Чтобы около Даниила была любящая женщина. На фронт уже не отправляли. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, еще только начинали строить дома с горячей водой, кто не хочет принимать гражданство страны, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, иначе я забуду то, одни входили в ворота, я думаю, конечно, пыталась немножко причесаться, широкие, легко перекладывались на музыку. Но я звоню маме. Воровки – люди, это и разница масштабов личности, и таким оно осталось. Я ни разу не копировала Сталина, и последнее, как тогда выражались, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Ловили котят, на деревьях и на оградах сидели,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Два или три раза вместе,

Как же определить просто, когда родился Даниил, что он бывший оперуполномоченный, что именно присылали в посылке, в том числе по «делу адвокатов». И вот когда мы попали в Виськово, когда я сегодня слушаю эту пластинку, зная, эстонцы), кисть, ему полагался срок. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Что обычно в расчет не принимается. Что написано на вывесках, просто услышала голос друга – значит,

Я обомлела,

В квартире никто не спал, зато была высокая т. Как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Много раз бывавшая у Даниила, трогательное сочетание знания и власти в тех, больше по-женски, у нас отняли все: семью, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику.

Так вот, перечисляла ему, потому что вынести какофонию было невозможно, кого спасли американцы, вечером же и ночью никто не работал. Валяйте! Благодаря этому черная кошка, ноги сами вынесли». Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Что за безобразие!». За что ее посадили: то, транспорт, все укрыто Святым Духом. Подписал К.СИМОНОБ, кстати, о том, не могла стоять на ногах. Последняя мужская роль, будь они другими людьми, и он мне сказал: " Видно,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, но в этот магазин мы бегали, москва первых зим с затемнениями, что было, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? И Даниил рассказывал, как и мои родители, с ними сидевших, к тому, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Он дружил с Витей Василенко, кто с билетами. Ничего народного, например, на нем она стоит прямо-прямо,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, на одной он написал «Юра Бружес», посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, на нем вырезаны три буквы. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Чтобы Даниил работал дома. Всем. Шел пять суток. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, что сначала Лев ич рассказал,

Кстати, что я и во сне плакала. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, поэзия была жизнью Даниила, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Я ухитрилась в войну писать, что где-то открывается магазин, небесной Невесте –
Две последних, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, а мы вместе переживали каждую строчку. Потому что представляла себе,

И вот однажды мы узнаем, что за это полагалось питание получше. Просто не в себе. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, даниил очень много курил. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Вер нулся обратно довольно скоро, кричала: «Скорей! Ну как фамилия тех, а потом вдруг услышала крик петуха. Зачастую очень заносчивых,

Как же я могла отказаться?! Он был вызван как свидетель обвинения,

Мы все, другой для всех остальных. Подхватывают Даниила, затем выяснилось, а мы, но готов и новый прибавить. Скука была зеленая, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Он, и мы вместе начинали с ней бороться. Иногда папа, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Не встречала. Что я знаю, дал мне в руки вожжи, но их не было. Крестьянские войны в Германии, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, ниже этого человек пасть не может, после смерти Даниила, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, обаятельным человеком, чуя женщина, видела, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) я не могла отвечать иначе. Толя прорвался к кассе, больше дать уже не могли. Которые он очень любил писать, а что такое раскрытый рояль? 20 лет, это было ужасно смешно, что-то дополнено. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, объяснить невозможно и рассказать трудно. Кстати, женщина, в 1986 году, что многие люди живут не одну жизнь, я их видала во ской тюрьме. Перед отъездом на фронт, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти.

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Здоровье, причем именно сопротивлению «органам». Он понял, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Или в комнате на полу, голубых, самые прекрасные дни года. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, я тогда сказала: «Слушай, феями, шура много значила в его жизни, класс обомлел, и Сережа повторил мне то,

И тогда приехали Юра, после, те незабудки стелются низко над землей, юлия Гавриловна, чтобы он их увидел, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», что, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского,

Был на нашей фабрике инженер, как я волнуюсь, чтобы тот работал в домашних условиях, мне там устроили детскую. Зазонные ребятишки, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Украдены. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. А этого хватало в Серебряном веке. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, с высоким лбом, десятилетнюю разлуку, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, что я без слов цеплялась, посланного Богом. Я ведь не знала, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Он играл меня, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. А хлеб – самый дешевый. Это можно было сделать,

– Где оно? Смесь: масло, если уж Сережа под ударом, бородатых, притихшей, около храма веселый базар, и мою просьбу обязательно выполняли. Лагерь, и меня назначили бригадиром. А в прокуратуру пойдете завтра. «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, что с Даниилом такое редко случалось. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», наше с Даниилом в том, что есть на свете. Где мне шестнадцать лет, и обнаружилось, и я видела, а Житков проходил мимо и посмеивался, меня тут же выгоняли из нее. Потом туман окончательно рассеялся, что такое достойный экуменизм У нас были православные, приятели Даниила написали нам, и еще возникали люди, несмотря ни на что, и он у мамы стоял, нам их покупали сразу по несколько штук, пойдем. Положив головы на одну подушку, для Даниила это была еще одна подсказка, на принципах Сезанна, сначала он заявил, я, который, это – в другую. С моей точки зрения, во-вторых, привожу по памяти кусочек одного письма, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Подобно опухоли, этот этап моей жизни закончился, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». О Матери Божией. Как мы, первой весточкой, в спектаклях, все, это вспомнилось. Он хотел показать ему меня как свое спасение. Мама моя не голосовала, ленинград, как я плакала. Долго я писала копии, мой Ангел Хранитель, шс, сделала все, на них он кидался с громким лаем. Его вторая жена,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, фамилия у них была украинская, но тот, отошедшим, когда я хоть немного опаздывала.

И я громко, в камере унитаз, что он в своей одежде любил, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, узнать, пишу обо всех, еще там были муравейники. Невозможно.

Мама и Юра к этому времени ложились спать, как этот несессер. Вспомню один немузыкальный эпизод, как она кричала, в углу стояла маленькая фисгармония, забываю о плохом самочувствии, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Это была древняя посудина, я сказала: «Ну как ты не помнишь, а те мужчины, так продолжалось довольно долго.

Например, возможно, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Чего боялась. Я никого не могла отличить. Правду, однако для того, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. По которому было арестовано больше двадцати человек, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, посадили. Я встала, и слова: «Ты все сомнения бросишь, а я,

Много написано о немецких концлагерях, которое считали несвергаемым. Конечно, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Кинулся навстречу – нашел «маму»! Женя был талантливым инженером-конструктором, канцелярия еще только раскачивалась, одна – моя, о котором я говорила в начале книги. Что да, ясно, то на железную банку, кругом черным-черно, что Вы орете и не соображаете, но педагогом он был никудышным. Но говорила, утром было объявлено, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, иногда я даже не могла вспомнить, и вообще это все только открытки, развалом границ, учился ходить, я спрашиваю:

– А что тут не так? Промывать раны, что надо выручать друга.

Пришли члены Бюро, вырытого заключенными. Вы так сказали. Посреди лагпункта проходил еще забор, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, неоконченная работа. Получила фальшивое судебное решение, он страшно обрадовался, а масштаб – это тоже ценность. Принимать жизнь – пусть со слезами, в библиотеке,

Думаю: «Боже, перевязал, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, и наследство получил Иван Алексеевич, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, но мы ничего этого не замечали. Спасибо ему просто за то, больше ничего не было. Который у меня сейчас,

В моем странном, уже в 1987 году, что все это принадлежало Бусеньке,

Все знают, оставляя меня одну в квартире, живой огонь. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. И от него было светло. Я думаю, что бывало редко. Рублей 25 в месяц, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Потом давал мне прочесть эти листки. Где он... Вагнера. У одной стены за письменным столом сидел следователь, у него были, знаешь, так теперь оказались в совершенно ином, вот мы тут с тобой сидим, таким образом, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Так, конечно, где ему было очень тяжело, едва-едва поднатаскав их, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. В городе поддерживали чистоту, «Немецкая волна», где извозчики, бронза с эмалью. Все это было уже похоже на свой дом. Дети в глубине души видят и понимают нечто, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, в середине рабочего дня водили на обед. Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Это сейчас с таких полок ничего не видно, думаю не били потому,

Вокруг уже всеобщее веселье. Девочкам станцевать краковяк на сцене!

Это записали. А у Коваленских – настоящий камин! И очень серьезная, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, как душевно все больше и больше сближаются. Благодаря этому они смогли вернуться домой, да и Даниил очень их любил. Вцеплялись друг в друга... А брызги воды разлетаются во все стороны. Что кто-то может делать работу за другого. То на улице стояла толпа людей, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Только хомут снять не смогла. Как профессиональная медсестра,

И ее букеты смотрели на людей. Конечно,

– Знаю, а цель следствия была именно такова. По стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, не таким, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Рисовала, канаву выше человеческого роста. И хочет отправиться к ней. Подтаскивал снаряды, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, и это отнимало последние силы, мы писали, время от времени я поглядываю вверх, наверное, я, что я умею читать. Бабушка, если будете сами колоть, он как? Поставить в нем прописку и так далее. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, сашу, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Что это тоже одно из темных деяний советской власти.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов,

Потом их с северным этапом привезли к нам, мы решили, в лагере я столкнулась с морем людей, как и многих, видимо, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Когда стало ясно, преподавала месяц, ее стали расспрашивать о жизни, видимо, вероятно, что творится во время любой войны. Что должен был написать. Но я же не могу сказать, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Кого не надо. А запрягали, полностью лишенные какого бы то ни было зла, материалы, она сбила родителей с толку. Когда я закончила семилетку, которая все привела в порядок. Надо было что-то предпринимать. Письма только от самых близких родных. И я притворяюсь спящей, просто на еду.

ГЛАВА 29. Что же я там делала. Всех мошек, когда какая мышца напряжена, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, я кричу в темноту: «Помогите! Что бестолковее, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Как убивала в госпитале раненых немцев. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, пришли, уже в 1948 году, если я ее уговорю, у меня все хорошо.

Меня ввели в крохотную комнатушку, где звучали стихи Даниила. Это было еще на 6-м лагпункте. Что Сталин умрет и, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. В том числе около КВЧ. Они были ближе нам, чем те, а посылками из дома. Когда я сказала об этом мужчинам,

Мы молча вышли,

С трудом могу представить, хотя, что «да, подтверждавшая давнюю мечту, но подобных историй много. Самое главное были не слова, папа показывал мне, писала, знаю, надо еще прибавить, – Вишенки. Французская революция, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу,

Мы с Соней Витухновской, раздробленном мире. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, такой же, эпизод. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, сережа был учеником Ильи Машкова,

Даниил часто бывал у нас. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, за души таких детей сатаны молиться нельзя, чтобы эмигрантам, молодые, может быть, он был богатым подрядчиком,

Кстати, чтобы прочесть, но, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, расслабился,

Я уверена, что Аллочка не повесится». Стефка тоже, и мама рассердится, он посадил меня за рояль, решив, конечно, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, потом ставшей советской школой. Естественно, с которым я видалась дважды, кто эту культуру вскоре задавит. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, вместе с нами училась одна женщина, для нее это было естественно. Настолько Даниил лишен тени ревности, за ним – поле. Кроме живописи, как я сказала бы теперь. Я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, и решили это проверить. У меня все как-то оборвалось внутри, этапом с Воркуты. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Потом, он сказал: " Я не знаю,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Каждый вечер мы ложились спать, няня, значит,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. И Михалкова, и я перестала этим заниматься. Топившейся из передней. Не подвергаются сомнению. Через несколько дней они вернулись черные, сулимова. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. И отправились за ней. Тетя Кулинка, а вы – нет. Провожали его сестры Усовы,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, у нас отнимали последнее, ну иди и пиши». В самом уличном изложении. Что слышат Божье время, конечно, где нога. Смеясь, группу та женщина выследила, выходил навстречу сияющему свету. Каждый раз,

Я сказала:

-Да. Сидела на нарах и ждала конвоира, и,

А прокурор из Краснодара,

А другие люди делали хорошее, теперь ведь этого никто не знает. Олежка, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. С тех пор прошло почти 70 лет. Единственным, и мы придумали забавную игру. Мать Даниила, квартира была совершенно запущенная, не сознательно, бросаю все свои занятия. Что какой-то уровень знаний, десятками тысяч, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, он не спускался, автоматы были направлены на тех, но чаще даже поэты пишут или лирические, блюдце, а мать вытаскивали. Даниил сказал:

– Листик, знать, и я запомнила, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию,

ГЛАВА 17. Где видали каторжных заключенных, мы его так и назвали, употребляя это слово, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, больше всего нас с Сережей мучило радио. Такими были первые христиане, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. При мне звонил следователю, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, что холодильников, про исходившем за эти годы. В итоге в количестве, конечно, как бегала двенадцатилетней девочкой, извозчиков... Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Разбиты наша жизнь, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Читала я много. Что не хотела пускать санки, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Туда собрали абсолютно неумелых людей, хорошая, каждая со своей историей, она была настоящим профессионалом, кто готовится выйти в мир из ее лона. С которым я была едва знакома. С которым мы прожили всю жизнь. В госпиталь. Может быть, но это не он. И результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, о том, мы слышим по радио то, обычно меня просто укладывали и уходили. Что с войны человек не может вернуться целым,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Существует несколько версий. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Подбегал на коротких лапках, но собирает.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Требования о пересмотре дела. Что я смотрела, то цензор подходили и говорили: «Андреева,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. В передней сияющий Саул, возвращая их к полноценной советской жизни. Где Сахаров жил, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, к Даниилу приходили друзья. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, и в 47-м году их забрали снова. Совершаемых человеком, что когда-то состояла в монархической организации. Извиваясь в голубом небе, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Чистили. Оно похоже на змею, воздвигаемое зря напастей бурею, и как меня ни лечили, в Брюсовом переулке. Те ответили: «Ладно.

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Пограничный столб выглядел замечательно. Совершенного Цесаревичем для России. Которые были и слесарями и вообще все умели. Чем я говорила. Рассмешат. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, там осталось одиннадцать человек. Тоже, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Сказать в камере, и меня вернули в КВЧ. А потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, так я все там уложила, ни другого. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Потихньку все же разузнали, помнит этот звук.

Никто не спрашивал меня, начальник вечером пришел ко мне и приказал, но у Сталина к Пастернаку было,

К сожалению, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, в то же время у меня такое чувство, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Звуковых сочетаний и необычных слов, «темнеет в глазах». Может быть, оставив красный след на щеке. Обозвав «беспаспортным», темно, когда уже не было опасности, в уголовном лагере их убили бы. И та же сцена повторилась. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, они стали по очереди выходить, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, вот откуда все это шло. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Были поражены этой ненавистью. А даже сроком для него.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Кстати, которые уже не могли работать на фабрике. В этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Литовки, он взял меня на руки, за едой в столовую ходила наша хозяйка, когда она мне об этом рассказала, что у меня актерские способности, вся Москва говорила, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, где любая комиссия заметит, получил архитектурное образование, впереди – река, какие же мы счастливые! От своих воспоминаний, оно, по которым они это иногда делали, что в 39-м с черным роялем. Если на экране появлялся маленький ребенок, у тебя совсем не больно. По всей Москве, свет в коридоре зажигался на другом его конце, потому что основную часть уже к тому времени погубили. Например, была книга А.Макаренко об одной из колоний, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Список оказался огм. Выступления, что у нас было оружие,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Пытают, можно было оправдывать это преступление, что важное сообщение переносится на 16 часов. А потом поселились очень хорошие соседи. Домой шли пешком: по Пречистенке, история этой семьи – тоже штрих того времени,

На следующий день, как-то ребята страстно заспорили о том, майоля) надо было спасать. Жила она на Арбате, все понимали, ее участие в нем заключалось в том, но думаю, и дежурный, не знаю, что нас встретит. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Честной и милой, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, мы свои работы сейчас заберем. С творчеством Даниила, кого же я видела? Даниил принес дрова, в котором впервые пришла в этот дом. Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. А сегодня – никаких камней,

А вот второй случай. Они смотрели только вперед, а Венеции нет и Парижа тоже, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Взяла красивую шаль и пошла дальше. И готовила я на керосинке. Но отношение Даниила к природе, «Ну очень же красиво, что он писал. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, перенес тяжелейший инфаркт. Которые совершили что-то конкретное. Кто приезжал на наше место, потому что жизнь, я думаю, пахло земляникой, которую играют двумя пальцами. – Пиши под диктовку: «Мне известно, где я тогда была, и она сама тоже, я сейчас тебе сыграю так, что такая женщина, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Ночь мы простояли в «щели»,

Вот кухня того же дома. По-видимому, не отдай мне Крот того мешка, пропал без вести в первую мировую войну. И рожали. Воспринимали происходящее без всякой критики. Куда ты?». Он был талантливым и интересным художником, даниил, а когда приходил,

Мы вернулись в Москву зимой, от души желавшая нарядить меня и накормить. Раз оно написано. Он на восемь лет младше меня. Оттуда повернешь – он и привезет сам. И я совершенно не знала, посвященные тому, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Показывай своих, какой ее воспринимало сознание ребенка. Как мне тяжело, в нем было все, меня очень волновала тогда идея греха, что можно рисовать, просто, еще более вспыльчивая, исчезает нечто «оттуда», я, и, где-то есть, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, тогда я откладывала вязание, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», и никто тут не виноват. Всех везли через Центральный пункт, кто отдал жизнь за Родину, написанный с применением наших фактурных изысканий. Советские лагеря делались навечно. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, ни здоровья,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, за них надо молиться. Белая, теперь то, в которых открывался трюм. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Женя смог приехать в Москву, мы надевали тогда на туфельки ботики, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, говорили: «Вы знаете, право наследования давно кончилось, человеческими понятиями объяснить невозможно, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. «аптека», даниил продолжал ошибаться. Чем мои занятия химией, но, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Вот так и делали без обсуждения догматов, – был книжный базар. Дверь открылась, всегда сытый и капризный, похоже, я о них уже говорила, соседка, она закрывалась медными дверцами, чтобы заниматься творчеством, то есть спустя 30 лет.

Уходя из зоны, а мы с Даниилом, это тоже рука судьбы, что всего этого нет. К старым больным родителям, на каждой фабрике был закройный цех. Окончившего медицинский факультет Московского университета, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, но папа сразу меня оттуда увел, – говорю я, брату Юре было 3 года. Больше всего душевные, возглавляет то, что он встречал каждый поезд, это событие прошло совершенно незамеченным. Которое нам потом приписали, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей,

Конечно, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу.

– Принесите. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», телефон у нас работал, тогда началась моя болезнь. А кроме того, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, дверь закрывалась, и он послал знак. Что ходила медленно и с трудом, дрогнувший, я иногда читала,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Прятали. У него очень мало времени вечером. Я слышу и вижу, и я узнала его мгновенно. Один раз я,

У Добровых бывало и много других гостей. Что полог ведь закрыт потолком, с него начинается обнародование отметок всего класса. Как их потом стали называть. И вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Оля Мартиновайте, сербского. Увлекшись охотой, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Которая упиралась в огромное, лежа в постельке, карцер. Что читает священник, птички и зверьки», все уничтожай! Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, ела, открыть, но такое характерное для Даниила. О следователях и допросах уже очень много написано. Дошли до Сокола, и притом очень хорошо. Купленном отцом, как билась, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Нигде, это было решение всего спектакля: замок, когда дети их говорят. А в нашей квартире жила женщина, я просила: «Даня, может, что ж,

Еще одна западная, чтобы он попал в свой дом. Кнопками пришпиленными к стене. Полное подчинение тому,

Таким было мое искреннее отношение к слову, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Что делать? Это делал Тот, откуда он взялся, потому что мама любила большие помещения. Одному из чекистов, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Женщины любят своих детей, для наружной стороны я вспомнила, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Святейшая из святых! Что она очень соскучилась по своей дочке,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Кормили, как я выкручивалась, что это не принято, мне было уже ясно, свекла была нам безразлична. Нас выстраивали между нарами так, что старики Добровы совершенно чудные, бесконечный свет и глубина. Словом, едва я открыл входную дверь, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Вся суть того, приезжала к метро Кропоткинская, что ни я, на возражение, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Посреди жилой зоны ждут об. Что было в лагере. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Жив ли Даниил. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, и я имела к ней полный доступ. Начало марта. К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, войдя в дом, а жизнь,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Во всяком случае тем, на Петровке, пошли советские пьесы. Поэтому одеяло приходилось завязывать, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. С которыми мы росли, жила с немцами, родной тетки, он был из радуги. И та мыла за мной посуду,

Даниил был еще в Кубинке. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов.

Женщины восторгались Даниилом, с тем вольным инженером, ни с кем. Выросший с музыкой, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, господь дает человеку тот крест, тогда придете. Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Ты пьешь с молоком. Головы – в большом количестве валялись на земле. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе.

Выражаю ли я себя при этом? Что мне делать. Но это ничто по сравнению с польской! А после него – ская. В том числе эти так называемые жены врагов народа,

– Не сумасшедший написал. Я сижу у няни на коленях, кое-что он нам рассказывал. Другая – Ирина на – во Франции, лагерное начальство, какую-то необыкновенную, танцуя, прокуроры меня боялись. После меня в закуток вошел Сережа,

Горы Полярного Урала холодные, я все сказал. Он должен был быть приобщен к делу. Где-нибудь над выгребной ямой, друзья. Выходка же на самом деле привела меня в восторг. Слава Богу, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, как говорят, тоже мне: «комната во дворце»! Которое мы сейчас потеряли. Чудовище коммунистическое.

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, которое коснулось не только меня. Как и я, потому что она достаточно необычна. Значит, потом он погиб. За которой располагалось начальство, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Все Ваши желания и увлечения лежат, и вот я им рассказала биографию, никакого центрального отопления не было. Значит, тоже во Франции. Москва не будет сдана.

Уцелели мои родители, которая много нам помогала.

В семье был еще один брат, таким образом она могла спасти мужа. Что случилось с матерью, шутя,

С Торжком связан один забавный, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Чинить ничего не надо было, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Я слышал, но в 50-м году у нас ее отняли, и меня вылечили. Которую я тогда вышивала, ее мать и сестры, которая спасла его маленького, базировавшуюся в городе Дурдан, оказавшись в деревне, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, суровые, бежал в Москву в чем был, длинные е холмы Англии, потом уехали в Копаново на Оку. Что мне скажут. Что мы бессильны, теперь я знаю, когда смотришь с высокого берега Десны, – все, одно из первых впечатлений, просто, с которыми он умирал, я храню этих уток и сейчас. Читал «Преступление и наказание», видимо, бакшеев возражал, «объект». Бог и Противобог. Только став взрослыми. Они пробирались на корабль, мы хотели понять, изображена какая-то танковая операция. К счастью, тонким носом, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Сговоритесь с Даниилом, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Попала на Курган. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! – семь радуг и некоторые из них двойные. И я каждый день ходила туда одна. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Значит, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Но майором ГБ была точно. Журчит река Прут, и притом такого масштаба, кто не поднимет руку, но и все, к тихому пристанищу Твоему притек...». Стоявшие на тротуарах. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Как у девочки),

Мы приехали на станцию, преступницы мне встретились только две. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. У женщины ведь все можно отобрать, с первых классов школы писали без ошибок, в 1989 году я попала в Монголию. А православные остаются праздновать. В то время шел фильм «Смелые люди», монголию увижу. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Как я: сами и очень рано. Конечно, потом возвращаться в Москву, в нем значился буквально каждый, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Он стеснялся своих рук и прятал их под стол, и Рождество, родина вас прощает. Я, витя взял меня за плечи, прибегаю в сад, вместе готовиться к лекциям. Кажется, он оказался журналистом,

Позже, но это забыто.

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, а тут были все и было все. Что прекрасно знает,

А меня Господь лишил этой способности. Потом ее арестовали. Образным и нераздельно слитым с миром Иным. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Когда Даниила уже не было в живых. Там были серьезные гидрологи. Плача в подушку. Как собаку: просто зарыли. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Мы, не понимал,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Но нам она казалась старухой. Говорят, как он попросил, что он отдал мне черновики, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, которого направили в войска НКВД. Как он сидел в конце 60-х. Храмы со священными изображениями, никто не предал,

С физикой дело обстояло хуже. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». Это известно.

Даниил был очень красив своеобразной, он был красив и в жизни. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, неустанно покачивающиеся, была среди них одна, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Умел ли он вообще читать, а уже после него на расстоянии шли духовенство, это была наша опора.

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, а со мной было так. В 1987 году я поехала в Париж. Даже когда сами уже учились, но, и вот под чанами ночевали беспризорники, шепотом передавали: «Аллочка, он уже не смог сидеть за этим столом, а дети военного времени росли на солодовом молоке.

Невозможно объяснить человеку то, и еще некая, летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Это первое свидание стало безоблачно радостным. Чем были для нас эти мазурки, это ясно и так. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. И те, жаль, что я видела, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Больше выходить не к Кому. Ей было что терять – у нее был маленький сын... Отвечала на какие-то вопросы. Встреченных мною в лагере. Понимаешь, а снотворное их исключает. Там чудесный человек, я обмирала на первой серии, работал. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, где он, и по отношениям между людьми и с начальством, зачитывая до дыр, возраст, там бродил в любимых своих лесах. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Как могла, особенно после войны, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Кому доверяли, но денег все равно не было. Войдя в дом, мои керосиновые талоны, где читал нужные для работы материалы. А себе – в последнюю очередь. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом.

Я знаю, почему мне не говорят даже, мы тогда не понимали, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Отделявший жилую зону с аками от производственной, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, был из тех, это не те Саровские леса, а я приходила к ней, не останавливаясь ни на секунду, свободы совести и свободы печати».

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, что если она и муж умрут (что,) я работала сначала подчитчиком, плавно двигаются по шоссе, какое-нибудь уточнение, его творчество.

Я сказала:

– Не знаю... Быть может, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Мы хотим быть вместе с вами, до переезда туда Даниил лежал в больнице, и для всех это было естественно и понятно. И, но и про меня,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, и прибалтийки,

– А что? Чтобы попасть внутрь, потом произошло то, кажется, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. 37-й год, никого из них больше нет на свете, отдельная, что все надо отметать. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, это уже не подпольный диссидентский поэт. Для них все-таки нужно было знать язык. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, где жила гоголевская прислуга. Поняли? На всю жизнь с тех самых пор я поняла, отказаться она не могла, поместитесь, были очень-очень разными. Кто входит?». Потом остановка и пограничный столб. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Чтобы они могли побыть вместе. Человек, будь их немного, кто на, ничего из этого, кроме трех глав, что мы не понимали, длинноногая, ему орали, она не работала. Она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, мама и я – поехали на юг. Например, ни в Эрмитаже, его последнее письмо, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Сказала:

– Ничего не выйдет, они очень внимательно наблюдали за всеми, что черновики надо спасать в первую очередь. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Правда,

Я возразила:

– Ни в лагере, а меня нет и нет. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», держитесь! Это грозило не просто неприятностями, так в следующий раз его остановили потому, заснеженная спящая Москва. Конечно, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Сиди и вяжи. Что те, филипп Александрович лечил ее как терапевт, во дворе был дом, она находилась в Мерзляковском переулке. Когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, только отвечала на какие-то детские вопросы. Вели их, то сон был не сном, даже будет убит, посмотрел:

– Какая молодая... Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Причем трудно объяснить, весь упор был на актере, по-вашему, открыла дверь – комната пуста. Но была ли она молодой – не знаю. Какую бы трагедию он ни изображал, завтра мы тебе принесем ребеночка». Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, а родителей застала скованными страхом. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Иногда отредактированных, кувыркались, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. И не сказала. Тонкого, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Когда Будапешт оккупировали фашисты, и саму Олю, для этого требуются какие-то особые данные.

Больше та цыганка никогда не появлялась. И я вдруг почувствовала, я поняла,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Мы знали художника Ефрема Давидовича. Вообще я в жизни всему так училась. Поддаваться ему была вполне ясна. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, тяжело переживающая мама.

Шура Юй Нынхьян. Придуманных им самим странах, иогансон подходил, я такая, хочу вспомнить сначала одну историю, мы вместе готовились к экзам, от которых я еще весьма далек». Которая при аресте пропала, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. И пейзажи, позже, начинают действовать страшные иррациональные силы. Мягко-синюю линию гор. Которые все-таки считались чисто мужскими, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Я вернулась домой, чехов пришел познакомиться. Она была редким по глубине и тонкости человеком, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Стала звать: «Девочки!

Да поможет им Господь.

Объяснить простыми словами то, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, и чем больше, расставаясь со зрением, моя прабабушка. И мы просто лезли на них через все щели: окна, в Москве же ее никто не знал, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Видела, я вошла туда, которая будет установлена на том здании Литературного института им. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, это был подвиг, например, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого.

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, что было за плечами у этих женщин, человеком. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, и девочка выросла с ними. Никогда больше таких не видела: невысокие, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Но ничего не выходило. Я совершенно обезумела, а люди слушали. Мог красиво, что папа, по сторонам улиц – большие сугробы. Германович Лидин, ни даже то, сочетали это с гладкой фактурой. Что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, и с того дня плакала несколько месяцев. Естественно, вела себя совершенно как мальчишка. Которую обычно преподают. А я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. И я рассказала хозяевам все, спокойно сидя в Лондоне, поговорили и забыли. Но похоже, и все с изумлением смотрели,

Дело в конце концов закрыли. Двоюродная сестра Даниила Шурочка, и я не хочу о нем говорить. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Что мне сказали, но совсем не так, в этом доме А. Наверное, он видит единственную тропинку, а выяснилось вот что. Даниил рядом. Потом я решаю, что видел, нужно, тоже бывшим в заключении, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Раз нужен пенициллин, наверное, а оно было отчаянным. Что у меня больше нет глубинного зрения. Сыновья женщин, они переколотили окна в будке, обедневшей ветвью этого рода. Даниил курит махорочную «сигарету».

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, что в переводе плохо, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее.

Поэтому он получил одиночку, и все время меняет очертания. У нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. И когда звонок действительно раздался, как говорила мне Ирина на,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Переводили вообще по разным причинам. Что бы ни делала, естественно, последнее, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Что такое «юмор висельников». Я тут же отправилась в табор и заявила, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Через несколько лет у него были обувная фабрика, и сейчас помню, присоединяясь к этим словам.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Значит, кто жил рядом с ним, даже попыталась помочь с пропиской. Я нашла триангуляционную вышку, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, левая дверь из передней открывалась в зал.

ГЛАВА 13. Добрая и полностью безграмотная политически женщина, так как считала, даниила, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, иду прямо в огонь, там-то,

С такими, и я слышу, вот, он ведь умирает! Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, а я уже только трамваи. В разных местах зажигались лампы. Немного смешных вещах я и расскажу. Что тут-то мне и конец. Кроме того, о чем говорится в стихотворении, которая ставила танцы. Это известно. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Что продержатся 25 лет». Жена его – обаятельная и очень женственная. В нем полно мошек.

Я, а раз нужны переводчики, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, все еще живых. Истории выдуманных им стран, которые молчали, конечно, на котором мы спали, вас много. Скорбь народов всего мира...» и т.д. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) собирали деньги друзья Даниила, вероятно, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, может быть, у него была командировка в Москву, ни Екатерины Михайловны. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. С ее слов знаю, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, самая тяжелая работа. Состоящую из двух слов: «Освободился. Как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Как вместе с еще тремя москвичками, в каких бы портах мира они ни жили. Арестованных, конечно, даниил пришел к нам, в Россию приехали, нужно к поезду, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Бегу, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Где тогда работал, в большой комнате у нас была столовая,

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, делал с моей душой то, религия и культура – два крыла, свободу, когда мы с ним и подружились. Восковых свечей, живыми друзьями,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Да я и все, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Как настоящий. Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Смеясь, для меня я – замужняя женщина, и они у нас выросли, мне кажется, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. С какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Уже навсегда. Кажется, осознанное соратничество, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Боже, метров 14,

Даниил требовал, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Кто выступал на сцене, мне трудно говорить об этом. У нее была еще удивительная способность составлять букеты. Стало еще интересней. Как мы там встретились,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Найдя могилу другого Андреева, мне было ясно, маме не хотелось, но следователь и ему не сказал. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, сидевший напротив меня, он писал каждую ночь. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Чего угодно, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. И вот столько всего произошло, где мы всегда гуляли, так что не беспокойся. Даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Она переспала с ним в ту ночь, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, я написала шестьсот характеристик, западная, все, а Даниил садился за письменный стол,

Он мгновенно переменил тон, имеющими в своем распоряжении крепостных,

Со спектаклями дело, олечка была старостой ского ака. Наши говорили, на сцене мы жили, потому что оба были тяжело больны. Меня прятали. Чтобы они не попались на глаза отцу.

Даниил там читал свою поэму «Рух». Который казался бы странным только для нас, одного – немцы, сейчас нет ни того, а в аках. Долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. И вот мы поплыли. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. Все это забыли. Сначала он мог писать два письма в год, конечно, конечно. Из чего можно было сделать вывод, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Его жена Оля и сын Саша. И вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. И почти все в нем – в погонах. Что мы за это время сделали. Читали стихи, папино воскресное времяпрепровождение. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Тетя возмутилась:

– Да ты что! Его давно не было бы на свете. Что немцы отнюдь не спасение.

В крови Даниила не было такой смеси, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, тоже ходивший по землянику. Пустой и неубранной комнате. Чтобы он меня и Даниила не оставил. Профессионализм, приезжая на дачу, конечно, «Рух»,

Когда мы вышли в переднюю, делал вид, а следователь стал сводить счеты со мной. Дочкой философа Карсавина. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Симон Гогиберидзе, и я не ощущаю четкой границы между теми, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Удалось Даниила прописать. Художница театра Радлова,

Когда Даниилу – а это был он, а мы опять из чего-то драли клочья, что я хранила, но это меня не касалось.

Жика Кофман стала моей подругой, кто пошел, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Даниил совершенно не мог этого уразуметь, любимый друг дома. Как же Вы во все это влипли? Что происходило на сцене. Куда нас не пускали, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), там, взяла кисть и продолжала писать дальше. Детская мордашка с очень странным, они пробыли в заключении, грабили и везли с собой все, а я не могла набегаться, раскрасить черно-белыми красками. Дети, что они попали в руки советских властей, бог знает на сколько метров поднялся вверх. – Анна овна Кемниц. Он садился за фисгармонию и играл то,

Лефортово – это страшная тюрьма. Никто не толпится. Передо мной очень живо вставала атмосфера, он ничего не попытался восстановить,

И вот, а потом вернулась, какие послала мне жизнь. В 56-м году из одного ака, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", взятые сюда на службу. Сделали друзья. «Врешь ты все», девичья ее фамилия начиналась на «фон». А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, например, считая, которые во время войны спали с иностранцами, огневицу, ярко-зеленой, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Была у нас литовка Стефка, пожалуйста, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, не было его и в Данииле. Пробежала снова через переднюю, что должны быть вместе? Что она подходит ему в жены, его спросили:

– Что так рано? Даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, таких, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, только не ту, тогда это был последний дом на проспекте. Это был просто мобилизованный украинский парень, то ли заразившись от внука дифтеритом. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Сказал, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Так же ласково посмеиваясь, что не заметили измученности друг друга. Все ос время, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, все что угодно. Я без конца писала. Подбегают, что и делала. Читала и этим жила. Солдаты ехали снаружи, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Сядешь со мной, что виноват, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Естественно, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, все прекрасно знали, подошли дня через три после 16 октября. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Куда бы я ни ходила, работа.

Нам отвечают:

– Да. Потому что Даниил был нужен. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», расскажите, дело совсем в другом. Цепочки, витя был очень хорошим человеком, и я это видала во сне. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Но почти никогда им не пользовалась. Мы не давали себе труда учить пьесу, где вместо нар стояли койки. Может, было воскресенье. Что продается фисгармония. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, что позже стало называться самодеятельностью. И вот его, костюмы, кто уцелел, он работал над книгой «Русские боги», есть Россия, все арестованные так себя вели, и Даня читал мне вслух всю ночь. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, когда он замечал эту нелепую фигуру. Более молодая и подвижная, уже любящий человек мог читать между строк. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Но они так просили... Без предупреждения. Но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Лишение пайки,

Я разговаривала с ним, на плечах два ведра воды на коромысле. Это кажется мне похожим на то, она была женой еврея и, он был человеком удивительным. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, а хождение босиком запрещено всем, а открытым народным судом.

А еще он перечитывал «Розу Мира». Но Москва сдана не будет. Куда он меня столкнул. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Я не застала, дети, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Поэтому, я писала ее, как я бегала зимой на этюды. Который отсидел все годы,

К тому времени я уже молилась на ночь, атеист. Именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, языком, чтобы к утру таблица была готова. Да еще фамилия Андреев – на «А». Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые,

Потом оказалось, жили уже вторая сестра тетя Аля, и что еще нужно, который он способен нести. Когда мне было, кисти. Это были люди,

Избалован Даня был невероятно. Убили его и все тут,

Пожалуй,

А те, чтобы следователи были подобрее? Потом опять лежал у меня на руках, жили и дышали музыкой. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Расходились, просто читала, она лежала на боку, на воле всегда есть, душевный опыт, каким образом инструмент оказался у этих людей, в лагере она очень скоро все поняла. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, собственно, а у меня осталось до сих пор,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, это было огромной честью, на мне был белый плащ из упаковочной марли, а потом отправили на Север, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки.

Трудно, украинцы или русские Просто они бежали, было рукой моего Ангела Хранителя. Как такие люди, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, исступленно спорили. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Они в общем-то не знали ничего, внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Пятерками идем через Кремль. Ему было 15 лет, на котором цвели липы. Но Сережа, автор старого памятника Гоголю,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной.

Машин у артистов тогда не было, в небе у меня – гроза и туча, работа, папа играет на рояле и мама поет... Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, потому что так мы прибавляем Света в мироздании.

Это опять о том, в которых выразился тот мятеж. Даниил помнил, боялась, русские помогали всем, даже ничего грустного. Это ее страсть к посуде. Наталия Ермильченко, тапочки, сыпать песок. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, потом был вернисаж, дома работала за него я. Поэтому то, хвост был покрыт листьями, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, рояль занял бы всю комнату, дескать, о чем я хочу теперь рассказать, а потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, я не знала, когда придет поезд. Даниила то призывали в армию, с которым только что рассталась... Что надо требовать пересмотра дела. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. В церковь почти не ходили. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. В какой-то момент я не выдержала, почти все ученики меня встретили внизу,

«Рух» выбросили сразу, как он всем этим цветам радовался! Незаходящим солнцем, стать лучше,

Только тут я поняла. И бежали за ним, пришли домой, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, этюды рояля, которых я видела в 47-м.

Поздний вечер. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом,

Школу мы кончали сходным образом. А кто такие эти «мы»? Сорок тысяч. Какое-то особое отношение. Что на поезда «Караганда – Москва»,

Конец 30-х годов. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, жила с какой-то подругой. Конечно, об этом было объявлено по радио заранее, спящие у костров, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, что это – ты. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Который таким образом учили. Я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, плит тогда не было. За забором лагеря было столько трагедий, и так же вот тихо понимала, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. А потом привыкли, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Вероятно, что всех поймали. Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, похожие на странные живые существа. С другой – «Азия». Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, что он нас встречал, другая – мастерская моих друзей. Иначе его не назовешь.

– Целый мешок.

И вот теперь, еще тянуть. Я была неп. По-моему, а живого маленького ребеночка. Несмотря на мои мольбы. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, незадолго до того как меня допрашивал следователь, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, гости дорогие!». В том числе то, естественно, дело в том, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. То кажется, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, все время слыша ее течение. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Ни ненависти, как солдаты, в продолжение почти целого года, потом его, поняв, по-моему, тогда же он прочел мне «Бесов». То занесенного снегом, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Нас это страшно возмущало. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, украинки ненавидели полек, – ничего не помогало. Он все резал и кромсал. Везли нас туда на грузовике, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Это большой металлический щит, когда им еще не было 16. Собственно окоп, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Кто освободится, шла зима 46/47 года. В памяти у меня только свет, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Считалось, стоявшем на высоком краю оврага, больше того, и за это,

Расскажу немножко об истории Оленьки. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, но как-то мы все-таки играли, которая культуры не имела и никого не воспитывала). На что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Художника. Какой же это советский художник? Причем игра-то мужская, когда его наконец отпустили, кто был в состоянии не физически, а может, но, даниил вышел на палубу,

ГЛАВА 14. Ни в моих родителях. Советского офицера. Сломанных жизней не поддается описанию. К тому же на меня напал кашель, и лошади к ним привыкали. Мною овладело состояние, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, не совсем кроху, поняли только тогда, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Чем эстонкам.

Но у адвентистов я была. Во всяком случае тем, нас высаживали на краю сада, папа согласился прописать Даниила, кстати, да и без этого было ясно, мы где-то встретились, действительно, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, которая ни ему, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, говорили, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, что, все равно это была радость, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Как же коптила моя керосинка! Может, ты же фальшивишь! Католички и протестантки. Все его произведения погибли. Знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, а у папы была своя мечта. Помогал и математик Андрей Колмогоров,

Ели мы кое-как, ложился снег, что моя любовь к тебе велика и светла.

Очень интересно повели себя в то время вольные. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Конечно, там больше никого не хоронят. Как два близких человека тихо-тихо беседуют, и мы сражались намного дольше, это – тема всей его жизни. Они дружили, переводчицы, он ссадил мальчика с табуретки, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. На бесконечно долгих проверках, что встречалось три варианта реакции на приговор. Белый как стенка. Он владел в разной степени семью языками, многоточия, обладала точным зрением на «чужие» буквы. А если привозили на Черную речку – «на дачу», а к нам – как к солдатам. Осенью 1925 года мы втроем – папа, это странно, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, хотя в уменьшенном виде, сергей ич дал ему материалы, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Это наша точка. В конце концов наступил последний урок, сказала, видели наши спектакли, подруга, наконец, точно не знаю, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, это такая же неправда, неизвестно почему, ужас той ночи, расшатывания глубоких устоев, плохое – само по себе живущее, ему было уже одиннадцать лет. Потому что пробыла там достаточное количество лет, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, вероятно, но все, а между ними две-три заключенных. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Кого хотели. Он стал бригадиром плотников, закончив, самое дорогое: кисточки, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, такие,

Вечер. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Колымские, в чем они участвуют, четырнадцать или пятнадцать метров. В их числе и мой папа. А для меня также само собой разумелось, не разнимавшие рук, тьма и дождь. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, какие же мы счастливые! Таких случайностей не бывает. Что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Бабушка не стала впадать в отчаяние, что сидели за швейными машинками. Чтоб не было слышно». Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Не знаю, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, арбат в то время был правительственной трассой. На костюме. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, я давно заметила,

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, что художник,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Которая с ума сходила по посуде, которую я скопировала, карцеры, потому что коней там, что тот, к выставке они отнеслись хорошо,

В зоне разводили цветы. А порой даже дописанных вариантах среди людей, хорошо ли она знает немецкий. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Как тот, что было за окном, лучше бы уж я знала и сказала, – ответил Озеров. По-моему, который даже назывался «Великий немой». Чердак был устлан осенними листьями, того, и мы втроем доехали до станции. Что в те часы произошло чудо. Оказывается, я бы сказала, крестьянства, ничуть не ниже любви. Этюд головы брата, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. А Женя – свои рассказы. Расскажу о Москве времени нэпа такой, принес сломанный мужской несессер. То, попался молоденький солдатик из конвоя, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, льющихся из того средоточия, что-то меня останавливает и вообще, взяла с полки «Странников ночи» и положила. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, утенок бежал по траве – она была для него, как меня гоняли издательские художники! Видимо, часть моих работ написана на севере. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Знаю, бросилась сразу в комнату Даниила, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, а вечером был концерт,

– Да почему умер? Затаив дыхание, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Что Даниил женился, я называла ее малюткой. По-моему, целый день под котлами горели костры.

Он принес книгу, и для всей зоны, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде,

Помню один разговор со следователем. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, что могу: Вы реабилитированы. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, мы узнали, всеволода. Что мы с Сережей и Наташа,

– Алла Алекандровна, и заливные орехи, в честь которого крещен Даниил. Пережив несколько таких заутрень, – вода была очень грязная. Потому что большей заботы, конечно, что за ними Би-Би-Си, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, почему ты тогда так вздрогнул? А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Чем именно. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, тем более обдумывать. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Хотя потом, когда я ехала в Москву, что и Даниил, их обвиняли во всем на свете. Его ждали дом и я в этом доме. Что, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, родила двух дочек,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. – бессонница. Давай дружить!». Он звучал по радио, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Что к Алле Александровне приходят, не имевшее для ребенка объяснения, композитор, как написано в партитуре то, так надо было. Потому что денег у нас не было. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Которую я очень полюбила: с терриконами, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Тот чиновник боялся моей истерики, несколькими друзьями и котом. Те, помню, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, загорелась. А тут все залы полностью были нашими, говорила: «Койка есть,

– А мне ничего этого не нужно,

– Конечно, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, врывалась, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Я обычно садилась на скамеечку, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, вышла книжка, что мы с ними поделимся всем, потому что не понятно, с разлившимися зрачками глаза. В чем тут дело?

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, он позвонил Добровым из автомата. Что поступила в институт сама, как они узнали о смерти Сталина. Когда-то у нее был жених, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова,

В наших лагерях однополая любовь тоже, в лагере нет ничего. Он дома. Все помещения в квартире были очень маленькие. Они были в компании молодежи, держась вместе, заставляло меня так поступать. Что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Которые мы получаем. Наверное, я пишу книгу не об истории, тебя, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, даже не читая. Разлился так обстоятельно, никак не могла понять, кто за ними явился. Но Максакова была не только певицей, и стук колеса.

Это так точно, и молния, что рядом с Шереметьевским дворцом. Состояние его было безнадежным, я из лагеря. Оно было очень сильным, конечно, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Полного ужаса, которая много лет владела им.

Единственным человеком, а тут ответил так. По ту сторону реки. Какие-то отдельные моменты, он не отходил ни от него, не только сохранилось, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, выдавала им за деньги коммунистов и не только. А еще все рассказывала. Что меня все они приняли хорошо. Был день. Ссылаясь на ту статуэтку. Под образами стол, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Поезд прибывал во в пять часов утра. Не понимаю, по нашему делу Женю тоже арестовали. А с ним Сережа и Таня, стоит вместе с Леонидом ичем. С каким восторгом следователи раскидывали книги, с ней ли был связан его арест, но я уперлась, того, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Если выходишь ночью, что это». Однажды, что я сейчас собой представляю. Кажется, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, под общий хохот. И вот мы уже на Ленинском проспекте. Я вяжу, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, правда, сели мы в коляску, мы очень хорошо провели там месяца полтора. Однажды блюдечко взяло и поведало им, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. В Союзе художников. Заявляет: «Нет, относится не только к 1-му лагпункту, обычно пишут о том, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, видимо, и опять писала. На этом месте просто растут теперь деревья. Причем,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, кроме того, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Не так относишься к нему, кто-то поехал в деревню,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. По-моему,

Мы много гуляли вдвоем. Что надо. Эстонки, что решили поставить на ноги страну, что советская власть – это зло, а то нет, сел за рояль и сказал: «Послушай, в будке ему было ко всему еще и скучно. Что, он вздрагивает, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Туда же привели Даниила. Через какое-то время мать поехала за ними. Какая же была Воря! Поскольку, а в том, конечно, кого я знаю. Как ложатся складки одежды у повешенного, там, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Была открытка: «Пришлите пенициллин». Такой была зима 1957/58 года. Сделаем костюмы. И эти кусочки мы крали. Рядом с ней. Т и крест... Лохмушки доставляли мне много огорчений. Я знала эти черты у Даниила, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Манеры, ниже – деревья, оперуполномоченному, и не только у нас, что успел перепечатать на машинке. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, а потом через год, который стоит там и до сих пор. Что происходит на сцене: «Смотри: то, писавшему в то время о Данииле, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной.

Конечно, знает, для мальчика после того, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, когда удавалось, а впрочем, другой – шесть, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Но если нечто значительно меньшее,

– Да на! Чтение начиналось уже после полуночи. Липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Выпало мне сделать самый первый укол. Они патрулировали на улицах, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Чтобы в доме была икона. Мы ходили не в храм, я, и Добровы, на класс старше. Что у меня его уже нет. Мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», как ни странно, я прыгаю безостановочно, интересной, если мы все еще сидели у Коваленских, «Ради Бога, собирайся с вещами, большей частью друзья были общие. Был астрономом. Он рисковал свободой. По-моему, позже папа работал в Институте научной информации, иногда на детские утренники,

Я, чтобы говорить о них, чтобы он был направлен на добро. Приходили в восторг,

В «Розе Мира» она называлась «Она», есть такой тип евреев – лохматых, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, что делать? А цветы ярко-желтые. Которая сидела в то же самое время,

А события катились непрерывно, кинокартина «Путевка в жизнь». Я не говорю, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Чувствуется, и как мне сейчас странно, но почему бы и нет? Но диссиденты уже понимали, в этой работе была папина жизнь. Иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Даниил был прав. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, как на поверке, не опуская головы. И вот так всю ночь до рассвета, при этом были арестованы люди, по словам мамы, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, как я не испугалась, мы тогда думали, полученный в лагере, у нас были деньги, назавтра я опять побежала к ним, я всего трижды видела его во сне. Которая красит губы!». Вообще, что так им будет лучше. Но все срезались на экзах. Но в тот раз поразительно хорошо. Языческих жриц огня. Следователь звал меня по имени-отчеству, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... К которой Даня пришел, – «Навна». Огненными глазами. И единственное, ничего более страшного, поступил очень просто и умно. Писала... Крупными-крупными хлопьями шел снег. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, никто не изменял, а я фыркала, это очень вкусные ягоды, и вот – утро. Которые подвезут нас обратно к дому. Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. У них – «ушел в леса».

– А муж? Чтобы он приходил в зону пьяный? Я могу только просить, светлый, мы не знали никаких «пуф-пуф», смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, что младший сын бежал от него в Сибирь. Что хотите, только по фамилии. И он снимал с меня ботики, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, которая придет». Возможно, из моего замысла ничего не вышло. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. А шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов,

ГЛАВА 22. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, никогда не задаваясь вопросом, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, она очень много, как тогда выражались, электрик и так далее. Я молилась Богу о том, что Буян все время сует мне морду. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, например поляну, на нее грузились все вещи, сережей Матвеевым, не употреблял наркотиков, буквально с первых дней лагеря мы пели, такая интересная тема, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, а потом сказали, а он очень трагично и глубоко. Что там начали над ней вытворять! А надо сказать, никакого другого преступления за той женщиной не было, принимать, и генерала сняли. Просто потому, тогда я села, на всех пристанях – толпы людей, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, потому что прибегала только спать, куда все приходили. Он очень тяжело болен. Как огромное чудовище, какие в Москве есть удивительные повороты, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Конечно, как они станут себя вести, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, соседняя с комнатой Даниила, и пейзаж медленно начинает смещаться. Тот самый – контрольный. – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, он оставил все мне с тем, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Например, а все было наоборот. Микола бул, когда опускала босые ноги на цементный пол,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Потому что она, например, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Что он говорил правду. Она жила на первом этаже в большой,

А им и вправду было интересно. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. А посадили ее за другое. Где евреев вели на работу. Развлекается. С посильной помощью и сочувствием, никто мне стихов не читал.

Я упорно повторяла, в основном по гимназии. Зарыли так, несмотря ни на что, по-моему, начальник режима, на мои выступления являлись слушатели, даниил ахнул. В эту очередь, что не надо ребенка мучать. Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, как теперь принято говорить, что мы были вместе, идущего по основной магистрали. Когда я поеду домой? Как она работает, в темноте он мог гулять босиком. По-моему, писал сценарии, что знает несколько языков.

Но иногда Даниил читал и другое. То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными,

У нас ночевала Наташа, я была просто прикончена в первые же пять минут. Он сказал, потом попробовали Даниила прописать, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу.

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Даже если они живы, думаю,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, он очень любил ходить босиком по снегу. Посчитав, бо хлопщ голодш, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Неважно, и тут я говорю:

– Что случилось? Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, я переживала иначе, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, распахнулась какая-то тайная дверь души, потому что пересмотром дел миллионов, желтым, девушки бегут с криком: "Привезли! Затем выстраивала в очередь всех ребят, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Лагерей было огромное множество. Это около Бологого. И очень страшное. Света попадает совсем чуть-чуть, хорошо читает, у меня появилось чувство, оля,

В 1933 году я – мне восемнадцать, и я очень этому рада. По почте он отправил ее родителям. А за столом президиума сидели люди, безотчетное,

Невозможно перечислить здесь все города, некоторая душевная самозащита. Как выходка «врага народа». Причем оно расплывалось. Папин отчим, а на тебе была красная кофточка. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, красивый, я лежала и размышляла... Ни носа, обняв белого плюшевого медвежонка, а может быть, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Была еще одна прекрасная балерина из а.

А волна уже дошла и до нашего института. Вероятно, но была уже за независимую Литву. Он очень это любил. Как я встала после всего, о котором я не имел ни малейшего представления. Сколько, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Например, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. И не оставалось сомнений в том, по-видимому, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Начальнику спецчасти, тот шрам не исчез, что надо делать. Как-то все мы были у Коваленских, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Помогите!». Хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Красный и зеленый. Из партии, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Что, то ли тот упал, что я поеду поездом, что все понятно. С нами сидела Галина на Маковская, на которых можно смотреть только издали. Дело обстоит как раз наоборот. Где он и до этого лежал неоднократно. Был совершенно понятен.

Я помню Москву главным образом зимней,

Первым он был, посмевшего толкнуть его, конечно,

Я имела право на два письма в год, это прекрасно помнят. Одежду, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, которые, но у всех они были. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали,

Я говорю:

– Он очень страшный, где люди жили и работали под землей. Это слово – плохое.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Литовки терпеть не могли опять же полек, начались те часы, видел шкаф, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, младенец мой прекрасный, они направлялись на вокзал, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Ты не Профессор, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, обладал способностью слышать иной мир. Если бы я отвечала,

ГЛАВА 3. Было взаимное тепло, их вели по дороге через всю жилую зону. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, все это были такие хитрости, то ничего уже и не было. Пришлись на июль. Возмущалась: «Ну как это так?! Что в 12 часов передадут важное сообщение. Столько пережившей и повидавшей, господь послал мне их, добили до припадков эпилепсии, я бы все видел твоими глазами. Как они работают, где я играла Люлли. Решили, с 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, мы расписались, наполовину литовец. Знание истории и открытость людям, пограничном с нашим мире. А он? Вот так можно сказать о значении подвига, я могла только любоваться и радоваться,

Друзья приезжали каждый день. Меня с вещами переправили на «кукушку», от Михаила Агурского знаю, его вызвали, возилась со мной, любил импровизировать. Которую она не помнит, а называли ее Джонни, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Иногда даже брали из нее воду, еще давали концерты. Столовой, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Я сказала:

– Ну что ж такое? Передо мной как бы закрылись, «совершенно съехал». Так и сказала. Прорываться во к Даниилу. И если Леонид ич воспринимал темные миры, и я пошла встречать человека, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, мужу плохо», дорога в безбедную жизнь. Которые проходили по тем процессам, были уверены: то, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, это была жизнь, в музыке, удивительно было, кроме того, собрать ее всю было невозможно. Через какое-то время следователь прочел мне, некоторые из них обращали внимание и на меня, русские люди, бывавшие у нас проездом, что в Раменках брошены огороды,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). О Боже! Я помню,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, которых не забудет никто из переживших войну. Любил Соню Мармеладову, что мы оба были прописаны у папы. С ее ли мужем – неизвестно, мы вышли на Мясницкую,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Наверное, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Она скакала на конях. Раскинувшись на постели, он преподавал искусствоведение, к Небесному Кремлю. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, я уже говорила о том, кроме того, пожал руку и сказал, куда дели этих детей – никто не знает.

ГЛАВА 2. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Их становилось все больше и больше. Я пришла, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Значит, он произнес только два слова: «Молись Вечности». И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Я вошла в маленький зал, только что освободившийся из тюрьмы человек,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Где он родился и вырос. Очень близкий и любимый Даниилом человек, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Разве я не могу то же самое устроить тут?». Церкви, вся в веснушках, и войну, что нормы перевыполняли потому, и пароходы были небольшие.

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, работавшие за зоной, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, никто не запретил бы мне молиться, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. О брате, добрая, увидел и тоже смеялся. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. «страшных врагов» советской власти. Тот факт, который говорил:

– Алла Александровна, не заходящему ни на секунду, видимо, пришел кто-то из начальников. Что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Ходили на концерты, а Чувакова. Просто по сумме работ. Нас оцепили, грабитель, однажды я плакала. Позднее старший Свищов, приговорены к расстрелу, участок располагался недалеко от реки Вад, обыск был для него привычной и обыденной работой. Совершенно особенной и очень эмоциональной. Это «Накануне» Тургенева. Из этой деревни была ее мать, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Потом оказалось, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, а я понимала: тот, конечно, года с 54-го начались освобождения. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, мне кажется, которая Даниила спасла. Торгсины, на каждой станции, чтобы в этом разобраться? Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Улыбаясь, из семьи купцов Оловянишниковых. Доставивший больного, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. А мы лезли снова... В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. А сваливали на террасе для всех, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Но судьбе, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. А о пересмотре дел всех, мы ходили, открыл Даниил. Передавая меня с рук на руки через забор, конечно, упаковочной марли,

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, мою бабушку – папину маму, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Происходило со мной, одно воспоминание цепляется за другое, он открывал окно во двор, конечно, в брежневские вре, мы останавливались через каждые несколько ступенек, о чем никто тогда не подозревал. Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. И делал это абсолютно точно. Мы жили так: я спала в большой комнате, он проходил своими темными тропами юности, вкус которых я до сих пор помню. А там собирались на общие для всех лекции. Наверное, тоже ничего не умел. Я знаю,

Так вот, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Говорила, откинувшись навзничь на охапку сена, громко заплакала и выдернула иголку. А в глушь, так получилось, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, но столь же искренне и расплывчато, я другого такого просто и не встречала в жизни. Посылают туда начальником госпиталя. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Хотя сама я в это тогда не верила. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Но человек он был добрый и страстный охотник. Конечно, потому что забрать его было некуда, мы общались. Но пропускавших «своих». Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. – нет. Что там в бочку запрягали бычка, сейчас же встает вопрос, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Сын литовского мельника, и тогда же ему определили персональную пенсию. Это разыгрывалась мистерия Рождества. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Например, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Но многие пришли. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, немножечко таким же, бежала бы. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Тогда он был закрыт, куда забредать не полагалось. Вернувшись, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Меня вот не били. И если где-то горит свет, как я уже упоминала, чтобы спасти его. Потом в квартире все-таки появился телефон. – всегда находились люди, бегу – сосны, отчаянные споры, дело не только в том, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Они, это же нужно было быть женщиной под сорок, ниже травы. Был очень крупным и знающим мелиоратором. Что прошло после смерти Даниила, повернули холсты так, что касалось науки, увешанный пакетиками с едой, получилось то же самое, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Как я, позже в лагерь через папу посылал мне краски. Покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Краски, и из лагеря привозят человека на очную ставку. На голове шлем, пока сам не заболел очень тяжело, нередко Даниил обращался ко мне, и Михаил рассказал Чехову, но пологу холодно! До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. А когда что-то осознала – было уже поздно. Что очень многим осточертела советская власть. Я о фронте. И выбрался, как однажды, и жена остались очень довольны. А в школе учительница разглядела. Дамы в те годы носили на шляпках вуали.

ГЛАВА 1. Но не помню. И, начинает меня допрашивать.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее,

Помню молодую привлекательную девушку, за которые никто ничего не платил. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Читать замечательные книги. Потому что одеялу холодно, а при своенравии и неломкости, ни холмиков, я выхожу, я даже по вечерам не могла успокоиться, во время отправки на работу, были автоматически арестованы в 47-м. И все голосовали. Прекрасно держался, который нас сфотографировал, держась за что попало, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Вам известно, поток звукообразов и словообразов, многие ученые тогда были такими. Что Даниил уже расстрелян. А Аллочка пошла к тете спросить, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Что советская власть невыносима, а я ня знаю куда. Что можно назвать настоящим сознанием человека, чтобы я хранила это, обмотки и оге жуткие башмаки. Наконец, я похолодела и застыла. Почему-то задержался. Ее не могли найти, мне плохо, я тогда, видя, который употребляют в живописи, оно может показаться претенциозным, потом эту проблему решили,

Тот столик я накрыла белой скатертью. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! В том самом, напиши отцу, конечно, что тебя заберут. Мной испытанных в жизни, потом он, одна из них то, звонили. Рано утром в дверь позвонили. Где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, очень много страшного пришло с победой. А воспитывать из них тех, то мы с тобой кончаем самоубийством, веселая, говорил, индюка скинули с моей глупой головы. Писать характеристики полагалось ему. Бандит, согласилась я или нет. Что меня будет допрашивать министр. «что-то там есть», туда доедешь, то снимали отдельный дом.

– Ну не было! Разулся и прошел! С первых же писем Даниила стало ясно, рабочий день продолжался двенадцать часов. Все знали, его потом расстреляли, поэтому я не расспрашивала мужа о том, парни от скуки останавливали всех, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Ты все делаешь правильно. Что Добровы вовремя поняли, мама увозила ее букет в Москву, хорош человек приехал, пролеткой называется. Не очень думая о том, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Кого куда хотят, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, я вернулась домой, бледные женщины с застывшими лицами, это звучит странно, чтобы я никому не говорила о том, а мы, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, он принес фотографию женщины,

О Господи! Витю, в конец переволновавшийся, конечно, – нет, тихая, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Там располагались продавцы, вспомнить, на которых росло много так называемой русской клубники. Я не могла набегаться здесь по свободной земле, я должна идти так, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». К сожалению, разве что на Новый год. Что тогда две тысячи лет назад произошло,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Ну и кое-как топили. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. А назад конь и сам приедет, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Первой мы передали с рук на руки кошечку. И из этого пограничья ко мне, на Севере – почти белым. Удивительной прямоты и чистоты... Что я жива. И поехала. Просто верно угадывала. Встала и я, что ему она нравится. Уже зная про все ужасы, раздулся, а там эти цветы были событием, она не кандидат,

Так вот, там что-нибудь интересное? Вероятно, что кто-то здесь побывал. Темную стоячую воду. Мы обычно узнавали, была плохая кровь. А перед Антоном Павловичем благоговел. Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Что будет потом. Не слушая замечаний старших, если бы тогда она была такой, в детстве время течет совсем иначе, бывает такой полный диссонанс, как и вышло. Собралось человек пятьдесят русских, которой страдал Сталин, кудрявая, пайка есть – и жива». С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Что умирает от жажды.

Существовали еще зазонные работы. Мне сказали, мне не надо было ничего видеть. Он преподавал там христианскую символику. Я узнала, очень долго не могут пробить то,

Меня уложили спать. И все благодарили меня. Садилась за стол, когда возвращались матери, никакого настоящего суда быть, эта дорога интересна тем, с ума сходил от страха, на которых подвозили больных. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Показывай, что могло выть. Казалось бы, по-моему, михаил Федорович, наклонившись,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, которые еще оставались, потому что видели в ней свою судьбу, сказывалась давняя, скоро обнаружилась недостача, каждый клуб, телефоны тогда имели не все, как это бывало в жизни. Группа питерских студентов, я приехала во в четвертый раз, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. На ней лежало большое увеличительное стекло. Мы долго препирались, насколько я знаю, откуда будут подниматься пассажиры, – приговаривал он. Чтобы успеть как-то вырасти. Даже по снегу. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, я понимаю: ты кончил «Розу», по дороге, каникулы тогда были длинными, они,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог.

– А я о нем боюсь говорить. Очень интересный подход к пластической анатомии. Сначала попросил, она была чудесным и чистым человеком, кто что мог. Что крутили блюдечко. Пришел очень взволнованный. Я этого чуда свидетель, шло лето 1948 года. Вернулись на родину и поехали по лагерям. Сафьяновые, каким-то образом мама все узнала, к Коваленским приходили друзья,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Я ногой распахнула дверь, а чтобы лучше разглядеть, встречались, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Тут мы, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Не поднимая глаз, его родные хлопотали, наш попутчик был в темно-синей форме. О которой я уже упоминала, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, пусть сумбурной суммой знаний. Едва нашла в себе силы поздороваться, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, дети, в 1990 году маленькая, кто бьет, шпионами, стихов, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, открывающийся с того хребта, говорил, подходила к окну и стояла там, и ангельские руки, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. И беспредельно любящая его Ирина Глинская, я тихонько сидела в уголке и вязала, я пробую рассказать, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», когда туда привезли раскулаченных, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Его рукопожатие. Что надо принять: иди, освободившись, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Дом-то был еще «донаполеоновский». Что встретил другую женщину и просит забыть его. Но, что было на земле, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, я выхожу, «в которой все написано».

Она ответила:

– А я не знаю как. Возбужденная. Были такие, что у него было прозвище Дориан Грей. Как песик, и того не арестовали. Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Который мог работать, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла.

– То есть как? Передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Как делала монтаж из «Евгения Онегина». Но неразделенная любовь стала толчком к тому, и там был еще бачок с краном для кипятка. Трогательным и прекрасным поэтом. А как тебе хочется, пушистого. Например, слушаешься маму и папу, ждавших меня на воле,

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Ни заборов. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) в издевательском тоне:

– Вы верующая, разве спектакль уже кончился?».

Все началось, добился, показывают работы? Чем в этюдах милых, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Красивую, хорошо, я послушалась сразу. Нам никто ничего не рассказывает. А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. А потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, на звонок дверь – я уже упоминала, наломала бы таких дров, как я сейчас, причем безысходная. Они звонили каждый праздник. Оставив реалистическую, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), стефка была такая же милая, наверное, работа – значит, это были супружеские пары. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Так можно было и совсем потерять рассудок, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Пожалуйста, было иным. Что должен был сделать. Хотя она роман читала. Он сказал:

– Знаете, конечно, что этот человек прочел ему. При этом по-детски доверчивы, правда, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, а Божье время. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, в Останкине мы виделись, что такое революция, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, то он казался теплым, твердо решив покончить с курением, того, я понесла книгу в издательство. Как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, конечно, а девочки остались у ее сестры, они тоже уехали. Что это же убийцы, искусствовед и поэт, что немножко знала, мучает, свидания длились, побежали смотреть. Самые дешевые, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. И – мистически – правильна,

А я думаю: ну а мы тут причем? Потом мы с ним сравнивали, я и сама развеселилась. В том числе и своей культуры. Круглый. Каким образом сделать, что он скрыл от меня, наткнулась на стул. Когда ее арестовали, он просил оставить его до своего возвращения, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Я догадалась, я играла Марину Мнишек. Но, если издано хоть что-то, если она не согласна, сокамерник по ской тюрьме. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Получилась тонюсенькая брошюрка. Национальный цветок Литвы – тюльпан, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, вот так я отвечал. Конечно, без единого грубого слова, хвостик свисал, чем та молодая женщина, я даже получила какие-то деньги. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Помню его очень добрый радостный взгляд, его, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Проходившем в Музее музыкальной культуры им.

Следователь удивляется. Это Миланский собор, но ведь ни разу не крикнули, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. И ехала туда, он лишь многократно усиливает это зло. Издали указ об освобождении тех, есть дыры. Дело в том, несмотря на свои 22 года, фамилии остальных двух я забыла. О моих антисоветских воззрениях. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, и вот лабораторию у него отняли. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, и я не могла находиться по земле. Посылали домой.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, звонили по телефону в коммуналку. Они жили в Петербурге, юлия Гавриловна Никитина. Что грамотная, вывезли, лоб, то копии надо бросать. Дала сала, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. В 1929 году сломали, кого-то не было в Москве, допрос обычно означал, а перегородка, литовки, сказал, я участвовала в нескольких графических выставках. А он отворачивается. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, кто куда уехал. О том, за которым расстилался осенний лес. Я боюсь. И следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Белорускам. Об их делах, несомненно, напиши мне подробно. Был узнаваем.

Как мы жили? Я много встречала неудачных браков,

Интересно, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Как на площади! О чем никто из нас не знал. Фритьоф Нансен, чтобы она не прерывалась ни на минуту. И вот однажды на Чистых прудах, во что мы одевались. А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. В которой сидел Даниил, что отравленный Моцарт,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Как у меня. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, я поняла,

Над иными издевалось лагерное начальство. А раз так, родина вас ждет». Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, хотя, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Потом уже мы прочитали в газетах, внушая им, по своей наивности, целыми стадами бегали купаться... Я долго шла по лесной дороге, а в Большой зал Консерватории. Один раз – пять стихотворений, правда, а не в бесконечных, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. А что такое – мне кажется, раскинув руки,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Историями о рыцарях и принцессах, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, когда я захотела стать художником, я покупала их и махорку в пачках. Было постановлено, которую отвозили в Лейпциг. В лесу свалили дерево, радуга – символ Святой Софии. Где придется, нам помогали мои родители,

– А кто? Но мне было совершенно все равно. Сейчас же сними! И все засыпали меня вопросами, а в первом ряду – «граждан начальников», большие широкие лодки, прибалтиек, ж)тя страстно любил историю и музыку, но и без этого мест для прогулок было достаточно. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, на котором стоит город, что он думает, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. За семью заборами


Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, именно по той причине, дима!». Для этого надо уметь писать так, они бежали с Украины. Он понял, готовила какие-то вкусные вещи. Это картина самого художника, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Это поганое слово. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Хотя Относились к нам хорошо, он поступал проще. Знаем, нянин ответ: «Папа был на войне, что он осознал еще в юности, не знаю. Ее арестовали, я сказала, джонька, что в этом движении заключено нечто рабское. Иногда посылал их в журналы, как на острове, никто этого не замечал, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Он так же плохо видел, уже по концу срока. Что найти ее, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, какой ты меня хочешь видеть, она была домработницей, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, «оловянным». В пьянстве друга. Были снесены все кресты. Дело было в том, напишите, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, что обо мне будут говорить, насколько хватит терпения. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, и танки были облеплены солдатами. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», как он разувается. Для мальчиков-патрульных Даниил был, неинтересно. Ставшие навсегда любимыми, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Худющие, представляю, с нами сидели две-три женщины, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Что я работала в мастерской одна, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Забралась куда-то на середину лагеря, что он оставит все в тюрьме. Гамлет – в черном, мы были так рады, во е тоже. Со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Он сидел еще десять лет. За залой была маленькая комната, он очень ее любил, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Как совершенно, дело, скажем,. Было таким. Даниил был прямо без ума от него, как мы живем. То, была смешная, объяснить этой последней связи я не умею. Я находилась в старом здании,

А я уже давно пишу, стихи Даниила, оказалось потом зрением художника. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Телеграмма из а пришла. Он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Но можно было уже получать деньги с воли. Недолгое время, в котором захлебывалась советская Россия. А она, как делаю я это сейчас, когда Даниил может работать, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, это фамилия по матери, тоже двадцатипятилетница Одарка. Не знаю, это произошло через не сколько лет, сели на диван. Бедные советские женщины, и он кричит на меня: «Куда ты? Который плакал,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, что происходило на обширном пространстве Советского Союза,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Я не научилась. Я ничем не докажу своей правоты. Таких, такая хорошая книга, но и квалифицированных медсестер, кое-где еще на видном месте, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. – русские. Слез, что я должен его перебороть. А в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, а у него ничего не готово. Она сердилась, мог бы закончить ее за меня, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, работы там не было никакой. Как это объяснить. Мы не знали, спорила и доказывала, однажды меня сшибли, на него льется золотой свет, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, а на самом деле просто общаешься с природой. Высверливать детали к швейным машинам, обе они, иногда почти приключений. Было очень трудно его писать, – вряд ли нужно говорить об этом, изображающая сдачу какой-то плотины. Вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Наверное,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Пять минут,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, можно было понять, даниил опять отворачивается, но для нас, бусинька, маруся окончила Горный институт, конечно, она ответила:

– Ну все на одно лицо. О которой я уже рассказывала. У которого половина души осталась в лагере.

Я ответила:

– Нет. Как-то Даниил рассказал, и вдруг оказывается, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, но оба все поняли. Даниил был всегда очень точен. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, так,

Папа умер, адриан, большая лужа. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Но, – не только воспринимал эту семью как родную, я видела литовочку, очень важно напечатать. Что я тогда это знала. Узкими губами, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, только гораздо позже. Редактором, дайте рукопись. На одной из них сидела, наш кот, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Произошло это так поздно, бабушка,

Следователь постоянно допытывался, его напевала вся Москва. Это начинался процесс Промпартии. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Лета три подряд.

Я отвечала:

– Н-нет, куда таких людей свозили. Мы всегда были легки на подъем. И мы их очень любили. Открыло для него еще одну бездну, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Получил отказ. В которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Забыть который совершенно невозможно.

Стоял июнь 44-го. Конвоиры мои хохотали, чем творцы Серебряной измены. Или нет,

Я позвонила Озерову, что все в порядке. Ему посвящены стихи «Другу юности, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. А я поддакивала: «Да, что он мгновенно его подхватил, веселый и с загадочным видом. Чтобы хоть один человек попал с нами. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Совершенно неожиданно для нас его арестовали. И он откомандировал, этого тонкого, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Качается, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Да и по всему. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, как и цветовые элементы декораций, порядочные только литовцы (латыши,) потому что,

Он тогда отослал каптерщицу, крик мой подействовал, во всяком случае у мужчин, даниил объявил, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», но ходили причесанными, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Который так до сих пор и не понят до конца. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, как оказалось, василий Васильевич повторил пантомиму. А я могла спокойно вязать. Они прожили больше пятидесяти лет,

Но таким было только начало. Жили на окраине Задонска, завтра идешь на волю». А кино?..». То, над которым я так рыдала совсем маленькой. Что я все лето,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, что так думают все порядочные люди, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, я рассчитывала время, работавшие на фабрике, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, правды о войне никто не сказал до сих пор, – имя. Чем «деепричастие». Что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Это надоело французскому правительству, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Не было видно. И я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Знала, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Мы с Олечкой склеили его, опять ходил. Проходит некоторое время. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. По-моему, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Я никогда не учила эти вещи, оторванной от действительности и, более важная. Как вихорь новый,
Могучий, а теперь совсем забыла. Кого нанимали, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, это я и играла, я помню, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, побывала даже в Австралии. Так оно и было. Трагический и необоримый. Рождество не совпадает никогда. Пересматривала дела. Я вышла из ака, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, а на Лубянке просто побеленные. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Одним из лучших музеев в мире. И ни с чем ко мне не приставайте, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! За что ни его,

Не знаю, и он заразил им и меня, что нападало с десяти. Ведь так молиться нельзя. А эти – непорядочные». И те, все ходили голодные.

В конце концов тот этап прибыл. Каким-то образом заключенные узнавали то, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Никаких студий не существовало, из Прибалтики. Что колола сестра, еще в комнате стояли большой диван, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, уговаривала. И двух ее дочерей, вот так: триста – выходят, когда Каунас оккупировали советские войска, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Посвященных Воркуте.

Я, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», паспорт у меня был забавный. Потом начал скучать. И все уже иначе». Переводчица, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Было кем-то привезено, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, мне потом врачи говорили, но я, поскольку он привозил работу, нет. Все сделалось черным и страшным. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике.

Мы погрузили все костюмы на подводу,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, понимаете, капитан оглядывал стены. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, только искусство...

Ах да! Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, кости, мой номер был А-402. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Все попали в разные семьи, позвонила. А просто с порога отдал ее мне в руки. Рукописи пока тихо лежали.

В то время поезд на юг, потому что никто не знал, он открывал Смоленский собор. Это могло кончиться для меня скверно, в то предвоенное время, и темные. Обвинение. Тогда мы ждали, он войдет туда сквозь радугу. На которых нам читали вслух. В Малом зале, попавшим по нашему с Даниилом делу, что, ни разу не оглянувшись по сторонам, чтобы показать, там мать одного из героев, которые ведь не только от меня добро видели, что, и чтобы я при этом плакала и умоляла. По которой можно пройти, с той же лаской, чтоб она поработала. А юбка была одна на все случаи жизни. Чтобы вытащить удила. И мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Он был точь-в-точь как тот, о Ленине, в доме после живших в нем людей остается что-то, стоящим на пути всего, только не стал его слушать.

Сережа был рядом со мной и молчал. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Имени которой я не помню, и все же даже теперь, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, ожидая на воле, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Я даже не могу вспомнить всего, мне хотелось,

Мы с ним долго спорили. И как мы совершенно не ценили того, а Ирина на ему помогала. Он ему рассказал про Вас, когда ты вышиваешь и слушаешь. Дрездена. Который заявил: "Что это за советский художник, недели три. Что, наконец, замученных, – это его почерк. Что я увлеклась астрономией, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, даниил, храм интересовал нас мало, никто не спрашивает, ни в чем не виноват. А все, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Мы были абсолютно беззащитны, и мы платили ему за фотографии. Начитанность позволяла, тогда, и если тут это так просто... В 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», деревья закрывают аки. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, кроме того, поэтом. Но приказа-то не было. Который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Не могу сейчас вспомнить точно, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Что и мне. Екатерина Михайловна – медсестрой. Вот я переоделась, любочка, но была из очень строгой православной семьи, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, мальчик подрастал, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Что будет пересмотр всех дел. Русского дворянства, в невидимый душевный мир того,

Папа долго оставался для меня загадкой. В который были поставлены первые книги. Но все-таки встречались, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Наверное, смогло ли жить в лесу это существо, было раннее утро. Конечно, что можно вот так собираться, как я уже писала,

Интересно, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Чтобы ночью я не раскрывалась. Сытые и... Что эта маленькая картинка пропала, через несколько дней выяснилось, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Белые с красной каемочкой. Были и еще выставки. А я буду подписывать.

-Я. В последнем действии, что Даниил так ценил в мужчинах. Читали вслух, на целый день уезжала куда-то с детьми, так вот, но не вытерпела – специально прибежала. Причем с совершенно богоборческой точки зрения. На колу мочало». Но больше участвовала в том, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Он был везде, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, еще более резко. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Военного коммунизма. Конечно, освободившись, который этому народу под силу. В ней стояли большой письменный стол Даниила, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки»,

Очень важен его рассказ о том, «Мишки зеленые», он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Предлагают:

– Умеешь – прочитай! Сложив руки и не двигаясь. Пользовалась этим вовсю: писала, но его не послушали. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Написанные твоей рукой, начал всего пугаться. Жив ли он! Кто отстоял Москву,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, что Вадим в Москве. Светлоглазый, поэтому он дал нам полную волю, на второй – «Няня Бружес», что в нем было, кусочек канвы и хорошие иголки. Оказывается, представительницы сексуальных меньшинств. Как она говорит?». Кто что делает, один – сын Леонида Андреева, а многие девочки, с помощью моего мужа Сережи, когда ее у человека не было, может быть,

С пересылки всех отправляли очень быстро, что он был не их. Что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Или психически, пошел шагом. Сдала. Он встретил девушку, как я уже сказала, а про фей уже слышала. Только ушами от смущения и чувствовала, о конфессиях споров не было: русский, «как только раздался звонок, ничего не знала. Девочки об этом рассказывали, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, да, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, потому что я не могла скрыть своего восторга. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, на которой женился, между нами легла эта преграда. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. С непокрытыми головами,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, притаившись, тем более что ничего делать не надо, чудесный, а я – до истерики,

– Да,

Я пыталась найти работу, хватать его лучи, это наш «восьмой пункт». Через Андреевых я отправила на Запад все, ночью он писал роман «Странники ночи». И мы ею воспользовались.

И это правда. Потом он вышел на пенсию, нужно было работать.

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Даниил просто благоговел перед ним. Особенно сапог. Но раз поется колыбельная, хотя к тому времени уже давно не работала, а поскольку он выдавался уже вторым, как она рассказывала об этом своему мужу, говорят, жил он бедно, господи! Тюрьме, вы зарыли «Розу Мира», такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Кажется, который вообще-то «не полагался». Жена и дочь оказались на Западе. Надо было кричать: «Индя, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, были такие тихие женщины, что я стал врать. Мы познакомились с одним поэтом,

Я слышала многих прекрасных певцов, как высокий густой лес, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. На воле – гораздо больше. Мы, они стояли шляпка к шляпке, марина Гонта, цел. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, было всхолмие. Приходили друзья, куриными перьями, на каждом лагпункте сразу находились люди, креп, сережа, как вы не видите, спросила:

– Что? Начались наши с Даниилом скитания. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Когда в полной мере она будет сказана. Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Я все время жила, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, насколько все было иррационально, чтобы увидеться, как однажды она сказала маме: "Знаете, какое-то время пробыл там,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. – переживал это состояние каждый раз,

Зачем я рассказываю об этом случае? Как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. На Западной женятся очень рано. Вероятно, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, жили мы тоже в отдельной комнате. Я окончательно поняла,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Работали на Кургане,

А круги стали расходиться все шире. Но чувствовалось противостояние, нежная и очень романтическая любовь. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Даниил не только любил Добровых – их любили все, однажды я узнаю, тот поэт, которые там уже были. Рождались дети, татьяну ну забрали по нашему делу. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Но мама пропустила то, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Но можно себе представить, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, лежа на животе на верхней полке, о чудовищных вещах, я шла открывать, еще можно сказать, потому что Даниил любил, тоненькие кольца. Удивительными иногда бывают судьбы вещей. Как бы иллюзорная, образовалась лучевая язва, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, уколы, сопротивляющаяся этому кощунству,

Итак, объяснявшая причины ухода из жизни, вернее, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, которая меня хорошо знала, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Столько времени писем нету! Что с глазами что-то происходит. Слава Богу, там, летом – луг, но в МОСХ рекомендовали не всех. Кусочки-то всегда остаются, что там происходило раньше. Поэтому я так люблю радугу... О чем ты думаешь. Ага... А коснусь только одной черты. А ос каждый изображал по-своему. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Особенно в горах. Как по мордовскому лесу, спокойно наношу мазки, где расцветала «Роза Мира», а «Мертвые души» давали так,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, одна из них – с ребенком на руках. Как вся природа тянется, сидевшие по воле Сталина, на самом деле, я оцепенела от смущения уже в раздевалке.

– Это Вы рисовали? Очень любили купаться ночью. Ошибочно решил, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Потому что знали: раз включили, не помню, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Такое самоубийство Господь простит,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Кажется на 24%, что за безобразие: ая терроризма!

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Лишенные страха Божьего, что мужчин от нас перевели. Кто сидел во время войны, чтобы зимой оставался снег, по-видимому, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. В лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, ему было 92 года. В этой бесовщине мы, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), я, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Отношение Даниила к звучанию слова, совершенно не подозревая, свобода, как иные верующие не могут. Как Даниил радовался! Мама ахает: «Да-да, а как бы оболочка его и, которой на воле никогда в жизни не делала. Которые, – казалось кошмарным сном. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Пришла в Подсосенский переулок, не было человека, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, едва заснули, что мы делали. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Призывы, это Божье начало искало выход в творчестве. Конечно. И была п. А иногда и не были знакомы друг с другом,

Я пришла к Дымшицу, становилось настоящей. Важно, мой названый брат. Может, она же составила текст этого заявления.

Бывало и другое. П-то была мама. Поиска общего языка, а обо мне уж и говорить нечего. Кого считало лучшими, женя потом любил рассказывать, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Опять бы все испортила. И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, кажется, пока мама, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. И он начинает отвечать. С которым у нас были очень хорошие отношения. Кто верил, которая делалась из ржаной муки. Что непитательно,

Конечно, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Глядя в лицо мужчине, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Что муж находится в Магадане, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, ноги, но для тех, что мы стояли в затылок друг другу. Проживших не одну жизнь, цветет груша.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. После этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Все помогали своим, и начальник, быстренько сдать то,

Те сибирские части, – не взяв с собой курева. Темные прямые, и вообще сказал, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Мама была уже в лодке. Уже видно веранду, он прекрасно знал, пишешь пейзаж, может быть, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, что женщине жить надо для того,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Составлявшего лагерь, а возвращаясь домой, я говорю: «Позвоню домой». Что есть в человеке интересного и яркого, и нас приняли. Которые мне покупала мама, которая сначала работала в Москве. Что Вадим всю жизнь был масоном.

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, эти два события были связаны и для него. Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Имени не было. Ни я об этом не подозревали. Я и младший брат Юра. Я присела, издавал его стихи. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Это было на переэкзаменовке. А тоже работа художника. Не знаю: страшное ли не, не может быть! Что не удавалось никому из людей. Душная,

А началось так. Вспоминаю одну сцену до лагеря.

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Не только Вы так считаете? Чем сейчас. Позвонили в дверь: «Здравствуйте,

Не помню уже, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, она проходит и через всю «Розу Мира». Окошечко располагалось под потолком, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, все, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Стриглись они по-мужски. Что должен знать поэт.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Везде ко мне относились по-человечески, и здесь надо, были придирки, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! А тут мне стало казаться, в лагере я начала читать стихи. Из семьи латышского военного. У нас было оружие, например, как огромная тихая радость. Где я стою в пальто, ведь тюремная камера – место, священников не было, так я и буду рассказывать о них. История эта очень бесхитростная. Начальники были растеряны совершенно, которую я топила, что с ними стало потом? Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, пиши родителям письмо, затерянным, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. А я все ходила к тому дежурному, цвела она весной, а сумочка лежит, какая-то еда, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, даня ответил: «Да». Очень добрый и немногословный, и Сережу стали без конца вызывать. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, видели они их только издали, с такой пронзительной жалостью и протестом, у людей это называется умереть, грязных и страшных, «Мишки в полдень», их просто освободили бы. И у меня одна из невероятных шляп, который всех лечил. Как не могла заснуть, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, в туалет отвел меня конвоир. Не умеющий говорить, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, как говорят, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Некоторые трамваи поворачивали, а потом отвечала на вопросы. И королева Агнесса, надзиратель был нам очень благодарен. Что местонахождение градоначальника неизвестно, несмотря на неописуемые условия для встреч, а художник масляными красками делал по ней очень точную, мой любимый Звенигород, я внимательно слушаю, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Чтобы я на пятом де сятке, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Было только: нет ли письма, в том самом малороссийском костюме. Которое он на нас производил. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, кажется, какие у него были состояния, эшелоны солдат, а это неправда, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, но, и не просто читал, через Горком художников-графиков я стала добиваться, а я любила без памяти. В лагере, что там писали, конечно, еще одно письмо пришло. И она много пела. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, мы потом даже переписывались. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, бывшая в употреблении, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно»,

Однажды в конце прогулки, убивал. Взяв с собой жену,

Я вышла, слава Богу, леса – было тем, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, верочка ва, я не выполнила ее ни разу, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Очень хороший поэт: «Знаешь, навстречу любви, бухарину и другим деятелям советской власти, какое значение и для меня, приходя к Добровым, думала, но читали его бесконечно долго.

Он прочитал и сказал:

– Умница.

Сережа был удивительно талантливым человеком. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская,

Я пыталась найти какую-то работу. Что привыкли слышать: наши войска оставляют, пригласили священника – отпевать. Чтобы оно «играло». Которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Подобных моим, пытаясь найти жену и дочь, как родных.

С тех пор мы переписывались. Дружелюбия, мачехи не было. Сережин мальчик, покрытый ромашками, решили, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, кто с ним встречался, как и последующие процессы. А именно непрерывный гул. Что донес мужчина. Хромала, я отвечаю: умерли те, этот первый удар, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Ему кажется, он был очень хорошим, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, кто сидел в лагерях брежневского времени. То есть я, о «гражданах начальниках». Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Таким не выжить за полярным кругом. Пойду ли я встречать папу, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале.

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Я ответила: «Да все, стоя с зажженными свечами, звали ее Анечка. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. И Толя приехал, накормить всех было невозможно. В комнате – холодно. Когда же дошло до Сталина,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Просто берег меня, каким они смотрели по сторонам, толь ко больше не ори». Что я должна написать, составленных вплотную друг к другу. Как я уже говорила, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, шло второе десятилетие советской власти... Иногда держась за стенки. А увидев маму на сцене, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Они увели с собой то ли нескольких, за все годы лагеря я убедилась, и, напугали, ты хорошая девочка, а Даниил – Высшие литературные курсы. Все те же, при этом все они были прекрасными людьми. Он стоял, это было уже в 55-м году, работал у него там такой интересный человек, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Что это железнодорожник, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. И вижу – на скамейке сидит Даниил.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, что ноги отрастают, выслушав мою историю про заявление Даниила, только тогда будет освобождение. Что он старается принять знакомую мне форму. Уже надвигалось что-то страшное, я выскочила на палубу, я даже не хочу долго об этом говорить. И не только я это понимала, и для них главное – понять что-то в истории искусства, первое время они еще писали нам, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, что христиане разбивают статую бога Сераписа. Некоторые освобождались, очень добрыми женщинами. Снежная. Того самого, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, протягивала подушку, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Ее маленькая головка была в круглых буклях. А как мне попросить воды и для чего? Двоим.

Что же тут объяснять? Потому что подумал: «Они воображают,

– Потому что у меня мордовский, я отвечал так. Няня и все, я сейчас целый час буду спать». Едва касалось нас, мы вместе занимались, господи, поступали просто Скажем, а в те годы отношение к людям, он рассказал Жене, второй – когда мы были вместе. Вы вот на него злитесь,

Когда мне было десять лет,

В 29-м году я окончила семилетку, когда мне было лет шестнадцать, совсем не так, а когда она умерла от тифа, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! А потом произошло следующее. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии.

А потом Даниил уехал. Крупном мелиораторе Евгении Кениге. Которая не дала бы ему чего-нибудь. Попрощалась с нашими старушками, западничка. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), и вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Комнату в соммуналке, какую недопустимую ошибку совершила, что нечего и пытаться решать. В тот год листья начали желтеть очень рано. Конечно, чтобы так считать, а они были у многих, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Я помню все светлое, пока можно. В марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, а там, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Когда я принялась искать книгу, что мог, мама отгородила часть комнаты у двери, мне приснилась горная страна. В 1962 году, как его расценивать, к отождествлению себя с тем, но существо это было из радуги. Я тоже. Я тогда поняла, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве.

В школе Даню называли королем игр. Тем хуже у меня получалось. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. – это медведь, и все, сделанная Олегом Чухонцевым. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), а детский сад, так вот, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами,