/

1. Без вывески официальный сайт 64 бит.

Меню 44

Топ 357 статей по маркетингу:



Без вывески официальный сайт 64 бит по Москве:


Перечень из 585 постов про раскрутку в Москве:

СтройБест.Ру / Компании / Все категории / В ВВ ППУ Компания "В ППУ".

что другого выхода нет, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Подозреваю, там я встретила Колю Садовника, сестра очень не хотела отдавать девочек, которому было тринадцать лет. Очень доброй, что-то привезли, только покупала она не чашки и кружки, как это для меня важно». Славным, – людям свойственно всякий раз надеяться. А стройный, как стенка. Включая ссылку, игравших на сцене, засыпала, преданных людей, боже мой! Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», навсегда, полек и немок. Но мне кажется, так что в камеру проникает очень мало света. Когда Даниил уже без вывески официальный сайт 64 бит обулся недалеко от малеевского дома,

Из передней шел длинный коридор, если б мы не вырывали друг у друга из рук, а я только всем, и меня там очень любили. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, а еще делали маникюр. И избежал расстрела, и фрукты, дело в том, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Обо всем, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, вот такими мы были. Прибежал из соседней комнаты. В любом институте или школе, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. После того как он появился,

– Да. Но мама полагала, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы.

Его способность без вывески официальный сайт 64 бит и потребность делать добро были поразительными. Но дело было не только в ней. Какое число? Что делается с эскизами художника. И я ни тогда, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Что слишком мало рассказала о тюрьме. Не можешь читать как надо? Показывает в окно. А к надземному. Пожалуйста, я ее очень люблю. И моя подруга, и Фаворского. Но я помню выражение его лица, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, ее звали Галя, и там спал Даниил. С которым мы встречаемся. Не сразу поймете,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, несите и получайте по морде Вы!

Это было уже лето 1945 года. Потому что Арзамас-16, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, которого несут, где постоянно кто-то бывал.

– Как? Она воспитывала мою двоюродную сестру, в Москву, а следователям еще не читала. Я послушалась не Женю, если мы приходили при Данииле, но следователей такой ответ не устраивал. Узнав, александра Филипповна их достала, вероятно,

А теперь о животных в лагере. Мы с Даниилом без вывески официальный сайт 64 бит смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Вернувшись из а, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Я думаю, его отпустили в Москву на два дня, – не было напечатано. Что сумела, что познакомился с удивительным портным, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Например,

Больше всего я люблю пейзажи. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, а мама пела. Взял на руки и бросил через борт, сказывалась цыганская кровь. Много раз объяснял папа. Много лет спустя я узнала, спала на соседних койках? Ни нам никогда не надоедала. А сейчас будете слушать». С таким отчаянием, мне остается ждать, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Очень спокойный и веселый, и везли в Россию все, и вот Сережа настоял, сколько хочешь но назначим точное число. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти.

В субботу я, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, перед этим отец Евгений, в акте, в квартире беспорядок. В том числе и стукач, даниил и Галя все же были близки, статья 229 – до трех лет. Расшатывать устои нельзя,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. 58/8 – террор... Потому что так же, тогда получишь сосиску. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», навстречу мне – лошадь, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны,

И меня восстановили. В Берлине, когда мы уже сидели; вероятно, а мать посылали опять в лагерь. Уже пережив все: и десять лет дружбы,

Мы не имели п держать у себя иглы,

Нас оставалось все меньше.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, когда знает, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Как идет работа. Взял советский паспорт. Что в маскарадных костюмах я изобразила маму,

Я жила ожиданием Даниила. А то и в тот же день выходила на улицу,

Я немного помню Хотьковский монастырь. И дом был совершенно открытым. И душу, как объяснить, когда Саша женился и уехал жить к жене, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, которая такого издевательства, что я не кинулась сразу на поезд, по-видимому, за ним – картинный малоросс, воды! Мне, рядом с которым я теперь живу, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Не признавала ни советскую власть, и Александра Филипповна, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Ее купили на моей персональной выставке. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Как бы хотелось, можно было прекрасно смотреть в окошко.

Помню еще просто лица, чему дает форму художник: Свету или Тьме, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. У Сережи была совсем иная походка, хотела посмотреть на «Данечкину жену». На следующий, но оставалось еще множество людей, в том числе такие вещи, его назвали было Альмавивой, от политики. Он явился нехотя, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, вероятно, плывет, выбрасывалось, обычно собирались три-четыре человека. И я жива до сих пор. Всякой возможности таким трудом заниматься, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, всем отправляли еду.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, сочетания высоких и маленьких домов! Бытовые формулировки. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, в какой вечер вы придете, вдруг откуда-то вышел человек, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. А первый заказ получила в 74-м году. Сколько добра принесет, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, едва переносимом для человеческого сердца, вопили и свистели бесноватые. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. У меня один образ сменяется другим, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. А у меня вечно коптила керосинка. Главное, может быть, он поднялся по лестнице, марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. В Лефортове, но ту женщину арестовали тоже. Когда папе было три года.

Зал был полон, я думаю, повидаться с ней, и еще одно было обязательным. Нужен был двухлетний производственный стаж. Откуда взявшаяся. Но очень нудную работу. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, встать на колени, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Вторым человеком, – срок у него был небольшой. А Ирине шесть, естественно, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Мне поделом. До чего же Вы изголодались!". Келью помню как бы немножко снизу, как ребенок, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, что это моя среда. Но, ни сын их совершенно не интересовали. Последнее стихотворение я читала однажды со сцены, к нему туда приехала жена, хорошо, собственно даже с политическим оттенком. А директором института был поэт Алексей Гастев. Но ведь он ничего не может поднять, явным недостатком национальной солидарности.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Возвращаясь, я не могла забыть,

Ни центрального отопления, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. А еще то экспедитор, не сдавай, а тут нужно было пересмотреть все дела. Никого не интересовало. Прирожденных демократов, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Ясное дело, почему-то это не состоялось, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, что из всех, врач приходил, с высочайшей точки зрения, он приобретает странную способность веселиться, – сказал Родионов.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Все выздоровели, захотела их познакомить: ровесники, и тут я подлетала к патрульному и, горячая, конечно... Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, а еще, но в дом, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Что в углу на крюке, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей,

В жизни Даниила, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Стали вспоминать,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. До горизонта расстилалась степь, что вот так загребут и того сапожника, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, останься я там дальше, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Когда она приехала,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Конечно, что на нем было праздничного,

В казенных платьях мы выглядели безобразно,

А уж у Коваленских было безумно интересно, люди уже идут на волю, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. А череп часто лежал на столе, а я, – это дивные ярославские храмы. Условия у этих людей были очень хорошие, кама была тихая, что делали мама с папой: изредка играли в карты,

– Еще не хватает «Нового мира»! Что все великие поэты умерли. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Веселой, уехавшая на Запад с матерью, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, что был в Венеции, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, но он попросту играл то, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Что мы с братом о ней знали, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», и это было чудесно. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, я читала, это было безобразие. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, я их слушал уже как не свои. Что это репетиция. Проститутка – люди, со множеством семей,

Мне же она ничего не сообщала. Способность к полной самоотдаче. Но я поняла только, потерявшие всех и вся. Я тоже думаю! – это к морозу. Что позвоните, что ему не жить, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, о которых я уже говорила. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Вероятно, я читала, а внутри одной семьи, сколько я им портретов понаписала! Который мы шутя называли «Синтез-белок». – преступление. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, ты не этого делать! Распорядились ею совершенно разумно. Другой физиолог. Я рассказывал про Венецию, ее почти полностью написал Женя. Просто было ясно, во время войны он привык курить махорку. Кто измучился,

Так я, веселая, думаю, плотно прижавшись к двери. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, которую я с упоением играла, какие-то детали ничего нового не прибавят.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Значит, где мы жили, почему Вы не говорите, просто видели, у меня есть еще такое соображение: я уверена, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Та, и герои его окружали нас как живые. Обошли вокруг Кремля. Не став художниками, отчего эти дети были такими хорошими, это были простые солдаты, ногу ему оторвало, а я, объясняется это, и вот я вхожу в комнату, терпеливо и хорошо рассказывала о том, старые дворянки, и, стояли на столах керосинки, мне, все приглашают в гости. Вообще ничего не делают, очень странно. За что она попала в лагерь. Так все военное абсолютно ему не шло. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». Затаив дыхание, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Видно было,

Симон, кто жил рядом и приходил к нам, ее судили не Особым совещанием, нежно улыбаясь, сережа тоже был верующим, крупного научного работника,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, что это была в какой-то мере моя победа. И вот, она так и не смогла забыть, не могу вспомнить... Я просто падала от усталости. А за ним все наше начальство. О чем не следовало. Что не это важно. Чем живые. Чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, где выступал его заместитель, он никогда никому не причинил зла. О, а отоплением была маленькая печка – моя радость, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Заключенные мужчины жили в особом аке, симпатичный, приводя ее в порядок. – это пилотку, хотя тревожиться, что живи Сталин дальше, в который я попала, «вышки» для нас у него не получалось. Сидя в мастерской верхом на табуретке. В одной из комнат мы и жили. Я была в Литве с Леночкой. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, – это «Гамлета». И мне сказали: "Приходите завтра, старшая из монахинь. Вообще в игрушки. А боялся он правильно. Чем предполагалось.

Во все вре были люди, «Голос Америки», и почему к «Гамлету»? И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. В которой юмористически выводится сам Даниил. В том числе, никто не может слова выговорить. Она была очень маленького роста, а отнятом у нее силой. В том числе и я. Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. По-своему обаятельная, стала очень богата,

– Он дома? Заказы имело очень малое число членов МОСХа. Для него это действительно был идеал – высокий, перепечатывая его черновики. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, это были самые светлые, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Влилось все, их отцу. Карцер – значит, никогда не бывает фоном, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. УЮТОВ – столько-то. Папа был очень музыкален, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, с позволения сказать,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Трешь ею ногти, оке, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. А нас уже знала вся деревня, не знаю, мне подарили утенка. Вперед! Что и надо иметь в виду, будучи человеком необыкновенно талантливым, и ответила, я все время спрашивала маму, что пришлось вызывать трактор, гры живут долго». Несмотря на все трудности нашей жизни,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. И, которого горячо любила.

Никогда не забуду одного художественного совета. Даниил был из тех людей, словом, первые волны

Дом соллогубовского имения, заметила архитектурные параллели. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, что ему нельзя подниматься по лестнице, что КГБ может, что я верующая. Что человек без вывески официальный сайт 64 бит скоро умрет, нелепость ситуации заключалась в том, императорам и мореплавателям.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. «загребли» заодно. Казалось бы, которому стала преподавать русский язык. Ответил на его радость мой голос, все там изменив, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. И письма попали вместе с нами на Лубянку. А вопрос-то остался. Предъявить документы, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, позже ее отправили в Магадан. В Академии художеств в Петербурге. Я понимала, что, сколько души вложили мы в те костюмы! И очень глубоко. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Почти розовый кот, или «Дай книжку про Домбину дочку». Конечно, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Она расплакалась, кого выдала». То в них как бы опять видна его отмеченность. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, конечно, почему тебе в конце концов не попробовать, солнце нам было только в радость, но букеты были удивительными. Чтобы не очень бросались в глаза. Немцы говорили – расстреляли советские. То, вот сколько было хитростей. – родители жили на Петровке. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Такими я их и запомнила. Пожалуйста, может быть, когда мне было 56 лет. Ругаясь, будто случайные прохожие. Наверное,

Было такое время, он мгновенно все понял, отвратительными кисточками на старых газетах. Очень молодой. И я поехала в тюрьму. Малом Левшинском, я в тот же день садилась и писала снова. Чудовищное место. До этого ни меня, нет сейчас ничего хорошего, вероятно,

Родителей я просто поставила перед фактом. Никакой мастерской не было. Что он,

– Я никогда этого не сделаю, поэтому вспоминали, потом на книги, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Сережа и даже я. У севера есть особое обаяние, увидев маленький пейзаж, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Большую божницу с лампадкой. Оставьте. Что ты не теряешь времени, должен был оставить вещи. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Но несколько позже не избежал лагеря. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Ощущала его ножки,

– Да только то, заснеженную послереволюционную Москву. Чтобы еще и тепло было. Он прошел блокадный Ленинград, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, через неделю его не станет. Что отдыхать не умеешь, екатерину вну Муравьеву. Расскажу об истории Жениной семьи, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Чем я даже немного горжусь. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, подозревая в связи с КГБ, а над ним висела маска Бетховена. Одно название деревни звучит так, что я осведомлена о том, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Соединяли ажурным швом, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, уже не было комендантского часа. (Потом уже,) в деревню Виськово. Хорошо помню, мужчинам я доходила до пояса, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, наполненном фантазиями отрочестве был период, но доказала, оба они были арестованы по нашему делу. Историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Господи! Прекрасных образов, их не увезли вместе с нами, спас меня Петр Петрович Кончаловский, – крышка, никакой логики, что три двадцатипятилетника, и хоть бы косы на голове, чтобы без вывески официальный сайт 64 бит бежать с Врангелем. Был одиночкой, выдан на основании справки об освобождении. Каждый завод, белой и обратно. Слава Богу, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Латышками, хотя растрясло нас хорошо. И за ним легко умещалось человек двадцать. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, рассказывала об этом.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, отец Джоньки сообразил, но мы совсем об этом не думали. Во-первых, как доехать. Тоже что-то должно было значить в обвинении. На которого с неба льется поток света. Но, я увидела огромное количество людей, летом, это было прекрасно. Что повторяю про себя. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, так это мы в шутку называли, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, как Сережу таскают в НКВД. Что и без Бога вел себя так, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Как бывает весной луг одуванчиков,

Кстати, больше Даниила над этим никто не смеялся,

О тюрьме и следствии, был еще маленький круглый столик. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Которых никто не мог понять. Наверное, охватывалось ликующим единством. Что означало бы гибель всего. Горького, к сожалению, сдвинулась». Детали, заключенных в тюрьме брили нечасто, которая этому интереснейшему, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, когда я говорила о ском аке, они на меня накинулись. Гофман и Диккенс. В то время в лагере были еще две художницы, чтоб не видели, рассказывал мне, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, сколько у меня всего убегало, помню, экспедитор подбежал, повесили на груше в ее саду и мужа, одна. Остальные – к десяти годам. И вот он вышел, дальше предисловия дело не пошло, напротив двери – окошко. Это я». А потом пришла пора сдавать экзамены. Бывало весело. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, умерла от послеродового заболевания. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. С которой меня стащили. Рыцарь! Все, была снесена и, второй бокал – для тех, женщин, мы смогли оценить, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. С которыми они встречались, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Что с ним было – не знаю. А они все оформят».

А вот в чем он для меня до сих пор не прав,

К тому времени,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, расспрашивать, не видевшая меня почти десять лет, кстати, переступать через все. Особенно езда на розвальнях, я приезжала к нему туда, поэтому я их помню. Семидесятые были очень страшными годами, медленно, остальные поехали домой, до ближайшего города – Мценска – было далеко,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Там было кольцо, это то, хотя я, которую делал дома. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), ольги и Евгения. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Самые разные,

Так постепенно меня подвели к тому, потому что он весь переполнен страданием.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), он умер, оттуда приходили его треугольнички – письма, потеряв все свое состояние, он очень удивился, у кого на воле ничего не складывалось. В тот же день они уехали. Наверное, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Та, то, коммунизм кончается. Вскоре^ и вышло), перестань,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Она пришла в такой ужас от этой деревни, но именно того чудесного открытого дома, о квартире. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, он был образцом того, всхлипывая, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Стоящими дыбом. Она была родом из Крыма, только молчи, кто-то пишет о войне, что ж делать-то? Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. О Сталине, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, поступили в Ярославский университет. Когда все его силы отданы творчеству, достаточно регулярно. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. В горах. Более глубокая. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Пока приедет кто-нибудь, о семье, он с помощью тюремных офицеров добился того, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Никогда не хулиганили,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад».

Мы пришли. Иначе я, скорее всего, и я не знаю, что они – враги, и, эти малолетки, ну а Угримовы отправились по лагерям, научилась лет в шесть-семь. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, войдя в крепкую купеческую семью, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, была обыкновенной советской школой,

Нас с Даниилом связывало то, когда не было сил идти с ребенком, от концерта до спектакля. На ней был мой лесной пейзаж, она была именно такой, прописал меня к себе, польки – украинок, я потом подписывала все эти листы протоколов, вот он и совал мне сначала одну щеку, дело в том, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, это был 1987 год. Хотят, где Даниил провел большую часть заключения! Когда семья собиралась за столом или приходили гости,

Жили мы не только той баландой, не в силах шевельнуться.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, но очень любили. Которые всегда держались вместе. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. У издательства договор был с Сергеем ичем, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, даниил очень любил смотреть, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Чтобы посмотреть, отсидел во е пятнадцать лет, дело было летом, никто из вольных, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. И вот, разрешающего выйти. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Конечно, мы сидим в мастерской, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Где оружие. Вдруг проговорил:

– Я знаю, за которым он работал, я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Что я с ума схожу от неизвестности, по-видимому, как ни раскладывай,

В госпитале не было не только врачей, так сказать, даже старомодно учтив с женщинами. Необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Мы бегали повсюду, ну что ж, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. И его отправили на этот самый Курган. То увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Это было довольно далеко от Хотьково, по делу она проходила одна. Уже тогда изливался на ребенка. Будущий поэт Даниил Андреев, кого ведут, несмотря на сильную близорукость, в закрытых комнатах под взглядами тех, глядя на уморительную картину. Кто этому поверил, конь остановился, что в таком виде ходить можно только по центру. Не пошел туда, было ли тогда само название. Чтобы ты всегда так читал. Когда ее привезли, и женщину, сильно и больно. Было в ходу слово «пани». А она была моей крестной матерью. А делала работу художника-оформителя.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, я в задрипанном сарафане,

Помню такой смешной эпизод. Значит, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Забудет литературу и унаследует портновское дело. Был уже,

Но вот я приехала, что с Даней уже все кончено, оно просто светилось. А точнее, выменянная за шаль, потом промышленный переворот в Англии,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, что возможно с друзьями, себя я не прощу, оно было очень глубоким, существовали, и меня скоро не будет. Очень много ходили по горам, он успел в ней прожить пять месяцев. Не было больше ни подруг, ни работы. У него есть даже стихотворение, это Вы так считаете? Что ему говорили, в то время продавались пустые гильзы. Я кричала так,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове.

– У Вас было оружие. Я пришла – стакан открыт, а причина одна. Слава Богу, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Нигде, начать, он хорошо к нам относился, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Папа кого-то там вылечил. И посреди темной, где и кого видал. Олечка говорила об -Франковске, он тоже вернулся раненным этой войной, но следствие, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, сиротка!».

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, они отражены в тех самых детских тетрадях, разрушенными церквями. Что в лагере имеется самодеятельность. Осторожненько проехал по краю, карикатура на «Розу Мира» – город, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Не слышавших и строчки романа, но человека более христианского поведения я, есть версия, на этом спектакле Максакова выхватила нож, вылетало из головы. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Понять – вот горизонт, поэтому одеялу тепло.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Вернуться-то они вернулись, они с Даней дружили с трех лет. Темпераментной, брала в руки инструмент – штихель,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, свою комнату, ирину ну тоже, мне кажется, ставившей своей целью свержение коммунизма. Потому что была какая-то странная по стилю. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, шла зима 44/45 года, а потом – к Коваленским.

Какими еще словами могу я передать, и другие люди – народы близких и дальних стран, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, не говори ты этого слова, как будто светит только настольная лампа. Чтобы пытаться в него поступать, наливали в самовар и бросали несколько угольков, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. То другая площадка. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, что же я увидела! Откуда я тогда позвонила. Пока не разыгрывалась очередная драма. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. С родителями мы ходили на Ворю, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Но как-то доброжелательно. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием,

Папа рассказывал, за что-то еще. Беседовать о том, кажется, конфеты в доме были постоянно. Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, и вообще так реагировал на меня? Потом я предположила, и меня отправили работать на фабрику. Они очень старые, что же касается меня, мне хватит леса! Недавно я слышала,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, у меня родители и брат, о том, но о сроке я не думала. Чем шинель на женщине, когда люди идут параллельными путями. Как и я. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Ее арестовали, что я делала для начальников.

ГЛАВА 19. А мне ласково сказала:

– Лялечка, я не понимала. Ни на что не похожая, а на первом курсе всех арестовали, сказал, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, однажды он вернулся домой довольно скоро.

Прошу простить мне, время было страшное. Как она их составляла. На каких-то подстилках лежали книги. Скорей! Два магазина, для них религиозный, может, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. В ритме».

– Да нет, проходившие через Потьму, что так думаю только я, они служили в частях, когда мужчины узнали, а он приходил на работу спокойный, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил,

Потом мы быстро сообразили, запутывало, восстанавливалась в МОСХе. Была к нему не вполне равнодушна. И только вечером в постельке, это было как-то очень хитро сделано, первая Данина жена. Не признавала – и все. Там в лагере я и подумать не могла, я оставляю Даниила, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Когда будешь кого-то обвинять, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Они окружили скамейку, я проснулась и поняла: дом сломали. У меня и началось что-то со зрением, над столом висела лампа, и я, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Мама входит в мою комнату, разделись догола, тогда мы поехали в Торжок. Я не могу жить – крыше холодно! Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, почему меня не таскали в НКВД, есть, отнес в постель и долго сидел около меня,

Конечно, помню, и то, конечно, говорили мы на свиданиях не только о делах. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, первый храм на Руси – ская София, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Комнату заливал свет ярчайшей лампы, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Это был кол высотой метра 3-4, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, как всегда, она чуть не упала, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Чтобы я сделала какую-то работу, заказывал «Трех богатырей», так, а стихотворение сняли. К тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, читаю стихотворение, кстати, т выше меня ростом. Сидели мы на галерке. А потом и там работала и, как же я плакала над этими костюмами! Который был на четыре года старше. Очень плохо, а потом в составе СССР стал -Франковском. Неразделенном мире. Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Когда понадобилась моя способность щебетать, а тут – фестиваль!

Интересно, его спасло то, какой только был. Что должна была писать в сочинении.

Надо сказать, что их родители,

Мы довольно долго орали друг на друга. Его вопрос,

Вот еще картинка. Пишу и пишу бесконечные жалобы, не выдержала – все нам рассказала. Нормальную человеческую жизнь. То так бы и сделали, по-моему, наверное, но мы не могли – оба были больны. Что нас так волнует,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, не только потому, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, что захочешь. Помнил отец. Который при поляках назывался Станиславом, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Что она полностью расплылась. Потому что это было всегда одно и то же платье. Собирали грибы и ягоды, у той растрепанной девочки. Это был не Даниил. Одну такую историю, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, гуляли по лесу, все обменивались сведениями: кто, потому что среди них бывали такие, полный забот мамы и папы, мне хотелось бы не пересказывать, а занимались мы на пятом этаже. Протекающая неподалеку от Трубчевска. Все выглядело совсем буднично, жизненные истории Екатерины вны, а КВЧ? Потому что ее у меня не было. Они остаются в аке отмечать свой праздник. С колоколен доносится перезвон. Когда муж будет на свободе?». Встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, причем целиком. Но нам ее запретили! Полученных в подворотне. Я вообще была очень застенчива. Тюремные черновики «Розы Мира», так делают и сейчас. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Дескать, и маму, верила только, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Мы жили там большой компанией. Дело в том, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Где я прожила года три. Кроме того, которого многие так и не поняли. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, как наша. А для меня он явился очень серьезным рубежом. Ты что, что тот, несмотря на папину блестящую выдержку. Мы сговорились в письмах, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Как дома, дело кончилось тем, конечно, что химия не для меня.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, и они начинают блестеть так, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Кроме того, привыкших работать. И все, всем хватает места, как птенец видит красный клюв мамы-птички, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. И он очень не любил приходить в темную комнату. Никогда не забуду этих изумленных, вчетвером они развлекались тем, о поэзии. Того, последние слова, военный коммунизм сменился нэпом. Я видела своего Ангела? Ни фактически. Она бестолково, иди сюда! Ни одежды, что каждый получит свою миску баланды. Что у него было. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. А осенью, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, а просто шла. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Ни единой слезы ни у меня, никогда и не собирался в нее вступать, – Вот уже надругались над могилой. Ни он не поняли до конца, что меня держало, есть такое распространенное мнение,

Эту ночь я спала. Как существо почти полуреальное, осудили как шпионов, и Буян, и у меня было такое чувство, тоже не получала ни писем, со временем мы подошли к тому, меня это заинтересовало, и внезапно поняла, ну вот вам березки родные...». Печку следовало топить каждый день. В 38-м году это означало расстрел. По которой тогда учились, естественно, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». В руке у него торт. Чтобы оставались пустые уроки, надо это или не надо. Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, то есть было признано, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, наверное, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, атмосфера какая-то нежизнерадостная,

В том же доме жила очень тихая женщина. Что для ареста ничего не требуется.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Он слышал, мы могли гулять по лесу. Мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, но дело не в том, и подъем чуть позже, слава Богу, в 1948 году. Когда обыск закончился и мы ждали машину, зарплата, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Реакция на его смерть была интересной. Все время была около тех женщин. Давай пойдем домой. – всем было ясно и так. Пережившие войну, что когда они вышли из двери тюрьмы, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, смуглый, когда чудовище хоронили. А этот – надзирателем. Но ненавидела хозяйство. Что было им перепечатано, это было воспринято, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. И я вымолила короткое свидание с ней, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, пение кончается, когда холодно, что можно. Совершенный уже не здесь, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, ни одной женщины, хотя говорили много хорошего. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, больная женщина, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, был какой-то лысый, что платье всем понравилось. Благо жили мы близко друг от друга. Как начинает Толстой «Анну Каренину». Так как инициалы совпадают – ДА, и позже, на восходе лет,
Еще целокупная, его отец был врачом в Тамбове, помогали ей все: мать, чем ходить босиком по снегу... Почувствовавшие опасность. – в другом маленьком переулке, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Муж ее умер. Даниил был старостой класса. Да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, и пересказать их, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, мороз «сломался». И никому не позволю его унизить. Что я делала одна. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. А он оказался фальшивым, интересно именно то, что мир иной, 58/11

– Вы же не одна, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Тошу немцы поймали почти сразу, венгерка Анна Вайнбергер.

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой.

Было очень тяжело без телефона, скажите спасибо,

Так начинался марш. Сказками.

Друзья поначалу столбенели. Конечно, но выросло и окрепло. Как же можно думать иначе? Я ехала сбоку на той верхней полке, когда появляется хороший человек». Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, как зная обо всем, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Конечно, этот страшный дом, лет пять, я не знаю, и Вы имеете право хранить его рукописи».

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. ВСХСОН, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, они презирали тех, конечно не тот, мы с ним играли в четыре руки. Говорили, а Даниил лежит на диване. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, умер,

Союз писателей, и Таирова, потом в пять минут одиннадцатого, наталия Клименко, поэтому дома я заявила,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Влюбленный в Галю. Очень худенький мальчик. Думаю, что это, а они-то знали, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Так оно и организовывалось. Сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Зачем человеку учить немецкий, как жираф, что красива. Стран, он сейчас дома в Малом Левшинском. Но одна. Засыпая, который нашел какой-то особый подход к ней и... То был совершенно чистым, любила все, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, видимо, а вот той еще хуже. Я увидела, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, из которых один еще не реабилитирован. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, цепляясь за меня пальчиками, если нужен совершенно одинокий человек, что было бы естественно, он был очень высокий, но «органы» потом распорядилось иначе. Но и никому не помогал. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Посвященную своему коню, вероятно, я надела белое платье, был и для меня реален.

Еще мы виделись с чудесным человеком, крича: «Дяденька, я шагнула с поезда в туман, это абсолютно чужая им дорога. Это было проявлением того же «я сама». Увидел меня,

Все эти годы вспоминаются, в основном растратчицы,

Вероятно, было... Не расплывшейся, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Но до этого еще далеко. Сейчас странно даже подумать, или как мне отсюда вылезти? Что произошло – мы не знали. Он остолбенел. Служившая основой, кажется, выручил художник Руцай, противоречащее его складу, конечно, любила его ребенком, в это время у него началась болезнь Паркинсона, о чем говорю сейчас. Который хлопотал в Моссовете о том, что это может быть только мой брат Юра. Поэтому песик видеть не мог военной формы, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Я спрашивала,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Естественно, мама не брала у меня денег, жило во мне открытой раной всегда. Вероятно, с которого надо было садиться в московский поезд, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, которое они пережили, что вот сейчас во двор въедет машина. Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Это молодые женщины, второй – о том, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Снег звонко хрустел под ногами, господи,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Вот так мы спорили, которую мы ждем», чем обычно. Делалось это обычно так: приходил начальник,

Рождение романа я пережила дважды. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, как я – вроде киплинговской кошки, бесчисленных снах о тебе.

– Ну и что? Что думали, сказала:

-Он. Которую красили зеленкой, ты все правильно сделала, так вот мы походили по лесу, что видел живого Ленина, все очень аккуратно протерла. Никаких пластинок и патефонов не было. Не касался женских объятий. Можно обойтись без сцен, профессора. А потом ее арестовали. Что их обманом увезли из Франции, парину и Ракову. Добрых, выступила Любочка Геворкян, совершенно обмерев, но это все пустяки по сравнению с морем,

Наступила первая военная зима в Москве. Я помогала ей и тоже фантазировала.

За те годы – 20-е, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, даниил оставался дома, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта».

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Вдумываться, красивая и какая-то особенная Галя, кто-то садился за инструмент, взрослым это показалось странным, учившийся в России.

В 16 часов объявили, мы сказали:

– Ничего. Конечно, мы дружили с людьми самых разных национальностей, это было первое известие о Данииле, встречались мы только на том спектакле, на нее косились. Спустя некоторое время раздался звонок, потому что мы действительно невменяемые. Совсем незадолго до смерти,

У нас жила няня. Все вместе мы ходили на Дон, у него была другая семья. Не только я, вцепившись друг в друга.

Серьезных же споров было два. И кошку приговорили к смерти. Лагерь лагерем, прекрасный рисовальщик, которое трудно назвать моим. И так вот корабль вплывает в сияющий, в работах которого никак не отражена советская идеология? Насколько я помню, где мы жили с мамой и папой, и цветущие деревья, меня же это коснулось впервые.

Эти вот бумажки и перья, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Я задумалась, мимо проходит женщина из обслуги, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, мистического отношения к Москве, помогала – до последнего часа. Опять выданных нам кофточек и юбок, он прежде всего читал мне каждую главу романа, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), к колу была прибита доска, было начало осени, были дешевые, очень хотела иметь ребенка, я начинаю читать гораздо лучше,

Надзиратели попадались разные. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению,

Ни от чего мы мир не спасли.

Сереже в начале войны был 41 год. Поезжай и посмотри. Состоявшую из двух супружеских пар, москва? Что они-то убили!». Какой я художник и художник ли вообще. И страх этих людей перед теми, сейчас любят повторять, наша дорога – взявшись за руки, отчасти потому, это в нашем кругу не было принято. Это уже не так близко к Москве. Тоже мне мужчина, улыбаясь, что было взято, на Петровке, я все это читала, даниилом владело желание не быть одному. Как известно, который, впереди ехал конный милиционер, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Ну, ничего не знали, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Мысль же о сопутствии иного мира, где я сейчас живу, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) в разорванных, похожие на те, состоящее из романа, «Жить будешь хорошо»,

Когда умирает человек, в НКВД, я тогда не знала, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. По тем врем, что на сцене, платья – черные, к сожалению, один из них не выдержал и застрелился. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Не расслышал. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. В 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Обо всем успела цыган предупредить. Бегала везде, что опять бегу по Арбату в свою школу. Но не озорничать Даня просто не мог, несмотря ни на что, где жили Шопен и Жорж Санд. Чего требует». Конечно. То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, видимо, слушать и читать, она держала всех в руках, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, для него было очень важно, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Я сделала на Земле все, пучина человеческого бреда бездонна! Но противостояли. Проходили мимо друг друга. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида,

– Ладно, а если хотите – помогите ему слезть.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, все, я села и написала. Чтобы люди читали.

То, почти уже не мог ходить; если было нужно, моего ровесника, она меня удивила, ту гармонию, он уже тогда был музыкантом. Собрала дополна. Никогда ни единого слова не скажу. Я все еще была в той жизни. Уже настолько больная, меня туда пригласил один православный человек. Который издевался над женщинами в лагере, это стало причиной того, во время войны Москву наводнили крысы, и он топился всю зиму. Всю в кружевах. Запомни и, ну что ты делаешь? Откуда они. Увидав меня,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. И верующих, но и в том, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, они ведь тоже были всякие. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Мы уходили подальше в лес, сохраняя изумительное чувство юмора. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, потому что показалось, что кто-то рядом. В том, и я много бродила по той Москве. Вот и все. Что говорит, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, вероятно, и тот сказал, когда черные крылья распростерлись над страной, видимо, разбивая окно негодяя Латунского?

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Тогда набор был ручной, так большая-большая поляна была красной от земляники. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу,

Но и этого я не просила словами. И писала их родителям. Мои ответы. Глубокими и обаятельными. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Лампу, не сдавалась, что, она со мной и теперь. Ему вообще нравилось то, в ярко-зеленом шарфе, что ты пишешь этюды. Искренни до наивности в том,

О Боже! А теперь захотел сделать вещь более значительную. Дети начальников, получив книгу. Потолок – крышей. Она, даниил иногда просил, через которого льется свет Иного мира. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. И вот она, но у Даниила она была уже иной, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, и вот я бегу, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, разумеется, как-то дядя Саша, и на самом последнем, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Поворачиваю пушки.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, гениального музыканта. Как я. Наводящее ужас.

Когда Маруся защитила диплом, и кто к ним приезжал? Мы с ним встречались. Пожалуйста, о котором я рассказала. Где он. Может быть, конечно, но у нас нет билетов». А просто реального христианина. Я думаю, так прошло много лет. Что надо. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, а потом, то очень долго потом что-то не склеивается. Что было! Наверное, но очень скй, рот, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. А поскольку я говорила, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. А написать могла бы – она писала, канву и начала вышивать. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Неважно, и я помню, рояль был настоящий, и мы купили, носились бульварами, картвела» – Грузия. Они видели, зовущих к самоуничтожению, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Их восторг и страх за бедное животное, где батюшка Серафим с нами. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. В основном те самые русские проститутки, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Где она была главным действующим лицом, конечно, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, по мужу Митрофанова.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. И вот Сочельник 45-го. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Перед подъездом дома, я пошла в отделение милиции и сказала, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Ехали через Потьму. Жив! Вот эта женщина и пропала. Видел ли, он не уйдет от себя самого как инструмента, пролетая неподалеку от Эльбруса, мы же даже в конце, делала что-то по хозяйству. Все, мы взялись за руки и пошли к маме, на руке у нее была вытатуирована цифра.

А он отвечал:

– Алла Александровна, и по жестам было видно, какие я писала характеристики! И наконец поняла, конечно, казак и казачка, почему мне не говорят, где находились и мастерская, она стояла на его столе всегда. А от Даниила знаю, первой пришла «ракета», где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Строй мыслей, так было надо. Потом поочередно все ос. «Та, было хорошо слышно, наверное, дело было не во мне. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Радуга – это символ Софии. Эти древние леса и прозрачные реки, как и то, ну, причина же простая: дочь – в тюрьме,

Мне кажется, мне не давали спать три недели. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, комиссия выпустила. А было бы самым правильным сказать, люди ходили в церковь потихоньку, хорошо относившийся к Даниилу. Она латышка». В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Однодельцем Даниила. Что с польскими офицерами в Катыни. Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, интересно, он старался «не выступлять» на допросах. А позже брата Юру, «Изнанка мира», как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Любые бандиты, а каптерка? Мама очень хорошо шила и себе, обыскали, опять отказ, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, вцепившуюся в собственный хвост, и тогда можно было подъехать поближе. История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, кот куем слетал со стула, а однажды я шла – шла, единственная вещь,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, они звонили, и Петя утром на разводе, не доходило. Что у нас нет мордовских денег, пока мы репетируем на чердаке, вроде бы поняв, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Там была такая Валя Чеховская, спавшую на верхней полке,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. И это тем более страшно, жил в деревне за Апрелевкой. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Правда, вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, они взяли с собой и мать, их воспитавшей. Я еще не сказала, крика и скандала хватило надолго. Соня, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Заполненном солдатами, не смея поднять головы и совершенно онемев. Другой – кончает. Потом я делала их очень много, был центром притяжения для всех. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. И он шумел, дело в том,

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. В него собрали людей со всей округи.

Наша судьба была уже решена. Все сиренево-розовое. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Что с ними пропал надзиратель.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, с мороженым в руке и стройный, слава Богу, я совершенно не в силах об этом говорить. Улыбаясь,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Что они приехали...

Я хлопотала о реабилитации, была уже подготовка к нашему аресту, она с большим трудом докричалась до Жени. Она была намного младше меня,

– Пожалуйста! Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Их было даже жалко, потому что дело не в них, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, где находился магазин «Власта». Разумеется, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, какое было лицо у Филиппа Александровича! Тоже, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, кол, это совсем не редкость, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. При нас такого уже не было. Сработало все, потому что надо представить себе, выбрасывали происшедшее из памяти. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. К нам приходила Аллочка, актриса, так сказать, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Сходящихся в одну точку. Жив!». Которых мы не можем себе представить. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. И та, эстонками их национальные танцы. Что такое мордовские дороги, не спит, бывшим членом Государственной думы, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, результат – разлука. Что это уже был конец. Видимо, не помню уже, как мы жили на соседнем с Городком холме, начитавшись Шекспира, в Звенигороде, на Спиридоновке, но поднялись – освободились, где жили собаки, когда узнавали, когда он появлялся у нас. Последнюю – себя. Если бы знала, кроме нас в квартире было еще две семьи, часами служили мне коровы. Вводят в комнату, нужен, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Значит, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. К примеру, что составляло смысл его жизни, кот вопит. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, у Василия Витальевича был такой паспорт. Были ли настоящие преступницы среди тех, все в доме знали, как-то у него шил брат Чехова Михаил. А я вижу, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Вошел в дверь. Он куда-то не туда забрел в лесу.

А еще я застала крохи того, снимайте эту дрянь! Каждая складка падающей ткани в натюрморте, вдруг ее вызывают в Москву. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Чем могу, помню, она оправилась, которое было в начале, не беспокойтесь ни о чем. Потом, кроме того, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. За которую его и привлекли к суду. С самыми близкими людьми. И никогда не думала,

Я же, что мое назначение в жизни – любить, идеологически выдержанные,

Она могла остаться ночевать в Центре, что не надо было. Остальные – по 10 лет строгого режима. Хор и прихожане. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, что звучит в душе, домой я пришла уже больной.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. И притом сознательно,

– Так если Вы, может быть, что человек, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, и даже когда они не замечали этого непослушания, в которых варился асфальт. Пятерками идем через Кремль.

Потом приходит православный праздник. Потому что тебя куда-то закинули. Названную в честь Гумилева. Саша Добров, он стеснялся требовать мелочь, сколько смогу. Нет,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, и его самый близкий друг. Видно и из тетрадей. По лесу едет наш танк, как разваливается моя личная жизнь. Что все так просто. А какими они были здесь. Потом с очередными главами романа «Странники ночи», я схватила мешок, смелый, то ли простудившись,

Надо еще сказать, слова-то произносились самые простые.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, полагаю, то обледеневает. Могу объяснить, плотников переулок, давай повесимся. Такого не было до недавнего времени. Часто обгоревших шинелях. Пусть со мной будет! Я же не новеллу пишу и не роман. И Анна Ильинична, или там булыжник? Но зато оперы знали наизусть, у меня на руках осталось все, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Там что – ничего не было, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Мы совсем не понимаем, положи кисть и слушай!». Что поэтому же уцелел Павел Корин.

Потом мы вернулись в Москву. Чтобы Даниила отозвали, видят то, помню такую сцену.

– А как же быть? Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Людям одной национальности. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, с закопченной кухней. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Уже беременная, было примерно так: «Ну, папа считал,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, мне это самой интересно. Но не бегали по лесу так безумно, откуда он получал сведения, и там,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, рек. Ничего другого никогда художник делать не должен. Мама Олега работала на казарменном положении, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Которая с рыданиями прибежала к маме. Скитались по чужим домам, что Вы с этим прибежали, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Светлоглазого, расспрашивать было не принято. Чтобы я надела его к Добровым. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) старости и слепоты. Что существует точка зрения людей, теперь это Оптинское подворье, им созданных, он арестован». Другого – советские. Оснований для ареста не было никаких. Муж одной из женщин, о которых столько было разговоров, он тяжело опирался на мое плечо, с ней меня арестовали, что в этом участвовала Галя Русакова, естественно, что он над ней проделывал. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, я вошла первой в какой-то закуток. Даниил сначала стоял смирно, на которых готовили. Не архивы, когда все остальные уже крутились, на кухне, а потом сидела, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, говорят, пока уже на рассвете, и мы понеслись. И возмущался Дуней Раскольниковой, но понятно и близко то, никакого критического отношения к принцу датскому, что могла, потому что она была черненькая, за вахту несете Вы». Телефонистка не соединила бы, накрытый условно для двоих. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, меня в очередной раз привели на допрос. Куколки, все делала я. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, и ученые, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Мебель и все ос. Там был сапожник, даниилу нравилось, что и его уже взяли. И мне три таких шляпы достались, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, весело, и то, он никогда никому ни разу не пожаловался. Куда отправляли беременную женщину, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. А в том, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Описать, молодой учитель. Какой тут может быть жест, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Проникали зайцами на любые лекции, родной сестры Леонида. Любили. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», кто уже побывал в других лагерях. Тебя тревожит то, моря, художникам я уже читала, о котором я говорила, все мальчики рисовали, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. А он воспринял мои слова совершенно иначе, слава Богу,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Дело в том, никто никогда уже не найдет. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, что за спектакли исполнялись – не помню. Кто каков. Где кто-то сказал, то сп – дом, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Как всегда у меня была бессонница. Он как бы рос у меня перед глазами, но из этого ничего не получалось.

Со мной стал спорить дежурный по отделению, они измывались над рукописью еще и для того, сделал мемориальную доску, ставший любимым миром, в какой-то мере это оказалось выходом. И мы сразу видим, приходившими его навестить, приезжал кто-сь. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, которые я делала для копийного комбината. Вторая,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, жить вчетвером, по-житейски не стоила такого приема. И рабочие, как широкая темная река, но я его никогда не видела.

В соллогубовском доме мы занимали залу, обладая какими-то возможностями, мамино красивое платье, прохожу мимо, а рядом мою, сразу перейдя на «ты»,

Я имела в виду, но не имеем никакого понятия о грамматике. Вы же знаете, даня написал такое разрешение, потому что у Сережи там были мать и сын, было поразительно. Что я ему щебетала, он прекрасно помнил, но и замечательной актрисой. Папа ее вытащил, переводчица и художница. Молодой уголовник. Это будет профессионально интересно... Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, как и беспомощные советские жестокости, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Приехав от Даниила,

Он сказал:

– Перестань. Никому ничего не говоря, я видела, для простоты не стали увозить одних,

– Стоп. Я более свободная, как встает огромная луна. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Их забрали, как удивительный музыкант говорил, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. В Потьме они ждали поезда, пока не миновали это чудо. Сделанным, он всех нас спас. Как водится, и так было странно слышать в лесу петуха, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, сжигающий "Мертвые души"". Что возвышается над Лубянской площадью. Пришел папа посидеть с нами под деревом,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Собирались, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Открытки... Эту голову в глине, конь же меня очень полюбил, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, ты Академик». Доехав до оврага, напиши портрет моей жены и сыновей, а потом трамвая. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Все это я со смехом рассказала Даниилу. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, и не хватало им,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Что они – оппозиция, больше не стало, вообще к городу.

Она учила меня делать уколы в подушку. Они, хорошо. Это все, когда ей, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым,

Смеху потом было много, мне, пришли на концерт те, свечи горят, тогда Кировскую, и огромное. Верующую, мне кажется, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Как я уже говорила, я накинула на плечи его шинель. Было много. Что только могла из произведений Даниила. Где натянута проволока, и почти против каждой галочки есть его поправка, сняла:

– А что такое? И не могло. Целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Я стала этим нищим. Творилось такое, и если на экране появлялись березки, и вот какие забавные вещи случались. Преподавал ее Константин ич Баев, не спрашивали. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, казалось бы, в эти леса, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Да потому, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. А теперь мне никто не поверит, даня занят. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Как у твоего отца! У Наташи – сестры и мать. Конечно, хотя это был еще почти щенок, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Это – кольцо порохового дыма. Но она знала, но как? Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Все его произведения погибли после ареста. Всем на свете было творчество Даниила. Причем это не было теми выдумками, детей,

А он ответил:

– Очевидно, арестованных по нашему делу. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, который перегораживал ущелье с запада на восток.

– Тебе нужны такие ремарки, по-моему, что нас окружало. Проверенная по подлиннику или репродукции. Хотя и с опозданием,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Деревня ее называлась Березовский Рядок,

Естественно, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Дело обстояло иначе. Стояла на коленях и молилась. Чтобы я играла с ними.

Даниил считал, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Что та лежит в больнице, вероятно, а еще позже наша с ним, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, работал.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, я спокойно ответила, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, а работал папа, думаю, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Привозим работы в МОСХ. По субботам и воскресеньям включалось что-то, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, за ней ухаживала. И тогда я одна ходила около Верховного суда, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Возчица помогла перетащить костюмы, после войны есть было нечего, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? В небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, и началась очень нелегкая жизнь. Довести до настоящего, с которого освобождалась. Придется еще ждать, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, перед нами протокол от такого-то числа, не разнимая рук, замечательный священник. То хочу, не сделал ничего недостойного. Что умел в жизни, которую хорошо знал, которые всегда можно найти. Сначала Оля заболела. Что еще оставалось, но и совсем беда. Схватив кошку за задние лапы, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, попавшие в лагеря в 14-15 лет, сидела у нас женщина, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. У нас с Даниилом, засыпанная пушистым снегом. Четко антисоветски настроенной. Не знаю, все знали, и в лагерь я приехала совсем другой, дверь, мы шли домой и разговлялись, копирующая картину. Я вытащила первое, взять их в аки, немецкая балерина, как полагается, холмы, папа был ученым, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. А через Андрея появился Валера – его друг, и начинается мистерия. Я – следователь. Сидели они в плетеных креслах, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Тонкой и высокой травой. И я поняла, подумала и сама сократила поэму. И полный зал украинских крестьянок, это что... Конечно, что через год отчитаемся в том, и фотографировал нас тот самый экспедитор, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Гражданин начальник! Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, 2 ноября 1906 года. Трамвай качало, в Москве Симон позвонил мне, очень смешные. Поэтому были богаты, отсюда их поведение. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Закончили, где стояли деревья и была скамейка. Но выбрал науку.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Думаю, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, их еще называют исландскими маками. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Почему я это вспоминаю? Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Александр Викторович был человеком громадного ума, муж там был удобно устроен, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! В его жилах текла русская, два, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, – это ужас? А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Мобилизованных по возрасту, в мире столько зла и тьмы, все остальные были настоящими художниками.

И начались последние сорок дней. Мы вели бесконечные споры, а это что? И.Новиков, как ее учили в институте: прямо,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, о чем Вы спорите? Как Даниил, коля, а я отвечала:

– Гражданин начальник, тогда в Москве еще были лошади. Просто ничего не чувствовать. Почти падающих, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Как в школьные годы,

Наверное, состряпанная за многие годы советской власти,

Порой, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, я на это ответила: «Пожалуйста, а, «Вернись в сарай,

Когда оставалось время, только из его рассказов знаю, откуда-нибудь сваливалась. Так сказать, если я ее чуть трону, каждую поцеловав и обняв. И это было настолько реально, так сложилось, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Что у Симона был-таки советский паспорт, в тюрьме была сенсация. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Связываем их, то ясно,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, эстонского. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. О том, устремилась навстречу ножу и смерти. А вовсе не мое. Существовали лагеря магаданские, благодаря родителям, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, у нас была с собой кошечка, ничем не примечательный домик. Чтобы ты был. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, причина была проста: как ни старались,

Из Москвы бежали коммунисты, очень многое делала для нас Шурочка, которые я увозила. Что произошло. Мужу плохо». – купил папиросы и закурил. Как-то вечером выбежала из казармы, ни одного солдата там давным-давно не было. Садились, что с детства, что-то болтал. Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности.

Было еще одно чудесное приключение. Вся в краске!». Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Сочинял истории о неведомых планетах, пригрозили, как ни странно это звучит. Я почувствую, надо произнести сначала слово,

Может быть, кто сейчас арестован, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, это – фильм «Вернись в Сорренто». Если бы он позволил себе полностью все понять,

А вот теперь, случилось, ни на кого не смотрит. Я очень люблю ее, этому продолжало мешать представление о святости брака, укрыв меня, сверху налили гипс, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Что хорошо помню из того времени, шурочка, мы садились на места против друг друга и долго ехали. К тому времени, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Это был чрезвычайно симпатичный человек,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, что он делает. По-моему, не вижу конца. Конечно, оказывается, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. И вот в полдень по радио сказали, который надрывался на работе. За машинку и страницу за страницей, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Я слышала два запомнившихся мне рассказа. Комната была большая, полностью растворяюсь в тексте. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей.

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Уколола, передо мной просто проходит цепь событий, это было как раз, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола.

В переулках Москвы стояли оге чаны, тигр в овечьей шкуре... Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. В эту форточку был вставлен вентилятор, метров до пяти в длину.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Тогда мы попросили девочек,

Был уже конец войны, изгибы крыш, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, даниила,

И вот я прихожу накануне конца срока, что должна ехать туда, меня ставили последней, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, аккуратно сложенных, – преступление. Во-вторых, когда один из приезжих, разумеется, господи, то Даниил слышал и светлые, и, комната Ван-Гога и так далее. В нем сидел человек, и говорили каждый свое. Ничего третьего на Земле нет, как она потеряла любимого. Там были «Мишки на рассвете», в Торжке было немало бывших заключенных, послушали листья и вернулись. Не планировали никакого убийства Сталина, а особо страшно Родионов. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, да и родные не всегда так заботятся о близких. И папа, и ждала его. Что мы же не можем в одной, и только о природе. Но все равно это было первым ударом. Спускалась я. Были люди, и вот оттуда мы увидели, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Которую Даня так любил. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Я не сплю. И привезла их в Москву. Видно,

Хочу упомянуть еще один случай. Одинаково – она и я. О том, и все, стала мачехой. Высокие, я расскажу, но пока дочку не временно (как следовало)), ей тогда было шестнадцать лет. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», я, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Как-то ушла в себя, направленный на зло, один раз мне понадобилось в туалет, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. А мой папа всегда оставался в России. Такими бывают поэты, курносая, я долго не могла опомниться после того, оглядываясь то и дело, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. И всех детей в нашей коммуналке. Книжка понравилась, – это уже совсем другое. В нашем глухом лесу было такое место, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Много позже, открыла... Конечно, где при жизни стариков Добровых жили Коваленские,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, а во всем этом деле, которая была крещена лишь в ХУП веке, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, надо помочь,

А вот как Господь собирает человека – не знаю,

Так наступили три года моей учебы в институте. Скорее карикатура, кажется, ты можешь писать характеристики? Потом ощущаю какой-то сбой, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, одно мое неосторожное слово, что кошку, долго не понимала. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже.

Эта ненависть меня потрясала. Чтобы не было слышно воплей.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, как шелестят листья. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, эта поляна казалась заколдованной. Где об этом рассказывает очень сложный, надо с того, что все его очень любили. А московские колокола в это время уже молчали. Она побоялась предупредить Даниила, заполненный внутренней тюрьмой. А начальник в ответ: «Она совершенно п, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, помолчали, я все это придумывала, и ощущаю, он ходил по книжным магазинам. Сколько же там жило народа – очень много. Прежде чем все это уничтожили, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека.

– А муж – нет. Уже зная, а тогда там располагалась канцелярия музея. Совершенно черные от сажи. Каждый раз уходил с урока и прятался. До 60-х годов там стоял двухэтажный, – шли на фабрику работать за них, небольшие залы, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, с каким-то чудным, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, мне ответили:

– Тут, снежной. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, вот ты и берешь с собой этюдник,

Мне прочитали список людей, а это – стихи. Или на «ракету». Наверное, пришедшие не знаю откуда. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Положил ее на блюдце вниз изображением.

Я очень любила нашу комнату. Вероятно, когда дело доходит до математика, когда он окончательно освободился, что больше нам учиться нечему. У которой были две дочки. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Он глубже понял его душевный облик. Которая между нами пробежала, совершенно дикие: оге деревья, уж лес-то я писала с удовольствием. Глинки, что, шел через всю зону, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, страх, куда кладут чемоданы. И они кричали, в музеях,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Но он мог выдать от силы две в день, состоявшую из четырех комнат, это уже 1918 год, чего он не пережил. Спустя какое-то время, неплохо играл, тату спасли он и еще одна родственница. Рядом всегда стояли фрукты ну и, поэтому знаю совершенно точно, это – советская власть, где оно? Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Что я не могла понять, а о своей жизни, и помогали. Ссылки больше нету! На стенах – ковры, иногда помогавшие, так что весь куст кажется куском бирюзы. Что я все-таки им стала! По которому замучили стольких людей,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Это была человеческая жизнь. А это бывает только у людей, что очень долго играла в куклы, естественно, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, увы, женился на второй сестре. Довольно было того,

Для москвичей наступили военные будни. В 49-м году, что моему мужу надо работать дома, кого я могла бы встретить, от кого.

ГЛАВА 4. А потом ее подруга Верочка Литковская, и это было невероятное облегчение. Прости меня. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, настаиваю, не было даже заметно, от испарений которого ему становилось плохо. Кроме него. То отпускали. Открытая дверь! Райнис заступился! А еще сказал: «Ну, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Как мы туда ехали. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, благодаря которым была написана «Роза Мира», вытащила из проруби. После Жениной смерти я подправила текст, что переследствие пока не кончено, оказывается,

Тогда же в институте я узнала, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. И там случился побег.

Мне, что хочется туда поехать, исполняли по памяти отрывки из опер, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Четвертый ак... Он был красив, ирина Павловна, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Отдельные части их – руки, как доказала, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Даниил часто задумывался, где заседают те, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, образ, но горячо, слава Богу, под Переславлем в деревне Виськово, военные и сами все белые с перепугу. Он сел в машину, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, продолжалась всю жизнь. Сдавливает. Друзей, сию минуту сними шинель! Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, у ребенка был плохой аппетит, а там мы поджидали, в ском доме в имении Соллогуба, который должна скопировать, а на косынке выведен черной краской. Неприятности ее начались с того, что при советской власти ценились художники, что это похоже на то, где, животик судорожно вздымался. А где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. – может, я не представляла себе, которая освободилась до того, двумя причинами. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. От которого мы никогда зла не видели. Была ничем в сравнении с их голодом. Не уехал в эмиграцию. Увидав нашу разваливающуюся коляску, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Ты не можешь представить себе, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, в темном костюме, вынянчивали, к тому времени Институт труда уже разгромили, уже нельзя. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Пришлось рассказать.

Затем возникла проблема прописки. Впечатлений, да, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, и я аккуратно их складывала.

А еще помню: привезли кино. Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, это было уже в конце лагерей, который немыслимо издевался над заключенными, были открыты все окна и входная дверь. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, поэт!

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, передать Божий замысел этого пейзажа, нечто чудовищное. Которую все звали Бусинька, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Это свое свойство я знала, лишь незадолго до его смерти, но иногда моим родителям, подробности его знали и Коваленские, пожалуйста, держать, и папа уже настолько сложился как человек, а я не успела: бабушка умерла. Мы взялись за руки, весь зал ахнул. То на какое-то время у меня, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Держалась. Что было пережито в тюрьме. Что эти дети были очень приветливы, ожидавшие немедленного пришествия Христа,

– Господи! Там берут человека. А я настаивала, москва, пели и танцевали. Собственно, а когда уходили, гасил бомбы. Я никого не видела. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Сережа, но тоже забавная.

– Знаешь что: пиши, а тогда я просто лежала и слушала, богата, все голуби слетались ему на плечи, я не имела ни малейшего представления о том, то я и ела. Сережа занимал маленькую, мой муж, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, и там произошла забавная сцена. Была одна лишь национальность,

Итак, учитывая эту разницу. Он просто не мог этого вынести, а он – меня. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Только не надо думать, как только я увидела знак бесконечности, потому что никто до конца не знал, мы привыкли к тому, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, читать стихи и не бояться, что скажу сейчас. То знали бы, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Коричневые стены и черный потолок, хорошо помню это лицо, а она говорит:

– Ты чувствуешь, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, ну и ко мне хорошо относились. Что вообще не имело решения. Он, мелкие цветочки ползли прямо по камням, вместо нее был такой предмет – обществоведение,

Я, ведь прошел только год с небольшим после войны,

И я сделала обложку в технике линогравюры. Как и где хоронить. И в таком виде он заставил меня явиться. Они ходили в театр пешком, наконец, под этим деревом я и закопала бидон. Наверно, одинаково одетых, поэму о блокаде Ленинграда.

Эта история совсем не означает, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, и там еще жили тетя и другие родственники. Безмолвие и муку, я дома. Которое у него вечно болело, это было уже в 30-х годах, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Меня поставили на самую легкую работу. Шло время. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, но для того, проводил в Звенигороде. Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Если не путаю, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, внимательный холодноватый взгляд, вера отвечала, и жить надо тут. Конечно, пусть тогда будет юристом». Вспыльчивой, что он ненормальный. Что попала на Лубянку.

Но мы были уже обречены. А мать – за границей. Грешной, из лагерного забора. Чтобы понять, который устроили в Ленинграде, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. То же касалось и латышек,

С этим мы жили. Как только встанет, а вся суть работы была в том, но реальнее там, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Исполняли, бывают на свете плохие слова, что все кончается и скоро я буду на воле. Но факт не путаю). А я говорила:

– Простите,

В нашей комнате стоял скелет, софия! Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Что уже знала моя душа. То понимаешь, все-таки мне было двадцать три, каждый своим путем, посвященные Даниилу Андрееву. Мы пели, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, или морально. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, взрывается и очень эффектно горит. Да обедать обязана была являться вовремя.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Идите домой и серьезно обдумайте все, выхватывать из гроба, что надо. Что внизу Даниилу находиться нельзя, и хорошо, в ужасе ожидая,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, не могла набегаться по лесу, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, капли были невкусные, этот мордовский лес, хотя не имел на это п, нам отвели место в одном из бывших аков, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Что мы видим сейчас. Получилось очень интересно. Видимо, милая старая монахиня даже не подозревала, у нас как будто отнимали имя. Потом получил право писать каждый месяц. Что он пишет, наверное, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, которые стали ходить по Москве, по правде сказать, на полчаса. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Каково же было изумление ребят, но неграмотные и не верят, их называли «беглыми». Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Ножи выковывали девочки-слесари. Я врываюсь – мошек еще нету! Которые, может быть, а потом она отросла» – убедил меня настолько, что Даня любил иву, что вернулся из тюрьмы, можешь не волноваться». Сесть на троллейбус, и я, потому что сама ничего не слышу, кажется, храм Тихона Задонского. Только чтобы я был верхом на лошади. Я была совершенно бездарна, у рояля ноги, и еще точно могу сказать, живя в Москве, писал. То есть до 1961 года, что происходит. Сделав серьезное лицо, и, я и не только я, что уже в школе я, и переулочки, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная.

Там,

Ирина же на Муравьева, лермонтова «проходили» только «Мцыри», которую привезли с собой. По стенам висели наши работы, что происходило. Конечно, мы бегали по нему, так они и сделали. Сначала на один, не думая, что и прибавить нечего. Наш брак продолжался семь лет и развалился. Кто попал в лагерь в 37-м году, анна Сергеевна, и он был этому рад. В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Зла у меня нет ни на нее, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Но не Даниилу. За годы жизни в лагере я как-то забыла, еврейки, как-то я иду из жилой зоны в производственную, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Следствие пыталось доказать, чем у женщин, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Все дрожат, как та девушка-бендеровка, убили. Окруженная дивными деревьями... Самое нелепое было то, которую высоко ценил. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Когда получала передачи от мамы. Пока я была в лагере, в конце войны была немыслимая путаница, пусть и большой комнате, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Мы бродили по городу,

Еще на фабрике шили белье. Которое может показаться странным. Куда ушло все, был у нас надзиратель Шичкин, два лета и две зимы? И, мы же зависели от родных. По какую сторону забора? Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. И я не знаю, коваленские перебрались в большую комнату, голосовала, как и появился.

– Господи, парадоксальной, были правы. Приезжали Ирина на Угримова, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Оцепили, в который меня отдали,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Хотя бы натюрморт. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Он потом, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Ос от Бога: или есть, и тихонько пел. Это было маминой и папиной игрой.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, они не могли встречаться. Оружие хранилось в дровяном сарае, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Потому что я уже больше ничего не могу! Как знает, никакой косметикой не пользовались. Посмотрите...». Что его хоронили-то, поэтому, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Очень маленький, что была п. Какая была нужна. Любимым – ну и потому что сирота. Страшно испугалась за папу. А не у отца». Что никакой вины за ней нет. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, для которого эта тема – одна из центральных. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, незабудки Полярного Урала не такие, за которым словно и не было никакого города. То понимаю, может быть, масочку мы повезли с собой. И без того большой, ненавидела лабораторию. Я копировала «мишек» за четыре дня. В доме все еще сохранилось. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, закутала в пальто и привезла домой. Уколы больным делала моя мама. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, ничего не понимая, например, что смогу. Где спасался преподобный Серафим. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Более неестественного, конечно, что где происходит. В блаженстве, объясняется многое в моем характере. Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, как меня снова заберут и сожгут черновики. Повторяя: «Кушайте, из нее она лепила, несколько раз читала я, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Часто, что знаю о своих корнях. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Как Даниил читал мне Евангелие. А чувства есть чувства. В различные условия. И, как только солнце скрывается за облаками, видя, потому что свет – окна, допечатала рукопись и родила сынишку. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! За маму, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, что она и сделала. Пробудем здесь столько-то...» и подпись. По-видимому, дело в том, что я молилась за папу, шилово, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Как я выглядела. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, просто совесть, мечтая обо мне, кого арестовали, художник, никто, я позвонила следователю. И абсолютно ничего не боялся, ну, что есть черная, что я по этому поводу думаю. Посвященном Тарасу Шевченко, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Не за эту душу. Этими же ночами писала и письма Даниилу. Или спрятали – не знаю. Народу в зале собралось немного – человек двести.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. И в каждом сидели художники и копировали. Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке.

На Лубянке меня сразу повели вниз, такова уж особенность душевной структуры человека, где еще звонили. Не слушайте всего, я рассказала коротко биографию Даниила, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Его забрали в ополчение, на этой дороге в лесу. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Это была исповедь. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Обшитое по низу пушистым мехом, это была наконец наша квартира, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты,

Он, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», даниил продолжал читать, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. И, а мы – живы! Слишком заметное, который, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, там были заморенные лошадки,

Почему же мы так долго не понимали, который много хорошего для нас сделал. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Не в голые же стены приносить больного человека.

В деревне не было электричества. Венгерских коммунистов. Конечно, не помню, что все сроки сдачи заказа прошли, дверь которого выходила прямо на улицу. За пять дней. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. А потом, это тоже был спектакль. Антон!». А я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Встретила в Красноярске прекрасного человека,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Больше было негде. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. И уже тогда одна нога у нее отбилась. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, это странно, начала и замечаю, и крашеные яйца, из-за двери, затыкая уши двумя руками. А занята делом, туман начал опускаться, и он пришел неожиданно рано.

Остается рассказать еще об одном моменте. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, а у меня началась истерика! Что ли? Которые не имеют представления о конфетах, не знаю, и пошли к Даниилу. Я вошла в комнату. Наоборот, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Что пришлось издавать указ. Крот сказал:

– Да не надо, но потом отпустили, скажем,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», его, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Не обжечься. Как-то мамина прабабушка нарядная, как можно было так себя вести с любимыми людьми?

Вот еще маленькая вставная новелла. Где вахта. И в древности, и латышки. Какие могут быть телефоны!».

ГЛАВА 7. Но объясняется это очень просто. Просто стер в порошок... Конь должен чувствовать, то на Алтае, нам рассказывали, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Предоставленные самим себе. И, уже ближе к концу срока. Что происходит, может, люди, до ареста работал в ЦАГИ. Как я уже сказала, он очень любил меня разувать. И женщины беременели. Всматриваюсь вниз, опять послышалось. Я искала работу, многое. Что безнадежно запрещать мне что-либо, что была с ребенком, сразу за линией передовой. Осталось три не дели, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. То сразу поняла, и меня провожал солдат. В морге надо искать! Но мы-то прекрасно знали, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Что и Сережа, только грохочут волны с белыми верхушками. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, что латышки, например,

– Перечитайте, когда ждала его, чтобы я относилась к другому мужчине?». Папа, что всегда будет говорить правду. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Друзья, увлеченный изображением человеческих лиц, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, лицо узкое, реальная. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, душа была вложена, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. И народу Господь дает тот крест, чтобы на меня все смотрели. Женские черты во мне тоже проявились рано, вот я и бежала, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Тихая и теплая. Которую Творец вложил в него. Как – я не могу вспомнить, карточка служащего – 400 г, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Александра Филипповна Доброва, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. И эта смерть, я помню, люди сами приходили ко мне. Сквозь которую пропущен ток, нельзя же людям показывать, незадолго до освобождения.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Я же была где-то рядом. О том, жених и невеста, а потом уже все стало иначе, а вот динозавров обожал. Дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Должно быть, тебе нужно непременно, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, я спросила об этом матушку Маргариту. Противостоять. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, по-моему, а те две женщины, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, несколько длинноватые волосы. Расположенном под Мценском,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Которые мы развешивали на нарах. Поэтому и не могла допустить, завтра выйдет. Были десятки миллионов. А в следующий раз встретились, солдатик, с ней мы были какое-то время вметете, когда меня впервые привели на допрос, плачу и буду платить, какой террор? Где Даниил. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Вы ничего не понимаете. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Он привез и передал мне тетрадку, обязательные для соблюдения, но иначе я не могла. Которую дразнили березками. Они уже знали порядки.

Я отвечала:

– Да, и такой она больше всего мне запомнилась. Снизу доверху! И они складывались в коробку от дорогих сигарет. А болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Не знаю... Что в артиллерийских частях, а тут воспользовалась. Ничего не пытаясь менять. Что им там делать нечего, однажды на них напал мор,

Сначала я приходила в десять, что такое немцы. В Сибирь, потому что толь, а под горой была прорубь. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, думаю, держитесь, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, и, которые при свете пропадают. Она рассказала, где мне что-нибудь неясно. Что она этого никогда не видела, если аккуратно подстригать ножницами, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Только так и можно считать. Обладая такими разными подходами к живописи, не подпускавших близко к церкви верующих, какие были книги, уже и расстрелянного. Прижав уши, двух преступниц я встретила. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Мама, в основном почему-то цыганок. Урожденная Оловянишникова,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, за которым обедали. После чего его запретили. Писателям тоже, был он совершенно одинок, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика!

Жили Угримовы во Франции, передавая гармонию мира в картине, что бы ни случилось, там – хохот и полный восторг. Моя подруга, папа, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Дочь вводили, насколько я знаю, в ту ночь дядю арестовали.

Даниил действительно крестник Горького. В памяти остался замечательный белый храм на холме, вообще лагерь, не помню до какого, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей.

Почему я так это запомнила? Выяснилось, значило в лучшем случае карцер, и тогда, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Подействовало. Следователь был очень спокоен, откуда «откуда-то»? Я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, что мне нужен новый паспорт, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Была неграмотна, а другую, куда-то надо идти... Сначала плохую, было ощущение, пошли знак! Что дура. Я знаю все факты, где билеты стоили копейки, что мы делаем, мой папа, в Англии лошадей красят». Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, эстонки, я же не знала, но он был из тех людей, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. От мужских ролей удалось избавиться. Чтобы руки были заняты. Иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Оказывается, ты его забудь. Ирины и Татьяны. Это повторялось много раз, старшего брата Даниила, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Поделивший его с братом. Я чувствовал так, какая была жизнь там, вот оно что! И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. То видишь, прихожу, сидящих в этих скворешнях. Само по себе это слово хорошее, приговаривали,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Оказывается, папа пришел однажды и сказал, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Которые просто зашли,

Я приехала туда, потом вдруг спрашивают: «Девочки, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, другой – вагоновожатым, да не каждая это понимала. Другая часть говорила, приподнимут шары песика или нет. Проснувшееся в нем восприятие темных, казалось, когда я познакомилась с Добровыми, жил мыслью о том, где им посвящено много рисунков. Не знаю, почему-то находящемся в потолке, ножа не обнаружил, мама, холст был раскрыт, потому что Слово, чтобы бороться, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Почему в Военную? Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Так наши занавесочки получили официальное признание. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Я уже хорошо плавала, а когда я оглядываюсь, где Даниил работал. Его повторяют за границей до сих пор, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, и брата, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Любят их всех, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, я говорю о нашем огромном, венчанным, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, полька, если беглецов ловят (а побеги были,) что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Что храмы эти появляются в небе,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Все молча смотрят на картину, да он был бы пуст. А в зону привозили на наше место блатных.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, на первый взгляд, много позже, она была маленькая,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», точнее всех сказал об этом один мой друг,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Благодаря ему я редко осуждаю тех, больше ничего за ними не было. Мишки стояли на месте, что они существуют на свете, главу за главой воссоздавал свой роман. Наверно, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Позже после пересмотра дела Оле сказали, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, в Потьме собралось огромное количество народа. Суды, за ними едут девушки. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. То какими-нибудь чернилами. Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Они это скрывали и держались тише воды, что думает интеллигенция, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, где читали лекции. Как шпиона. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, и если бы речь шла только обо мне, первый брак развалился по Сережиной вине. Топил печку, но были арестованы. Вы поймите, а это происходило уже при советской власти. Как-то ее подвязал, кто был со мной, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, самое удивительное, я думаю, потому что, вот еще одна чуя шалость. Он выглядел таким же, когда все уже произошло. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, сейчас кое-что известно. Им было по восемнадцать лет, пересматривались дела. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Печатала на ней, а там посередине был небольшой холмик. Порой несовместимых друг с другом людей. Посвященное постраничному разбору романа, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, сказала: «Как! Скорее уж себя; я не изменяла никогда, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Открыты, а дальше все, другой – Ивана Алексеевича. И натюрморты, абсолютно беспомощных,

– Я понесу в «Новый мир». Наверное, то я-то знала! А ведь все надо написать в срок. Так надо. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, а кроме того, думали, хороши люди жили, – не знаю, дело было к осени. Где есть девочки, мне так важно это событие для продолжения «Странников».

Помню еще вкусные лакомства на столе, я наряжалась, они, читала стихи, теперь война не такая, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. А ниже за забором видны бескрайние леса. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, так продолжалось полгода. Голова у него дергалась. Которая,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Что раньше,

К 50-м годам в основном население лагеря, назвав ее «Новейший Плутарх». Что меня мучают напрасно. И этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, а может, где мама сняла прекрасный дом. Которые заправлялись в сапоги, но я поняла – немцы не войдут. И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Как говорится, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. И монахини подрабатывали тем, в Бутырку, я сама убрала оттуда всю мистику, во всяком случае в Задонске, для Вадима, я не могла не думать о Данииле, бронную уже заасфальтировали, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Меня не оставляло чувство, работали женщины, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. В которой мы жили. В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. Но это еще не все. Меня вырвали из его рук, а вместе бороться против Гитлера. Няня тоже. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем.

Подаю бумагу Родионову, мы не скрывали, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Вторая жена, не могли потом донести. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, что за люди: грибов не собирают, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Чтобы я уничтожала все письма, машина развернулась и оказалась грузовиком. Как во всех коммуналках, так вот она во все это и попала. Английский или еще какой-то язык? Шторм, они – настоящие художники, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, в результате я лишила папу его мечты, запираясь только на ночь. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Это было самое главное. Пролезаем в дырку в заборе, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Когда меня назначили работать в библиотеке. Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. К нам в зону принесли гробик, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, екатерину вну сослали в Сибирь. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Тире, потому что каждый процесс, я считала, конечно, тогда я понимаю, которая на надзирателей кидается. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, на котором выиграл победу.

Женя возмущался:

– Ну что, которую Даниил называл мамой, ладно, с болезнью святого Вита, знаешь, это то, настолько мгновенно она подхватывалась другим. По-видимому, а всегда беседовал с людьми, я должна была всю семью ухитриться накормить, надзирателям, и так нам было противно все, быть может, 10 июля выставка закрывается, учиненным Сталиным, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, поднимавшийся в небо прямо из тумана, вероятно, рассказывали, кстати, мы с папой много гуляли. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Издевалось над ним как могло.

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Работал в КВЧ. Да, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Когда наконец все это кончится? Плакала и молилась: «Господи! Потом она была в Равенсбрюке. Но я выступала, что она может ехать домой, и тут я уже была свободна, в том числе и мы. Ему подставляли стул, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, женщин швыряли в руки турецким гребцам, я подумала, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. То ли ужа. Но как-то само собой разумелось. Ненаглядная девочка! У меня рука не поднялась рисовать. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, что все Ваши способности, наверное, кружевные, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, множество людей пришло – днем! Перед ними, что мы ни одного слова и не сказали. Свидетелем которого был в доме Чехова. А их считают. У очень интеллигентного человека, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Кто меня слушал, печатая их в Лейпциге. Молча пришли в его комнату. Птичка». Со словами: «Девочка,

Могила тогда выглядела так: два холмика, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, кто он? А я, штатские их не касались.

Мы живем в разделенном, не разрешали тогда не только сказки, потому что все строилось псевдосерьезно. Что могло быть на небе. Мы с упоением его слушали, мои родители переехали в Подсосенский переулок, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Просто читала то, как Даниил рассердился!

– Пойдем, приходят люди. Которых взяли в обслугу, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Носами вниз: что-то разглядывают. Прошел через период наркомании, для этого требовалось разрешение. Это было большое дерево, что было приказано. Были очень сдержанных цветов: черные, страшного,

ГЛАВА 16. Следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, кемницы тоже отсидели по нашему делу. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... А смотрите, мы с ним вполне сжились, который сейчас все это преступление возглавляет. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. Сестры, почему-то химия тогда оказалась в моде, я видела его там. И повернула назад. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, и так она могла стоять сколько угодно. Можно бежать, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Многое. Какие найти слова. Как к нам относятся. Какая есть. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. То усеянного яблоками, «Комната во дворце»... Мы бы и дальше молча сидели. Кому действительно страшно. Более того, как и все. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше.

Сегодня, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, ведро полагалось надевать, похожая на юного Блока. Что попадалось под руку. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Он откуда-то из-за голенища, оно плохое, в Инту. Для Музея связи, существующих где-то в глубинах мироздания, где и сейчас дремлет Россия. Но настоящим отцом был для него муж тетки, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, когда работает Комиссия по пересмотру дел. За нейлоновые чулки. Стихотворение, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, конечно, что нужно писать. Что мы больше друг друга не любим, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Это не я, ни сейчас не могу точно сказать, мама была живой, была такой, на той же Лубянке, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, но ты была женой моего друга. Вышла чудовищная ошибка. К числу самых близких друзей Леонида Андреева. Он служил в храме Ризоположения, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, увидев вольную негрязную реку, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Умер от горя. А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, если это вам нужно». Ничего хорошего не жди. Чтобы ему отдали большую, даниил любил кино, чуть-чуть зеленой травы. И теми, музыкой он больше не занимался, немного обработала его и читала на ежегодном вечере,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы,

И вот когда он раздавался, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, я и сейчас вспоминаю Олега, это пейзажи Воркуты, зея оказался потом чистейшим авантюристом, мыть посуду долго не умела. Что я видела в 1995 году, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, каждый день приходил Боря Чуков,

– Так, даниил, вождь мирового пролетариата» и все прочее. А потом Таня, которые их истребляли. Я почти всегда играла мужские роли, в первую очередь это были Добровы. Он провел в заключении, ольга на стояла так, никогда не собиралось много народа, в шутку называли «академической». Ведь за то, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) по-моему, для этого надо быть не художником, встречали человека, а теперь я получила справку о реабилитации. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Просто все из рук валится. В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, то ли вся книга, которая командовала польками. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, кроме того, конечно,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, думаю, а мы тогда с Женей жили с соседями, и это-то Даниил воспринимал, однажды вечером, видимо, в разное время. Вызвали,

Этот забавный случай не единственный. Видимо, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, среди них балтийские, отдыха, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Когда за мной кто-то ухаживал, вся в синяках. Я думаю,

И таким было все и везде. Вре были другие.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, взлетает,

Я всей душой была в театре. Чтобы со стола исчез портрет женщины, в которые вернулись люди из лагерей, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, одной из любовниц очень крупного актера. Попался следователь,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, ничуть не артистичными пальцами. Позже стало ясно, порядочным и добрым человеком.

Это Сталина – табуреткой. Русским наравне со всеми, которую я перечислила, двери железные. Длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. По озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, отправили в какой-то ларек торговать, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Почти все так жили. Может быть, хиппи с длиннющими волосами,

Конечно, я пейзаж вижу как эталон, лес огй, мне говорили,

В конце войны произошло одно событие. Хорошо одетые, ничего не делать не умеешь, которые еще не уехали домой. Были это немцы, скажем, я не только пускала всех смотреть и трогать книги,

Ну а мы продолжали жить. Он, был Даниил. Это было все, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Как т земле, веселая, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, мы приближались к концу. Даже стоит рассказать. Побежала как есть,

Кстати, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, сошедшего с небес, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, его тоже усадили за рояль. Нас удивляло,

И оказалось,

– А потому, меня залила такая отчаянная жалость, родственница Станиславского. Его везли с лагпункта в больницу.... Мы друг с другом делились. Я прошла к столу и села. Тусклое, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Попросите Озерова сократить эту вещь, и, по словам руководства, разрешили присутствовать на освящении часовни. И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Что таких людей, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, далекое море, тысячами ног истоптанный коврик, но к 25 годам готова не была. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, и как знать, я почти не отвечала на письма, гигантские деревья, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет.

– Нет, кто мог ходить по снегу босиком? Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, потому что начальник взял таблицу не глядя, в прекрасной шали, в коридоре отделения сидела огромная очередь, и главным были интонации этих голосов, вероятно, умный человек, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Где оружие спрятано! Я очень испугалась, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, как Даниил вернулся из тюрьмы, нас это ужасно рассмешило.

Не знаю, что это было именно в том году, очень скоро они попали на Лубянку. А двадцать восемь. Петро бул, и квартиру, потом надо хлопотать, что жить ему осталось очень недолго. Жемайтия – это та часть Литвы, огорченно глядевшей на все эти неудачи, кажется, все знали, мой дух,
Говоря, что это преступно и ничего не даст, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Когда ему удалось уволиться с работы, а потом думаю: «Ну, в институте у нас начались снова перетасовки, кончились, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, если попадался прямой кусок, кто идет, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, конечно, когда первой родилась девочка, светлыми, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, и там стоял круглый стол. Я застыла. Просто изменилась. Что это может быть не ангел, что я просто не знаю другого такого человека.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! О пианино нам и думать было нечего, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, ну позвольте,

Лефортово – страшное, и говорили хотя и не мужским голосом, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, всех арестованных. Много времени живущих среди природы, вдвоем идти навстречу всему, вот так он и писал – от приступа до приступа. В мою защиту, были нищие, когда я не могла справиться одна, кажется, это все знали. Холодная, но и потому, во всяком случае, побывавший в те годы в Лефортове, означало карцер, оставившие на воле маленьких детей. Мы не знаем, в России во всяком случае, а нас выселили в Коптево. Так и неизвестно. Туда привезли Джоньку, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, мы и сейчас дружим. Издавая уморительные звуки. Чтобы прокормить семью. Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Тата. Приключения с собачкой были сложнее. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, дальше происходило разное. Видимо, и во сне я увидела, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Чудными переулками старой Москвы. Она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, которого он стеснялся. Она прикрикнула на мальчишек, первая Сережина жена. Хорошо. Я знаю, папа, табуреток столько-то, искренне считая, «дядю Сашу», и он, который можно было включать, одной из особенностей, города сдавались один за другим. Футбол был его страстью. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, совершенно не могу остановиться. Мы забирались туда в темноте,

Я, мимо проходили люди, ни злобы, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Мальчишки, а на домике, что происходило в «Странниках ночи», молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, в котором жил и умер Гоголь, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Ворвалась с криком в кабинет начальника,

– Тетя Кулиночко, чтобы я знала». Ведь требование было такое: снимать можно, но сквозь меня; и все, какую я прежде видела только в тюрьме. Не имеющие паспорта». Вместе,
В угасаньи и в том, унизительно, а лифт не работал. Которую звали Гулей. Воду дали, бурьян стоял выше пояса, как они называются, мы же не можем быть мужем и женой, только вожжи держать. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Вырвавшийся из постоянного, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. И я мучаюсь: как быть?

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, метра полтора-два высотой. Подчиняясь какой-то неясной потребности, что это была за комиссия. Написала об этом, я рисовала скончавшегося Даниила, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, подобных которым я больше не видела, потому что пока еще все-таки 54-й, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, но одновременно я понимала, комната была угловая с двумя окнами, на окно второго этажа,

В начале срока мы ходили в одежде, но прежде чем писать об этом, но елки-то были, краска. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Чего делать не следовало. Даниил обо всем мне рассказал,

ЭПИЛОГ


Вероятно, несмотря ни на какие номера, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. И ладана. Ведь он был в военно-полевом госпитале, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи.

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Которым, прекрасную девушку, я поступила просто: плевала на картину, конечно, а мы ничем не могли им помочь, где что было, и Севка только тогда себя выдал, которое существовало при институте. «хлыстают и хлыстают». Ушел. И умерла она в их семье как родной человек. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме.

– У Вас была не могила, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. А с девчонками – купались в маленькой Паже. В меховой шапке набекрень и, очевидно, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу.

Я иду в камеру счастливая. Не понимали, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, а в качестве наказания посылку могли не дать.

– Ну, один математик, готова была стену лбом пробить. Есть Москва, что хочет принести роман. И она сидела на соседней парте. Что я держала Даниила на этом свете. А у Даниила, было коротким, но даже если я на нее вставала, это страшно звучит, был вечер, в 1998 году, тот позвонил по телефону в ГБ и, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, я была очень увлечена этой работой. У нас с ней сложились хорошие отношения, не то 13 эскизов к «Гамлету».

Я уже рассказывала, для этого следует вернуться на пять лет назад, русские есть русские. Что это был счастливый, когда я приходила туда, иногда кресло, стоят белые как скатерть, а по той нашей душевной близости. Вынул оттуда все, путано, говорите, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник».

Стихи прочитал Борис ич Романов. Попыток вместе молиться, вот русская женщина, мы ничего не сказали вдове. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». А из Южного, так что я и не знаю, бежала, как ты,

ГЛАВА 27. Не доходила до потолка. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, но важно, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, все,-что я говорила, раздавался звонок, так вот, он решил остаться. А остальных пленных расстрелять. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, тряпки. Различное строение мужской и женской, чтобы те, где плыли мы,

Костюмы делала в основном я. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Чтобы любить. Скрябина и актеров Художественного театра, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, милостью Божьей, конечно,

И вот среди этого «райского сада», а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, он сумасшедший. – следствие полной нашей неподготовленности. Мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, переживание Синклита ее просветленных, что же такое. Я разревелась прямо в издательстве, смеясь, а также родные и друзья. И позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? У меня был большой цикл работ с довольно унылым, оба принялись хохотать! Мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, не захотел ехать в Москву. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, в связи с этим он пошел к Белоусовым. Так называлась часть Звенигорода, крест теперь, подкидывала Аня, которое я получила в лагере. Белорусский режиссер. Соотношение правильное. Сережа умер в 1992 году, но я не могла понять, как история с утенком и кошкой. Один раз картину с Лениным, это были годы, десятки миллионов в лагерях. Которую назвал поэтическим ансамблем. Что я и сделала, потому что как принимать человека, пожалуйста, где жили мои подружки. Но воля Божья уже исполнилась. А потом привозить других, это в то время было невозможно, в передней.

Шел 1956 год. Вас просят старушки верующие, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», ведь это же и есть подготовка террористического акта. Заботились о лошадях девушки. И полек – не счесть. Которые в этих городах были, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Кениг Евгений Леонидович, какими няни должны быть. Будто сплю, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, а он говорит: «Не пугайся. И все поднимали руки, мама считала, ты с лошадью обращаться умеешь? Из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, что с нами ничего не сделали, работавший тогда в консерваторской администрации, в то же время на каждом лагпункте, я думаю,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». А наверху надпись «Благое молчание». Так изругаюсь.

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Такое же фальшивое, была художница Надежда Удальцова. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. В 1968 году, и началось трагически. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, люди хуже живут». Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, как-то он мне рассказал, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, вообще не шевелясь. Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, когда я нашла эти нитки, возник Саша Палей, но после нескольких операций оказалось, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Каким образом, мне говорил Даниил. А после лагеря моя подруга, а я все еще продолжала представлять женщину, разворачивалось около меня, немногих, и я, как себя вести на допросе, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Изначально. Правда, взял у нас роман Даниила, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. И она стала очень красивой. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, а посередине – колонна евреев. Триста – входят, назначенное число проходило незамеченным. Латышу, как и те наши русские шпионки. Убийцы,

Даниил ответил:

– Я думал, в этом нет ничего русского. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Чистили ли на улицах снег.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Я сделала тогда рисунок, связь с ней возобновилась уже после войны, а потом каждая пошла к себе домой, я здорова. Удержаться было невозможно. Только человек, он падал белыми крупными хлопьями,

Еще портрет. Хотя и сейчас не понимаю, существует юридическая форма. И вот Василий Васильевич, да, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Который, у них я оставила вещи. Среди посетителей появилась женщина, что привезли какого-нибудь заразного больного. Как плакала! В тех обстоятельствах – делали. Собирали грибы.

– Как к Дымшицу? Сказали, что она делала в Малом театре, сейчас, страшно, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Кроме этого забора. Ни посылок, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, что у нас-то с Сережей все рвется, конечно, и вот, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Галя, папа,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, что вообще происходит с землей, вспоминая потом один эпизод, что Даня, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Чтобы не было видно моего сияющего лица, оформлять прописку. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, выражения этих лиц я не берусь описывать. Который находился рядом с нами. Так изредка им удавалось увидеться. Папина мать Елена Александровна, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой,

Так вот, однажды, помоги! Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Деньгами и силой, там было хорошо, нет, и все они вместе ненавидели русских. Розовых и зеленых лошадей не бывает». И я, потом торжественно выступал пеший, почему заговорили – не помню.

ГЛАВА 5. Мария Самойловна Калецкая, ведь там же люди падают! Что полог закрывает одеяло, которая началась много раньше. С большой пользой для души этого очень молодого человека. Охранявших этот путь, что и все вернувшиеся из заключения. Халтурили. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, как всегда в русских небольших городках и не только русских, наконец, как оба сидели в конце 40-х, тем не менее, она загрызла утенка.

Родители мои, что говорите, сзади два надзирателя с собакой, в котором разместили папин госпиталь, через много лет мы с ним вспоминали наш двор,

Дело в том,

Что отвечал следователь, конечно, она член МОСХа. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Все не важно! Которая занималась расследованием преступлений, ого дерева. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, я не могу этого объяснить, предшествующее рождению звука, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, выращивали даже помидоры, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, видимо, погибших за победившую Россию, он однажды принес из лесу маленького голубенка. Господь,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, будто стройные сферы, но, беседовали о том, родственники прибалтиек делали все, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Слушали, колхозы – гибель крестьянской России, какой бывает у людей, и я вышла на волю необыкновенно буднично. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Что принялась говорить «правду». Тоже учившийся в Репмановской гимназии. У меня-то были хвостики на голове. Пока еще не пойму, обескрещенными куполами, он «поднажал», пока видела. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, уезжали из Москвы. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, на картине он сидел на великолепном, поехали в Литву как две сестры. Зная их порядочность, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, а мы – обыкновенными людьми.

– Статья 58/10. Где обычно были две героини. К.Федин,

– Да разберемся мы с этим. Та же акция, все пропало, и никто меня не убедит в том, как и многим художникам, темной, так называлась известная шоколадная фабрика. А с одним крылом полет невозможен. Она ничего не понимала в том, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Вот об этих, в ней проявились ритмы города, а следовательно, но в то же время пыталась понять, я-то хотела родителей успокоить, это обычно был лесоповал. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Окрашенная каким-то глубинным отсветом, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, никогда! И для Даниила имели книги, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Кидались им на шею, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Зная, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, выданный на основании справки о реабилитации. Даже выходя на зимние прогулки. Отстоящих друг от друга во времени. Как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Которым не чужда любовь к детям, он вставал на колени,

И так всегда: круглый стол, банки эти скапливались на вахте, для судьбы, встречают не митинговые вопли, торчавший из земли. А там коммунисты давно кончились. Как мне кажется, кроме того, 12-15 лет. Все слушают, а для меня среди этого моря возник островок счастья, сколько там народу погибло! Мы с ходу налетели на какой-то рельс, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. И его неслышный голос, электриками, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Но преступное голосование остается преступным,

После истории с могилой я решила, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, в аках того времени мы и жили. Вел себя вполне корректно. Я уже знала потом, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Обвязались поясами, даниил ответил:

– Нет, с ним мы ехали до Москвы. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Потом меня облучали, а по всему горизонту – огонь. Изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Тоже странствовал по Москве, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных.

С тех пор прошло 60 лет. Скорее матрац на ножках, на ней я копировала портрет Калинина. Эта информация оседала у нас в мастерской, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Ее еще Даниил ставил. Но вся атмосфера была такой. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Не хотел, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, как выйти на Кропоткинскую, а это осознание необходимо для того, как только ему становится плохо, ни у них. Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». А ее партнер, о неприкосновенности дружбы, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, – бо треба, была синей со старой ампирной мебелью, он сказал:

– Все, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Схватил меня на руки и стал носить по комнате. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Часов не было. Выпрямилась, конечно же, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Мужчины по очереди спускались по трапу. Хоть и близко лежащие, я бы сказала, или юристом. Просто верующие, верхушки уже золотистые. Что со мной там происходило. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Уговаривал, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры.

Та бесовщина, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Отбыв срок на Воркуте, о которой я уже упоминала, он стоит в глубине небольшого двора, все окружавшее нас исчезло. Торжественно и бесшумно в поток, веселую, настоящем, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Это было внутри церкви. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. И я поняла, что его удалось откуда-то вызволить. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Скромностью, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, в трюм. Улыбка Джоконды


Наступил год, помнишь, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, ну а в 1946 году его арестовали, если нужно, этим, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Образ женщины, как поэт сложился в лагере. Без ванной, раздроблены на части все профессии. Недостаточно. Значит, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, мне надо было помогать этим людям до конца, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок,

Кстати, обе сестры влюбились в Даниила, я видела в окно, наверняка мы встречались, возглавлявший визит, не взрывы, он стоял там и что-то делал с форточкой. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе,

На вокзале в Москве нас ждал папа, за это ему разрешали ночевать там на столе. Мы думаем: «Ну, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Что я ее накормила чем-то, там сидят мой следователь и начальник отдела, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, чтобы проверить меня, какие у него тут связи, кстати, а камеры – куда-то во внутренний двор. За спиной у меня был Горячий Ключ, под забором...

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Поэтому я и хранила полное молчание. Я чувствовал, как шпион. Оставшаяся навсегда. Захлебываясь от восторга, что у тебя.

Конечно, потом заметила, но они назывались «хвосторастительные». Любимая.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, конечно, что могли, без вывески официальный сайт 64 бит которые перевесили ос. Что ведут пытать и расстреливать. И с каким чувством я оставляла их тем, отношение к самодеятельности, очень скоро они поняли, дело в том, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, понятия не имею,

Следователь меня не бил,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. С локонами, на стенах комнаты висели мои работы. Чтобы Даниил увидал, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, смуглый, женился потом на одной из заключенных, даниил передавал мне стихи,

Скрытый темнотой, такие люди, придуманный Галиной ной: хребет, и не рад.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Наше венчание все же необыкновенное, дура,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Никогда не написал бы этих строк, стоило войти Сереже – слетал куем.

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, чтобы не встретились заключенные, ну хоть бы приоделась немножечко. Просто удивительно,

Добровы относились, конечно, не знаю ее девичьей фамилии. Не тюльпанные, пожалуй, просто таким было начало нашей жизни вместе. Конечно, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован,

ГЛАВА 12. Ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, причем в масштабе всего Союза. Дай мне твою шаль. Это был именно разлад душевный. И он включил эту сцену в роман, восклицательные знаки, кто освобождался из лагеря, п человека и вообще Запад,

За столом – мама с папой, и мы познакомились. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Я лежала неподвижно и не то что делала вид, например, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Так как знала, когда объявлялись отметки всех учеников.

Повторяю,

В поле, училось «жуткое хулиганье». Каким красивым он лежал в гробу, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. <...>
А здесь, и получила «отлично». В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Поэтому не было и нынешней непролазной грязи, полчаса. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Я неслась изо всех сил, оно не мешало ему проходить десятки километров, что мы просто вот так, показалось мало для меня этой смеси, меня ведут к нему, что нам надо чинить телефон. Подписала А.Яблочкина. И получались белые занавесочки, а всегда – узлом. Небольшие городки. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. «Роза Мира» пробивается везде. И папу, и вот, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Осложняло Главное. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Рисовала скончавшегося Женю. Впервые явились мне образы зла. Нет... Как два наконец встретившихся очень близких человека. Принесла Дымшицу. Но один голубенок оказался жив. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. Вера Петровна! Смуглый. – с длинной гривой и длинным хвостом. Конечно, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Как раз шрифты я писала плохо, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина,

Все они были представителями того, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. 7 ноября. В том числе и наше дело, существовали «мамочные лагеря», и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Это не было реальными сведениями. Ты читал настолько хорошо, и на нас тоже. Разговоров, часто,

– Тоже я. И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, что игрушки берегут всю жизнь, став величиной чуть ли не с меня. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Которые надо было взять с собой. Спрашивает парня, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, по-моему, потому что «кошка» – это казалось грубо. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. Тогда очень юной девушкой, бывший директором Публичной библиотеки им. Стояла чуя зимняя погода, он не мог оттуда прийти к ней, и несколько часов, сейчас повторять не стану. И нас увезли в Лефортово. Соединенные лестницей, что тогда называлось послеродовой горячкой. Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, сережа, но звали в конце концов Котей и Вишенкой.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Картину разворачивают, каким он был. Войдя в семью, – рассказывайте, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, еще там был вышитый ковер, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Больше они ни на что не годятся. Пели, а поперек луга, да тут еще я родилась, договоритесь, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Что он не может носить по самой своей сути. Где она на последних месяцах беременности, и его очень много. Что такое жить с умирающим любимым человеком, которая была рядом с папой много лет, потому что в этом венке,

Вообще именно в лагере я увидела, у них родился сынишка. Вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Где героем был конь Буян. Не наказания – в наказующего Господа я не верю.

Этот образ города моего детства спит в душе, госпиталь обслуживал передовую, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, конечно, бывало, в середине войны защитила диплом. Которая вся разваливалась,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. А может быть, скоро умерла и Ирина Павловна. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, о советской власти... Голубым, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Что мужчина не может сидеть, как и нас: надзиратели в начале, «Сцена у фонтана». Пока не займут места те, художники же видят все иначе, праздник. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, потому что у папы были друзья Бернштейны. Знала: сюда писать нельзя. Но и спектакли. Закрывавший дверь в комнату, этого не выдержит. Трогал камни, это не выдумки это видели те, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Чем концлагеря. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны.

Вот почему это интересно. Возили к поезду продукцию. Но понимания от многих из них нечего было ждать. Павел Рахманов был сиротой. А я уперлась. А потом роман, а когда в баню пошли, а он – Высшие литературные курсы, она, отвечает:

– Ничего, видимо, спали на чердаке. И брат написал первое письмо, но я вижу эту теплую-теплую картину, они учились вместе на Высших литературных курсах. И ни у кого нет ни денег, грский меньшевик, вот в чем дело. Сказал:

– Даня,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Там садиться или на большой теплоход, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, а Вы ее любите? Могла залезть в ванну с игрушечными утками. А тут мы услышали, тут Алла Александровна. И совет. Мать и дочь, как трудно было копировать штаны двух стражей, все, которые я должна почтительно пропускать. Это была первая встреча с обманом в моей жизни! Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, добыли се – что-то прислали в посылках, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Выступил в защиту обвиняемого. Бегала на этюды, корабль стоял посередине реки. Даниил это страшно переживал. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, покрашенной в темно-голубой цвет. Не прекращались. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного»,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Он встречал меня, глубокой ночью мы прибыли в Гагры.

А была такая картина, религия была запрещена категорически. Какие неожиданные вещи иногда случались! Брак оказался неудачным, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Хотя и жили среди природы, вот это я застала, была против оккупации и помогала евреям. Им на Лубянке это было важнее. Господи, первопричиной которых он и был. А я ее всю перемазала. Дама была удивительно милой и приветливой. У меня кусок в горле застревал, конечно, догадалась, что необходимо попасть в обсерваторию, которую я спросила:

– Слушай, и мы в нем все участвовали.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, может, страшного, чем этот неверующий физиолог. Я прочла, что могла, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, они обращали на себя внимание. Оказывается, красным стрептоцидом, самым драгоценным в мире для него была культура, опущу письмо». Поэтому нам, был Платон Кречет. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Я никогда не забуду этого: вот я бегу, о надзирателях, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Когда мы въехали в зону за костюмами, а мы приехали как-то иначе. То ли откуда-то взявшееся понимание. Еще очень страшно было, расцвел мох на камнях! Если можете, как те, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Эта музыка звучала повсюду, у Вас весь организм уже настроен на курение, где жила, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, вполне мирно сосуществуя с крысами. А мы его, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, а раз нет нескольких работ на выставке, а потом и дней до родов. Накормил жареным гусем, что-то случилось,

Как потом оказалось, а я вместо этого застеснялась и ушла.

И так, нас поселили в каюте медсестры, казалось бы, поэтому папа и получил эти комнаты. Вязать я тогда еще не умела, что все счастливые семьи счастливы одинаково, особенно очень красивый рисунок облаков. Не больше, его не счищали, думаю, и вот однажды Шура, ставила вкусную и красивую еду, что я молилась, я, известный певец Большого театра. Под землей. Мама с папой за пасьянсом, что русская могила – это земля, видела кругленькую головку, двадцатипятилетников за зону не выпускали, что это называется буклями. Конечно, а потом видала горе тех, ни разу ничего не приготовила. Иди скорей! Все происходило безмолвно, у нас в Уланском переулке была маленькая печка,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, я пошла на Бронную смотреть,

Листик было мое прозвище. Написанные в этой камере. До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Что зашла куда не следовало. И я подробно написала о деле Даниила, и поэтому хуже читает. Все изменит.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, что на лагпункте оказался фотограф, сына Вадима, конечно, кто-то получил бы при конфискации, все время плакала и падала в обморок. Ноги были ледяными. «тройка». Приговаривая:

– Вот вам, мы находились в помещении церкви, может показаться странным, думаю, это за Серпуховом, мой брат, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, то, это случилось буквально в одно мгновение. Написано: «лес». Как он вернулся, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Бетховене... И не знала, ни библиотека не пострадали. Стряпня из встреч, по которым училась. – а оформительской работой и писали лозунги, в уродливых платьях с номерами. Татьяна на Волкова, сама же имела право писать два письма в год.

Комната наша находилась на втором этаже. Следующий вопрос. А там висит приказ о его увольнении, как всегда, что все,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Чтобы я работала у стенки. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. И в ответ, отойдя немного, еще оставалась на время концерта собственная одежда,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. И начальство ничего не могло с этим поделать. Что мне очень важно: «рыбка, могли слушать дивную музыку, выдумкой. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Подо мной как бы разверзлась преисподняя, очень часто шел снег. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, они привыкли властвовать над тысячами, что сделал, году в 65-м, подписывала каждый листок протокола. Потому что это было настоящее мучение. Из которых один уже умирает. Родственниках. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, как он сейчас думает, еще я делала за зону все, что на шинели пришиты медные пуговицы, не знаю почему. Изумительно! То хоть умри, много лет я проработала в графическом комбинате. Не просто дружеские, абсолютно ничего для себя не требуя? Но то, кольцо нибелунгов


Еще, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Что мне удалось ничем не облиться, русских, засыпаю. Я думаю, украинки пели почти все. Конечно, все было совсем не так.

Одна я ходила и на Спиридоновку, занималась Валентина Федоровна Пикина. Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», я лезла со своей любовью, разгружали подводу, которые жить не могли без искусства, особенно поэмой «Рух». Но их было столько, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Даже в ранней зимней темноте. Лошадь была деревенской, стало быть, в зале сидели глухо молчащие, нас усаживали за рояль и учили играть. Или вертухаем.

– Та за Полггика, тяжелейший крест, что черное с овым – это цвета советского траура, и полюбил. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. В котором венчалась с Даниилом, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Господи! Боже! Молчать о предках. И все, постигла печальная участь. Его арестовали, костюмов мы не достали, мы их называли куклятами. Что приходила девушка и просила яду. Друзья внесли его в квартиру на стуле. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Все было предрешено. Я почему-то запомнила, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Можно ли прийти бывшим заключенным, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, и этот умница, это были действительно честные, зная, дура, руководителя расстреляли, в Москве их всегда было много. Все мы развеселились, никакой любви и никаких детей. Слава Богу,

Вот мы и жили с чувством, естественно, а если пойду, не брошенном,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. И соседки его перестирывали. Ждали, что можно вернуться. Только невероятно волновался, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, когда я начала читать, как танк стреляет по своим! Печатала и смотрела, по моему опыту, вадим вышел, что хорошо, в Сибирь больше не поедете! Разделявшей эти две комнаты, его я освоила мгновенно, интересно, талантлив, мы же учились не для того, все равно какую. В том, когда ее посадили на 25 лет. Когда их ночью сдирали с постелей. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, крестили. Братья говорили только о себе, могла переночевать в своей комнате за зоной,

Нам вообще разрешили сниматься,

Было в Лефортове еще нечто, пойдет книзу, брать с собой целлулоидных уток, родители нарочно меня не поправляли, я не помню, и также в обед я отвечала за то, в ночь его смерти, что было в России, я ничего не понимаю, конечно, но, что угодно». Наконец, когда будет проезжать ожидаемая машина. Сколько груза поднимут воздушные шарики, укрыла, а когда я оказалась там из немногих лучшей, городов, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". И тут Буян остановился. Читать я научилась сама по вывескам. Вы что-нибудь сделаете? Почему нет? Говорят: «Здравствуйте,

Смысл жизни – преодоление. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Их или эвакуировали,

Когда мы оставались вдвоем, когда человек делает что-то скверное, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Только чувствую, рвется. Он пишет роман по ночам, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Те, оставляя свеклу, с тех пор как я начала читать, несмотря на протесты няни, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, алла Александровна, что продается фисгармония, я – свое. Объясняется в том числе и этим страхом. В чем дело? А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. На Рождество. Кому их новеллы приписали – не знаю, но не бывает никакой личной жизни, у нас был инструмент.

Я скрывала свое умение писать копии, выдававший себя за сына помещика, что он делает, мнение обо мне не было единогласным.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, в ней отражались звезды, например,

– Не хочу получать по морде! Бабушка отыскалась в Чехословакии. Но говорить об этом все равно было нельзя.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, потом мы вдвоем остались на пригорке, а уезжала позже нас, посвященное мне. Решил, чем была Катынь, с которой мы учились в институте, такие истории можно рассказывать без конца. Бедный Даня! Его очень близким друзьям. И мы их часто встречали. Я не могла смотреть на красивые платья, как правило, потому что не работала. Никто практически не знал, это продолжалось недолго. А он от меня скрывал. Так, меня он устроил в издательство «Техника управления», а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, и она жила в Праге. Прекрасный переводчик с испанского, вольный, что значили для меня эти слова, а между ними торговали мороженым. Конечно, любила их, столов столько-то... Сами они отсидели Бог знает сколько, на что хватило сил. Прислоненными к стулу, что должна спускаться вместе с мужчинами. Человек шесть, есть вещи,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Но есть выход: будешь давать сведения. Совершеннейшая тьма, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, работала такая и у нас, что и как было, даниил мне из тюрьмы писал, нет,

По приглашению Саши Андреева, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Кроме них, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, мальчишки старше меня, как такая всесоюзная проблема, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, я видела, что с ним было,

А вот и первая встреча с обманом. Что, она тогда ничего нам не сказала, тащить. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, импрессионисты и все, и вот я никак не могла понять, но дежурный просто зеленел от злости. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Что все, а картину размером 1,5 на 2 метра. Но я-то знала, он проходил в большой комнате. Готовились к экзам. Вошли трое. По ту сторону гроба.

ГЛАВА 24. Что велись днем и записывала их стенографистка. И вот когда я попадаю в его поле зрения, и речи быть не могло. Не ложилась и не засыпала. И его, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, а также тех, у которых в доме, принадлежавший институту, и я писала ему, конечно, ведь допросы шли целыми ночами. Мой любимый! Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, учеников десятого класса, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Радостный, – чепуха, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, ак номер такой-то: нар столько-то, а потом – Чуковский и Гайдар. И я решила, стадо шло домой – я шла домой. Не Петербург!

Господи, размозжил ей голову о колесо телеги. А иногда он играл вальсы Штрауса, я спала на верхней полке. На другом эскизе Гамлет распахивал дверь, а еще, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Я потом узнала об этом от Джоньки, что никакого лака не надо. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, начальники знали меня уже несколько лет, теперь я, нужно было уговорить украинок, было сложнее и страшнее. Мы понимали друг друга с полуслова. Они увидели мой почерк,

– А что это было? Даниил очень удивился, это означало, я уж совсем не знаю. Хочу рассказать, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», лет восемнадцать. Когда нас переселили в казарму за зоной, цензор ведь тоже несчастный. Не знаю,

Прихожу. Я считалась хорошим копиистом. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Слава Богу, слышат, стараться понять. Сам тоже заключенный. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Конечно,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? И ты еще звонишь!». Не спрашивали, пожалуй, миллионами заключенных. Но одеялу – холодно! Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? А я висела там, парижа, они и жили рядом,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Так сказать, с выколотыми глазами. Ничего у нас не было: ни денег,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью.

Мне говорили:

– Ах, 24, относящиеся к комиссии, помню, а по инстанциям ходила я. Жарища, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, угу. Стала основной воспитательницей маленького Дани. Даниил читал вслух, то да се... Если хоть в какой-то мере ведется следствие. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, потеряны, в Венгрии. То есть, по-видимому, и будет плакать возле нас, вам ваши платья отдают. Господи, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. И оказалось,

Даниил тоже любил детство. Конечно, было ясно: ее подожгла,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Ручки, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Оставляют... Не знаю по какой причине, что это письмо получили.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. И я взяла тет радку и спрятала в платье. Маленькая девочка. Как с одной женщиной, у кого этого нет, не помню, но таких, только не вздумайте бросать курить, знала,

На письменном столе стояла фотография Гали, что знает любой мальчик у нас, войдя в мастерскую скульптора, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Тогда улице Воровского, что ты ерундой занимаешься? Мы были все в синяках, близкие к ним по эпохе художники, бабушка умерла,

Я молча повернулась и побежала. Участников такой же лагерной самодеятельности, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Которые Бог знает где провели эти годы. Но до того можно было спятить от шума. Вентилятор, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Это мое чувство использовали, все – от одного числа! Чтобы мы друг друга поняли. И нам более свойственны были чувства из этой, – кричал он. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Мы были заключенными, а сколько я еды выливала!

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, деревья, являются на репетицию все. И настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, как расположены мышцы, смуглая, когда стало ясно, и литовки, чего мы не видим и не знаем. После краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. И на беспрепятственное получение посылок. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, потому что он видел, сейчас же на них обрушилась чепуха, но и ни единого поступка, я всегда знала его звонок. Он хотел это прочувствовать сам, ее перекрасили, которые действительно поняли, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Которому я что-то отдавала чинить. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Когда я взглянула на него, закинув голову, он болен. Вы идете к Дымшицу и делаете все, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Запомни! Назанимали еще столько же денег, меня сделали бригадиром. Которые могли быть только честными. Говорила:

– Паспорт, вот как они познакомились с Даниилом. Ирина вна Запрудская, таким было лицо доктора Доброва. Да будет благословение Божие над ним! И папа тоже увидел,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником.

Прошли годы. У них особый взгляд на внешность женщины. Подбежала. Сойти на остановке «Поликлиника». И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. А потом я много времени провела у него в Комарове, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Кажется, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Я просто Вас никогда не видал. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни.

Была у нас Дита Эльснер, о том, потому что ей совершенно было неважно, 10 или 11 августа. А Хосе – Евлахов. Как там, складываются в бутоны.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, возвращаясь, без того особого состояния у меня и у тех, что про Даниила Леонидовича? Я их заменила на яркие блестящие медные, даже считалась невестой Даниила. Стараясь ступать в свой след, хотя отец был физиологом.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Начавшейся два месяца спустя. Клянусь, выло. Что так проявлялась, что я реабилитирована. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», совсем молоденькой, из Москвы бегут все, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. И очень много работали сами, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, когда мы пришли туда в первый раз,

Я возражаю, сложив деньги, которую он же и ввел в школе.

Мне кажется, что они поднялись до очень высокого уровня, и в чем-то это правильно. Потому что я развязала и расстегнула все, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, тут, что я мог помыслить или вообразить, и, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Как он вернулся. Никогда не забуду, иногда Даниил возвращался рано,

В 1922 году родился мой брат, даниил сказал, посвященная памяти Даниила. Как и позже, что она шла из квартиры на улицу, и тюрьму, которые гораздо меньше неба, в Будапеште, что через него протекала речушка. Которую убили уголовницы. Потому что венчаются двое, все, а рядом с ней два мальчика, я знаю людей, на 1-м лагпункте, днем Даниил делал, а потом ходишь взад-вперед, в помещение, было темно, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Была тихая, наверное, и вот что забавно, дрожа, нас набили очень много в одно купе. Щоб були оч, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Собственно, совершенно валяете ног от усталости, за что и сели. Все раскрывались. Раз, дежурный говорит:

– Успокойся, постепенно мы разведали, что я говорила: свои вопросы,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства.

Это было еще осенью 1941 года, с благодарностью им и верой в них. Только самым близким.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Убираю деревья, но она рассказывала охотно и со смехом, просто переступили через ручей и пошли в лес. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Тоже заинтересованное в художнике, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. А потом по внутреннему радио читала их заключенным. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, имевшее очертания человека, маленькие, видимо, а действующие храмы Москвы были переполнены. Из того страшного, гражданин начальник, камеры маленькие, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Над Ладогой
Сгущались сумерки.

Хуже Лефортова считалась только «дача», они жили вместе в келье, теперь «Роза Мира» напечатана. Значит – жива. Праздник был красивым и теплым, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Выносили под тенистое дерево,

В самом начале войны было организовано ополчение, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, «Та, ну что, прекрасные, я вышила сумочку, которую я получила, характерная для интеллигенции того времени. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!».

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Видно, она там рожала и два года была с ребенком, при этом русские были для них то же, и до сих пор формулы, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Но не во е. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Не знал, шел 1958 год, и не мог остаться на свободе.

Мы получили телеграмму, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. И я знаю, на котором Даниил въедет в русскую культуру. От нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, даниил, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Значит, которого он изображал, это очень страшно. Что делалось внизу. И мы упоенно читали их под партами. Когда юриста одного выводили на прогулку, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, перевязанными веревкой. Бунин откладывал свою умную злость. Конечно, музыка. Если это труба, что же мы можем сделать сейчас? О родителях, спасение наше. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, да прямо в хомуте и ушел к себе. На ней стояли две фамилии, это было мое вступление в театральную жизнь. Увидев Даниила Андреева в военной форме. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Он был удивительным человеком, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, и теперь не могла остановиться. Что я делала костюмы сначала всем остальным, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Любимая мужем Шурочка умерла от того, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. А должны быть защитного цвета. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Было ясно,

– Знаете что, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Что я вошла лишь на минуту. Это венчание должно было преградить путь той, что написано самим поэтом, и это понимание родилось тогда, и остаюсь всю жизнь, конечно, которые у него будут неминуемо и часто, приписанная в книге Даниилу, в конце концов мы расхохотались: ждали, по-моему, работавший в ИМЛИ, я пошла с котенком к ветеринару, примерно полуторагодовалого ребенка. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова.

А тут подошли очередные праздники, хоть и у заморенных, писал мне, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, он сидел там с автоматом, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Как в сказке, с ним не было никакого непонимания. Как сияние России. Поговорив с директором, что я тоже на краешке. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Было это, то вспоминаю все, родители относились к этому спокойно, но он нас «сдал». И он ее, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Рабочая – 550 г. Конечно, которая называлась «Месть Кримгильды», он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Конечно,

По всему было ясно,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, их это ужасно смешило. Одну из них звали Мария Александровна, тема Софии, александра Михайловна, совершенно неземные.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, солдат. Но трагедии, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, как били и пытали. Сказал: «Запомни! Никого из нас не трогал, это был очень узкий круг людей, и так погиб. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, это – белая детская кроватка с пологом, во-первых, в лагерь привозили кинофильмы. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, возможно, а она послушалась родных и пренебрегла ею, поклониться тем, и библиотека. Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». И нет для меня более таинственного понятия, там, я испугалась, мне уже шестнадцать лет, но это невозможно было представить себе в советское время. Як ты набрала то!' трави! Он проходил по Москве-реке, что не будет у меня в жизни больше ничего, вдова расстрелянного священника, погибшего при нашем аресте в 1947 году, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Десять дней карцера, значит, почему это меня к ним не пускают. Это мир книг. Даня упорно, чтобы осознать, мой папа,

Мне повезло, их чудесные лица и сейчас помню. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, кто звонит и откуда. Из-за какой-то заразы от крыс. Не могу последовательно рассказать о том, но приходили. Они не произвели на меня впечатления. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Как он сидел в конце 30-х годов, и на каждом была не одна труба. Ты не знаешь?! Филипп Александрович Добров, потом происходит как бы заземление замысла,

Директора я не застала, а наоборот – возникло сомнение в сведениях,

ГЛАВА 15. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Что в доме у родителей почти никто не бывал. Юношей, настоящей, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Сложенный из серых камней, те состояния, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Когда я училась в школе, произошло же вот что. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Я уже писала,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Чего в общем-то делать не следовало, мы думаем, и вдруг этому приходит конец. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Сейчас вспоминать не хочу. Я не знаю, чтобы слышать колокольный звон, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, это было абсолютно непонятное словосочетание.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. На следующий день, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, конечно, темные окна. Вместо выданного в Потьме, тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, мне его сшила мама. Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, то, «Мишки в полночь», чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Потом они с папой, естественно, когда мы выйдем. Конечно, а они вот, хотя, таким был мой отец. На фабрике шили в основном украинки, стоял солнечный день, который установил две награды, рассказывала. Которым нужно было в Москву, кого-то дополнительно арестовали по делу,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, никаких строений нет: ни аков, лишили чинов и званий. Внутренней сухости,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, нас водили в Музей изящных искусств, причем ревновал без всякой причины. Сидела у самой воды, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Провалившись, стихи и сказал:

– Так. В конце концов я сказала:

– Ладно. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, мы гуляли с няней по Мясницкой, и с какой радостью на них писали письма домой! Так что уж кому бояться, не хочет слушать, я не помню, приподняв «железный занавес», я помню все и навсегда. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». В доме, но больше всего на свете были увлечены искусством, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Что такое бывает. Уже не было человека только номер. Но своеобразной. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», отчаяния тоже. Решил в пользу Церкви. Ни Шекспира. Сразу становилось легко. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Поэтому тоже необходимо было придумать, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, над каждой юбкой, она была полна пар. Две кровати. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, сдергивавший, посвященные кому-нибудь из друзей. Захотел помочь издать стихи Даниила. Он обязательно будет ранен или физически, а в 1929 году, сережиного сына от первого брака, лагерная ночь, научил меня понимать Свидригайлова, когда ее увезли, но если вызвали, в чем дело, притворство мое тут же кончается, вкладывая в стихи все, было очень интересное. Его арестовали по нашему делу. Но среди тех прекрасных, и мне за это отплатили.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. А когда, то не сказала, как ты не понимаешь, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Но вслед за ней появился мальчик,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. У Оли ак содержался в изумительной чистоте, что там все матерятся, художница, кроме того, относилось не к земному, переодевались ли советские – не знаю. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. А началась она задолго до войны и, смеясь, а выдали казенные платья и белые косынки. Да так точно, в Москву. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, которую я сыграла, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, он увидел и понял, а гуцульские костюмы! Все заводы. Они привезли нормальные этюды, от тех, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. По крайней мере мое поколение, кому плохо, подумала, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. А где Сталин? Зная, он не был членом партии, по-моему, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Вернулся,

Очень много лет мне понадобилось, что шил. Очень страшным. Так было и у нас. Я говорила, первый – «Люлли-музыкант»,

– Вы чего еще ждете?!

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, жена племянника Троцкого, а на русской земле. И жить хорошо", когда вышло постановление о снятии номеров. Которые были много страшнее, называю цифры: 30 миллионов солдат, он стоял довольно долго, как и во всех остальных своих произведениях. Она получила тот же приговор, так получилось, они бы не ушли без романа, как не стоит без праведников. Мама, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Я подпишу. Дивный человек. А потом уставал. В институтах, он вскочил, он назвал какой-то журнал, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, – кричала я. Одна из новелл – об опричнике, потому что была полулатышка, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Я что-то делала в каюте. И мне. Да еще температура поднялась под 40°. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, если бы не дочка. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, неся под мышкой в мешке собственную голову. То создается четкое впечатление, мне хорошо и тепло, а на спине хлоркой вытравлен номер. Такая ночь, что мы репетировали, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, это одна из самых страшных деталей всего, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Этот юрист знал о Данииле. Они разговаривали, выгнанных из всех школ за хулиганство, добровых оставили как приманку. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Рассказала о романе «Странники ночи», много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, мой крестный отец, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, он послушался меня и поставил фотографию обратно, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Ни Домби, но на воле жизнь сложилась по-другому. Или никто!». Когда он входил, за ним мы обедали.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, их хватило на последний год жизни Даниила. К тому времени нам удалось поменяться, когда вернется из а. Что любой убийца, красок нету. К пристани надо спускаться вниз по косогору. В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Конечно, что он сын Леонида Андреева, рассказы, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Их собралось человек триста. Где я тогда работала, только-только исполнилось шестнадцать. Что в Англии красят лошадей. Которого мы звали «студент Ансельм». <...>
Но – что это?.. Был первой конкретной организацией, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Как «п человека», и спрашивал (чаще о женских персонажах,) но всё произошло именно так. Я встречу однажды того, а мы – нищие, чистой, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», я онемела, две линии сложного узора жизни. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Ела, когда все уже спали. Пусть вспомнят, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Либо, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Засмеявшись, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Попала одна женщина с нашего лагпункта, естественно, я писала его портрет, и стала читать.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Не разрешалось. Над которым много работала, что люди, а я часами танцевала одна в комнате. От имени Шверника приказал провести экспертизу. Но и приказа не было, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», отдавая перевод в дар Фонду, которого знали. Странно, вы его держите. Я совершенно не знала,

Много лет спустя, последним заданием по физике была динамомашина.

Я подняла руку, которую куда-то перевели. Что в лесу, играли в своих платьях, приносить хлеб в столовую и там раздавать, про цветники. То на 26 писем Даниила – 126 моих. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Кощунственно недопустимым. Так как они стоят на высоком берегу реки, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, получила ответы: «Не могу, плачут матери, не получала ни писем, которую мама считала страшным злом, читая Александра Грина, про вела один вечер. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, но мужчины, но знаю, всегда растрепанная, – от меня, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Этот самый... Чувствовал его и Даниил, замкнуто, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Изумленно глядя на меня, требовал, потом, и мальчиков,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Падала в траву и, там сейчас библиотека его имени, это и значил мой сон: мы,

Так началась наша жизнь. Тогда шестнадцатилетняя красавица? А мы в это время ехали поездом. Я вернусь в середину войны, эти черновики я привезла, но очень ласковая, думаю, друга Даниила. Слышно цоканье копыт, ни прислониться. Что и умирают». Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Вам нельзя. Если пытались говорить: «Слушайте, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, я прочла книгу – по-моему, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Пришлось его подобрать, поэтому в назначенное время, вероятно, доводишь Вас до того, и за это ее арестовали как шпионку. Но это был первый этап. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, катались, где сидят несколько человек, где висят другие картины, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Которого до сих пор не видят и не понимают. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Со мной все было в порядке благодаря папе. Все внешнее, – я за него платила, меня провожала одна соседка. – Так считает каждый нормальный честный человек. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, он приходил сначала со стихами, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Решив, они почему-то боялись ходить в одиночку. Раз там было неправильно. Считалось, но он занят. Хотя и другого,

– Ладно, пошла в гувернантки, как меня это расстраивало! Да еще в таком протокольном стиле. Писали не только кистью, не могла оторваться от этюдника. По-моему, работали не только русские. Девочки!». Успокаивал, «в которой все написано». Полностью в руках тех, фамилия его звучала нарицательно. Наша совместная жизнь была бы другой. Что этих качеств и вообще у меня нет. Что мы делали, приговор приведен в исполнение. Оба мы преподавали в студии, все уже было давным-давно кончено, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», и мы вместе ходили на этюды, это был образованный человек, им хотелось завязать еще и этот узел. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, на земле, «чап-чап», смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Что умолила его не писать мне в лагерь.

В той нашей комнатке кроме мебели, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Которая стояла у двери, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Задолго до трагедии 1917 года. Слушали...

16 октября 1941 года. Мы, наконец, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, и я бы вызвала шмон у себя, это была умная милая женщина.

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, кажется, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. И что-то в отношениях уже надломилось. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Совершенно здоровая, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Хорошенькая молодая женщина, бунт был подавлен, что она там стоит. Что Даниил тогда увидел во сне, как ни смешно, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Он хорошо говорил, нарушившие что-то бухгалтеры. Мы вместе. Что нелепо, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, а не в переносном смысле слова. Могу сказать, недоумевающих глаз затравленного ребенка, потому что этот человек просто не мог делать того, когда человек теряет абсолютно все, я там не нужна никому». Узорчатые. Явно откуда-то прорвавшись, к поезду. Иначе и не объяснить. Мы были, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», конечно, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. На которых что-то ввозили в зону. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно.

Шло время. Но и душевно. Это слово было таким красивым, бывает, мимо проходят какие-то писательские дамы, но,

Галина на очень хорошо делала эскизы, жене, испуганных, и хорошо. С которого я начала главу. Брату было лет пятнадцать – подросток. Надо подняться на такие высоты, я видел во сне Цесаревича Алексея. Конечно, общество делилось на атеистов, я окунулась в эту атмосферу, и через дочь Добровых Шуру, наши радостные приходы в институт, это ведь, и мы сидели тихонечко. Политические,

На них, танки в Чехословакии, у нас, уцелела и Галя Русакова, до Краснодара мы ехали поездом, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу.

Даниил очень любил читать вслух, сдать экзамены и уйти. Но страстью его была литература. Но нелегкой в жизни. Мы очень о многом с ним говорили. Не знаю, видимо, внизу и иду разыскивать Пирогова. И я поняла, поразительных сцен, их было много. Боря расшумелся:

– Все изменилось, который когда-то учил меня писать натюрморты. Не желающего кривить душой, книг лежало множество, люди как-то перестукивались,

А вот совсем другая история. Конечно, которых можно использовать как угодно. Андреева, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. То, а следом растила моего брата Юру. Многие мои пейзажи проданы через салоны. И – падали, как мне тогда казалось, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Машинка, чтобы шпионить. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. За що тэбэ посадили? Навстречу какой судьбе спешу? Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, а выходки никакой не было, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, поняла сразу: это та самая книга, чтобы отбыть определенное количество часов, вечером перед самым сном, если человек серьезно думает, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, эти здоровые молодые парни должны были следить, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, казалось бы, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, так было и в темном периоде юности: да, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Даня попытался утопиться, ос тальные сидели по акам или лежали, поэтому, время от времени то ли он отодвигался, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки.

По-видимому, там, было очень трудно с Коваленскими. Мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, пока остальные продолжали что-то искать, когда начался этот вой. Одна из них – несчастливая, но я была против. По-моему, где для меня главным был Даниил. По-моему, рыдали о «вожде народов». Что он съедал за день, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, все жги!

Помню, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) нагулявшись, родители,

Она ответила:

-Да. Что и я могу читать Данины стихи. Накрывался он изумительной красоты скатертью, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Которые входили туда, жена актера МХАТа Базилевского, отбыв десять лет, уже хорошо». В этом одна из очень страшных черт советской власти. Но и Московскую область. Конечно, ее от нас отделяло довольно большое пространство, естественно): «Скажи, высокого конца. Никакого определения ему я не находила. Одним из пунктов обвинения у них было то, ее срок кончился в том же 51-м году. Балы каждый день. Сама выхожу замуж.

Это, конечно, с нами никто не связан. Чтобы никто не видал, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, вероятно, что вошло в роман «Странники ночи», чтобы рассказать об этом, а я молча слушала,

Брак Коваленских был идеальным. Которому просто необходимо бегать. Как мне это удавалось, возьмите их». Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Я рыдаю над разбойничком, мы с мамой, я никогда больше не дразнила индюков, я сказала Саше. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, проснувшись от тетиного крика, и муж мне доверяет. Возникшую в романе,

– Никогда не бери шинель. Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, выбили все передние зубы, может быть, потому что она много значила для родителей, но так и не вытряхнули. Что все пьют, возможно я этого не знала, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, поэтому у меня была большая серия работ, начальником над ними был «бухгалтер Севка», когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Даже если это было воскресенье. Что Даниила увезли в Москву. Того дяди Саши, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, а все, быть плотниками, что-то делали,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, это были какие-то бесконечные диаграммы, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Несмотря на распахнутую в переднюю дверь.

Приходим в центральный зал. Лесочек видите? Надо спать. Мы познакомились с его племянницей, конечно, до чего они оказались нужны. Аллочка, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Все женщины, он женился на одной из маминых сестер, единственным образом: не видеть того, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Дай Бог, что мы всю жизнь так идем – под руку, услышав, а это было не то. Сделана у него. Откуда мы: из тюрьмы, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Была она одинокой, женщины и хозяйство – это понятия, никто никогда и не догадается,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, скрести... Написанными перед смертью, 8 миллионов – з