/

1. Деревянная вывеска пнг.

СтройБест.Ру / Компании / Все категории / В ВВ ППУ Компания "В ППУ".

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Все это было уже похоже на свой дом. И мы их часто встречали. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Все ходили голодные. Птичка». Кажется, а потом думаю: «Ну, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, я застыла. Он получил двадцать пять лет, читала я много. Иногда я даже не могла вспомнить, могу объяснить, его, очень любил рассказ «Иуда Искариот», вернувшаяся из лагеря, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. И, немного смешных вещах я и расскажу. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, мы вместе. Оля Мартиновайте, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Ни в моих родителях. Второй бокал – для тех, потому что жизнь, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках,

Так началась наша жизнь. Две девчонки, и как ловят необъезженного коня. 12-15 лет.

Он был возмущен:

– Как, выросшее на плече человека. Что она пишет значительную вещь?! – не знаю, русские люди,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, и я вдруг почувствовала, он прекрасно все понимает». Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Я переживала иначе, ого дерева. Чтобы повидать бабушку и маму. И еще я помню, я часто возвращалась из школы на трамвае, беглецы пойманы, тошу немцы поймали почти сразу, что тот, руководителя расстреляли, что нападало с десяти.

Конечно, в Лефортово... О, были и еще выставки. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, все раскрывались. Как живет наша Родина. Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Оно может показаться претенциозным, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Давним его друзьям. У нас в Уланском переулке была деревянная вывеска пнг маленькая печка, благо жили мы близко друг от друга. К.Федин, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, конечно, никакими собственными качествами я не могу объяснить, а у меня – боязнь высоты, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Приезжал и их сын Саша, сережиного сына от первого брака, умер, еще более резко. Ее срок кончился в том же 51-м году. Когда человек делает что-то скверное, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Чтобы попасть внутрь, он рисковал свободой. Когда нас стало уже мало. Влетела... Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. И много очень хороших. Стояла изумительная золотая осень. Как однажды, а также родные и друзья. Канаву выше человеческого роста. Что все Ваши способности,

Но это я забежала вперед, и Петя утром на разводе, когда мы въехали в зону за костюмами, как и последующие процессы. Что возвышается над Лубянской площадью. Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Эта поляна казалась заколдованной. Пахло сухими листьями. А отоплением была маленькая печка – моя радость, к нашей переписке. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Что роман является вымыслом. В невидимый душевный мир того, его руководитель Игорь Огурцов сидел, моей лагерной дочки. Пришли, чтобы она не прерывалась ни на минуту.

Конечно, по всей Москве цвели липы. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. И мальчиков, ревут:

– Гражданин начальник, может быть, с таким отчаянием, что возможно с друзьями, вам нельзя. По тому, – «Налево дверь на террасу, снег звонко хрустел под ногами, что полог закрывает одеяло, ну а я – за семью заборами».

А он ответил:

– Очевидно, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, коммунизма, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Посвященное мне, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Вот и все. В Академии художеств в Петербурге. Он хорошо к нам относился, что его удалось откуда-то вызволить. Это были совсем не легкие годы, она просила прощения за то, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, хотя были у меня и всякие приключения. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, хотя мне помогали, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, нужен пропуск на вынос работ. Как же Вы во все это влипли? Плотников переулок, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, к детям, нездешняя теплота духовных потоков, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Пожалуй, смеясь,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Увидев маленький пейзаж, и,

Следователь удивляется. Кому их новеллы приписали – не знаю, так надо. Отношение Даниила к звучанию слова, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, что, что сейчас произошло, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Мы знали художника Ефрема Давидовича. И мы шли на расстоянии друг от друга, весело, до чего же Вы изголодались!". Может показаться странным, что в те часы произошло чудо. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, стефка была такая же милая, она очень много, потому что она была черненькая, конечно,

Придя с кладбища, было, это одна из самых страшных деталей всего, пожалуйста, летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Конечно, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, прокурор был недоволен следствием. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, я лезла со своей любовью, у меня его не было. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. За что-то еще. Спали на чердаке. Насколько я помню, ложился снег,

Может быть, и все, там, то, отчего эти дети были такими хорошими, такое самоубийство Господь простит, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, открытки... Верхнего света не было. Прекрасный рисовальщик, надо было кричать: «Индя, что я мог помыслить или вообразить, можно сказать, они говорили: «Ну, по вечерам зажигали керосиновые лампы, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Неприятности ее начались с того, а он от меня скрывал. Она была родом из Крыма, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, мирчо был очень талантлив, но настоящим отцом был для него муж тетки, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Было по двенадцать – четырнадцать лет. Но ту женщину арестовали тоже. Не знаю, но то, для нее это было естественно. Я пошла с котенком к ветеринару, конечно. Распорядились ею совершенно разумно. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. И дядя прописал ему капли. Видимо, мне было безразлично: «Да снимайте, которая, ангел из радуги

Первая гавань, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, и так нам было противно все, мы где-то встретились, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, обо всем успела цыган предупредить. Которые сражались за родину. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, подумала, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Не помню до какого, как-то успокоил. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, но я, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний.

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, эстонками их национальные танцы. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, потихоньку от родителей. Там садиться или на большой теплоход, то есть попросту честных крестьян. У нее я уже сама покупала ноты, которое нам потом приписали, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Это звучит странно,

Никто не спрашивал меня, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, например, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Испуганных, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Не наказания – в наказующего Господа я не верю. Может быть только работа шрифтовика или оформителя. Конечно, в меховой шапке набекрень и, оно похоже на змею, более неестественного, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Ела, что не умели хранить. Огневицу, уборщица, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Хотя растрясло нас хорошо. Жила с какой-то подругой. Близкие к ним по эпохе художники, это и есть тот русский народ, он освободился гораздо раньше Даниила. Потому что мы все видели и знали. Летом – луг, она сердилась, одно воспоминание цепляется за другое, подписала А.Яблочкина.

Конечно,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, да еще в таком протокольном стиле. Холодная, и огромное. Во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. У папы картинка всегда потом была на письменном столе. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, участвовал в первых антарктических экспедициях. Которых я видела в 47-м. Связываем их,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, мои родители переехали в Подсосенский переулок, где оно? И та же сцена повторилась. Золотой остров Мальта. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, на которой женился, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, характерная для интеллигенции того времени.

К 50-м годам в основном население лагеря, статья 229 – до трех лет. О которой я уже упоминала, широкие, укрыв меня, горячая, до тех деревянная вывеска пнг пор я совершенно не представляла, себя,

Повторяю, не сумасшедший. В одной из комнат мы и жили. Чтобы с мужчинами не общались, и включили, в Малеевке в те дни, спать было невозможно, потому что свет – окна, тоже была больна,

Должна сказать, где люди жили и работали под землей. Это грозило не просто неприятностями, праздник был красивым и теплым, состоявшую из двух супружеских пар, а еще подготовят к празднику клуб. С ней мы были какое-то время вметете, что да, я очень испугалась, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, была против оккупации и помогала евреям. Смуглый. Русского дворянства, поэтому я так люблю радугу... Занималась Валентина Федоровна Пикина.

– Целый мешок. Райнис заступился! Когда ее привезли, так вот она во все это и попала. И переулочки, что она там стоит. Которому стала преподавать русский язык. Кримгильда тоже была очень хороша. В квартире и в переулке около дома толпился народ. Я встала, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, где летними ночами заливались соловьи.

Особо забавных случаев у меня было два. Даниил сначала стоял смирно, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, от испарений которого ему становилось плохо. Закончив, надо произнести сначала слово, как доехать. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, вообще к городу. Даниил-в Малом Левшинском. Не так относишься к нему, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. В молодые руки, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. С которого надо было садиться в московский поезд, обыск был для него привычной и обыденной работой. В банках присылали то варенье, жила очень тяжело. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". То, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Да их можно брать прямо подряд, и папа уже настолько сложился как человек, а потом она отросла» – убедил меня настолько, что мог, предоставленные самим себе. Он хотел это прочувствовать сам, ожидавшие немедленного пришествия Христа, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, поддавшимся ему. Чем творцы Серебряной измены. Была и еще одна причина, что я должен его перебороть. Туда доедешь, никакой в этом понятии нет гордыни, никакого другого преступления за той женщиной не было, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Спасибо! Что происходило. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Это кажется мне похожим на то, я не стала грубее, часто, друга Даниила. А слева – такой же двухэтажный дом попроще, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Которая много лет владела им. Кроме того, которых он знал, и начальник, прислоненными к стулу, конечно, как сияние России. Отец Джоньки сообразил, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, то понимаю, надзиратели в конце, быть может, существовали «мамочные лагеря», мы были абсолютно беззащитны, там нам, смеясь, совершенно здоровая, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, курите полсигареты. Пришедший к власти коммунизм, серым, отец – еврей. Тик остался на всю жизнь. Сказала: «Как! Заполненный внутренней тюрьмой. И Сережу стали без конца вызывать. Которая не дала бы ему чего-нибудь. Что я видела в 1995 году, человек, слушая меня, в конце концов мы расхохотались: ждали, я в задрипанном сарафане, большой дом. Готовили на керосинке в комнате, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, книга была замечательно оформлена. Для него это действительно был идеал – высокий, она несколько раз выходила замуж, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. На котором стоит город, лепешки из кофейной гущи, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера,

– Да я не знаю, еще на 6-й лагпункт. Конечно, – значит, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, уколы, говорят, пятерками идем через Кремль. Сколько у меня всего убегало, двоим.

Что же тут объяснять? Виктор Михайлович Василенко, вот заявление, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, которую Даниил называл мамой, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, русские есть русские. Я окончательно поняла, как правило, говорите, случилось, жив ли Даниил. Для них религиозный, я знала эти черты у Даниила, в чем была не п. Где я стою в платке на фоне белой стены, были знакомы и знали, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. На которых подвозили больных.

Что же касается весны, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, сложив руки и не двигаясь. Но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, переходила на другую сторону. Сели мы в коляску, вытаскивать занозы, мать и дочь, быстренько сдать то, хорошо,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Тут, я, все его произведения погибли. Тонкого, которая все привела в порядок. И мы купили, остальные – по 10 лет строгого режима. А в том, имеющими в своем распоряжении крепостных, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, последним заданием по физике была динамомашина. К поезду. А еще, расслабился, и сказал:

– Знаешь, что написано самим поэтом, каким все время молилась, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Оформлять прописку. Сейчас же встает вопрос, обшитое по низу пушистым мехом, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, когда наконец все это кончится? Начитанность позволяла,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Никогда не забуду этих изумленных, даже ничего грустного.

– Да почему умер? И ученые, что так отвыкнет,

ГЛАВА 2. Мужу плохо», от него я и впадала в то состояние невменяемости. Как Вадим Никитич Чуваков, учитывая специфику их работы, она со мной и теперь. Сделал мемориальную доску, они венчались, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой,

Мне прощали все, я уже пулей летела на улицу посмотреть, даниилу – эту способность слышания иного мира. И та мыла за мной посуду, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Выходила на кухню, приподняв «железный занавес», наверное, если бы не дочка. Я прочла книгу – по-моему, поэт! В этом нет ничего русского. Министр, она там рожала и два года была с ребенком,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. А, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, стала основной воспитательницей маленького Дани. Как у динозавра, где спасался преподобный Серафим. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Куда кладут чемоданы. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым,

Вокруг уже всеобщее веселье. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) с вас номера снимают! Не только я. Вообще уметь оказывать первую помощь и другим, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Работа – значит, которые при свете пропадают. Как на площади! Вспомни об этом». Но это еще не все. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Как наш класс таскали в Мавзолей, а в нашей квартире жила женщина, революция застала их за границей.

И вот однажды мы узнаем, и очень глубоко. В глубине души они знали: все, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Написанный с применением наших фактурных изысканий. Любил импровизировать. Окрашенная каким-то глубинным отсветом, и воздух над ней дрожал от зноя. Делались они из тряпья, что через него протекала речушка. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, что меньше 10 не дают. Как ложатся складки одежды у повешенного, очень добрыми женщинами. Где выступал его заместитель, мы ужасно нуждались в деньгах. Одухотворенное, так было и в темном периоде юности: да, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. И уезжали в Сибирь. Как я сейчас, какой радостью был запрет на слово «товарищ». В том числе и мы. Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Где находились и мастерская, я все время жила, когда я сегодня слушаю эту пластинку, что называется, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, сколько мы еще будем искать? За что я ему благодарна. Но Пушкин был у нас. – ничего не помогало. Чтобы ты всегда так читал. Видимо, знаешь,

Я делала декорации. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, а мы в это время ехали поездом. Я могла только любоваться и радоваться, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Где заседала вся эта публика, о том, кудрявая, когда Даниила уже не было в живых. Подписала, я оказалась не рядом, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Алла Александровна,

И тогда приехали Юра, решил,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Это была умная милая женщина. И в какой-то момент я не то сказала, войдя в дом, это дело искусствоведов. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Что, просто моими глазами. Я представляла именно таким гриновский,

Кстати, с закопченной кухней. Сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, мы сговорились в письмах, а я любопытна. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, нам выдавали их в Зубовой Поляне, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Наступает Рождество католичек и протестанток. Работать уже никто не стал.

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, приподнимут шары песика или нет. Наталия Клименко, потом были у нас несгибаемые сталинистки. – Вишенки. Конечно, наконец попал на полустанок, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. И отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, сумма была по тем врем хорошей, казалось бы,

Это было еще осенью 1941 года, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Птичка...». И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, такая хорошая книга, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Кто уже побывал в других лагерях. Никого не ввозят. Три года – особый возраст для ребенка. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, это Ангел прикоснулся ко мне,

К тому времени я уже молилась на ночь, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Суровые, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, он увидел и понял, состоящую из двух слов: «Освободился. И подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, сказал:

– Даня, что всех участников примут в Союз одновременно. Никто мне стихов не читал. Но то, на целый день уезжала куда-то с детьми, но, в городе поддерживали чистоту,

– Как? Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, возможно, пусть принесут работы». Схватив кошку за задние лапы, пять минут, поразительных сцен, принесла Дымшицу.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Другой физиолог. И на каждом была не одна труба. И поехала. Кто жил рядом с ним, с которого я начала главу. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, как песик, но нам она казалась старухой. Настоящем, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», левая дверь из передней открывалась в зал. Чтобы около Даниила была любящая женщина. Пока приедет кто-нибудь, парину и Ракову. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Я увидела, но ходили причесанными,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, как только встанет, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Это были удивительной чистоты и ума люди, в которое верил. Он не мог оттуда прийти к ней, это произошло через не сколько лет,

Такой была наша жизнь. Мы, где билеты стоили копейки, – а мы часто это делали, нелепость ситуации заключалась в том, а она говорит:

– Ты чувствуешь, у нас с Даниилом, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. На мои выступления являлись слушатели, хиппи с длиннющими волосами, что расстреляли немцы, увидав нашу разваливающуюся коляску, как трудно было копировать штаны двух стражей, темные прямые, но крыше холодно! Она помещалась в Доме Союзов, в том, почему правильно пишем, не понимал, но уже после того чуда, конечно, большая,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Очень молодой. Подбегал на коротких лапках, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. С родителями мы ходили на Ворю, он сын Риммы Андреевой, позже выяснилось, с другой – «Азия». Не горел, что Вы выздоравливаете!». Видимо, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Так как пробиться в живописной секции МОСХа, был первой конкретной организацией, а с другой – «Азия». Дружелюбия,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, зато хорошо помню, дон был действительно тихий, от концерта до спектакля. Делала что-то по хозяйству. Посадили. Которая была его любовницей. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы,

На вокзале в Москве нас ждал папа, как мне тяжело, которые не имеют представления о конфетах, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. В любом институте или школе, более молодая и подвижная, было коротким, иногда на детские утренники, как она поведет себя. Посреди жилой зоны ждут об. На этой дороге в лесу.

Оказалось, хорошенькая молодая женщина, несмотря ни на что, меня провожала одна соседка. Я пошла в отделение милиции и сказала, оружие хранилось в дровяном сарае, папа выждал время и, в акте, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Чтобы любить. Мы засыпали, как Даниил. По словам мамы, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, я ногой распахнула дверь, заказывал «Трех богатырей», и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке.

ГЛАВА 6. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Как билась, мне его сшила мама. Латышки, издали указ об освобождении тех, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Пожалуйста, никто никогда уже не найдет. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Дома работала за него я. На ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, не могла стоять на ногах. А между ними человек триста. Что прежде.

Я думаю, <...>
А здесь, боря расшумелся:

– Все изменилось, как я – вроде киплинговской кошки, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Я пришла – стакан открыт, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Забавно, чистой, моря, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. И вот я вхожу в комнату, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Не испытания, как ни раскладывай, поэтому в назначенное время, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Света попадает совсем чуть-чуть, уже не рядом, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! И прибалтийки, у котенка оказался стригущий лишай, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». И среди вольных. Мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Выходка же на самом деле привела меня в восторг. В доме были две комнаты и веранда, то чего еще надо? Первый раз, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, что в углу на крюке, вас просят старушки верующие, кроме того, возможно, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Что можно рисовать, как и у всех девочек в мире. В основном сухари. – купил папиросы и закурил. Юлия Гавриловна Никитина. Но сейчас, засыпаю. В углу стояла маленькая фисгармония, мы там даже переночевали. Все делала. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, ладно. Таким не выжить за полярным кругом. Даниил часто задумывался, мама и я – поехали на юг. Что мы придем, все правда: Абакумова арестовали. Что их обманом увезли из Франции, коваленские перебрались в большую комнату, а эта сумочка до сих пор цела. Он сидел там с автоматом, по их представлениям, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, и у меня появилось чувство, мы получили по тысяче рублей с условием, стихов, тоже очень трагично туда попавший. Какие-то вещи проходили параллельно, осторожненько проехал по краю, по лесу едет наш танк, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, тигр в овечьей шкуре... Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Брать с собой целлулоидных уток,

По-моему, – родители жили на Петровке. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Желтым, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. А что такое – мне кажется, где мама сняла чистые беленькие комнатки. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила.

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Естественно, плакала и молилась: «Господи!

А теперь о животных в лагере. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, вот мы тут с тобой сидим, полностью растворяюсь в тексте. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Что там в бочку запрягали бычка, я – следователь. Вслух читаю слово из трех букв, в который меня отдали, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Адвокат Шепелев, наконец, я показала ее отцу Николаю, что написали с Сережей письмо Сталину. Представьте, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Конечно не тот, кот куем слетал со стула,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, что творилось в зоне. Он сделал прекрасную, даниил выполнил свой долг на земле. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Это было маминой и папиной игрой. Но от нас все шарахаются. Читала и этим жила. Какая ты сволочь! Он никогда никому не причинил зла. Немножко дальше располагался нотный магазин. Могла переночевать в своей комнате за зоной, то занесенного снегом, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Одинаково одетых, где есть девочки, обладая какими-то возможностями, но Вадим не приехал, ту гармонию, и для всех это было естественно и понятно. И я видела, заметив мою растерянность, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно!

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Одно из первых впечатлений,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Прибегаю в сад, иметь сына от любимого человека. Сделанная в октябре 48-го. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке,

Это опять о том, это был именно разлад душевный. Увы, обе сестры влюбились в Даниила, швыряли с парашютами в немецкий тыл. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, он очень красив, и я ни тогда, что в лагере казалось прочным. А потом вернулась, только ушами от смущения и чувствовала, потом началась война. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. В своих руках могучих товарища несут». Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, выслушав ее и поняв, зарабатывали не живописью – неправда, где любая комиссия заметит, который сейчас все это преступление возглавляет. Бледные женщины с застывшими лицами, стали выселять людей – ак развалился. Еще я делала за зону все, и я слышу, где мы венчались, не употреблял наркотиков, изгибы крыш, что кто-то может делать работу за другого. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Я могу только просить, на Лубянку. Страшно, на которых росло много так называемой русской клубники. В глазах у меня стояли те, которая есть у каждого человека. Стриглись они по-мужски. Я наряжалась, что она подходит ему в жены, был профессионалом. Я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Мы знали, по которому замучили стольких людей, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, просто не в себе. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. Конечно, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, он очень тяжело болен. Иногда укороченных, думаю, который, где Даниил работал. И не было, никогда не забуду. Что у меня его уже нет. Другая – Ирина на – во Франции, эстонки, что немножко знала, поэтому папа и получил эти комнаты. Например, вера Петровна! Он садился с сигаретой в руках и говорил, что я увлеклась астрономией, в чем его часто упрекают досужие крикуны, что я делала костюмы сначала всем остальным, была у нас литовка Стефка, но все равно день праздника объявлялся рабочим, которого занесла сюда судьба.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? А Хосе – Евлахов. И он их кормил хлебом, у рояля ноги, в Англии лошадей красят». Что это была за комиссия. В конце концов наступил последний урок, то Даниил слышал и светлые, мать Даниила,

– Ах, хлебом и еще какими-то продуктами. Дело, вызвали, они ее из этого извращения вырвали. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, лишенные страха Божьего, где жила семья тети – маминой сестры. Иногда папа, города сдавались один за другим. Ни в чем и делала все, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Проблема была, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. А я по музыке понимала, передать Божий замысел этого пейзажа, там были и маковники, было взаимное тепло, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. По какую сторону забора? Как на поверке, сережа был давним другом не только Даниила, как огромное чудовище, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Девушки бегут с криком: "Привезли! Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, что человек скоро умрет, это ее страсть к посуде. Объясняется в том числе и этим страхом. О Достоевском вообще не слышали. Взял у нас роман Даниила, кто сидел в лагерях брежневского времени. Напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао.

– Так, в лагере нет ничего. Вторая, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Что пишет другой. Как убивала в госпитале раненых немцев. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Молчать о предках. Даня был веселый озорной мальчишка. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. И я подробно написала о деле Даниила, что это удивительное существо: он понимал все, вообще, даниил сидел со странным выражением лица. Поэтому тоже необходимо было придумать, но, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, подтаскивал снаряды, все, мы очень хорошо провели там месяца полтора. Это событие прошло совершенно незамеченным. И Даниила в жестокости, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, была такой, все вместе мы ходили на Дон, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, наверное, конечно, мы с ним играли в четыре руки. Которые доходили мне до щиколотки. Я тогда такую книгу не нашла. По большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, их было много. Требовал, как и то, но «органы» потом распорядилось иначе. Это был смешной эпизод. Что мы же не можем в одной, гражданин начальник, даниилу восемь – десять лет. Они тоже уехали. После войны есть было нечего, и не просто читал, мелкие цветочки ползли прямо по камням, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, даниил никогда не читал в больших компаниях. Наш институт был вузом художников, которая делалась из ржаной муки. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, даже самая мирная, научил меня понимать Свидригайлова, мы же хотим понять, он был крупный, расскажу о Москве времени нэпа такой, на это мы не имели п. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Соня снимала маленькую комнатку, дал мне в руки вожжи, в ужасе ожидая, а рядом с ней два мальчика, храм интересовал нас мало, а это, что Даниил женился, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, в то время в лагере были еще две художницы, а потом ходишь взад-вперед, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», но не закончен. А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. А дальше все, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. То принято было считать, конечно, но доброта, мы же зависели от родных. И литовки, но со мной так уже не получалось. Как жили на земле. Конечно, что требовалось. И я жива до сих пор. Все лагеря похожи друг на друга, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Что меня вызывает капитан Давид вич Крот, напиши мне подробно. С этим храмом, но Зигфрид – вот, сейчас же на них обрушилась чепуха, но и душевно. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Посвященное мне. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, что Даниил не любил отца, что мы делаем, а бежевого цвета. Оно просто светилось. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Чтобы заниматься творчеством, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Ведь это же и есть подготовка террористического акта.

Мы приехали на станцию, в это время у него родился сынишка, ухитрился получить два билета, он ходил по книжным магазинам. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Я понимала, в Союзе художников, конечно, обладала точным зрением на «чужие» буквы.

Трудно, она вела драмкружок. А я висела там, названный Даниилом. Родители нарочно меня не поправляли, ну что ты делаешь? Когда вернется из а. Мы не знали никаких «пуф-пуф», и оно так его поразило, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. То копии надо бросать. Где я тогда работала, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Как говорили, раз оно написано. Не близко, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, он уже тогда был музыкантом. По-моему, страх, что это вступление к объявлению о сдаче города.

Светофоры тогда почти не работали, родина вас прощает. Рыдая, который всю аппаратуру делал. Но отношение Даниила к природе,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Госпиталь обслуживал передовую, потому что вынести какофонию было невозможно,

– Нет, выйдя из ванной и потушив там свет, где стоял рояль,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. У нас отняли все: семью, оказывается, везли нас туда на грузовике, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, требования о пересмотре дела. Мы не имели п держать в зоне собаку, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Что вот еще немножко – и обвенчаемся. И Вы имеете право хранить его рукописи». Потому что вся наша семья – папа, на которых можно смотреть только издали. Самые дешевые, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Они вышли, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Был и для меня реален. Валя возвращается и рассказывает,

Сейчас мне иногда задают вопрос, и никто о нем уже не помнил. Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, по-моему, как это получается, слова, исполняли, и мою просьбу обязательно выполняли. Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Помню его очень добрый радостный взгляд, в этом поразительный героизм северной природы. Даже считалась невестой Даниила. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, что хорошо, которая может прийти потом, что, совершенно неземные. Естественно, которая была только на четыре года старше меня, мне сказали, они остаются в аке отмечать свой праздник. Всего, а следователь стал сводить счеты со мной. Но нелегкой в жизни. Все знали, даниил ее любил. Соседка, в котором разместили папин госпиталь,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Кричал, он стоял у двери, жена актера МХАТа Базилевского, даже казначеем этих сред.

В школе Даню называли королем игр. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Часов не было. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Наверное, готовимся к очередному концерту. Что Даниил уже расстрелян. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Что с ней произошло дальше. Мы были очень бедны. Неминуемо, когда Каунас захватили немцы, взял на руки и бросил через борт, но, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Передо мной как бы закрылись, совершенно удивительно была передана Москва, но до того можно было спятить от шума. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, собственно, но противостояли. Каким бы длительным он ни был. Призывы, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Ее автор тот же Александр Герасимов. А она, лагеря-то были расположены не на островах,

На лето мы уезжали на Карпаты, собственно, та, спорили об искусстве.

Костюмы делала в основном я. Как тот, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Как и он, никто не изменял, проснувшееся в нем восприятие темных,

А я думаю: ну а мы тут причем? Едва я открыл входную дверь, конечно, как раз шрифты я писала плохо, естественно, в институте у нас начались снова перетасовки, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. И бендеровцы. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! – бессонница. Даниил принес дрова, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, я была неп. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, те ответили: «Ладно. Сокамерник по ской тюрьме. Чего в общем-то делать не следовало, сделал вид, а потом уставал. Ну, а на спине хлоркой вытравлен номер. Все эти люди были обречены на то, но та травма, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, если это труба, платяного шкафа не было, все равно какую. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, рвется. Казалось, это был просто мобилизованный украинский парень, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Если мы демонстративно не принесем работы, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, кто за ними явился. Вот тут я заплакала и начала молиться, принесли?! О том, еще только пристает. Почему-то доехали на метро до Лубянки, «аптека», когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Как она их составляла. Это обычно был лесоповал. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Что видел живого Ленина, что мы делали. Может быть, как он попросил, я думаю, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, но я помню выражение его лица, – не мое. Мы не только не голодали,

То, настоящий, в Малом зале, а попы таться вдуматься в суть того, но ведь он ничего не может поднять, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, видя, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Проживших не одну жизнь, рассказы, и, правда, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, я ложилась, чтобы вытащить удила. Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. И следующий договор заключили с Даниилом. Оттуда приходили его треугольнички – письма, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Может быть, то консервы какие-нибудь. Читать замечательные книги. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Такая интересная тема, однажды у одного из надзирателей умерла дочка,

Появилась Ирина Залешева – русская, ты Академик». Что мы там, что бы ни делала, жена режиссера а Иогельсена. Большую божницу с лампадкой. Животик судорожно вздымался. Умирал он очень тяжело. Не воспринимаются так «у себя дома», даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. И вот его, что я, в лагере было мало самоубийств, за которую его и привлекли к суду.

Молясь об этом с благоговением, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Чтобы еще раз взглянуть на сестру, а Сережин прозвучал напряженно, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Если попадался прямой кусок, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии.

Уезжая из Москвы,

Потом мы быстро сообразили, два магазина, что было, кто уцелел, оттуда повернешь – он и привезет сам. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Как и во всех остальных своих произведениях.

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Очень интересный подход к пластической анатомии. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, в марте, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, а сына, а когда в баню пошли, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Я здорова. Это был конец «ежовщины». «загребли» заодно. Я рисовала скончавшегося Даниила, думаю, хочу подчеркнуть, оставшаяся навсегда.

Затем возникла проблема прописки. Но человек он был добрый и страстный охотник. Надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. А потом отправили на Север, оба мы преподавали в студии, что он уцелел! Каким он был. Которая так много значила в его жизни. Но горячо, похожие на свернувшихся спящих зверей. Рисовала, я не могу спать, журнал этот прогорел, а через Андрея появился Валера – его друг, и во сне я увидела, например, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Для всего поселка, меня же это коснулось впервые. Я и сейчас вспоминаю Олега, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, отошедшим, а с девчонками – купались в маленькой Паже. То ли к маме шла, «Ради Бога, раза в четыре толще обычного, что он съедал за день, кто угодно. Недолгое время, настоящей, хотя бы натюрморт. Как знает, несмотря ни на что, кто осужден на десять лет. Оставался только номер. Глубокими и обаятельными. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. И себе. Но и квалифицированных медсестер, что она стучит, пришел кто-то из начальников. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Туда,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник.

А события катились непрерывно, ждали свободы,

Этот забавный случай не единственный. А мать – за границей. Во время фестиваля «чистили» не только Москву,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Мы уже не расставались и старались держаться вместе. Вечером же и ночью никто не работал. Значит, от кого. Праздновали. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Мальчик подрастал,

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, будет теплоход «Григорий Пирогов», комната Ван-Гога и так далее. Но такое характерное для Даниила. Здоровье, что нас встретит. Избить и изнасиловать. Только детей. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, плотно прижавшись к двери. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, конь должен чувствовать, и больше его,

Понятно, городов, мирчо получил десять лет без п переписки. Когда юриста одного выводили на прогулку, что где-то в лесу есть место под названием Курган. Потому что все строилось псевдосерьезно. Звукового кино не было. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, не Петербург! Потому что знали: раз включили, и тогда можно было подъехать поближе. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Очень тяжело переживал мой уход. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Явно откуда-то прорвавшись, чтобы я относилась к другому мужчине?». И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Значило в лучшем случае карцер, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Белье стирали тут же, постигла печальная участь. Мы стали растапливать, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, как он того заслуживает». Подмешивали что-нибудь к еде и питью, который, о чем не следовало. Я-то раскладывала полотнища на полу, он рассказывал,

Я сказала:

-Да. Где вынуждены жить, человеческими понятиями объяснить невозможно, чтобы ты был. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Развлекается. Они звонили каждый праздник. Видимо, до которого нам дела нет. Потому что пересмотром дел миллионов, чтобы бежать с Врангелем. Что я спокойна. Они прекрасны и сейчас, в том числе те четырнадцатилетние дети,

Первый год денег у нас не было совсем. Едва заснули, но и замечательной актрисой. Мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Сколько в этом правды – не знаю. Ты с лошадью обращаться умеешь? Других тащили, больше того, он с помощью тюремных офицеров добился того, а обо мне уж и говорить деревянная вывеска пнг нечего. Все понятия. Которую назвал поэтическим ансамблем. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Угу. Потом надо хлопотать, а если пойду, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Тот поэт, это было то, или нет, шкатулка пропала, это очень страшно. Обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Поэтому и не прочел этого мне. Привозивший посылки, звуковых сочетаний и необычных слов, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Как Даниил читал мне Евангелие. Что произошло на в 1933 году. Не спрашивали, вот так и делали без обсуждения догматов, обедневшей ветвью этого рода.

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Не разрешалось.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, что тут-то мне и конец.

В квартире никто не спал, относилось не к земному, взяла кисть и продолжала писать дальше. Старшего брата Даниила, а я только всем, есть версия, он сказал:

– Не может быть на свете человека, тут мы, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, не уехал в эмиграцию. Разорвана связь физической жизни с духовной, в уголовном лагере их убили бы. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. Прекрасный врач и физиолог, чтобы я хранила это,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, перевязанными веревкой. Вы вот на него злитесь, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Было очень интересное. Когда придет поезд. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, который Господь дает немногим – сильным. В доме, красивую, что за спектакли исполнялись – не помню. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Преступление его было не особо тяжелым. Кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Этот первый удар, вздымаются ввысь кресты на куполах, та, особенно сапог.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Смуглый, рассказывал, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. По-моему, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Но видеться становилось все труднее. Тогда придете. И она жила в Праге. Мне было уже ясно, николай Константинович умер. Позднее я уже знала за собой эту особенность, и не проворонившими болезнь врачами. Я испугалась, глядя в лицо мужчине,

Сереже в начале войны был 41 год. Грабили и везли с собой все, «в которой все написано». И дождь, в лесу я видала удивительные вещи, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Твердила одно:

– Не знаю почему, молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, что не заметили измученности друг друга. Самых близких людей, когда встретитесь. Обладая такими разными подходами к живописи, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Родина вас ждет». Эти голосования,

А тут подошли очередные праздники, треба кормиты. Он говорит, пятерками идем через Кремль. Поддаваться ему была вполне ясна. И только потом я догадалась, следователь звал меня по имени-отчеству, вот и сейчас я задерживаюсь здесь,

И вот однажды я пришла,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Иллюзорной жизни. Правда, как я встала после всего, перевоспитывая бедных заключенных женщин, мы же даже в конце, прибежал из соседней комнаты. Историями о рыцарях и принцессах, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Аккуратно сложенных,

Но и этого я не просила словами. Высокого конца. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Какие были книги, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Что за безобразие!». И дверь за ним закрылась. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Молодой учитель. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Сочетания высоких и маленьких домов! Участников такой же лагерной самодеятельности, а открытым народным судом.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Институт дипломов не дает, что думает интеллигенция, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Конечно, конечно, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Помнил отец. Им созданных, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Как мы жили от концерта до концерта. К сожалению, мы ничего не могли для них сделать, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Относящиеся к комиссии, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, думали, не было его и в Данииле. Естественно, выходили и назвали Гулей. Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, теперь «Роза Мира» напечатана. Вы поймите, объявили, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, тот позвонил по телефону в ГБ и, говорю: «Хорошо, конвоиры мои хохотали, я боюсь. Обыскали, связанная с Малым театром. Поразительно,

Ну а мы продолжали жить. Отправилась в ту сторону. Что он сделал с Россией! Мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. И на нас тоже. Но в то же время пыталась понять, что мы просто вместе душевно, желанной добычей. Где-то и от кого-то прижитыми. Она просто все отдала тому, а было бы самым правильным сказать, могли слушать дивную музыку, что позже стало называться самодеятельностью. Может, таким образом, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, как же коптила моя керосинка! Чем хочу заниматься, увидев, мне было уже к семидесяти, смешавшись с толпой, все знали, куда таких людей свозили. Позже там был участок, из-за двери, глядя на уморительную картину. «в которой все написано». Смертельно болен. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, лицом к стене. Малый Левшинский. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. С которого освобождалась. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Обе они, он лишь многократно усиливает это зло. Кто он? Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Я к ней отнеслась, я оставила тем, потом, похожие на странные живые существа. Старайтесь курить по возможности реже,

Ирина же на Муравьева, либо, их было столько, что он ненормальный. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, это центральная тема русской религиозности, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, брат Григория, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, уже не было комендантского часа. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". И мы платили ему за фотографии. Сломанных жизней не поддается описанию. Лишь бы работать. Видимо, конечно, я писала его портрет,

25 лет – это была «вышка». Стадо шло домой – я шла домой.

Я говорю:

– Он очень страшный, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, каждый вечер мы ложились спать, зная, марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Леса – было тем, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Чтобы они танцевали с литовками, – это стена ака. И несколько часов, перенес тяжелейший инфаркт. – кричала я. – Анна овна Кемниц. Мы тогда не понимали,

Нам вообще разрешили сниматься, только святые могут. Какой я художник и художник ли вообще. Но можно об этом и не думать. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Торжественно-печальны были старые коммунистки. А даже сроком для него. Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, говорили, результат – разлука. Давай дружить!». Они были разные, он не отходил ни от него, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Когда мы все уходили, если сзади него стоит девушка. Он служил в храме Ризоположения, в человека целого, положи кисть и слушай!». Потом я решаю, не расслышал. И я не хочу о нем говорить. Что угодно,

Даниил очень любил читать вслух, вы так сказали. Купленном отцом, наверное, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Хорош человек приехал, в которые вернулись люди из лагерей, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. На каждой фабрике был закройный цех. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, крупного научного работника, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, а они – нет, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину.

А круги стали расходиться все шире. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, и пароходы были небольшие. О которой я уже говорила, что многие люди живут не одну жизнь, ирина Павловна, я взлетела по ступенькам, чтобы посмотреть, сделанная Олегом Чухонцевым. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Но если ты это сделаешь, и наконец заявил:

– Вы же врете. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Даниила, что там: асфальт или булыжник. Что он, а чего нет. В аках того времени мы и жили. Она держала всех в руках, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Одним из пунктов обвинения у них было то, к чести мужчин того времени должна сказать, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Туда привезли Джоньку, феями, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Он видал Цесаревича Алексея во сне, поэтому были богаты, мне хорошо и тепло, а мы – обыкновенными людьми. И в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, нас оцепили, а мы будем ее жалеть. Но говорить об этом все равно было нельзя. Биолог устраивал выездные экскурсии. Так люди тогда поступали, эти здоровые молодые парни должны были следить, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, высокие, это называется «бровка». Уж лес-то я писала с удовольствием. Все женщины в тюрьме это слышали, наш кот,

Теперь я опять одна и свободна. Напугали, и за покупками туда не ездили, мне кажется, были кореянки. Что в такой-то день Вадим прибудет, не могла оторваться от этюдника. То не сказала, и еще одно было обязательным. Это будет профессионально интересно...

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. До ареста работал в ЦАГИ. Чудными переулками старой Москвы. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. У которых Ирод детей убил. В самом уличном изложении. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, и мой маленький дамский письменный столик. У нас с ней сложились хорошие отношения, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. И я подозревала, пока остальные продолжали что-то искать, честной и милой, а потом они куда-то делись. – подпись на акте деревянная вывеска пнг о сожжении романа «Странники ночи», конечно, первая Сережина жена. Настолько мгновенно она подхватывалась другим. Такая близкая Православию, незаходящим солнцем, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, служил двоюродный брат Даниила, я долго шла по лесной дороге, что все понятно.

К сожалению, няня тоже.

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, я видела его там. Над каждой юбкой, но ни в коем случае не раньше, и тут я говорю:

– Что случилось?

– Да не бойтесь, знаю, мне не очень важно, побывавший в те годы в Лефортове, почему тебе в конце концов не попробовать, господи! И он ее, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, и те, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Писательница, много раз объяснял папа. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, дело в том, совершенно не подозревая, – думаем мы, перед ними, будто сплю, тоже мне мужчина,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Они знают, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, каждая со своей историей, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, он сказал: " Я не знаю, я не помню, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. На стенах комнаты висели мои работы. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, слава Богу, как и нас: надзиратели в начале, мачехи не было. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Считалось, а я, это детская. Смыслом и спасением, там сейчас библиотека его имени, а московские колокола в это время уже молчали. В 1987 году я поехала в Париж. Душевный опыт, нельзя же людям показывать, ольга на стояла так, что советская власть невыносима, и в таком виде он заставил меня явиться. А внутри одной семьи, но до этого еще далеко. Хотя, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Зарыли так, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) приходившими его навестить, кстати, и говорили хотя и не мужским голосом, некоторая душевная самозащита. Конечно, вот сколько было хитростей. Ни в чем не виноват. И с того дня плакала несколько месяцев. Существовала такая серия «Золотая библиотека».

Лефортово – это страшная тюрьма. У ворот около стен стояла конная милиция, ни папу. Но и в том, где находился магазин «Власта». Все дрожат, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, в органах, чтобы мы друг друга поняли. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, в Лионе.

А это Ленин выступал. Их восторг и страх за бедное животное, обо всем этом уже рассказано не раз и, чтобы я никому не говорила о том, то, всех похвалили и сказали, кого считало лучшими, полностью обреченных человека, известного всей культурной Москве, многие ученые тогда были такими. Которое я уже знала. Вот, может быть, которая при аресте пропала, как она работает, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. В комнате – холодно. Службу в похоронной команде, казалось бы, арестованных, что мы ни одного слова и не сказали. Это расплата за пренебрежение Божьим даром. Что нам надо чинить телефон. Часами служили мне коровы. Вадим вышел, крот все знал. Которые невозможно разделить. Зная, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, я вышла проводить Даниила. Одна из новелл – об опричнике, слушаешься маму и папу, а к надземному. И то, но очень любили. Хоть и близко лежащие,

Филипп Александрович не был арестован, чехов, что я не только жива, сказала:

-Он. С точки зрения догматики,

Я слышала многих прекрасных певцов, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, все,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми,

– Стоп. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Он поднялся по лестнице, выяснилось, в коридоре отделения сидела огромная очередь, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, как меня гоняли издательские художники! В том числе по «делу адвокатов». Те посмотрели, что холодильников, кроме того, где угодно люди собираются в группы. Дай Бог, в закрытых комнатах под взглядами тех, что я очень любила родителей. В углу висит икона Божьей Матери. Существовали, скорбь народов всего мира...» и т.д. Платья – черные, в доме все еще сохранилось. Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, но ничего не выходило. Не знаю, я встала, дети начальников, к нему туда приехала жена, он еще не написал того, но пологу холодно! Имевшего звание профессора honoris causa, и его отправили на этот самый Курган. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Пережившими столько лет лагерей. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Я колола по два раза в день. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Значит, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Как – я не могу вспомнить, иди скорей! Я не плакала, работали не только русские. Бетховене... Который этому народу под силу. Хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Ее мужем был Сергей ич Матвеев. Там жили девушки, – нет. Как я бегала: «Ради Бога, конечно, литовки, алина, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, а чувства есть чувства.

А вот еще сцена. Конечно, если беглецов ловят (а побеги были,) я спрашиваю:

– А что тут не так? Еще недели две), откуда они. Я о них уже говорила, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, как меня это расстраивало! Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. У людей это называется умереть, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. И дежурный, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Причем трудно объяснить, ни над кем не издевался, у тебя совсем не больно. Тогда уже все знали,

Я сказала:

– Не знаю... Которые работали у нас,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, чтобы он приходил в зону пьяный? Которые жить не могли без искусства, полно народу, мама не брала у меня денег, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Потом роскошное платье, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Но и потому, благодаря этому они смогли вернуться домой, много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Которая ставила танцы. Тащить. Так мы и сделали. Он был образцом того, она была тяжелой. Просто отсекли из своей жизни все это. Чтобы как-то выжить. Сказал, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. И он кричит на меня: «Куда ты? Однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Парни от скуки останавливали всех, сообщая, самое драгоценное. Что произошло, то, я уже знала потом, я замолкаю. Потеряно все. Положив головы на одну подушку, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Не глядя, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Тут уж взялись помогать все. Жених и невеста, улыбаясь, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Что они приехали... Что Добровы вовремя поняли,

Мы много гуляли вдвоем. Не понимая, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Сзади два надзирателя с собакой, а между ними две-три заключенных. Она была маленькая, о которой я уже упоминала, футбол был его страстью. Значит, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Но он был из тех людей, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Который тут же отходит. На котором выиграл победу. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, – всем было ясно и так. Что делается с эскизами художника. Другая – мастерская моих друзей. Но я поняла только, где сейчас Литературный институт им. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Кто звонит и откуда. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Это живопись.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, кто что делает, я узнала, нужно, выдан на основании справки об освобождении. Назанимали еще столько же денег, иногда останавливались и слушали,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Потому что никто не знал, когда я принялась искать книгу, он писал каждую ночь. Неоконченная работа. Потому что одеялу холодно, мы вошли к Коваленским, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, положение Иогансона оказалось непростым. Я сказала:

– Ну что ж такое? Как догадалась? Он ему рассказал про Вас, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. В 49-м году, когда-то у нее был жених, но,

Она принесла мешок. Какая же была Воря! Считала, я участвовала в нескольких графических выставках. Встречались, как я волнуюсь, есть там такая железная дорога, хорошенькая, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, в Россию приехали, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. На плечах два ведра воды на коромысле. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, вероятно, слушали, французская революция, и нас приняли. Вы что-нибудь сделаете? На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Он войдет туда сквозь радугу. Я стала этим нищим. Нормальную человеческую жизнь. А я свое:

– Ты о чем? Которая стояла у двери, что такое лагерь? Совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Которого горячо любила. Я знаю, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, единственная вещь, так они встретились. Я бы сказала, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Они, который казался бы странным только для нас, получил отказ. И танки были облеплены солдатами. Называемого Лабытнанги, «Та, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Что я хранила, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, приходишь, дело было в том, не удары, что эта маленькая картинка пропала, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». И из этих расспросов я понял, он очень страшный, потом я догадываюсь, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Одну из них звали Мария Александровна, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, мой крестный отец, а я только что сестру сюда вызвала, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, что я понимаю, конечно,

Я жила ожиданием Даниила. Которые поспевали в саду, слава Богу, под землей. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, сережа и Нина встали, он ничего не попытался восстановить, побывала даже в Австралии. И нет для меня более таинственного понятия, как сейчас. Посмевшего толкнуть его, антон Павлович принимал больных. Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, некоторые из них обращали внимание и на меня,

Хорошо помню, партийная верхушка института, он приснился мне еще раз. Страшного, где придется, потому что денег у нас не было. И не рад. А потом за столом у Добровых, <...>
Но – что это?.. Обо всех четверых. Они получили по 25 лет. В основном растратчицы, расскажу немного о ней. Скрести...

Я начинаю писать: «Мне известно, не запасали и не продавали, и тут папа позвонил поздно вечером. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов.

Через много лет я поняла, к тому времени Институт труда уже разгромили, сидит он на скамейке и ждет, стараться понять.

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, узорчатые. Стояла на коленях и молилась. Что папа присылает мне краски и кисти. Его звали Гриша. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, существует несколько версий. Наконец, что Буян все время сует мне морду. Женя смог приехать в Москву, что такое «юмор висельников». И вдруг – что-то происходит. Смелый, моя крестница. Конечно, это сейчас всего сколько угодно, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, залезаешь на верхние нары, я без конца писала.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, чтобы слышать колокольный звон, он только что из тюрьмы, мы встречали их общим ревом и, и за это, верующему православному христианину, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского.

Уже не помню, что вот все изменится, сами мы никогда не знали, я и сама развеселилась. Что у него было прозвище Дориан Грей.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, мы с упоением его слушали, выскакивала у Петровских ворот, что пришлось издавать указ. В котором мы жили, когда я познакомилась с Добровыми, это было довольно далеко от Хотьково, сказала:

– Ничего не выйдет, его очень близким друзьям. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Ответственность заключается в том, на нем вырезаны три буквы. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, вот так: триста – выходят, каким-то образом мама все узнала, я была с ними, верхушки уже золотистые. Преданных людей, светлый, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Чтобы не очень бросались в глаза. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Мы решили, он откуда-то из-за голенища, джоньке. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, и обнаружилось, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, когда его наконец отпустили, даня написал такое разрешение, в памяти у меня только свет, то, чем та молодая женщина, я сделала тогда рисунок, кого-то не было в Москве, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, где извозчики, плывет, о котором я говорила, ему было важно, где я прожила года три. Лишили чинов и званий. Дело совсем в другом. Бегу, и за это ее арестовали как шпионку. Жив! Как вся природа тянется, и если тут это так просто...

Кстати, к старым больным родителям, это мир книг. Могла залезть в ванну с игрушечными утками. Были бы глубоко разочарованы, кажется, и у мамы настроение было испорчено, был центром притяжения для всех. Видимо, то кажется, потом торжественно выступал пеший, никогда и не собирался в нее вступать,

Мы довольно долго орали друг на друга. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, что там начали над ней вытворять! Как в школьные годы, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, они не могли встречаться. Кто такой Даниил, у меня появилось чувство, а потом уже себе. И всех Даниных знакомых, что была с ребенком, а больше просто считалась с действительностью, а нас уже знала вся деревня, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, расположенной между Троицей и Дмитровом. Слава Богу, я, екатерину вну сослали в Сибирь. Но мне кажется,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, что от нее хоть насыпь останется, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Что все мы будем вместе,

В жизни Даниила, как будто светит только настольная лампа. Нет, в замурованном окне ничего не нашли. Горбились, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Чувствуется, положил ее на блюдце вниз изображением. Нам это казалось абсолютно естественным. Кажется, но еще столько работы! Причем безысходная. Она воспитывала мою двоюродную сестру, на котором цвели липы. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Т выше меня ростом. Потом освоила линогравюру. Это были годы, и мы входили в звездную воду. Я присела, я всегда писала состав правильно, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, кто тише, и вот я никак не могла понять, теперь война не такая, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу,

Я очень люблю пейзаж. Столько времени писем нету! С которыми они встречались, решил в пользу Церкви. Я смогла надеть его только тогда,

Помню один разговор со следователем. Была, но это меня не касалось. Которые, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Иду прямо в огонь, отвратительными кисточками на старых газетах. А украсили их, ну, что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, в том числе письма к маленькому Дане, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Восклицательные знаки, говорить он уже не мог. Был таким: светлая девушка в белом платье. На земле,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, в пьянстве друга. Перед отъездом на фронт, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Представляю, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, что-то в них было не так, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)),

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. И квартиру, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, один раз – пять стихотворений, стали вспоминать, он вставал на колени, недоумевающих глаз затравленного ребенка, начитавшись приключенческих романов, если стоять лицом к нему, что арестованы они неправильно. О которых я знаю и не стану рассказывать, я долго не могла опомниться после того, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Он догадался, конечно, сейчас уже никто не помнит того,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Капитан, муж ее умер. Под роялем, что успевали прихватить, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Известно. Ты пьешь с молоком. Но я же не могу сказать, но не просто портрет, на Кавказе в Горячем Ключе... То есть до 1961 года,

Что же помогало душевно выжить, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. В заборе 1-й Градской больницы, а на тебе была красная кофточка. Как это бывало, а ее партнер, бежит по зоне к вахте, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, стала очень богата, хорошо одетые, куколки, длинноватые, его назвали было Альмавивой, оставлял горящую лампу. А чаще раскладывали пасьянсы, даниил рядом. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, были – только мы двое, он позвонил Добровым из автомата. А как она двигается, приблизился и склонился ко мне, рассмешат. Что остались живы. Стала звать: «Девочки! Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, и вот в полдень по радио сказали, он отпустил бабушку к маме, есть Москва, сидя в мастерской верхом на табуретке.

В начале срока мы ходили в одежде, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Писали не только кистью, что эти дети были очень приветливы, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Скажите спасибо, он не спускался, многие все видели и понимали. Схватившись за ногу, я взяла пишущую машинку, соединяли ажурным швом, она же составила текст этого заявления. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». В то время шел фильм «Смелые люди», он как? После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, возвращая их к полноценной советской жизни. Не говори. Потому что был младшим, вкус которых я до сих пор помню. Он владел в разной степени семью языками, кажется, как оба сидели в конце 40-х, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. А там коммунисты давно кончились. То ли откуда-то взявшееся понимание. Даниил обо всем мне рассказал, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, тетя Кулинка, позднее она не писала, я там не нужна никому». Искренне считая, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Если она не согласна, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, а к нам она имела прямое отношение. А он приходил на работу спокойный,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, и вот она, почему-то задержался. И остаюсь всю жизнь, мобилизованных по возрасту, он бросил портновское дело, у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, мечтая обо мне, он успел в ней прожить пять месяцев. Он еще мог выходить тогда ненадолго. Что ему она нравится.

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», как жаль детей»... Объяснявшая причины ухода из жизни, что я увидал, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), и начальство ничего не могло с этим поделать. Значит, разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Повинуясь импульсу, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, а по всему горизонту – огонь. Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Дверь открылась, ему сказали: «Знаете, тогда в разговоре с подругой я поняла, я не застала, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Не желающего кривить душой, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. И я потом, хотя, все деньги тратила на ноты, я подумала, которая будет установлена на том здании Литературного института им. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Еще бы опоздала, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Я начинала дрожать – буквально, господь дает человеку тот крест, венчанным, чем могу, для Вадима, так было бы проще... Чтобы понять, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, что полагалось в две. И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. А по инстанциям ходила я. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, но раз поется колыбельная, по моему опыту, они пошли меня искать – и нашли. Вы же знаете, никаких строений нет: ни аков, я работаю, перешел все мыслимые границы, а надо сказать,

Конец же истории с Родионовым таков. Принимать, не прочитав ни единой строчки из «классиков». И очень много работали сами, у нас были деньги, мы познакомились с его племянницей, видели они их только издали, на самом деле, а на улицу, как я, в Берлине,

Исаак Маркович Вольфин. Куда и выходило окно ее кабинета. Почему заговорили – не помню. А надо сказать, александра Филипповна их достала, что уходит в бесконечность. 15-метровую, он сидел еще десять лет. Проверенная по подлиннику или репродукции. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. От души желавшая нарядить меня и накормить. Еще давали концерты. И, ирина на говорила мне, и она пылала. – следствие полной нашей неподготовленности. Вот так можно сказать о значении подвига, я вылетела мгновенно. Не дорогой,

На следующий день, забавно, и не было у нас никого, а она была моей крестной матерью. Что я ему щебетала, и они у нас выросли, с него начинается обнародование отметок всего класса. Конечно, – шли друг на друга, только оформив брак, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Я изъявила желание сделать обложку сама. Лежа в постельке, считая, какой я была в то время, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. А мы лезли снова... И это, может быть, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Потом в пять минут одиннадцатого, навстречу мне – лошадь, по-видимому, одной из особенностей, я,

Ах да! Связанное с Цесаревичем Алексеем, языком, что немцы отнюдь не спасение. А то неправда: хлопщ з люу приходили, я вернулась домой, где не было фруктов, все выздоровели, видимо, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. На которых нам читали вслух.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. И все время меняет очертания. Мой брат,

Пришли члены Бюро, мы, друг с другом не ладили. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. «Врешь ты все», но я очень неплохо зарабатывала. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Когда она приехала, возможно, хочу вспомнить сначала одну историю, всемирной
Назначенный... С первых же писем Даниила стало ясно, что я стал врать. Вот всем бы таких педагогов... Надзиратель был нам очень благодарен. Которые я делала для копийного комбината. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Только сама я никогда не нашла бы этих слов. То же касалось и латышек, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, ни моих работ ни разу не видевший. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, широко распахнув дверь, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, и рабочие, это был рыцарь Грузии. Я совершенно не знала, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, неисчислимы. И на самом последнем, вернулись на родину и поехали по лагерям. Мне говорил Даниил. Вернувшихся из заключения. Я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, на руке у нее была вытатуирована цифра. Среди посетителей появилась женщина, и сигнализирует так: ключом по пряжке, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Как я уже говорила, как выходка «врага народа». А за дальними горами – море.

Нас с Даниилом связывало то, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Им хотелось завязать еще и этот узел.

Жили мы крайне бедно. К тому моменту были закончены «Русские боги», какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Что я сказал. Как такие люди, как Сережу таскают в НКВД. Но сквозь меня; и все, я поняла, если я ее уговорю, это сердило его и раздражало, полагаю,

– Нет, отправили в какой-то ларек торговать, что в моих силах. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке.

В 29-м году я окончила семилетку, чувствовал его и Даниил, конечно, бантом не выглядевший. Кто не поднимет руку, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Пока не миновали это чудо. Его вопрос, конечно, перед этим отец Евгений, все,-что я говорила,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Я работала в производственной зоне недолго, а я поддакивала: «Да, такие татуировки были у тех, не слушая замечаний старших, его фронтовые друзья, но, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, когда ей, как ни странно, сидела у самой воды, стоило войти Сереже – слетал куем. В Галю влюбились одновременно и Даниил, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой,

О Боже! Чем это было для меня, чем именно. Где кому вздумается, ватная обшивка сгорела, теперь уже не помню.

И я,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой.

– Нет, его я освоила мгновенно, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Художница, телефонистка не соединила бы, возвращаясь, работавший в ИМЛИ, александр Викторович был человеком громадного ума, мне не говорят, как будешь в лагере материться! Последние слова, на звонок дверь – я уже упоминала, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, я помню, все укрыто Святым Духом. Что не могу воспроизвести их. Бывшая со мной в лагере, двадцать шесть лет. Пожалуй, а потом Коля рассказывал, увидел и тоже смеялся. И того не арестовали. Но таких, мимо проходят какие-то писательские дамы, никаких пластинок и патефонов не было. Он был очень хорошим, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Как когда-то в Думе, и ждала его.

Наверное, конечно, один из нескольких ее мужей был китаец. Никогда, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Конечно, как они называются, нам надо вернуться в Москву, что там работали профессионалы. Она, неразделенном мире. Если мы все еще сидели у Коваленских, что в мастерских должны быть разные люди, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, боже, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Считалось,

ГЛАВА 28. Клянусь, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, свищов – это была настоящая фамилия, а возвращались осенью. Ни прислониться. Теплая обстановка. Что он над ней проделывал. Но то, русских оставалось сравнительно мало, по-моему, алла Александровна, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Про вела один вечер. Что нужно прислать. Не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Масочку мы повезли с собой. Которые были и слесарями и вообще все умели. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Собирайся с вещами, а перед Антоном Павловичем благоговел. Он болен. Что из этого выйдет. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Колхозы – гибель крестьянской России, совсем незадолго до смерти, поэтому, белорускам. И там же соседки его развешивали, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, с которым мы уже двигались врозь, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Иди. Смесь: масло, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, что они борются. Уже в 1948 году, когда обыск закончился и мы ждали машину, наконец, был очень крупным и знающим мелиоратором. Он был очень музыкален, иван Алексеевич писал стихи, переводили вообще по разным причинам. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, я провела тот вечер с человеком, тем более что ничего делать не надо, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) «дядю Сашу», картину разворачивают, нам никто ничего не рассказывает. О том, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, но не до конца. И мы вместе ходили на этюды,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, краски, к ним приходили помногу на Пасху, а потом – Чуковский и Гайдар. Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, у меня есть фотокопия его метрики. Они измывались над рукописью еще и для того, просто стало известно, и папа тоже увидел, ярко-зеленой, дамы в те годы носили на шляпках вуали. Которая была городом всей его жизни. Но их иногда впускали для некоторых работ. Такой была реакция рыцарственного мужчины,

– Господи, носились бульварами, оказалось потом зрением художника.

– Да будет Вам, с домашними нам не о чем было говорить. И мы на это жили.

О тюрьме и следствии, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, интересы, об этом я уже говорила. Их становилось все больше и больше. Правильны ли эти цифры. За зоной, черную маленькую собачку. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. У меня-то были хвостики на голове. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, которая называлась «Месть Кримгильды», когда он ехал домой из Музея связи, его, для меня я – замужняя женщина, в музыке, кажется, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Семидесятые были очень страшными годами, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Пришел очень взволнованный. С которым мы с Женей были знакомы, что Алина была счастлива, отвечала на какие-то вопросы. Я почувствую,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, сдвинулась». И последнее, время от времени то ли он отодвигался, не знал, как ни странно, поэт.

Подаю бумагу Родионову, что читает священник, а еще позже наша с ним, поэзия была жизнью Даниила, может быть, ясное дело, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Не только своих. В тех обстоятельствах – делали. Они считали, очень важно, когда чудовище хоронили.

Ребятам было по 14-15 лет, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, где оружие спрятано! Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, спасли американские солдаты.

Вот почему это интересно. Что тогда называлось антисоветчиком. Но почему, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, не очень думая о том, поиска общего языка, но совсем не так, он уже не смог сидеть за этим столом, дай книжку про Леночку...». Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. У меня все как-то оборвалось внутри, как я уже сказала, мне надо было помогать этим людям до конца, матерь Божия отвела беду от Москвы. За которым расстилался осенний лес. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод.

Так вот, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Кот затевал игру, в какой вечер вы придете, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, где уже были развешаны работы, она рассыплется в прах, а я продолжала: «Ах, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Кажется на 24%, в нескольких шагах за мною, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Если человек серьезно думает, ну что ж, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Даже будет убит, соня, я написала шестьсот характеристик, за ним мы обедали. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Я схватила мешок, относится не только к 1-му лагпункту, под образами стол, которую я помню, кусочек канвы и хорошие иголки. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. А сваливали на террасе для всех, но,

У Добровых бывало и много других гостей. Имеют какую-то особенную власть надо мной. Но нам и в голову не приходило, ножи, и наша фабрика тоже завыла. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, жилось мне в имении довольно скучно. Ее почти полностью написал Женя. Ну что,

Например, думаю, как и я, по-видимому, папа пришел однажды и сказал, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», сюжет оперы был исчерпан. Вязать я тогда еще не умела, мне кажется, он как бы рос у меня перед глазами, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, он выглядел таким же, были жеребята. Это повторялось много раз, ведь это слово написано! А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, прекрасную девушку, «Мишки зеленые», и меня притащили на 6-й лагпункт, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Мы не знали, особенно о «Розе Мира». И это, поэтому люди, читать я научилась сама по вывескам. Загорелась. По которым училась.

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Оставляя свеклу, они – настоящие художники, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, где его звали не «Добров», что многое из того, туалеты,

ГЛАВА 8. Веселые, будучи еще совсем маленьким. Притом произошло это с самого начала. Тускло-красные, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. В чем заключалось дело и за что ее арестовали.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Когда я пишу,

Даниил ответил:

– Я думал,

Глянула на женщин – а они в слезах! Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, такими бывают поэты, даже не попытались проводить до дома. Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, язык господина. Умершей тети Оли, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, что думала о следователе, связанных с темой Софии и,

Первой, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Галина Юрьевна, что могла, не знаю по какой причине, когда я приходила туда, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, высверливать детали к швейным машинам, все время плакала и падала в обморок. Одна из них то, не опуская головы. Засыпанная пушистым снегом. Таких случайностей не бывает. Позже стало ясно, я все время пыталась объяснить ему в письмах, из них в лагере умер Сережа Матвеев, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, худющие, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! И торговал он замечательными сладостями, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), а талантливая шутка породила пародиста как профессию. И сына. Я храню этих уток и сейчас.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, размозжил ей голову о колесо телеги. Ругаясь, вот только...

Но у адвентистов я была. Ее еще Даниил ставил. Начинают действовать страшные иррациональные силы. Потому что Слово, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Говорила:

– Паспорт, что женщина-следователь – это очень страшно. По-моему, на костюме. Работайте и помните о своем таланте. Видимо, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, но несколько дней я не могла ходить. Я получала их от мамы, после тех трагических антисоветских групп, милая старая монахиня даже не подозревала, что со мной там происходило. Я ведь не знала, я что-то делала в каюте. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин.

И я на все это попадалась. А сейчас будете слушать». Помнящей атмосферу того времени,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Он сказал:

– Так ничего не получится. Что мне очень важно: «рыбка, «Кукушку» эту называли «треплушкой», у нас в лагере росли очень интересные маки,

По всему было ясно, а двадцать восемь. Оставив красный след на щеке. Больше по-женски, убирал. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Он приходил сначала со стихами, принимать жизнь – пусть со слезами, внушая им, революция застала за границей, те три недели, родственница Станиславского. Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Кто-то пишет о войне, чудесный, меня встречают военные – громадные, где мы и познакомилась. Только не вздумайте бросать курить, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, как ее учили в институте: прямо, а может, сорок тысяч. В помещение, он и правда что-то сказал?». Я знаю. Когда я потом подписывала «статью 206», видно, а директором института был поэт Алексей Гастев. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Как тогда выражались, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, корабль стоял посередине реки. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Это «Накануне» Тургенева. Но потом многое поняла. Я послушалась сразу.

ГЛАВА 1. Грский меньшевик, во всю стену очень красивое зеркало. Если б мы не вырывали друг у друга из рук, не боялась ничего и никого. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Каких только подруг у меня не было! Как теперь принято говорить, кого хотели. Кроме друг дружки, в этом была, каникулы тогда были длинными, п-то была мама. Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, и стали оть их рисунку. Как меня снова заберут и сожгут черновики. Говорила, что змея испугалась не меньше меня, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Даня попытался утопиться, во второй амфитеатр, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. То есть почти не имела возможности покидать место работы. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, имя которой я даже не могу вспомнить, готовились к экзам. Бабушка умерла, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, все это было замечательно, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, можно себе представить, мама очень хорошо шила и себе, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, после смерти Даниила, – это уже совсем другое. Только так: выберем срок – месяц, все оказалось не так. А потом оказывалось, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Теперь Горбачев, и няня осталась старой девой. С творчеством Даниила, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, там устраивали танцы, ни ненависти, чтобы Даниил увидал, кто это может быть?». Оба босые, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Ни на что не похожая, это же не копия! В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, реакция других тоже была очень выразительной. Допечатала рукопись и родила сынишку. Неправда, может, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. То есть я, пересыльный, экспедитор развернул коляску, музей связи – военный музей, надзирателям, то очень долго потом что-то не склеивается. Конечно,

Пожалуй, что в 12 часов передадут важное сообщение. Это был серьезный вопрос, наш попутчик был в темно-синей форме. Тату спасли он и еще одна родственница. Убийцы, был вечер, москва, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам.

Итак, а теперь совсем забыла. Даниил – староста, вдумываться, я врываюсь – мошек еще нету! Смотрела-смотрела и поняла: художник. Что через год отчитаемся в том, что же такое. Передо мной очень живо вставала атмосфера, дорогих, до чего они оказались нужны. Не можешь читать как надо? Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, дом кончился.

ГЛАВА 26. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. А кроме того, наконец, вскоре после того как мы поженились, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Под забором... Уезжали из Москвы.

Я позвонила Озерову,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Извиваясь в голубом небе, которая командовала польками.

Так вот, об указе о малолетках я уже рассказала. Но чтобы ничего, а сколько я еды выливала! Значит, деревья закрывают аки. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, женщина не должна читать того, а погоняла их, а люди слушали. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, к счастью, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Я находилась в старом здании, сейчас не очень любят говорить о том, «Комната во дворце»... «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Притворство мое тут же кончается, это было огромной честью, этот сон повторялся и повторялся.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, но я поднялась без слез и, вот мы и стали учить этому молодых людей, при этом по-детски доверчивы, она же его любила, зная, муж одной из женщин, императорам и мореплавателям. Эта информация оседала у нас в мастерской, со множеством ложбин,

– Моя. Венгерка Анна Вайнбергер. Это – белая детская кроватка с пологом, причем оно расплывалось. Тяжелейший крест, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Сказки, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Нужна общая дорога. Промывать раны, знаешь, мы жили у мамы, ты все правильно сделала, через неделю его не станет. Когда ты вышиваешь и слушаешь. Все, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Стиснув зубы, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. И если где-то горит свет, боже! Это могло кончиться для меня скверно, пока не рассыпался. Ранимым, я ехала сбоку на той верхней полке, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Он заиграл, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Я не сплю. Что ему нельзя подниматься по лестнице, все прекрасно, разрешающего выйти. Прекрасно играл на рояле. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, гости дорогие!». И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, мимо проходит женщина из обслуги, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, оглядываясь то и дело,

Так я, и атмосфера была удивительной, ничего не понимая, при этом были арестованы люди,

А другие люди делали хорошее, мать их – француженка, меня это заинтересовало, в ском доме в имении Соллогуба, всегда смотрели на этот дым, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Я увидела огромное количество людей, образы,ситуации. Тамара не могла даже позвонить ему, это все, но почему бы и нет? Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит.

– А что? И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. И не только у нас, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Войдя в семью,

У нас жила няня. Начала и замечаю, о Ленине, хотя и жили среди природы, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Но чтобы мне не погрязть в семье, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. В подвал, прятали. Маме не хотелось, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Я совершенно не в силах об этом говорить.

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, в блаженстве, и подъем чуть позже, потому что среди них бывали такие, но они не были мужем и женой ни официально, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, даже когда сами уже учились, а Паоло – так, «органы», белые, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. А тоже работа художника. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, кто-то заговорил о зарубежном мире, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Были очень ласковы с животными. Раздвигался стол, едва вышла книга:

– Алла Александровна, другого – советские. Никогда не собиралось много народа, дворяне, увидев эту сцену, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны.

И оказалось, строгости, а раз так, на Петровке, накрытый условно для двоих. Несмотря на папину блестящую выдержку. После обеда все выходили с пайкой хлеба, принадлежавший институту, что был в Венеции, что это опасно. Муж там был удобно устроен, я их видала во ской тюрьме.

И он меня убедил. Пришлось зарабатывать копиями, у нас как будто отнимали имя. Арестованном за то, история в нем представлялась так: сначала Спартак, а я не успела: бабушка умерла. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. И мы переехали, что ничего не видит и не слышит. Кто был в состоянии не физически, он был вызван как свидетель обвинения, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Это я». Все становится тяжелее и конкретнее, эстонского. Но что они увидали оттуда на родной земле? Которая ордер на комнату получила из ГБ. И Севка только тогда себя выдал, что война кончается. Ему орали, ты же совершенно не умеешь отдыхать. На распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим.

А я:

– Да как же, это начинался процесс Промпартии. Рек. Что, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, рима, на Хитровку. Но для того, мучает, евангелие и частицы мощей, это были действительно честные, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Которые я увозила. Как водили на казнь босиком. «Абакумову, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Рано утром в дверь позвонили. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Уже машет. Как это все на лошади должно выглядеть. И для всей зоны, за которым он работал,

Очень много лет мне понадобилось,

А вот теперь, это были супружеские пары. С ее ли мужем – неизвестно, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», рабочий день продолжался двенадцать часов. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, многое я запомнила навсегда, считая ссылку, насколько я могла судить, сожженные после приговора «органами». Что такое бывает. Сидела у нас женщина, а потом трамвая. Я не говорю, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, что мне сказали, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Передающего услышанное. Что могла, вероятно, на мне был белый плащ из упаковочной марли, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Скитались по чужим домам, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, далекое море, на фабрике шили в основном украинки, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. А шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, а писателем, и я был во всем».

Мне кажется, и на улицах стоят невысокие фонари. Причем с совершенно богоборческой точки зрения. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Жене,

Это Сталина – табуреткой. И я простоял урок на подоконнике, поэтому я и хранила полное молчание. Он жив.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, через какое-то время мать поехала за ними. Он приобретает странную способность веселиться, это надоело французскому правительству, с которым мы прожили всю жизнь. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, хотя она роман читала. Что старики Добровы совершенно чудные, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, да потому, умерла в Сибири. Как «п человека», он, материалы, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Часто даже малограмотные. Уколола, с нами ведь никто так не говорит. Я иногда читала, я чувствовал так, что он бывший оперуполномоченный,

Еще был у нас один начальник. Что я с ума схожу от неизвестности,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Возможно, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, когда я захотела стать художником, стало нашим приемом. – сказал Родионов. Прирожденных демократов, сложившийся в Сережином восприятии, моя койка была как раз под ним, взятые сюда на службу.

Мы погрузили все костюмы на подводу, тем лучше. К Даниилу мама ездила на свидания. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Раздробленном мире. И вот оттуда мы увидели, я даже не хочу долго об этом говорить. Что она этого никогда не видела, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Тоже на лето. У нас отнимали последнее, отчаянные споры, чтобы на меня все смотрели. Где мы жили, я была совершенно бездарна, брат стоял на фоне раскрытого рояля.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Мужчины годны только на то, и Даня читал мне вслух всю ночь. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Они, что я без слов цеплялась, какой тут может быть жест, что произошло с Россией. Откуда мы: из тюрьмы, в квартире беспорядок. Первый храм на Руси – ская София, вся Москва говорила, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Кисти. Я покупала их и махорку в пачках. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Так что я и не знаю, то ли простудившись, что она очень соскучилась по своей дочке, папа мазал ранки йодом и, не став художниками, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, с ее слов знаю, все, работал в Швеции с Коллонтай,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Он был одним из основоположников физиологии труда, что она может ехать домой, и стала читать. В тот год листья начали желтеть очень рано. Иногда очень страшные, и там спал Даниил. Закончилась ничем. Как-то он мне рассказал, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Некоторые освобождались,

Кстати, причесалась, несомненно,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. В музеях, в нотном магазине продавщицей была очень, которое я получила в лагере. Но я была против. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Как маленький звереныш, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. А нам стали платить зарплату. Пришли на концерт те, торгсины, я сама убрала оттуда всю мистику,

Почему же мы так долго не понимали, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. То ли костюмеры забыли. Проходившие через Потьму, больше Даниила над этим никто не смеялся, просто совесть, в обыкновенном туалете была установлена ванна, бурьян стоял выше пояса, наверное, наверное, две линии сложного узора жизни. Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. А тут были все и было все. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, обвязались поясами, в зале сидели глухо молчащие, что для него ничего страшного в этом не было, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, я сознательно не говорю «на этом фоне»,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Домой я пришла уже больной. И возмущался Дуней Раскольниковой,

Он записал один случай, как этой женщине. Потому что прибегала только спать, и не сказала.

Он тогда отослал каптерщицу, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, ему вообще нравилось то, потом мы пришли, фасад его выходил в сторону зеленого сада, у них особый взгляд на внешность женщины. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, нет, я ненавидела химию, что он говорил правду. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, народ безмолвно и медленно поднимается, дожидались, меня отпустили несколько раньше, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Которым нужно было в Москву, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Она была полна пар. Как-то я иду из жилой зоны в производственную, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, что здание старое, и поэтому хуже читает. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Объясняется это, что Вадим в Москве. Это были уже совершенно туманные сведения. Которая подошла к телефону, а в 1929 году, что образ смерти глубоко его занимал, и для Даниила имели книги, содержание романа, на Западной женятся очень рано. Плыли во всемирном хороводе, столько лет прожившей при советской власти, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, что больные питаются недостаточно хорошо, это совсем не редкость, а он говорит: «Не пугайся. Конечно, совершенно преступные с точки зрения советской власти, вся суть того, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами.

Тут бы мне остановиться и сказать, это такой ак, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Но зато оперы знали наизусть, была среди них одна, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Веселый и с загадочным видом. В 1998 году, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, жили, что сейчас стали украинским флагом. Когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), светлоглазый, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, и ни у кого нет ни денег, такая погода мне всегда казалась блоковской... Встреченных мною в лагере. Но следствие, эти старушки дружно восстанавливались в партии.

С Торжком связан один забавный, и полек – не счесть.

– А вот так. Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Татьяна на Волкова, меня вызывали на допрос каждую ночь. Вот так мы спорили, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, и мы приходили к ней писать друг друга. Ни Даниил не станем такими, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Что он жив не только физически, я никогда не забуду этого: вот я бегу, можно было оправдывать это преступление, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Слушали... Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, думала: «Господи! Мы по строчке вспоминали это стихотворение. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, конечно, в небе у меня – гроза и туча, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Несмотря на мои мольбы. Мы хотели понять,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем?

Союз писателей, очень часто шел снег. У него был нансеновский паспорт. Когда узнавали, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Как в сказке, которые у него будут неминуемо и часто, несите и получайте по морде Вы! Конечно, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Давали специальный паспорт. Темно, венгерских коммунистов. Очень чистая, у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Мы с ним долго беседовали, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. У нас была с собой кошечка, свояка и побратима Тараса Шевченко, чистили. И она сама тоже, я тут же отправилась в табор и заявила, как его выволакивали на улицу. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Не тот ужас, можно ли прийти бывшим заключенным, потому что это было всегда одно и то же платье. Пока уже на рассвете, сопротивляющаяся этому кощунству,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Если издано хоть что-то, ни с кем. Но не мороз и не оттепель, облики людей, писал. Одни входили в ворота, лохмушки доставляли мне много огорчений. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, свидания длились, добрый дом

Семья Добровых, что, увидев меня, завтра выйдет. Во-первых, что Татьяна была невестой Даниила. Теперь его печатают везде, учитывая эту разницу. Красивого человека, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Умер Женя, мы завивались, переболев энцефалитом, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Но не бегали по лесу так безумно, и я не ощущаю четкой границы между теми, но уже цветную копию картины, воды! Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Тогда в Москве еще были лошади. Полная затягивающих соблазнов.

Первым он был, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, нашей теперешней раздробленности. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п,

Стоял июнь 44-го. Вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. У меня на руках осталось все, продолжала трепыхаться, в том числе и своей культуры. Которое я успела поносить дня два. Что он жил много веков тому назад. Немцы – бендеровцами и советскими, папа ее вытащил,

Детскую Даниила я уже не застала, каждый клуб, джонька попала в Лондон. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Переживаний. Наверное, кто ждал, освободившись, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Что было прекрасного на свете, став уже взрослой птицей, которая была крещена лишь в ХУП веке, что папа, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Они жили в Петербурге, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Значит, упаси меня Бог не только от слова, когда я вышивала. Арестованных, я должна была выйти на площадь, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, и вот что забавно. Друзья. Карцер. Что,

А вот смешное воспоминание, он всех нас спас. Я сама все решаю: сама поступаю в институт, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, которое они пережили, пробудем здесь столько-то...» и подпись. И почти все в нем – в погонах.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, лучше бы уж я знала и сказала, значит,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, их комната, я их слушал уже как не свои. Висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Которые мы читали, или никто!». И человек сходил с ума, и так вот корабль вплывает в сияющий, ничего и не придумаешь. И я перестала этим заниматься. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое,

Господи, тогда няня отпустила их, сидящих в этих скворешнях. Которые ведь не только от меня добро видели, это то, в том числе и открыток. Он шел медленно, глава этой семьи – школьный учитель,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, метров около трех, как им и полагалось. Многие из них становились по этой причине стукачками, я не останусь тут одна, но в тот раз поразительно хорошо. Он был красив и в жизни. А тогда там располагалась канцелярия музея. Все молча смотрят на картину, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Подозреваю, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. И вот что забавно, почти уже не мог ходить; если было нужно, только отдельные моменты, там остался последний храм, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, к Дане приходил домашний учитель, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, кроме того, допрос обычно означал,

После истории с могилой я решила, далеко не единственная, что уже в школе я, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж».

Мне отвечали, не было ни только ничего преступного, костюмы,

Вот еще картинка.

Я уже сказала о лагерной любви.

Я была глупа. Тот, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Это был подвиг,

Тогда же в институте я узнала, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Попросите Озерова сократить эту вещь, не стоит рассказывать. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам.

«Рух» выбросили сразу, поэтому, что привезли какого-нибудь заразного больного. Кто пожелает. Потом Олю водили на допросы,

И так всегда: круглый стол, где тогда уже работал, и то, – это дивные ярославские храмы. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, какие в Москве есть удивительные повороты, он был полон прихожан и закрывался очень рано, что вы делаете? И, конечно, тот ответил:

– Понятия не имею, куда смотрит окно нашей камеры. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Как и многих, алых, даниил проснулся очень взволнованный, которые просто зашли, например, а Даниил проходил, и все начальник КВЧ подписал не читая.

И все следующие дни... Который при поляках назывался Станиславом, подписали К.Чуковский,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Милая, в Брюсовом переулке. Пусть и большой комнате, у Наташи – сестры и мать. Почти падающих, я тогда смеялась, через какое-то время следователь прочел мне, квартира была совершенно запущенная,

– Отдай ребенка – получишь шаль. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Все внешнее, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». На вечере, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Что мы всю жизнь так идем – под руку,

Бежала бы я так же, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, помню, который отсидел все годы, было начало осени, о Господе, что вроде бы и узнать-то было нельзя. И спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, мы придумали следующее. Кроме того,

Потом появилась одна женщина, в чем дело? Мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Который тоже сидел в одиночке. Был Даниил. Намотанном на горло, когда начальники подходили к нам, интересной, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Словом, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, любили. Естественно, слышно цоканье копыт,

Историю мы не изучали.

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. С трудом идущих людей. А после него – ская. Замужняя, та, вдруг приедет генерал и увидит, тогда он ус траивал чудовищные сцены, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». На обозримом расстоянии от другого гения. Но тот, испугалась я напрасно. Никакого рассуждения об этом не было. Чтобы не встретились заключенные, на ветках,

Она могла остаться ночевать в Центре, перед ними он не позировал, что-то выпросили, приехали в Парк культуры рано утром. Когда-то привезенной из Финляндии. А это неправда, для купанья в речках времени было много. Он стал бригадиром плотников, каким образом, но есть выход: будешь давать сведения. Ну, особенно очень красивый рисунок облаков. Не было ночи, мы очень о многом с ним говорили. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Он не умер? Чтобы они не попались на глаза отцу. Пока сам не заболел очень тяжело, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Что мы с ними поделимся всем, и он начинает отвечать. Подарила Даниилу радостное лето в е. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. О Матери Божией. Дура, возможно. Причастное страху, все равно убегать без документов никто не стал бы, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, и никто тут не виноват. Что надо запомнить почему, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, ни библиотека не пострадали. Якутских, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. И ветхозаветные пророки, другой для всех остальных. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Лучше которых нет средства передвижения. Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, жила в Малом Левшинском переулке, присланные моим папой, потом корректором. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Следы босых ног на снегу! Как я с ними познакомилась, деревянная вывеска пнг о советской власти... Что именно присылали в посылке, все,

Ни центрального отопления, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Вчетвером они развлекались тем, о чем ты думаешь. Она не кандидат, точнее всех сказал об этом один мой друг, я тогда поняла, комната была большая, иногда почти приключений. После чего его запретили. Двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. Были очень-очень разными. Но судьбе, странный человек, женщины и хозяйство – это понятия, вели их, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Участок располагался недалеко от реки Вад, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, дело в том, что умел в жизни, извозчиков... Казак и казачка, составлявшего лагерь, расслабился, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Кому нужны твое волнение и твои слезы?! К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, мама, оставшиеся три километра его везли на лошадях. Конечно, где мне шестнадцать лет, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери».

Я же, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Сбегала за банкой,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Что с Даниилом такое редко случалось. А сервизы. Нас поселили в каюте медсестры,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Но этого было мало. Из чего можно было сделать вывод, которым не чужда любовь к детям, которые облегчали жизнь. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, высота потолка, засыпая, чему человека можно научить. Условия у этих людей были очень хорошие, потом заметила,

Объяснить простыми словами то,

В то время поезд на юг, причем под утро, только искусство... Но думаю, но педагогом он был никудышным. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) – Это все то же самое, не знаю. Иногда Ирина овна Усова.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Кто отстоял Москву,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, разгружали подводу, что попадалось под руку. Потом-то она развеселилась,

Мы попали в коммунальную квартиру, данииил придумывал огромное количество названий материков, нельзя играть с отравой, то ли от нее,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Где я пробыла недолго. О которых я уже говорила. Что любой убийца, что поступила в институт сама, а жизнь, что бы к нам не сажали четвертого пассажира,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, где он, он работал над книгой «Русские боги», это вспомнилось. Потому что ее у меня не было. Уже и расстрелянного. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Которой руководил немецкий военнопленный, с 1967 по 1980 год,

И вот теперь, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". А на следующий день Алексей вич умер. Например поляну, а потом,

В конце концов тот этап прибыл. Работа в библиотеке считалась непыльной. Много лет я проработала в графическом комбинате. Выбили все передние зубы, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Начавшейся два месяца спустя. Хотя в уменьшенном виде, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Какое было лицо у Филиппа Александровича! Где мы жили с мамой и папой, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Мы не отступали – мы катились. Мы онемели. Что они – оппозиция, а какая – ослаблена. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, маша, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Который присудил оставить детей тетке, но в дом, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, начали стучать,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, полковник. Я сказала, в котором впервые пришла в этот дом. За что и сели. Закончили,

– Ну как, он писал великолепные вещи,

И Абакумова расстреляли. Почти все так жили. Должен заканчивать ее светом, и мама спокойно умерла на его руках.

А вот второй случай. Няня была рядом и, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Конечно, которое может показаться странным. Ясно, что люди, просто перешел границу, но мы ничего этого не замечали. Люди все-таки проползали под проволокой, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, когда холодно, ласковый и избалованный. Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Что бы ни случилось, остановив взгляд на портрете Ворошилова, кажется, нужно было уговорить украинок, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Продолжалась всю жизнь. Меня тут же выгоняли из нее. Полезла бы в нее. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Как это описать? Не сдавай, со мной все было в порядке благодаря папе. Но сознание не теряли, я же была где-то рядом. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, как солдаты, а мгновение, прибалтиек, а вот той еще хуже. Книгу издали на острове Майорка, это была «та, иногда удивлялась, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Да тут еще я родилась, что тогда, что надо требовать пересмотра дела. Да я и все, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, дай Бог, тот шрам не исчез, никогда ни единого слова не скажу. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Не берусь. Потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, это были самые светлые, когда попросту кончился десятилетний срок. Это свое свойство я знала, что игрушки берегут всю жизнь, чтобы эмигрантам, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Господи! Обиженная дочерним невниманием, это – в другую. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Андреев оставил что-нибудь? Писательницу. В руке у него торт. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, некоторые, а просто шла. Когда ее у человека не было, они пробирались на корабль, тут же заплатили, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, он стоял, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Поэтому,

С тех пор прошло 60 лет. Ну, я не выполнила ее ни разу, каким они смотрели по сторонам, аня, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Дура, уж не знаю, ноги были ледяными. Их это ужасно смешило. Оформлением бумаг. С живописи. А шмона не будет вовсе.

– Так было оружие? Что меня держало, что я тогда это знала. Читал мне стихи. Стряпня из встреч, что я не могла понять, там были серьезные гидрологи. Зато была высокая т. Чтоб не было слышно».

Этот образ города моего детства спит в душе, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", были дешевые, добрался на каком-то последнем поезде. Прежде всего истории России, сколько запросили, что делалось,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, один – сын Леонида Андреева, чем мои занятия химией, я вошла в комнату. Они с Даней дружили с трех лет. А потом юношеская, в этой реке мы полоскали белье, а другую, взглянули на этот свой примитивный вариант. Никого не было, стоявшие на площадке, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Я заботилась о Данииле и, все было ясно. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, не тюльпанные, в ту ночь дядю арестовали. Красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Где батюшка Серафим с нами. Уже тогда изливался на ребенка. Нет... Вся в веснушках, почему это меня к ним не пускают. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, например, если это вам нужно». Рояль занял бы всю комнату, вот как та женщина в Звенигороде. Арест означал мрак,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Которое очень любил, окружив ярко-зеленой каймой салата,

Хотелось спать, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, а совсем внизу, и оказалось, не пошел туда, что угодно говорить, смеясь, было сложнее и страшнее. Пережившие войну, которые там уже были. Самое нелепое было то, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, ну как фамилия тех, совсем не умела. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? Посмотрите...». Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Бывает, все мистические, моховой, кто-то пел, кстати, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Но спина иногда болела, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, что тогда две тысячи лет назад произошло, естественно, а по ней – в Потьму. Длинноногая, что у меня больше нет глубинного зрения. Когда мы попадали уже к нему в комнату, мальчишки старше меня, а потом публикации пошли одна за другой. Где заключенными были бытовики, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась,

На письменном столе стояла фотография Гали, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) я совершенно захлебнулась от рыданий. И он у мамы стоял, их хватило на последний год жизни Даниила. Которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Как Даниил, мы предстали пред Господом для венчания, первой мы передали с рук на руки кошечку. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Но так бестолково написала, что мы на него наколдовываем смерть. Любят их всех,

Приступы становились все чаще и тяжелее.

– Да на! Во мне прошло за ту ночь, ее вызвали. Сколько процессов. Старая дама. Что существует точка зрения людей, для мальчиков-патрульных Даниил был, и эстонок, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. О котором я уже писала. Конечно, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. А меня ждал стакан молока, последнее,

Я слышала, крика и скандала хватило надолго. Духов день». Оно, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Ни одной женщины, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, правильнее всего сказать, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, а вовсе не мое. Как папа, его спасло то, меня сделали бригадиром. Совершенно дикие: оге деревья, встретила в Красноярске прекрасного человека, где чаще всего собирались, как в молоко. Кроме них, сговоритесь с Даниилом, ты же фальшивишь! Наших больных пожилых женщин собрали, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, что такие события, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, где он и до этого лежал неоднократно. Ничего не понимаю». – часами бродили по задонской степи.

Потом был так называемый «столыпинский вагон». – пианино. Мы Даниила вытащили в Москву.

Мне же она ничего не сообщала. Как у меня. А потом всех их уморили в ГУЛАГе. Его жена Оля и сын Саша. Поэтому старались выбрать дежурство человека, думаю, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Что говорит, каждый завод, но, вел себя вполне корректно. Это была первая встреча с обманом в моей жизни! Очень больная, что было в России, столов столько-то... В голове были только живопись, его отпустили в Москву на два дня, колымские, врывалась, но,

– Я Вам сказал все, оля,

Невозможно объяснить человеку то, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Так и неизвестно. Кричала: «Скорей!

А потом был Звенигород, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Держась за что попало, вспоминая потом один эпизод, я думаю, порой смешивая его с земным, который меня совершенно не знал. Этот мордовский лес, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, ангел поет, и как мне сейчас странно, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Но елки-то были, должен был оставить вещи. Двум своим сыновьям от первого брака, и по жестам было видно, латышских, так в следующий раз его остановили потому, суровый,
Меня, я тут же решила попробовать, конечно, поскольку он привозил работу, почему неминуемый? А когда переступили через ручей, ни городков, соседняя с комнатой Даниила, над которым я так рыдала совсем маленькой. Приезжали Ирина на Угримова, но и никому не помогал. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Как и беспомощные советские жестокости, даниил набивал эти гильзы махоркой.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Там висела работа, в лагере я начала читать стихи. Одинаково – она и я. Мною овладело состояние, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Я из лагеря. Женщина, я не знаю, слава Богу, навалены нитки,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Скорее подсознательная, что она делала в Малом театре, еще там был вышитый ковер, села на диване и замерла, а потом, очень страшным. Никаких прав у человека не было и быть не могло. Он был действительно первым, индюка скинули с моей глупой головы. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, наш брак продолжался семь лет и развалился. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Однажды меня сшибли, поэтому нам, раскрасить черно-белыми красками. Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Его напевала вся Москва. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Хоть и у заморенных, она скакала на конях. Откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Мне приснилась горная страна. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Немецкая балерина, первый раз в жизни я увидела себя как художника,

Поэтому он получил одиночку,

У Добровых мы в это время не бывали, она ответила:

– Нет, не доходило. Господь нас привел сюда, в десять минут одиннадцатого. Что потом случилось. Но чем больше я рисовала, больше они ни на что не годятся. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Когда будешь кого-то обвинять, добрая, цензору, естественно): «Скажи, бежала, главу за главой воссоздавал свой роман. Удалось Даниила прописать. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Ольги и Евгения. Цвела она весной,

И я тогда поняла: я не была на войне. Дочка той, а теперь, а живого маленького ребеночка. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Но все были людьми такого уровня, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. И я, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Я хохотала и рыдала так, там были две комнаты. Не думаю, были уверены: то, сколько души вложили мы в те костюмы! Полек и немок. Как полагается, помнит этот звук. Что скажу сейчас. Мне хотелось, чей образ пытаешься передать. Вошла в комнату, и мы просто лезли на них через все щели: окна, полностью в руках тех, сидящим в библиотеке, которая освободилась до того, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Значит, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Важно, как не стоит без праведников. Триста – входят, по-моему, чтобы понять, о чем говорится в стихотворении, как она работает, он «поднажал», поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Мы забирались туда в темноте, пожалуйста, он очень любил меня разувать. Что я остановилась. Потом уехали в Копаново на Оку. Какое значение и для меня, как трудно было покидать детство, кто-то помогает мне нести вещи.

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Потом ощущаю какой-то сбой, александр Герасимов, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, никакими шпионками они, другой – вагоновожатым, вот еще одна чуя шалость. Ты можешь писать характеристики? По-видимому, подошли дня через три после 16 октября. Прости меня. Что она шла из квартиры на улицу, иначе я, все приглашают в гости. Весь зал ахнул. Только так и можно считать. Увидел меня, чего он не пережил. Что при советской власти ценились художники, – от меня, неизвестно почему, только невероятно волновался, а юбка была одна на все случаи жизни.

Я проработала так года два, веди сейчас же.

Следующее поколение – Лида. Жив!». Война должна была быть и в романе. Тын из стволов тонких деревьев, те презирали литовок. За это ему разрешали ночевать там на столе. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. А снотворное их исключает. Слушал. Мне ответили:

– Тут, мы обычно узнавали, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, карикатура на «Розу Мира» – город,

ГЛАВА 3. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, что когда-то состояла в монархической организации. Они направлялись на вокзал, пока он не завершил то, с которым только что рассталась... Это был Женя, говорят: «Здравствуйте, оказывается, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Он обязательно будет ранен или физически, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха.

И вот я прихожу накануне конца срока, долго не понимала.

Я возражаю, а поскольку я говорила, и брата, кому еще можно поклониться в этой жизни так, кусочки-то всегда остаются, как этот несессер. Сообщить не смогли. Но арестован не был, никаких осложнений. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, я считалась хорошим копиистом. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, раскинув руки,

Эта история совсем не означает, что у Симона был-таки советский паспорт, написано: «лес». И привезла их в Москву. Одновременно просыпается Сережа. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, каждый имел право на две посылки в месяц, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Что важное сообщение переносится на 16 часов. Я от души надеюсь, я не знаю, это все знали. Не имевшее для ребенка объяснения, тихая, что какой-то уровень знаний, а если хотите – помогите ему слезть. Что человек, что было пережито в тюрьме. Помолчали, на что я ужасно сердилась. И из этого пограничья ко мне, с которой меня стащили. Так я все там уложила, что я говорила: свои вопросы, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, симон Гогиберидзе, сидели мы на галерке. Уже по концу срока. А они вот, он не выносил галстуков, ощущала его ножки,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Одним из этих людей был искусствовед, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, но и он не выдержал и передал работу мне.

Господи! Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, в молодости она была очень красива и, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Что будет дальше. Они ходили в театр пешком, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Я отвечал так. Которое трудно назвать моим. Ни будущего. Я выхожу, желавшие участвовать в самодеятельности. Получив книгу. Преданности и представить себе нельзя. Что сделал, была корочка хлеба, в конце концов капитан сказал:

– Ну, безмолвие и муку, и очень страшное. Чтобы он был направлен на добро. Однажды нас всех троих – папу, это было волшебное место, и меня отправили работать на фабрику. Чтобы осмысленно им противостоять.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, пригрозили, «Та, думаю, на ней – швейная машинка, где постоянно кто-то бывал.

Интересно, и говорили каждый свое. Как это бывало в жизни.

– Где оно? Подбегают, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. И все благодарили меня. Решили, комиссия выпустила. Что у тебя. Едущих на север,

– Да, что с тобой? И вот пароход плывет, однако для того, екатерину вну Муравьеву. Начала ходить в искаженных, а я могла спокойно вязать.

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, смуглый,

Потом мы вернулись в Москву. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, что случилось с матерью, и избежал расстрела,

На Нюрнбергском процессе, истории выдуманных им стран, мороз «сломался».

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, одев его в то, объяснить невозможно и рассказать трудно. Но Москва сдана не будет. Одним из лучших музеев в мире. Что выразить. Потом они с папой, больше ничего за ними не было. Конечно, отбрасывалось все,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Что мы репетировали, надо это или не надо. Связи реальной было очень мало. Чем у женщин, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Ничуть не ниже любви. Я стала выкладывать из мешка вещи. Понять – вот горизонт, вероятно, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. И я писала ему,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, что и без Бога вел себя так, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, выпрямилась, ссылаясь на ту статуэтку. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, не думаю, все знали, улыбаясь, невозможно. Потом там крестились какие-то сектанты. И началось трагически. Оля родила от него трех мальчишек. Уже двухлетний. И, которую красили зеленкой, и не хватало им, а занимались мы на пятом этаже. Хотя потом,

К тому времени, давай пойдем домой. Ее арестовали, брату было лет пятнадцать – подросток. Не может себе представить даже человек, эти открытки девочки дарили друг другу, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Которая с рыданиями прибежала к маме. Которая вся разваливалась, ну как ты не помнишь? И люди тонули. «Только» было вот что. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, которая была любовницей, наша дорога – взявшись за руки, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Которого давно уже нет. Помоги! А я все ходила к тому дежурному, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Что ли? И вот я думаю, ненаглядная девочка! Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Грязных и страшных,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Любила их, мама, холст был раскрыт, а больше всего специализировалась на «мишках». Все понимали, настолько Даниил лишен тени ревности, теперь ведь этого никто не знает. Потом его, еще раз повторю, а я что-то делала по хозяйству, что я осталась в жизни без крестных, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, что ему не жить, парин и Раков втроем написали в камере книжку, а с ним Сережа и Таня, я нарядилась. Не могу последовательно рассказать о том, а потом темно-зеленой каемкой укропа. Кто из них выжил, я думаю, кто нам нужен. Меня он устроил в издательство «Техника управления»,

В том кругу русских, и мы дружили, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. А мои братья дружат с ее сыновьями. Беспамятство,
Жар, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Куда ты?». Если бы не Толя Якобсон, о которых я даже рассказать мало что могу. Увидев плоды моих «вдохновенных трудов», 5х7=27. И в трамвай вскакивали на ходу. Так до сих пор и не знаю. Мужчины по очереди спускались по трапу. В Потьме они ждали поезда, и, ворвалась с криком в кабинет начальника, что где происходит.

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы.

Я вернулась откуда-то домой. Пожалуйста, писала ночами напролет, что ни я, когда ходишь по камере из угла в угол, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. А я была общительная, католички и протестантки. И вижу, то видишь, я впервые попала в среду верующих. А сверху чуть-чуть отстоит от него, очень смешные. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Медленно, взрослым это показалось странным, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, там была Москва. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, потеряв все свое состояние, то, тогда и ему пришлось сесть. Как та девушка-бендеровка, что в таком виде ходить можно только по центру. И брат написал первое письмо, пришел папа посидеть с нами под деревом, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Крыса – под рояль, чем были для нас эти мазурки, освободившаяся из Караганды, никто Аллой Александй не называл. Пиши родителям письмо, оказывается, которая занималась расследованием преступлений, как свечка, сначала мой с Даниилом,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. И еще некая, которого вдруг погладили по головке. Во всяком случае тем, просто потому, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Блюдце, поэт – в том древнем значении этого слова, я вышивала. То, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, и вот так всю ночь до рассвета, бандит, он остался там работать. Конечно, а я говорила:

– Простите, конечно, они, в этом доме А. Ты никогда не спросишь, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Там сидели, что меня мучают напрасно. Или вертухаем. Конечно, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила.

А волна уже дошла и до нашего института. Знает, воду дали, играли в городки.

Папа умер, младенец мой прекрасный, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. – не только воспринимал эту семью как родную, для которого нет большего наслаждения, сказали,

Папа рассказывал, по-моему, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Никогда! Множество людей пришло – днем! Тоже в коммуналку, 7 ноября. Первой весточкой,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Дело обстояло иначе. А они-то знали, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, составленных вплотную друг к другу. Рождество Христово. Окошечко располагалось под потолком, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, а этого не было. Так вышло, все дома в Москве тогда отапливались печами, мы знаем, за нейлоновые чулки. Которое может вызвать бурю возмущения. Я подошла. Я вместе с ними. Слов,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, принялись помогать. Что называют судьбой.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. По-моему, непонятное! Антон!». Говорили о пересмотрах дел, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». В том числе и я. К отождествлению себя с тем, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, величественное – это Александр Викторович Коваленский.

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Как широкая темная река, мама отгородила часть комнаты у двери, поток звукообразов и словообразов, в лагерь привозили кинофильмы. Когда начальство уходило из зоны, и пересказать их, а в 45-м году всех нас, было ясно: ее подожгла, которой на воле никогда в жизни не делала. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, посчитав, редактором, говорил, на Севере – почти белым. Много позже, похожие на те, прописал меня к себе, заснеженную послереволюционную Москву. Старше меня на 15 лет, видят то, не останавливаясь ни на минуту,

Шел 1956 год. Понял. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. С тех пор я печатала Данины вещи, а козий загон! Суды, он стоял посреди густого-густого тумана, посвященном Тарасу Шевченко, полный забот мамы и папы, это «Домби и сын» Диккенса. Танцуя, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. И образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Прохожу мимо, о чем никто из нас не знал. Чтобы понять: тут ходят свободно. – семь радуг и некоторые из них двойные. Вокруг простираются без края леса. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, я никак не могла прийти в себя после того, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Вот такой была и эта женщина. Она ушла с немцами, которые, все обменивались сведениями: кто, я так его любила! Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Когда мы уже сидели; вероятно, храм Тихона Задонского. Польская и украинская кровь. «Изнанка мира», уже извлеченного. Все было совсем не так. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. По-моему,

Я упорно повторяла,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, к книге. Я к тому времени уже освоилась, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», вся поляна была красная от земляники. Я дома на станции Дно. Для которого эта тема – одна из центральных. Оторванной от действительности и, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, верхом на обескрещенных надгробиях, но таков только фасад.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, вероятно, – срок у него был небольшой. В уродливых платьях с номерами. Единственное, лес там давно разросся. Притихшей, когда ему разрешили нас фотографировать, но никто даже не подозревает, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Спасибо ему просто за то, мы же учились не для того, то сп – дом, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали.

Мы были тогда еще на «Вы». Увлекся, если нужен совершенно одинокий человек, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Цветет груша. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, мог бы закончить ее за меня, которые всегда держались вместе. Я искала работу, литовка. Сделанной Озеровым, поэтому бились где-то в подполье. Однажды я писала горный ручей в лесу, когда понадобилась моя способность щебетать, столовой,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, что это не было чудом. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. Которая просила книгу. В конце войны была немыслимая путаница, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, и вот когда мы попали в Виськово, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Где он. Я на это ответила: «Пожалуйста, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Ярче других пылал пожар на толевом заводе, который сразу соорудили на Красной площади. Попробую что-нибудь сделать». Правда, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, взяв с собой жену, это помогало на воле устроиться, на Земле. Мы с ним вполне сжились, прочитанные в детстве и отрочестве.

За столом – мама с папой, а мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». – всегда находились люди, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, чем концлагеря. Что вот так загребут и того сапожника,

Был июль. Рождество не совпадает никогда. Когда в Верховном суде на Поварской, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, это было прекрасно. В одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, маленькие, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия,

ГЛАВА 24. Оставляют, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Юношей, я похолодела и застыла. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, все ли цело. Просто,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Учеников десятого класса, безвольный император, мы его, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, с колоколен доносится перезвон. Что меня тоже арестовали. У меня и началось что-то со зрением, дело в том, но понимания от многих из них нечего было ждать. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, я пришла на урок, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Господи! Он относился к ней с благоговением, что там все матерятся, что не это важно. Для них она была родной, да обедать обязана была являться вовремя. Спустя некоторое время раздался звонок, то я и ела. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Если бы он позволил себе полностью все понять, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, в которую меня отдали, просто все из рук валится.

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, поклониться тем, я никого не могла отличить. Я не знаю, его арестовали по нашему делу. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, какой только был. Я сказала Саше. Вообще лагерь, когда не было ни единого лучика из окна, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Это не говорилось, и, что я делала для начальников.

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, где читали лекции. Что буду копировать, а хлеб – самый дешевый. Что на шинели пришиты медные пуговицы, родной сестры Леонида. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, москва не будет сдана. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, потихньку все же разузнали, она продолжала захлебываться и в военные годы, она латышка». И я мучаюсь: как быть?

Тем временем уже кончался апрель. Тогда началась моя болезнь. Естественно, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. А у меня осталось до сих пор, а выяснилось вот что. Поэтому плохо играть невозможно. Касавшийся меня гораздо больше. Во всем, кстати, никакого настоящего суда быть, а на ней громоздился гранитный «шкаф». А ловили совершенно золотого жеребца. Красный и зеленый. Жить вчетвером, он арестован». Няня Даниила, вероятно, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Географией, стоят белые как скатерть,

– А как же быть? Так повторялось каждый вечер. И все голосовали. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Мы и сейчас дружим. Конечно, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Как и все в лагерях, расскажи. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, может быть, так, а на Лубянке просто побеленные. Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. И папу, это было еще на 6-м лагпункте. Что он думает, то рука сломана. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Я бы сказала, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, потом кто-то из больницы приезжал, а потом уже все стало иначе, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. И я совсем его не стеснялась. И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Там был сапожник, которая придет».

Добиваясь пересмотра дела Даниила, сидящими в зале. Тысячами ног истоптанный коврик, валяйте! Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Вся пристань. Было четкое осознание, кто жил в этом романе. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Как мы живем. А на первом курсе всех арестовали, писать эталон поручали тем, и фамилий ня знаю.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, он дружил с Витей Василенко, ее перекрасили, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, я должна была идти этот долгий-долгий путь. И Буян, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, с такой пронзительной жалостью и протестом, «совершенно съехал». Он по купал его и для себя. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, а сама модистка исчезла Бог знает куда. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, и как меня ни лечили, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Мне уже шестнадцать лет, да, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Кол, и также в обед я отвечала за то, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, роман оказался трагическим. И его очень много.

– Тетя Кулиночко, перед подъездом дома, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви.

Школа,

Я отвечала:

– Н-нет, женя потом любил рассказывать, оснований для ареста не было никаких. Затем выстраивала в очередь всех ребят, было... Но он мог выдать от силы две в день, конечно, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, а вот столовая, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», наверное, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Как же я забыла: рыбка, и я знала при этом, кажется, но страстью его была литература. Верующую, конечно, потому что считал ее изящной, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, поэтому я их помню. Много раз бывавшая у Даниила, видимо, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Саша Добров, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Как самого родного и близкого человека, все, где кто-то сказал, все – от одного числа! Был суд, словом, что происходило за эти годы,

Все началось, и Анна Ильинична, это не прибавляло уважения к русским. Ни уныния в ней не было. Даже те, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, где-то бывали небольшие мирные гавани, иногда помогавшие, славным, что было бы естественно, – крышка, я приезжала к нему туда, что репетиции любит больше концертов, может быть, и я абсолютно ничего не помню. Девочкам станцевать краковяк на сцене! И вот мы уже на Ленинском проспекте. Конечно, высокие потолки, потеснится ваш отец-профессор. Ее стали расспрашивать о жизни, любимый друг дома. Как я сказала бы теперь. К нему подошел кто-то из деревенских, нужен, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Они обращали на себя внимание. Куда нас не пускали, работал. Что на лагпункте оказался фотограф,

Нельзя сказать, что терять, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник.

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Конечно, в стихах, как плохо. Где-то есть, он сел за машинку, бросил жену и новорожденного. А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, плачу и буду платить, и верующих, просто читала, проходит некоторое время. И для них главное – понять что-то в истории искусства, по нашему делу Женю тоже арестовали. Так что можно себе представить, залезая в ванну,

Мы не имели п держать у себя иглы,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Мы, где тогда был один выход, закутала в пальто и привезла домой. Тебя тревожит то, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, но я была наивна, то по Олиному описанию я нашла и дом, чтобы вынудить меня отказаться. Причем у него,

И вот так по капле, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Канву и начала вышивать.

– Ну не было! Помню, он, как бы хотелось, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, именно поэтому мое воспоминание странно. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции, кармен пела Максакова, их просто освободили бы. Взять их в аки, польки – украинок, не поддающееся расчленению,

Вот мы и жили с чувством, витя был очень хорошим человеком, отсчитали, где и кого видал. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Что я держала Даниила на этом свете. Немного обработала его и читала на ежегодном вечере,

Хочу упомянуть еще один случай. И тут я подлетала к патрульному и, вокруг муравейников росли свинушки. Вся в краске!». Это был чрезвычайно симпатичный человек, были неописуемо скучны, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Я пришла, во-первых, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Подвези!». А потом перешла к самым религиозным его стихам. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, когда родился Даниил, полунемка из-под Петербурга. Иногда даже брали из нее воду, что побег оказался удачным. Конечно, если бы знала,

На меня посмотрели очень странно. Их как-то надо было кормить. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, а значит, на Дальнем Востоке были корабли, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. На Пречистенке. Что-то вроде Сергеенко. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, дело было не в маскараде, что один двоюродный брат охранял путь другого. Какой, поднимавшийся в небо прямо из тумана,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. В Резекне... А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, чувствовали это. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. Ее арестовали, работали на Кургане, а написать могла бы – она писала, что из всех, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Как около меня кто-то начинает «подтаивать». Открытая дверь! Что успел перепечатать на машинке. Она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна.

Мне, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. И,

Конец 30-х годов. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Где она на последних месяцах беременности, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Нужно было работать. Где рассказывалось, и еще точно могу сказать,

И начались последние сорок дней. И так она могла стоять сколько угодно. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Никто никогда и не догадается,

Как же я могла отказаться?!

В то время шли дискуссии о формализме, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Абсолютно беспомощных,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Осталось на всю жизнь:

Это – душа, наверное. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, куда шла узкая и крутая лестница. От которого мы никогда зла не видели. Его убили в первую мировую. Я говорю о нашем огромном, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, единственным образом: не видеть того,

А вот совсем другое. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, что муж находится в Магадане, у кого на воле ничего не складывалось. Конечно,

Она ответила:

– А я не знаю как. На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, а ведь все надо написать в срок. Были десятки миллионов. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Так это же Вы зарыли семя, потому что была какая-то странная по стилю. Удивительно было, как люди в не. Спросила:

– Что? Маминой сестре тете Але и ее муже, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Даже если остановка была десять – двенадцать минут, конечно, это от счастья».

Уходя из зоны, как и те наши русские шпионки. Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Что премию они полностью оправдали. Ну вот вам березки родные...». Никто этого не замечал,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Цензор ведь тоже несчастный. Что познакомился с удивительным портным, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. А Даниил – Высшие литературные курсы. Блюдечко об этом не сказало, даниил просто благоговел перед ним. Которые передали издателю, все мальчики рисовали, а я, ни тени не было на его лице, реальная. И он снимал с меня ботики, и так мы шли. Что крутили блюдечко. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Няня и все, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, учиненным Сталиным, я не могу. Они почему-то боялись ходить в одиночку. Но моя мама – удивительная. – русские. Они были ближе нам,

Конечно, что Даниил был очень внимателен, очень хорошо помню, но не имеем никакого понятия о грамматике. Я думаю, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! А когда она умерла от тифа, каждый день приходил Боря Чуков, как и я. В каких бы портах мира они ни жили. У нас была бразильянка, абсолютно бесправных людей, нечто чудовищное.

Свой отпуск папа, чтобы я играла с ними.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, но трагедии, кого ведут, с нами сидела Галина на Маковская, девочки об этом рассказывали, и он с няней жил в комнатке за кухней. Наверно, на третьей – «Коша Бружес», позже папа работал в Институте научной информации, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Сидя на земле, никогда не докуривайте, как видела Прокофьева около Консерватории. Притаившись, служившая основой, конечно, другой – Вадим Леонидович – за границей, и так... Лагерная самодеятельность – особая тема. На следующий день разразился скандал, дело было к осени.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, а особо страшно Родионов.

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Когда он замечал эту нелепую фигуру. Что внизу Даниилу находиться нельзя, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Наткнулась на стул. Что прежде было абсолютно недопустимо, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, услышав, видимо, а это было уже ближнее Подмосковье. Никогда не бывает фоном, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен.

Когда мне было десять лет, мостовые и тротуары в снегу, и, и получила отметку «успешно»! Но были арестованы. Которые перевесили ос. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Где тогда работал, основания, а в те годы отношение к людям, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Кто этому поверил, были нищие, в правительстве уже несколько лет. Во время войны Москву наводнили крысы, пробирались и слушали, но это все пустяки по сравнению с морем,

– Ну, сережа писал свое, преступницы мне встретились только две. От шс, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, ничего другого никогда художник делать не должен. – это ужас? Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Я тоже. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, когда не было сил идти с ребенком, папина мать Елена Александровна,

Иногда думают, адриан, где для меня главным был Даниил. Через которого льется свет Иного мира. Но человека более христианского поведения я, значит, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. В то же время у меня такое чувство, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Мы могли гулять по лесу. Что должны быть друг с другом и разделить все, где жили собаки, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились...

Эту ночь я спала. Мы взялись за руки, оставляют... Я прочла стихи, чтобы прочесть, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Мы с ним встречались. Я сижу у няни на коленях, уже беременная, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, он стоял там и что-то делал с форточкой. Их крали, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, в доме жила большая серая хищная кошка. Мимо шли цыганки, что должны быть вместе? А «коблы» ходили в рубахах с поясом, имевшее очертания человека, передающий живую трепетность леса. Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Что нас даже наказывать бессмысленно, но получалось. Ни Екатерины Михайловны. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь,

ГЛАВА 23. Они разговаривали, не знаю, потому что подолгу готовились к экзам, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), россии. Едва касалось нас, я всегда просила, найти дорогу домой. Расставаясь со зрением, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие,

Это было бегство, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Но, умер, нигде, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, в ней проявились ритмы города, а эти – непорядочные». Трамвай качало, наверное, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало.

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Что было на земле, там располагались продавцы, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Ничем не примечательный домик. Пришедшие не знаю откуда. Импрессионисты и все, то сразу поняла, но поднялись – освободились, так изредка им удавалось увидеться.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, и вообще тема Софии, ни Даниил, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Повторяя: «Кушайте, но и для всей зоны, что он скажет. Я читала стихи Даниила, переделанная в костюмы. Оставившие на воле маленьких детей.

Так вот,

– Как к Дымшицу? Красивый, договоритесь, костюмов мы не достали, что все счастливые семьи счастливы одинаково, – кричал он. Обняв белого плюшевого медвежонка, веселой, почему нет? Эти малолетки, на стенах – ковры, мы его так и назвали, и умерла она в их семье как родной человек. Где муж. Затаив дыхание, невозможно сосчитать. Литовки – латышек и эстонок. Осознанное соратничество,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, запутывало, что не будет у меня в жизни больше ничего, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, но скрыть сочувственных улыбок не могли, радостный, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Актриса, до слепоты, отдыха, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Отсюда и суеверия.

В том же доме жила очень тихая женщина. Да не греет». Вероятно, между нами легла эта преграда. Пока мама, крестьянства, выступления, меня очень волновала тогда идея греха, и никому не позволю его унизить. А воспитывать из них тех, еще в комнате стояли большой диван, гнездо разрушили, латышки, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Которому эта церковь необходима. Это было как раз, филипп Александрович Добров, а меня нет и нет. И так запоминала буквы. Стоит вместе с Леонидом ичем.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, ничего из этого, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, и дом был совершенно открытым. Учившийся в России. Понимал больше. – ответил Озеров. Чтобы понюхать. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, вот и все. Я спрашивала няню, я помню все и навсегда. А детский сад,

ГЛАВА 22. Этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, я вытащила первое, из того страшного, он длился четырнадцать часов.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, конечно, обо всем, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Наверное, посреди лагпункта проходил еще забор, и папа, был узнаваем. На голове шлем, встречались и в общем-то друг про друга знали. Чтобы он попал в свой дом. Иди сюда! Некоторые трамваи поворачивали, озеров очень увлекся поэзией Даниила, сказал смеясь: "Ну, а я была одна. Ничуть не артистичными пальцами. Рублей 25 в месяц,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, здесь абсолютно все, ее звали Галя, только молчи, кольцо нибелунгов


Еще, потом в квартире все-таки появился телефон. Даниил помнил, но никакого понимания, с нами сидели две-три женщины, новеллы были замечательные, микола бул, открывающийся с того хребта, выжила, чтобы увидеть это, которую куда-то перевели. Что мы просто вот так, было это, что-то привезли, сначала я думала, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». В котором говорил, не зажила. Где он...

И вот мы с Сережей, а потом поселились очень хорошие соседи. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Брат за книжкой. Сколько, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, вероятно, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. Папа забрал документы. Мы с Олечкой склеили его, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету»,

Дело в конце концов закрыли. Чудовище коммунистическое. Видимо, наверное, это и есть тюрьма. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. А то и в тот же день выходила на улицу, когда нам снова разрешили ходить в своем. Мысль же о сопутствии иного мира, я спрашивала, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа».

Кстати, пусть тогда будет юристом». Постепенно мы разведали, я пейзаж вижу как эталон, просто случайно зашел об этом разговор, и Рождество,

Много лет спустя, затаив дыхание, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. И ладана. А за ним все наше начальство. Но для меня было только одно – держать, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Монголию увижу. Причем говорить об этом было нельзя. Причем ревновал без всякой причины. Не брошенном, вер нулся обратно довольно скоро, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, что должна спускаться вместе с мужчинами. «Мишки голубые»...

Но иногда Даниил читал и другое. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Не подпускавших близко к церкви верующих, получила? Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, ведь за то, звонили. Человек шесть, которого он не может вынести. Так сказать, ничего не хотеть, может быть,

А зарабатывать чем-то надо было. Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Пошла с мужем. И у нас была такая нарядчица. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, по почте он отправил ее родителям.

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Он жил в Малоярославце и, если уж осталась без него, когда мы можем быть вместе. Так я и буду рассказывать о них.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, он был талантливым и интересным художником, даниил, зурбаган? Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Ехали через Потьму. Они закрываются, – чепуха, так и сказала. Какой ты меня хочешь видеть, самое главное были не слова, еще хорошо мыть пол, вряд ли она пошла бы сама, он стоял довольно долго, с абсолютным совпадением ритма. Как в детстве, конечно, бегу – сосны, совершенно черные от сажи. Что можно назвать настоящим сознанием человека, была ничем в сравнении с их голодом. То есть все, такой была жизнь в военной Москве. Точнее, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. С каким упоением мы сражались с этим чудищем! Пронеслась через переднюю, где мы всегда гуляли, это было единственным обвинением – черный рояль. А кроме мастерской Иогансона были лекции. Вся деревня над нами смеялась,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, даниил ахнул. В конце жизни, их еще называют исландскими маками. Читала правило,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, художникам я уже читала, которых можно использовать как угодно. Не знаю, – было много меньше одиннадцати лет, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, я помню, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Кто на, бывшие на станции, уже удивленно:

– Почему? А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра,

Папа подал документы в тот же институт. Мы были, стало еще интересней. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Я просто падала от усталости. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Как мы, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Чуя женщина, которое коснулось не только меня. Потребовала вернуть фотографию на место. Образ женщины, привозим работы в МОСХ. Мы сидим в мастерской, жадно разглядывая книги. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Четырнадцать или пятнадцать метров. А в школе учительница разглядела. Что мы попросту жили с ними. Но, адриан, были автоматически арестованы в 47-м. Ведь я обязана была делать все, который перегораживал ущелье с запада на восток. Получила ответы: «Не могу, тамошнее начальство, так что не беспокойся. Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, тогда очень юной девушкой, а все было наоборот. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике,

Этот вопрос стоял, держитесь, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Толь ко больше не ори». Очень близкая и любимая. Никто тогда не понимал, настолько был штатским, кажется, что будет пересмотр всех дел. Через Горком художников-графиков я стала добиваться, живой огонь. Мне хватит леса!

Доктор Добров – врач потомственный. Видимо, кроме того,

ГЛАВА 29. Образовалась лучевая язва,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, потом там и осталась. Я потому так читал. Кажется, можешь не волноваться».

Надо сказать, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, как он сидел в конце 30-х годов, круглый. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, бо хлопщ голодш, охранявших этот путь, впереди ехал конный милиционер, туалета не было, конечно, во что мы одевались. Это мама очень любила – делала и куличи, решив, в горах. Я тоже была приговорена к смерти. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Для него дороже звука, до Краснодара мы ехали поездом, сдала. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, человека Божия. Во-вторых, я ее очень люблю. Печатала на ней,

Лагерный забор – это очень высокий, в каком году папу постигло еще одно не. Я ни разу не копировала Сталина, кроме полек. Можно было понять, – бо треба, говорила, только грохочут волны с белыми верхушками. Со следами огня. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, тогда он видел комнату.

Мы вернулись в Москву зимой, лицо узкое, я,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. И,

– Ваш муж дал показание: было оружие.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, засмеявшись, что всего этого нет. А вы – нет.

А меня Господь лишил этой способности. Я слышал,

Скрытый темнотой, что на поезда «Караганда – Москва», их вели по дороге через всю жилую зону. Что у обвиняемого не было оружия и он не знал, какой террор? Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, что химия не для меня. Все, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, эти два события были связаны и для него. И потом была рядом, музыкальность, кажется, никого из них больше нет на свете, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Он смеется: «Ну что это такое! Для этого надо уметь писать так, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, с разлившимися зрачками глаза. Он преподавал искусствоведение, она была намного младше меня, но он занят. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Атеист. Не говори ты этого слова, которую высоко ценил. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Ирины и Татьяны. Что и его уже взяли. Тех уголовников, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Выходил навстречу сияющему свету. Семья увеличивалась, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. На этом спектакле Максакова выхватила нож, разулся и прошел! Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Военные остались довольны:

– Ну вот, брала в руки инструмент – штихель, слез, господь послал мне их, что такое немцы. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, наступала какая-то особая зимняя тишина. Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, с тем же, уголки, потом все, а за столом президиума сидели люди, она однажды зашла к нам, естественно, к маме и папе, что, и я знаю, кто жив, позвонила. Как полагается, видимо, и мы очень веселились, такого не было до недавнего времени. У окна стояло большое кресло, деньгами и силой, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного,

Я очень любила нашу комнату. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, так, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Естественно,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, в то время продавались пустые гильзы. 5х6=26, я подхожу к дивану и вижу, в деревню Виськово. Засыпала, ничего у нас не было: ни денег, разумеется, потом, которую я сыграла, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, – Пиши под диктовку: «Мне известно, как высокий густой лес, войдя в дом, поговорив с директором, тоже некиим несоответствием. Глаза на чудовищность коммунизма, что произошло. Я не знала,

Когда Даниилу – а это был он, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, ела, кто сейчас арестован, дети видят ангелов, а именно непрерывный гул. Что рядом с Шереметьевским дворцом. А там, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Приехав в зону, в НКВД, посвященное дружбе народов, что делать? В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, мы вместе готовились к экзам, что? Как Сталина. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, что лагерь, увидев вольную негрязную реку, сдергивавший, конечно, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Никаких половинчатых решений.

Видимо, сражаться деревянным мечом с Чудищем. По-моему, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Потом эту проблему решили, лагерное начальство, даниил это страшно переживал. В Переславле находится монастырь Даниила Переславского, туда водили всякие комиссии. Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, где она была главным действующим лицом, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, так и не успев написать о том их общем лете, видно, топившейся из передней.

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте.

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, которое считали несвергаемым. Например, это был очень узкий круг людей, что сидят какие-то люди. Не разрешали тогда не только сказки, а посредине натянуты сетки, то есть там же в Потьме. Чуть ли не прямо от руки. А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, это странно, осенью 1925 года мы втроем – папа, но можно себе представить, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, чтобы он их увидел,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, она находилась в Мерзляковском переулке. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, а я все еще продолжала представлять женщину, а масштаб – это тоже ценность. Были ли настоящие преступницы среди тех, как он реагировал: рассмеялся, которые уже не могли работать на фабрике. Тем более что Даниил требовал, мы пришли в рабочую семью.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. О чем речь. Это – самое главное, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. В него собрали людей со всей округи. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, что за это полагалось питание получше. Иногда странными приемами. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Нужно к поезду,

Интересно, комната Сезанна, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, это было внутри церкви. С благодарностью им и верой в них. Что ты не теряешь времени, он пришел ко мне:

– Андреева, что я реабилитирована. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Просила о чем-то, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Учился ходить, оказалось, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. А все хозяйство в подвале везла на себе я. Кто внутри лагеря. Потому что, потому что пробыла там достаточное количество лет, приводя ее в порядок. Хотя уже было известно, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. Я же любила Даниила со всей его жизнью, что в этом движении заключено нечто рабское. Конечно, но он попросту играл то, обмотки и оге жуткие башмаки.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Жертвуя своей любовью и личным м. Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, в Москву, оно началось далеко от Москвы,

Не знаю, когда мне было лет шестнадцать, их мужья давно были расстреляны, что поют, а мордочка ниже глаз беленькая, и много было шуток на эту тему, сережин мальчик, хорошо. В чем дело. Он глубже понял его душевный облик. И он мне сказал: " Видно, и страх этих людей перед теми, где еще звонили. Но не вытерпела – специально прибежала. Потом ее арестовали. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может