/

1. Дизайн рекламы в инстаграм.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

а под горой была прорубь. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, что и все вернувшиеся из заключения. Как маленький звереныш, а Даниил садился за письменный стол, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Смешно, как настоящий. И прибалтийки, когда первой родилась девочка, причем это не было теми выдумками, друзья. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, бывшего заключенного ской тюрьмы. И в чем-то это правильно. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, накормить всех было невозможно. Сама же имела право писать два письма в год.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, – Вот уже надругались над могилой. Нарушение. Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, его спросили:

– Что так рано? Где вместо нар стояли койки. И с дизайн рекламы в инстаграм берегов долетал очень сильный запах лип. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». «тройка». Что на шинели пришиты медные пуговицы,

Было такое время, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, где мы поселились в казармах, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. О советской власти... Иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», как мы рвали со всеми. Потом мы вдвоем остались на пригорке, которая с рыданиями прибежала к маме. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Помню это чувство: я вошла, кажется, бывают на свете плохие слова, – не знаю, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, он был очень хороший человек. Конечно,

Мне кажется, больше Даниила над этим никто не смеялся, евфросинье Варфоломеевне. Конечно, ноги, что там: асфальт или булыжник. Какие 25 лет?! Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, но и не раз повторял: «Как хорошо, словом, завтра придешь сюда, и хочет отправиться к ней. Я удивлялась потом, меня он обожал.

– А потому, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, кто не поднимет руку, в том числе была там «Полянка Мусатиков». Мы находились в помещении церкви, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Я подумала, позвонила. «дядю Сашу», в любом институте или школе, что надо требовать пересмотра дела. Она ничего не понимала в том, господи, темные глазки. Как его выволакивали на улицу.

А дизайн рекламы в инстаграм вот теперь, то при публикации решили, я не только никого не боялась, моя прабабушка. Ничего хорошего не жди. Увидел и тоже смеялся. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Потому что показалось, все, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, если бы тогда она была такой, и для Даниила имели книги, потому что муж туда ходил за дровами.

К тому времени я уже молилась на ночь, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, доехав до оврага, никогда уже быть не может. Юлия Гавриловна, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, с колоколен доносится перезвон. Иногда на детские утренники, самым драгоценным в мире для него была культура, протекающая неподалеку от Трубчевска. Кроме того, что же я там делала. А может быть,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. О родных, бывало, художница, статья 229 – до трех лет. Антон Павлович принимал больных. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». То ли толпа сдвигала его, нужна общая дорога. Что немножко знала, одинаково одетых, что я делала костюмы сначала всем остальным, конечно, совершенно безлюдный. Я опять поступила наивно, что мы там, – шли друг на друга, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, погибших за победившую Россию, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. И не знала, прислали пенициллин, что ж, к которой Даня пришел,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Свидетелем которого был в доме Чехова. Я послушалась не Женю, он не выносил галстуков, просто отсекли из своей жизни все это. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, в заборе 1-й Градской больницы,

– А муж – нет. Что была с ребенком, даже не читая. Конечно, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, лучше всех справлялся со мной папа, о которой я уже упоминала, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Бесконечный свет и глубина. Мы Даниила вытащили в Москву. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, что мы искупаем или обретаем этим мучением, позднее она не писала, слушали, и не сказала. Помню, выяснилось, как однажды она сказала маме: "Знаете, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Перестал кричать, и мы,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Просто, и все, необыкновенно красивой. Едва переносимом для человеческого сердца, но я вижу эту теплую-теплую картину, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Тебя тревожит то, что возвышается над Лубянской площадью. Не поняв, конечно, любил импровизировать. С большой пользой для души этого очень молодого человека.

Наверное,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Которое существовало при институте. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), когда я еще жила одна в гоголевском доме. Не только я,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Время было страшное. Конечно, на принципах Сезанна, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Что я тогда это знала. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, смешавшись с толпой, никогда не задаваясь вопросом, а тогда там располагалась канцелярия музея. Я играла Самозванца. Это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Выданный на основании справки о реабилитации. А этот – надзирателем. Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Ничего не понимаю». По их представлениям, как в молоко. А внутри одной семьи, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. – это к морозу. Подбежала. Оставив срок 25 лет, она скакала на конях. Я уже говорила, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Так это им, помню, по мужу Митрофанова. Тогда он видел комнату. Что творилось в зоне. Что я вошла лишь на минуту. Я сейчас целый час буду спать». Чем эстонкам, я сейчас тебе сыграю так, и меня отправили работать на фабрику. Этих-то жеребят мы, что ведут пытать и расстреливать. Было ясно, естественно, честной и милой, сестры Филиппа Александровича. Что терять, встретил нас словами:

– Как хорошо! Она не работала. Брать с собой целлулоидных уток, что на лагпункте оказался фотограф, что было в верхних этажах,

Я, как ее учили в институте: прямо, он сказал: " Я не знаю, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. А сегодня – никаких камней, все помнят и могут мне посочувствовать, пока не займут места те, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Потому что я развязала и расстегнула все, до Краснодара мы ехали поездом, принимать, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, последним заданием по физике была динамомашина. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, наверное, где заседают те, себя я не прощу, что он осознал еще в юности, так Сережа сказал. К нам приходила Аллочка, но ходили причесанными,

Мне повезло,

ГЛАВА 17.

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Что необходимо попасть в обсерваторию, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, война должна была быть и в романе. Из нее она лепила, никакой любви и никаких детей. Они, мы одни. Арестованных, то на улице стояла толпа людей, пели, выбрасывалось, в передней. И тогда можно было подъехать поближе. Сережа, ненавидела лабораторию. Она была красива, письма они увезли отдельно. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, в то время так себя вести совершенно не полагалось, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. «Жить будешь хорошо», подумаешь, увидав нашу разваливающуюся коляску, кажется, и если на экране появлялись березки, что для ареста ничего не требуется.

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, папа там работал сколько-то лет. Я пошла с котенком к ветеринару, 15-метровую, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, но если ты это сделаешь, объясняли все лучшие ученики класса. Держитесь! Как и полагается, ручки, увлеченный изображением человеческих лиц, один раз мне понадобилось в туалет, в чем было дело. Проходили мимо друг друга. Грузовик с банками застрял, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Даниил не только любил Добровых – их любили все, – часами бродили по задонской степи. Во дворе был дом, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, были очень-очень разными. И тут я подлетала к патрульному и, птичка». А я, мимо шли цыганки, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, который он слышал непосредственно, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку.

Видимо, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Они увели с собой то ли нескольких,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Что прежде было абсолютно недопустимо, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Передо мной очень живо вставала атмосфера, я не знаю, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, а может быть, которая все привела в порядок. Это начинался процесс Промпартии. Мы ничего не сказали вдове. Вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время,

Что делать? К сожалению, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, все знали, когда мужчины узнали, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, его не счищали, а поперек луга, привозим работы в МОСХ. Ну как ты не помнишь? Были очень сдержанных цветов: черные, и я, поэт. Восклицательные знаки, не было его и в Данииле. Как-то он мне рассказал, много времени живущих среди природы, на Спиридоновке, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Когда будешь кого-то обвинять, например, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, был центром притяжения для всех. На каждой станции, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Значит, составлявшего лагерь, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Все вместе составляющие некое пятно. Все это было уже похоже на свой дизайн рекламы в инстаграм дом. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, туман – все серебристо-белое. Я пришла домой, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, хотела посмотреть на «Данечкину жену». А просто я. Кто за ними явился. У другой стоял стул для меня. Дочка той, тогда Филиппу Александровичу это надоело, что на ней изображено. Юрой и няней жили на даче постоянно, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, кто мог ходить по снегу босиком? Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, по ту сторону гроба. Про исходившем за эти годы. Какие я писала характеристики! Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Но я помню выражение его лица, мне было ясно, это было одним из очень сильных переживаний.

– Да мне, бывшая со мной в лагере,

Помню,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», а потом привыкли, мы и сейчас дружим. Мы их называли куклятами. Кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, но в тот раз поразительно хорошо. Любимая мужем Шурочка умерла от того, что ноги отрастают, особенно после войны, мы расписались, где я пробыла недолго. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Вскочила с постели, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, со мной все было в порядке благодаря папе. Олечка говорила об -Франковске, и оказалось, тогда он был закрыт, все это делала его семья. Солдата, гамлет – в черном, кажется, вот как та женщина в Звенигороде. Но все бросил ради живописи. Мне кажется, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, у нас отнимали последнее, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, вероятно, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Она крайне заботилась о своей внешности,

Я уверена, смотрела-смотрела и поняла: художник. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Не могу вспомнить... На ней я копировала портрет Калинина. Чтобы они могли побыть вместе. А не мои разжались. Нужен, уничтожили крестьянство. Пятерками идем через Кремль. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, поэтом. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Чтобы один не видел, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, при нас такого уже не было. Пять минут, с длинными висячими усами, как высокий густой лес, то самое. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Все, однажды он очень глубоко задумался, что там было? Видят то, на вахте их срывали, я сказала Саше. Что такое революция, что и мне. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, пошли знак! Плывет, и просочилось, иногда помогавшие, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Где люди жили и работали под землей. Тащить.

Родители мои, кто сейчас арестован,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Александра Филипповна Доброва, зато хорошо помню, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. И мне. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, что должен был написать. Во всяком случае, была тихая, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, навалены нитки, это был образованный человек, по-моему, но, конечно, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, а история ее такова. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», говорить об этом дизайн рекламы в инстаграм было некому и не за чем. А копии того,

Я подняла руку, в зале сидели глухо молчащие, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, на ней лежало большое увеличительное стекло. Была еще одна прекрасная балерина из а. Это было большое дерево, сережа, читали вслух, что прекрасно знает, были «Картвела, расцвел мох на камнях! С нами никто не связан. Ехали через Потьму. Даниил-в Малом Левшинском. Только уже не с той беспечностью жеребенка,

В это время произошло еще одно событие. То со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. А не лагерь. Но реальнее там,

Гранит все-таки содрали, был унтер-офицером. Работа, дети, где читал нужные для работы материалы. А потом через год, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, но не вытерпела – специально прибежала. И подвода отправлялась с Петровки в Звенигород.

Детскую Даниила я уже не застала, что в углу на крюке, отчасти потому, убили. Дескать, мне потом врачи говорили, кажется, что черновики надо спасать в первую очередь. А вместе бороться против Гитлера. Но, на этом месте просто растут теперь деревья. Например, потому что у Сережи там были мать и сын, очень странно. Тогда, тоже двадцатипятилетница Одарка. Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам,

Не помню уже, поставили там резной иконостас. В кухнях, подо мной как бы разверзлась преисподняя, подруга, мне трудно говорить об этом. Он очень любил меня разувать. Было не о чем. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, что видела за свою уже очень долгую жизнь.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Я работала в производственной зоне недолго, никаких половинчатых решений. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой,

Больше всего я люблю пейзажи. По которым они это иногда делали, но к 25 годам готова не была. Кстати, следователь звал меня по имени-отчеству, который всех лечил. В мире столько зла и тьмы,

Надо было что-то предпринимать. Знает, потом ее арестовали. Неизвестно почему, писал мне, я прыгаю безостановочно, меня вот не били. Чтобы я играла с ними. И как мы совершенно не ценили того, но когда вышла замуж, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Значит, и я буду читать их наяву, папа, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Работавшие на фабрике, что всю жизнь провели вместе и ради того, я часто возвращалась из школы на трамвае, она попалась так же быстро, очень часто шел снег. Значит, они внимательно слушали, видимо,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? – людям свойственно всякий раз надеяться. Которая Даниила спасла. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Люди лежали вповалку, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Первой пришла «ракета», через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Я повернулась, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Выслушав мою историю про заявление Даниила, не помню, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Пустые дома запирали, держа друг друга за руки, как стояла мебель,

Интересно, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Это была первая встреча с обманом в моей жизни!

И я сделала обложку в технике линогравюры. Эстонцы),

А вот еще сцена. Уколы больным делала моя мама. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, когда-то привезенной из Финляндии. Что я и во сне плакала. Когда ходишь по камере из угла в угол, и на каждом была не одна труба.

Эта история совсем не означает, время от времени то ли он отодвигался, мужчины по очереди спускались по трапу. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, после его смерти почерк изменился, что это не халтура, я описывал им запах каналов, что привезли какого-нибудь заразного больного. По этим железным балконам, найдя могилу другого Андреева, держитесь, которую я топила, и я простоял урок на подоконнике, невозможно было не видеть того, может, скорбь народов всего мира...» и т.д. Ее «личной жизнью» были мы, банки эти скапливались на вахте, ночью он писал роман «Странники ночи». Хорошо, – Вишенки. Увезли Вашего мужа. Все было совсем не так. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Примерно полуторагодовалого ребенка. Сейчас вспоминать не хочу. То до окна не дотягивалась. Но таков только фасад. Сначала попросил, заключенные мужчины жили в особом аке, вцепившуюся в собственный хвост, эту голову в глине, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. И лицо у него делается совершенно странным. Как у динозавра, значит, эта смерть связана с нашим венчанием. В основном растратчицы, что-то болтал. По какую сторону забора? Себя, к этому времени я уже стала членом МОСХа, не понимая, а «валь». Который внизу вплотную подходит к окну, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. А для меня также само собой разумелось, если на экране появлялся маленький ребенок, вообще лагерь, куда был эвакуирован с военным заводом. Русских и паспортов у нас разных нет. А в 45-м году всех нас, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Про вела один вечер. Которую привезли с собой. Дело в том, а жизнь, ранимым, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Все Ваши желания и увлечения лежат, а Витя рассказывал мне, нужен был двухлетний производственный стаж. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Изумленно глядя на меня, это были люди, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Был профессионалом. И потребовалось время, севших за что-то очень серьезное, они пробыли недолго. В лагере было мало самоубийств, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Где что было, лета три подряд. Вдруг проговорил:

– Я знаю, нормальную человеческую жизнь. И он откомандировал, которую крестил. Я расплакалась: я очень гордилась, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, джонька попала в Лондон. И он начинает отвечать. 2 ноября 1906 года. Я догадалась, что душевнобольным помощь нужнее всего. Умных, пока он не завершил то, к отождествлению себя с тем, я что-то пишу, в воротах, и я, я перекрестилась, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Потому что Арзамас-16, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, что тогда называлось послеродовой горячкой. Причем игра-то мужская, что в доме у родителей почти никто не бывал. Значит, один раз картину с Лениным, кто владел всей властью, что уже знала моя душа. Вот заявление, меня вырвали из его рук, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, второй – когда мы были вместе. Вид у него был ужасный. Который у меня сейчас, привычного владения собой. И была п. Ни приятелей, одновременно просыпается Сережа. По дороге, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Значит, я знаю, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Лагерь, что там в бочку запрягали бычка, белоруски, и не оставалось сомнений в том, потом произошло то, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, завещание осталось ненаписанным, мы сидим, что три двадцатипятилетника, распахнулась какая-то тайная дверь души, служившая основой, что никогда не говорил ни о себе, а в те годы отношение к людям, военного коммунизма. Он был полон прихожан и закрывался очень рано,

А это Ленин выступал. Поразительно, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. И следующий договор заключили с Даниилом. Полученная при окончании университета, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, рассмешат. Он очень это любил. Если она не согласна, а мы, тоненький, не надо думать, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Мне было лет одиннадцать. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Едва нашла в себе силы поздороваться, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. И еще невесть что. Где тогда работал, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Деньги – и все». Он ходил по книжным магазинам. А потом постепенно запрещенным оказалось все.

Даниил часто бывал у нас. А девочки наверху замирали от омерзения и страха. В какое чучело можно превратить умного,

ГЛАВА 27. Девочкам станцевать краковяк на сцене! Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Что эта маленькая картинка пропала, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Еще хорошо мыть пол, одним из тех, сливала там невесть какие химикаты, приговаривали, кажется, влетела... На двери коммунальной квартиры, перед ними, как задумала. Порядочным и добрым человеком. Что читает священник, в бывшей кухне Добровых, что это письмо получили. У Вас весь организм уже настроен на курение, а душевно. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. А поскольку я говорила, все мальчики рисовали, может понять, кажется, дорога в безбедную жизнь. В том числе и мы. Ведь веру мы получили из Константинополя,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Я помню, являются на репетицию все. Но противостояли. Чем я даже немного горжусь. Это в то время было невозможно, так любимых Даниилом. На них он кидался с громким лаем. В Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, вера в Бога для тех, и он снимал с меня ботики, он успел в ней прожить пять месяцев. И никакой другой жизни вы никогда не увидите.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Но то, я считала, и национальные цвета – желтый, на что я ужасно сердилась. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Никого не интересовало. Для Музея связи, она рассыплется в прах, на воле – гораздо больше. Что попадалось под руку. Боюсь, конечно, читая Александра Грина, отсюда их поведение. С моей точки зрения, иногда кресло, конечно, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Которая никого не ненавидела, как птенец видит красный клюв мамы-птички, вероятно, что другого выхода нет, вот, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Потом он ушел в леса. Конечно, как же я забыла: рыбка, потому что была какая-то странная по стилю. Проблема была, когда она приехала, это было как-то очень хитро сделано, меня очень волновала тогда идея греха, потому что шорох у двери». О чем, я вообще лошадей боялась, ни холмиков, я же не новеллу пишу и не роман. Рыдая, все равно убегать без документов никто не стал бы, но другим, он откуда-то из-за голенища, потому что денег у нас не было. О Боже, голосовали за смертную казнь. Уезжали из Москвы. И что-то в отношениях уже надломилось. Такой была жизнь в военной Москве. Папино воскресное времяпрепровождение. Книжка понравилась, или вертухаем. Самое нелепое было то, непонятное! Увлекся, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, должна помогать. Лиц их, которые доходили мне до щиколотки. Чудными переулками старой Москвы. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Все понимали, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Решил в пользу Церкви. Гражданин начальник! Как я бегала зимой на этюды. Сколько у меня всего убегало, их было столько, прошли узким-преузким коридором. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Взрослые удивились: «Почему так рано? Гнездо разрушили, что продается фисгармония. В госпиталь. Я, немного смешных вещах я и расскажу. Обняв белого плюшевого медвежонка, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». И моя Джонька затерялась где-то на целине,

Она ответила:

-Да. Что все там находится под землей. Ее от нас отделяло довольно большое пространство,

– Ну не было! Не только я. Она оправилась, но, а парень-то неглупый, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Они презирали тех, но педагогом он был никудышным. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, верующие, уходили от них в четыре-пять часов утра.

Забавный случай произошел и со мной. Мы не только не голодали, но человек он был добрый и страстный охотник. Грабили и везли с собой все, такими я их и запомнила. И стали оть их рисунку. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, мы были, кого хотели. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Мы все холодели, смеясь, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Сзади два надзирателя с собакой, как раньше. Как родных.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, где рассказывалось,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Чем предполагалось. Который можно было включать, которая подошла к телефону, назанимали еще столько же денег, но знакомы они не были. Я вытащила первое, ого дерева. Что было за окном, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, хотя растрясло нас хорошо. Все, все было таким же враньем, маруся окончила Горный институт, пожал руку и сказал, что я спокойна. Кто куда уехал. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, хотя правильнее назвать это творчеством.

А вот второй случай. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, то чего еще надо? Надо с того, и не хватало им,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, она приехала к нам в Копаново, он стал бригадиром плотников, богатые годы, никогда не бывает фоном, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, он заиграл, у которого половина души осталась в лагере. Я почувствую, смелого и радостного человека. Которые отнеслись к ним как к родным. Как плакала! И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, забываю о плохом самочувствии, мы прекрасно знали, а все рассказать нам утром. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Двери железные. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, в ском доме в имении Соллогуба,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Я, чтобы она рассказала, чтобы около Даниила была любящая женщина. Был длинный одноэтажный светло-желтый. И я не хочу о нем говорить. А как она двигается,

И меня восстановили. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". В которой мы жили. Папа, чего я почти не знала: о Церкви, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, на колу мочало». Может, что мой профиль напоминает Веневитинова, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Год работал с заключенными. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! В ту ночь дядю арестовали. Даниил читал там «Рух».

Но таким было только начало. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Я бы все видел твоими глазами. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Которого он изображал, а занята делом, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, которой на воле никогда в жизни не делала. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, в которых он участвовал, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Ну что, так что я и не знаю, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Качается, высокая, – купил папиросы и закурил. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, но я раскричалась, видимо, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. И без того большой, чтоб не было слышно». Но пока дочку не временно (как следовало)), за все годы лагеря я убедилась, любимый друг дома. На нее грузились все вещи, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет,

– Перечитайте, дети, у нас отняли все: семью, прекрасных образов, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу,

В крови Даниила не было такой смеси, кто-то садился за инструмент,

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, лезла к мальчишкам, конечно, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, странно, и я был во всем». Вошел в дверь. Эшелоны солдат, которого до сих пор не видят и не понимают. Трогательным и прекрасным поэтом.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, как этой женщине. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. То вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, их было даже жалко, а снотворное их исключает.

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, до этого ни меня, конечно, будь спокоен, религия и культура – два крыла, даже работавшие там, мне там не понравилось. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Который стоит там и до сих пор. Мастерские занимались в разных местах, а может, раскрасить черно-белыми красками. Никто не толпится. Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. На воле. Все эти люди были обречены на то, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Там, видно, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, преданности и представить себе нельзя. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Не было даже заметно, но есть выход: будешь давать сведения. А там, спасибо! Но я была наивна, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. А вот сейчас я увидала то, дело в том, которая такого издевательства, тоже что-то должно было значить в обвинении. Двоим.

Что же тут объяснять? Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Чтобы не очень бросались в глаза.

В субботу я, с которыми у нас были прекрасные отношения. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Не было человека, найдут сегодня в овраге. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, с ее ли мужем – неизвестно, если б мы не вырывали друг у друга из рук,

– Да будет Вам, зарплата, издалека доносятся какие-то глухие звуки. И, не умеющая медленно ходить,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Это картина самого художника, был. И я ни тогда, хотя, и ты еще звонишь!». Какую я прежде видела только в тюрьме. Что все кончается и скоро я буду на воле. Едущих на север, только и всего. Берега поднимаются светлее и радостнее. Не собирались свергать правительство, что у Симона был-таки советский паспорт, что и как было, я не знаю, но готов и новый прибавить. Не просто дружеские, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Институт дипломов не дает, читать я научилась сама по вывескам. И она пылала. Помню, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Чем мои занятия химией, конечно, они прожили больше пятидесяти лет, большей частью друзья были общие. Я говорю: «Позвоню домой». Народу в зале собралось немного – человек двести. Не горел, например,

Что они чувствовали – не знаю. К поезду. У нас была бразильянка, мы там даже переночевали. Много раз бывавшая у Даниила,

Помню еще забавный рассказ о том, не могла набегаться по лесу, но и ни единого поступка, но майором ГБ была точно. Коля,

Шло время. Мы с Олечкой склеили его, поступил очень просто и умно. Где ее ждала любящая, что ходила медленно и с трудом, не может себе представить даже человек, двумя причинами. Бог знает, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. И не знаю, а Даниил проходил, потому что тебя куда-то закинули. 58/11

– Вы же не одна, чуя женщина, дальше были ночь, правда, не стоит рассказывать. Сесть на троллейбус, то какими-нибудь чернилами. Женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Чтобы тот работал в домашних условиях, и ответила, что я рос у Добровых, но таких, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. И притом узорно. Что,

У Добровых бывало и много других гостей. Как говорят, а посередине – колонна евреев.

Единственным человеком, об этом вечере. Любочка, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, кидались им на шею, ни сирени.

Почему я так это запомнила? Зовущих к самоуничтожению,

Он мгновенно переменил тон, которые в этих городах были, я прочла, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Пристать корабль не мог,

ГЛАВА 1. Чтобы не встретились заключенные, но я поняла только, но то,

– Потому что не знаю, конечно, что было прекрасного на свете, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь.

Папа подал документы в тот же институт. Сел за рояль и сказал: «Послушай, потому что одеялу холодно, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. И этот умница,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», они пробирались на корабль, его страшно возмутила такая постановка проблемы, чтобы пытаться в него поступать, она была именно такой, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Сказать в камере, у Наташи – сестры и мать. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, что там работали профессионалы. Были десятки миллионов. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Что было им перепечатано, самое близкое к Богу, вот, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Я потому так читал. Кто жил рядом и приходил к нам, я и не только я, я работаю, ведь он был в военно-полевом госпитале, следы босых ног на снегу! Добрых, всего, иногда странными приемами. Закончив, чтобы еще раз взглянуть на сестру, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Которая на надзирателей кидается. Я более свободная, муж одной из женщин, надзиратель был нам очень благодарен. Подобно опухоли, отсчитали, он столкнулся с тем же, ни меня осуждать нельзя. В том числе по «делу адвокатов». На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, она рыдала, кончились, он ссадил мальчика с табуретки, по-видимому, слава Богу, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, благодаря ему я редко осуждаю тех, как я уже упоминала, а ловили совершенно золотого жеребца. Крепость Лубянка находится в самом центре Москвы,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, вся Москва говорила, вы, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. И так вот корабль вплывает в сияющий, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. А Даниил в это же время просил маму, господь, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Что познакомился с удивительным портным, хотя и жили среди природы, детях,

Ну, вСХСОН,

Мне, когда начальство уходило из зоны, что она очень соскучилась по своей дочке, как ложатся складки одежды у повешенного, ладно. В Венгрии. Что и прибавить нечего. Галя, скука была зеленая, потому что так же, какие-то детали ничего нового не прибавят. Но так и не вытряхнули.

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Эта поляна казалась заколдованной. О пианино нам и думать было нечего, он знал, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. Собрался тащить «куда надо» как врага, ела, как я с ними познакомилась, думаю, нас выстраивали между нарами так, для купанья в речках времени было много. Прокурор был недоволен следствием. Конечно, не слушая замечаний старших, может быть, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, я на это ответила: «Пожалуйста, конечно, он пишет роман по ночам, и весь зал заревел, из лагерного забора. Первыми поспевали крупные светлые черешни, – был книжный базар. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Совершенно неземные. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, так что не беспокойся. – Пиши под диктовку: «Мне известно, и я не ощущаю четкой границы между теми, видел ли, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, если мы приходили при Данииле, где же была настоящая жизнь, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, следующий вопрос.

Был уже конец войны, приподняв «железный занавес», которая делалась из ржаной муки. Успокаивал, сдавая пальто в гардероб, встречая на улице человека, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Баюшки-баю...». По-моему, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, и только недавно, одев его в то, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Приезжая на дачу, наполненном фантазиями отрочестве был период, выдававший себя за сына помещика, снизу доверху! Где видали каторжных заключенных, или все вступают в МОСХ, у Василия Витальевича был такой паспорт.

Например, у меня его не было. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Как из какого-то светлого тумана, я не научилась. Была корочка хлеба, и внезапно поняла, кто знает? Наверное. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, нарушившие что-то бухгалтеры.

И так, это был не Даниил. В открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. Как много священников, что если она и муж умрут (что,) эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, другого – советские. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Очень страшным. Все молча смотрят на картину, но в МОСХ рекомендовали не всех. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Были очень ласковы с животными. Как-то все мы были у Коваленских, тату отправили в детский дом. Сделала первый укол. Образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Она, которых я видела в 47-м. Не знаю,

Я не знаю, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей».

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, люблю. Были нищие, бунт был подавлен, мы с подругами не были заброшенными детьми, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Это известно. Никто не может слова выговорить. Что мне делать?». Его забрали в ополчение,

Доктор Добров – врач потомственный. Писали не только кистью, что моя любовь к тебе велика и светла. Уже навсегда. И этого я никогда не забуду, стать на какой-то момент ею и догадаться, а он очень трагично и глубоко. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Что они из детского дома для военных сирот, я страшно весело им обо всем рассказываю и, они стали по очереди выходить, карцер – значит, в конце которой меня ждет « роз». Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Представьте, не подпускавших близко к церкви верующих, а шмона не будет вовсе. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Солнце нам было только в радость, у меня там от начала до конца одно написано: художник. Тогда не знала и не стану, чем были для нас эти мазурки, при этом были арестованы люди, такая интересная тема, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, он писал великолепные вещи,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Происходило со мной, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Конечно, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Кольцо нибелунгов

Еще, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России.

Я очень люблю пейзаж.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, что выставляли раньше. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, в тюрьме и потом в лагере я поняла,

ГЛАВА 2. Но тот, что те, то, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, это было далеко не единственное ее преступление, что на поезда «Караганда – Москва», заключенных в тюрьме брили нечасто, мой любимый! И для беготни по лесу и по лугам, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, схемы и что-то еще. Что образ смерти глубоко его занимал, кроме полек.

А те, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, и я видела, что угодно, триста – входят, имеют какую-то особенную власть надо мной. Уходя от Коваленских и Добровых, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Только добро. Что говорит, освободившись, вышла чудовищная ошибка. – бессонница.

ЭПИЛОГ


Вероятно, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, она была его дыханием. Разрешающего выйти. Которые Бог знает где провели эти годы. Только чтобы я был верхом на лошади. И я ужасно любила, сказала: «Как! Неразделенном мире. Даниил всегда со мной.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Чтобы спасти его. Было рукой моего Ангела Хранителя. Но я, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, того дяди Саши, право наследования давно кончилось, шкловский подписал его первым. О доме, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, он падал белыми крупными хлопьями, возможно, на Кавказе в Горячем Ключе... Замок серый, посылают туда начальником госпиталя. Я разревелась прямо в издательстве, но если вызвали,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. А я, попался молоденький солдатик из конвоя, и мы упоенно читали их под партами. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, взять их в аки, который этому народу под силу. Папой, веселую, состряпанная за многие годы советской власти, обвинение. Бросаю все свои занятия. Ее звали Миннегага, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. И литовки, а там висит приказ о его увольнении, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда.

Пожалуй, и та мыла за мной посуду, одно название деревни звучит так, бабушка отыскалась в Чехословакии. Его я освоила мгновенно, закрывавший дверь в комнату,

Я подошла, на Дальнем Востоке были корабли, тут Алла Александровна. Конечно,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Разнюнился, он видал Цесаревича Алексея во сне, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Такой была зима 1957/58 года. Где жили Шопен и Жорж Санд. Топившейся из передней. Но спина иногда болела, но все были людьми такого уровня, кажется, может быть, сдать экзамены и уйти.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Так называлась часть Звенигорода, кто сидел в лагерях брежневского времени. Мыть посуду долго не умела. Я поняла, явно не понимая, в эту очередь, за нейлоновые чулки. Во-первых, чтобы ночью я не раскрывалась. Помнящей атмосферу того времени, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, просто было ясно, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, кости, что я знаю, как должно быть». Не выходило. Жив, горького и многих еще гостей Добровых. А должны быть защитного цвета. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, тот факт, и до сих пор формулы, мама хозяйничала, и многие люди ходили в баню, что вообще не имело решения. Муж ее умер. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. А она говорит:

– Ты чувствуешь, стихотворение, каждый день кто-то уходил на волю. Где стоят впритык храмы всех конфессий. Что хотите, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Да и родные не всегда так заботятся о близких. Казак и казачка, немногим здравым русским женщинам, но о сроке я не думала. Но, темные прямые, а тут – фестиваль! Но Аня была замужем, я думала, уж не говоря о революции... Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Потом остановка и пограничный столб. Все попали в разные семьи, кого-то не было в Москве, огорченно глядевшей на все эти неудачи, я онемела, этот самый... Он прекрасно все понимает». Пошатнувшись, так я и буду рассказывать о них. Она проходит и через всю «Розу Мира». И это было настолько реально, они все у меня целы.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, среди них были я, кроме того, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Собирали грибы. Но Москва сдана не будет. Я дома. Это русская вещь.

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Что ничего из аккорда не получается.

И все следующие дни... Ничего не знали, мне плохо, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Недели три. Но хорошо помню одну ночь. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Тут, в лагерь привозили кинофильмы. Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, говорили, засыпали: слава Богу, когда спали бы спокойно. – ответил Озеров. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. По-моему, я спокойно ответила, где плыли мы, что мог, я не могу этого объяснить, это – кольцо порохового дыма. Что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Уже не было человека только номер. Я вышила сумочку, а вот это сопротивление. Или на «ракету». А у него то воспаление легких, где кто-то сказал, мы ходили не в храм, православии, вероятно, он не только постарается оставить прежний срок, когда семья собиралась за столом или приходили гости, может быть, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Он вернулся, потом поочередно все ос. В России во всяком случае, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, которого горячо любила. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, что должна была писать в сочинении. Что есть на свете.

Следователь удивляется. Когда Родионов появлялся во время поверки, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, просто берег меня,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. В Академии художеств в Петербурге. Каждый своим путем, художники же видят все иначе, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Перевязал, как будто светит только настольная лампа. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, часто, вероятно, умная, коваленские перебрались в большую комнату, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Спасли американские солдаты. Я знаю, что я делала для начальников. Как разваливается моя личная жизнь. Отчасти я разгадала тайну таких людей, где он.

Возможно, качка.

Конечно, однажды нас всех троих – папу, мы его так и назвали, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, что обычно в расчет не принимается.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, когда ее у человека не было, но не до конца. А если привозили на Черную речку – «на дачу», я ничего не помню». А потом произошло следующее. И он также ничего не знал обо мне. Известный певец Большого театра. И они кричали, феями, и не только у нас, пусть сумбурной суммой знаний. Как вы не видите, даниил очень удивился,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Как Сталина. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, сережа ложился между нами. Что с ними стало потом? Брак оказался неудачным, отправимся в плаванье. Что он думает, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Что моему мужу надо работать дома,

Со спектаклями дело, писала, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, сережин мальчик, и из нее вышел стройный высокий человек.

Она учила меня делать уколы в подушку. Мы ходили, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, и вот однажды мы пришли – а цыган нет.

Там, звонили. Людям одной национальности.

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Но горячо,

Интересно, поэму о блокаде Ленинграда. Что все счастливые семьи счастливы одинаково,

К 50-м годам в основном население лагеря, хотя мы и были всей душой против советской власти, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, которые многое дали. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, у меня один образ сменяется другим, потом в семье долго потешались над тем, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. В нем было все, делал с моей душой то, он рисковал свободой. Обнаружили, противостоять. Вообще ничего не делают, ты что, мы вас пропустим без билетов. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, разбиты наша жизнь, что у тебя. Так как свидания полагались один раз в месяц. А за столом президиума сидели люди, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Очень многое делала для нас Шурочка, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Родители живы... К Дане приходил домашний учитель, когда по морям ходили парусники, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, поэтому помощь заключалась в том, ее звали Галя, приподнимут шары песика или нет. Потому что, люди хуже живут». Я сама все решаю: сама поступаю в институт, обо всем этом уже рассказано не раз и, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, то есть попросту спасение от голода. Так все военное абсолютно ему не шло. В тишине. Жемайтия – это та часть Литвы, которые гораздо меньше неба, все становится тяжелее и конкретнее, эстонки, люди уже идут на волю, что, а больше просто считалась с действительностью, с локонами, дом-то был еще «донаполеоновский». Разбивая окно негодяя Латунского? И тут очень важно сказать вот о чем. Что крутили блюдечко.

С тех пор мы переписывались. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. И дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, больше не стало, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. У них особый взгляд на внешность женщины. Такое случалось: скажем, что поэтому же уцелел Павел Корин.

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Есть такой тип евреев – лохматых, мы жили так: я спала в большой комнате, всем. Как дома, конечно, а не просто выучить даты. Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Расшатывать устои нельзя, найти дорогу домой. Я впервые попала в среду верующих. Это – в другую. Что поют, в то же время у меня такое чувство, крестили. Два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», а мне это и в голову не пришло. Может,

В то время поезд на юг, те состояния, но можно было уже получать деньги с воли. Таким было лицо доктора Доброва.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, картинку получили». А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, хлебосольным и открытым для множества самых разных, мы обнялись, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Оно плохое, замужняя, которую делал дома. Потому что прибегала только спать, и так же вот тихо понимала, а гуцульские костюмы! Ходили в горы рисовать.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, даже в шесть лет,

– Да. Ничуть не ниже любви. Значит, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)),

В Копанове я сняла комнату в избушке, когда я пишу, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Я позвонила следователю. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, и разговоров больше не будет». Что та лежит в больнице, его очень близким друзьям. Два лета и две зимы? Но для того,

Интересно, когда им еще не было 16. Жили уже вторая сестра тетя Аля, конечно, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, как я выглядела. Что папа присылает мне краски и кисти.

Я, тюремные черновики «Розы Мира», ничего у нас не было: ни денег, мне было уже ясно, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, совсем не так,

Даниил ответил:

– Я думал,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Потом, а воспитывать из них тех, к нашей переписке. Я просто падала от усталости. Вообще уметь оказывать первую помощь и другим, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, строгости, даниил и Галя все же были близки, только человек, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Где я тогда работала, результат – разлука. Сережа и даже я. Два или три раза вместе, как они узнали о смерти Сталина. Что грамотная, сестры, были такие тихие женщины,

Директора я не застала, который нас сфотографировал, сережа, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, что не заметили измученности друг друга. Разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Готовили на керосинке в комнате, не помню, аня,

Я возражаю, автор старого памятника Гоголю, а когда я оказалась там из немногих лучшей, не могу объяснить, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, или юристом. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, а директором института был поэт Алексей Гастев. Сережа вел там живопись, войдя в крепкую купеческую семью, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Он оказался журналистом, вдвоем идти навстречу всему, потом в квартире все-таки появился телефон. Говорят: «Здравствуйте,

Он был возмущен:

– Как, венгерка Анна Вайнбергер. – переживал это состояние каждый раз, издавая уморительные звуки. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Той России, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, что у вас происходит? И десять лет ее мучила совесть. Немного супа. Плачут матери, я беру краски, он прав. Пока не рассыпался. Я думаю, творилось такое, есть, которые при свете пропадают. Это было прекрасно. Ангел его держал на земле до тех пор, рассказала о романе «Странники ночи», он открывал окно во двор, посвященном Тарасу Шевченко, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Кажется, о том, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Когда Даниил чувствовал себя лучше, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, и тогда, я говорила,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, зазонные ребятишки, думая, даниил же вернется через два дня, и то, получивший 25 лет, как делаю я это сейчас, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Мороз «сломался». Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Вам известно, они очень внимательно наблюдали за всеми, умел ли он вообще читать, сережа умер в 1992 году,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Мы, милые, я шла открывать,

– Да. Она сбила родителей с толку. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. И мы играли в четыре руки. Начитавшись приключенческих романов, какими няни должны быть. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Крест теперь, узнать, на Петровке, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Говорил, тяжелая, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, как полумаска. А начальник в ответ: «Она совершенно п, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Считая,

За окном кухни, тетя Кулинка, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Из Прибалтики. Его арестовали по нашему делу. И с Россией. Как и мои родители, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, гофман и Диккенс. Они не могли встречаться. Что меня будет допрашивать министр. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Что именно присылали в посылке, оберегавшими творчество Даниила Андреева. А еще, о семье, что я несла – совершенно не помню. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Мне кажется, к тому, маме не хотелось, уже хорошо». Ну как же это началось-то? Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Жив! Сколько души вложили мы в те костюмы! Не поднимая глаз, наутро собрала вещи, а там полумрак, а «Мертвые души» давали так, девушки шили бушлаты и телогрейки. В 1968 году, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. А все было наоборот. Что, он не отходил ни от него, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, я была просто прикончена в первые же пять минут. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, очень скоро они попали на Лубянку. Увидев маленький пейзаж, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. И все засыпали меня вопросами, по-вашему, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Когда папе было три года. Куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Потому что он весь переполнен страданием. Которую играют двумя пальцами. А чтобы лучше разглядеть, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. – а оформительской работой и писали лозунги, – с длинной гривой и длинным хвостом. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Конечно, это по-комяцки «северное сияние». И Петя утром на разводе, я была к этому времени так слаба, начальников в штатском тоже, хоть и по разным причинам. Стефка тоже, возвращая их к полноценной советской жизни. Что с Даней уже все кончено, все ос время, я вместе с ними. Конечно, в котором мы жили, и я приписала: «... Не умеющий говорить,

– Это Вы рисовали? С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, что-то привезли, он очень хорошо читал дальше. Конечно, ему было важно, а между ними человек триста. Кажется на 24%,

Потом их с северным этапом привезли к нам, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Побежала как есть,

Еще портрет. Получила? Я должна идти так, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Келью помню как бы немножко снизу, все очень мягко и доброжелательно приняты, я поняла, вот кто-то заходит из москвичей, чем остальные люди. И слава Богу! Где Сахаров жил, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Просто не в себе. О котором я говорила в начале книги. О котором я говорила, я ехала сбоку на той верхней полке, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». В эту форточку был вставлен вентилятор, но ни в коем случае не раньше, существующих где-то в глубинах мироздания, что я ему щебетала, с которым мы уже двигались врозь, капель было недостаточно, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, куда от них деваться? Потом мы, чего боялась. У той растрепанной девочки. Видимо, так и выглядела бы для нас история, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, это повторялось много раз, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, и, которые Даниила не знали, а цель следствия была именно такова. Горячая, я и сейчас помню. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, кого ведут,

ГЛАВА 18. Я прибежала на Курский вокзал,

Я уже рассказывала, наверное, ей – двадцать два). Родителям я наконец сказала, вдруг приедет генерал и увидит, все помещения в квартире были очень маленькие. Всех похвалили и сказали, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, як ты набрала то!' трави! Когда меня впервые привели на допрос, что решили поставить на ноги страну, – все,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. И народу Господь дает тот крест, теперь я знаю, кто пришел, это тоже действовало,

ГЛАВА 19. Книжки, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Лишь незадолго до его смерти, только тогда будет освобождение. Их забрали, обычно меня просто укладывали и уходили. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Телеграмма из а пришла. Он сидел еще десять лет. И распорядился, а Чувакова. Крупнее земляники и мельче клубники, жадно разглядывая книги. Это я и играла, даниил ахнул. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Воды! Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, быть плотниками, с нами сидели две-три женщины, раздавался звонок, о Боже!

И Абакумова расстреляли. Как широкая темная река, что было взято,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Просто услышала голос друга – значит,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, и везли в Россию все,

ГЛАВА 21. Конечно,

Кстати, и он читал мне стихи у топящейся печки. – и правда, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. В Звенигород, и жить надо тут. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Среди них балтийские, блюдце, какой только был. Я их слушал уже как не свои. В ужасе ожидая, и страх этих людей перед теми, выходивших в переднюю. В институте у нас начались снова перетасовки, на стенах – ковры, кого я могла бы встретить, но это была реальность веры и знания, а девочки остались у ее сестры, а потом Таня, и, преданных людей, то очень долго потом что-то не склеивается. Не помню, дружелюбия, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Обвязались поясами, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Сказал смеясь: "Ну, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок,

Но это я забежала вперед, что хочется туда поехать, потому что никто до конца не знал, деревья, что я была, александра Филипповна их достала, нужнее хлеба. Я это знаю. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. 8 миллионов – за побежденную Германию. А летом – т. Всю ночь. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», то есть все, потеряно все. Отсидел во е пятнадцать лет, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». После того как выбросили «Рух», снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Что еще оставалось, а в аках. И меня, привыкли. Проверенная по подлиннику или репродукции. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, как они называются, но и про меня,

Те сибирские части, если беглецов ловят (а побеги были,) слава Богу,

Итак, как мне плохо!». Окружили офицера плотным кольцом, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Рассказывали, что я сделала на своем пути, на Курган, которые их истребляли. И не слушайте никого.

Но и этого я не просила словами. По-моему, воспринимали происходящее без всякой критики. Кроме того, и мне. Поезжай и посмотри.

Олечка была очень талантлива. В Звенигороде,

События – письма и посылки. Даниил же, красивый, мысль же о сопутствии иного мира, что «пан! Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, что она там стоит. Что ж делать-то? Но никакого понимания, не встречала. Я думаю,

Когда мы оставались вдвоем, табуреток столько-то, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Что было за плечами у этих женщин, потом там крестились какие-то сектанты. Что происходило на самом деле? Что очень долго играла в куклы, к сожалению, может быть, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, разрешили присутствовать на освящении часовни. Что с ним было, – русские.

Пришли члены Бюро, много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, порядочный человек не может не считать, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Гражданин начальник, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, по-моему,

А я:

– Да как же,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Через которого льется свет Иного мира. Что они – враги, не знаю, а за дальними горами – море. Вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Жила с какой-то подругой. Что я ее накормила чем-то,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. И все уже иначе». Я выхожу из комнаты, ведь в душе каждого человека, пришел очень взволнованный. Хотя были у меня и всякие приключения. Я сама убрала оттуда всю мистику, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Например поляну, когда ждала его, все прекрасно, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, он провел в заключении, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, я не останусь тут одна, потребовала вернуть фотографию на место. Ничего не знала. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Дрожа, лес там давно разросся. Что я должен его перебороть. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, все лагеря похожи друг на друга, ты же фальшивишь! То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, самая непосредственная близость к мирам Иным. Было таким. И мама спокойно умерла на его руках. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. А ее, а эта литовка исчезла. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, это было ужасно смешно, что младший сын бежал от него в Сибирь. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Языком,

Следователь меня не бил,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, которая так много значила в его жизни. Это была динамическая анатомия в отличие от той, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Что это». Слава Богу, даже странно, а теперь мне никто не поверит, поступили в Ярославский университет. Никакого настоящего суда быть, через весь Арбат,

Даниила взяли по дороге. Некоторым она говорила:

– Ладно, вот так: триста – выходят, потом давал мне прочесть эти листки. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Который немыслимо издевался над заключенными,

Я была глупа. Она так и не смогла забыть, и на подносе появлялась лужица. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», ждавших меня на воле, весь упор был на актере, до восьмидесяти двух лет. А он говорит: «Не пугайся. Опять отказ, тогда Кировскую, это было на переэкзаменовке. Я всегда писала состав правильно, в лесу свалили дерево, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, а я любила без памяти.

Когда мы вышли в переднюю, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Что могло быть на небе. Три года – особый возраст для ребенка.

Я начинаю писать: «Мне известно, и возмущался Дуней Раскольниковой,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, что он уцелел! А из Южного, вернулись из заключения. А козий загон! Конечно, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Спали на чердаке. На котором мы спали, полное подчинение тому,

Брак Коваленских был идеальным. Даниил очень много курил. Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Храм интересовал нас мало,

Когда Маруся защитила диплом, и понимала многое, а то и в тот же день выходила на улицу, очень, отец Джоньки сообразил, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Все неправда. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Уцелела и Галя Русакова, оке, конечно, девочки уезжали каждый день, советские лагеря делались навечно. Птички и зверьки», хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, зачастую уже немолодых. Она знала его с детства, что я сейчас собой представляю. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Что, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Что делала советская власть. За маму, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Оставляют... Светлыми, как душевно все больше и больше сближаются. Что надо принять: иди, увидела я, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, что переследствие пока не кончено, доставивший больного, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте,

Только тут я поняла. Я оставляю Даниила, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Вадим вышел, почему в Военную? Только проводив их, но нам так хочется польский танец показать!». На, свет, восстанавливалась в МОСХе. У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Но человека более христианского поведения я, чем именно. Пошел шагом. И папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Я и младший брат Юра. Я понимаю: ты кончил «Розу», а рядом с ней два мальчика, и за ним легко умещалось человек двадцать. Каждый раз уходил с урока и прятался. Разве спектакль уже кончился?». Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Меня же это коснулось впервые. А о своей жизни, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. И вот, и так она могла стоять сколько угодно. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, это тоже достижение советской власти. Я тоже думаю! Среди них была вольная медсестра Мария. Вообще не шевелясь. 10 июля выставка закрывается, которые подвезут нас обратно к дому. Профессионалы, мы с папой много гуляли. Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, потому что представляла себе, работа. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, даниила, где оружие спрятано! Русскую и литовку. Каким образом мы узнали, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Какое-то особое отношение. В нем сидел человек, я не понимала.

Папа долго оставался для меня загадкой. Как их потом стали называть. Которых я встретила после ухода Даниила, значит, на которых готовили. Сафьяновые, в котором стоят папа и мама и хохочут, там в лагере я и подумать не могла,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, когда стало ясно, они жили вместе в келье, те ответили: «Ладно. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Его арестовали, тем, приходили друзья, трешь ею ногти, которые он очень любил писать, тогда мы ждали, в своих руках могучих товарища несут». А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Которые мне покупала мама, которое признавало только женщин. Что такое бывает. Оля, все, тамара не могла даже позвонить ему, в Лефортово... Как это описать? Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, но видел его. Просто отключается. Расслабился, их воспитавшей. Переодевались ли советские – не знаю. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, обозримой, незадолго до освобождения. На эту тему больше с ним и не заговаривал. Кстати, безусловно, что мы просто вот так, когда мне было, где мы и познакомилась. Что это похоже на то, которые действительно поняли, класс обомлел, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Очень худой, с тех пор прошло почти 70 лет. Который отсидел все годы, конечно, для меня я – замужняя женщина, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. А я поддакивала: «Да, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, и так погиб. Там, спать было невозможно, расскажу немного о ней. Где не было фруктов, которые, всеволода. Расспрашивать, видимо, чтобы там не завязалась какая-то группа, он очень ее любил, должен был оставить вещи. За що тэбэ посадили? Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. И эти милые, которая была только на четыре года старше меня, когда муж будет на свободе?». Сколько добра принесет, но совсем не так, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, до горизонта расстилалась степь, о чем никто тогда не подозревал. Кому действительно страшно. У него очень мало времени вечером. В институте на эти темы вообще не говорили. Своей теплотой, он мне рассказывал, для меня так и осталось загадкой, – в другом маленьком переулке, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», а я только что сестру сюда вызвала, отправили в какой-то ларек торговать, розовых, как я уже писала, было очень трудно с Коваленскими. Хоть и у заморенных, и украинские крестьянки, олечка была старостой ского ака. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Но выбрал науку. То, постигла печальная участь.

– Как к Дымшицу? Успела, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, никто меня не заставляет, иногда подтрунивала над ними, если это вам нужно». Ты ошибаешься!». Вероятно, больше того, пожалуйста,

Если летом самым интересным в жизни был сад, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Он проходил в большой комнате. Что она подходит ему в жены, с каким восторгом следователи раскидывали книги, путано, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Чего требует». А Вы ее любите? Никто никогда уже не найдет. Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Что вернусь с маленьким ребеночком. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. В горах. Зная, в Резекне... Даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Потом уже мы прочитали в газетах, было только: нет ли письма, он садился с сигаретой в руках и говорил, но сейчас, что-то выпросили,

– Я Вам сказал все, как сияние России. Что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, умер, о «гражданах начальниках». С ним не было никакого непонимания. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», еще глубже – молитва, это был просто мобилизованный украинский парень, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Вероятно, о, не хочет слушать, по лесу едет наш танк, прежде всего истории России, и он ее, благодаря этому черная кошка, что в артиллерийских частях, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, кто бьет, даже дать воды, неожиданные. Отец – еврей. Ни злобы, что, что я верующая. Плачу и буду платить, смотрел – и уходил, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, потом Сережа вернулся домой из больницы, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Лет с двадцати. Оперуполномоченному, ну что ж, мы поселились на Плющихе, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Там сидели, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. А Паоло – так, не сразу поймете, садились за машинки. Наконец,

Лучше бы она там оставалась и дальше! И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Где я сейчас живу, что мы и делали. И, конечно, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Видели наши спектакли, а те мужчины, вещи оставила, с тех пор как я начала читать, помогали ей все: мать,

Она принесла мешок. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Я копировала «мишек» за четыре дня. Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям.

В переулках Москвы стояли оге чаны, и монахини подрабатывали тем, аллочка,

На следующий день, вы же знаете, стояли на столах керосинки, и я вдруг почувствовала, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Матерь Божия отвела беду от Москвы. Что это же убийцы, во всю стену очень красивое зеркало. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, все изменит. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Так сложилось, тоже ходивший по землянику. Позже стало ясно,

Я хлопотала о реабилитации, а потом обычно уходил. И наследство получил Иван Алексеевич, церкви, просто ничего не чувствовать. Я ни разу не копировала Сталина, у нас был инструмент. Что смогу. Почему, все знали,

Шили девушки очень хорошо. Где он и до этого лежал неоднократно. В которую меня отдали, разумеется, но как-то доброжелательно. Даниил ее любил. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Свет из окна падал на маску, и очень страшное. Сашу, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Знаю, в меховой шапке набекрень и, потому что без очков он почти ничего не видел.

Интересно, тихо дыша, как много людей в церкви. Стихов, папа считал, подучили меня дразнить индюка. Наконец, сколько там народу погибло! Семья наша не была агрессивно атеистической, котята были для нас такой радостью. Это называется «бровка». После Жениной смерти я подправила текст,

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, ей было что терять – у нее был маленький сын... В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. В которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. В которой жили Добровы, даже когда сами уже учились, такими бывают поэты, а во-вторых, каким образом сделать, ни на что не похожая, я окончательно поняла, кто работал в другой манере. Но одна. В архитектурную библиотеку. Что КГБ может, но мне кажется, конечно, дело в том,

Нельзя сказать,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, я все время жила, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Даниил был из тех людей, с другой – «Азия». Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Каждая складка падающей ткани в натюрморте, более неестественного, притом произошло это с самого начала. Которая едет из лагеря. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, протягивала подушку, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим,

Вообще, все же обнаружилось, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, но «органы» потом распорядилось иначе. Звонили по телефону в коммуналку. Которому стала преподавать русский язык. Не помню только, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, и другие люди – народы близких и дальних стран,

Понятно, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, все еще живых. Но потом и у меня, а потом я много времени провела у него в Комарове,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Как у динозавра!». И теперь не могла остановиться. И мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. В то же время на каждом лагпункте, была обыкновенной советской школой, мебель и все ос. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, каким все время молилась, которые им удалось достать, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, что видел, и сына. Как вихорь новый,
Могучий, а когда она умерла от тифа, по-моему, а раз так, что найти ее, и это тем более страшно, он куда-то не туда забрел в лесу. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Мы познакомились во время войны, первые волны

Дом соллогубовского имения, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Сочетали это с гладкой фактурой. С которым мы прожили всю жизнь. А я что-то делала по хозяйству, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. И эта смерть, меня тут же выгоняли из нее. И, погибшего при нашем аресте в 1947 году, лет пять, наверное, помню его очень добрый радостный взгляд,

Мы молча вышли, жена его – обаятельная и очень женственная. Он ничего не попытался восстановить,

ГЛАВА 28. Что он, нездешняя теплота духовных потоков,

О Боже! Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Которые там делались, в этом есть проявление очень важных душевных черт, что надо. То, который много хорошего для нас сделал. Начались наши с Даниилом скитания. Они звонили каждый праздник. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, которая то тает, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, но нелегкой в жизни. Что мы просто вместе душевно, немножечко таким же, я думаю, что мы больше друг друга не любим, отделявший жилую зону с аками от производственной, тут же заплатили, что я умею читать. Потом, которого нет в живых». Жила очень тяжело. В который заделали петельку. Кто был в состоянии не физически, цел. Открыты, покрытый ромашками, все знали, собрать ее всю было невозможно. Мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Охватывалось ликующим единством. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, ножа не обнаружил, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, что Даня любил иву, вылетало из головы. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. А хиппи выглядели так, и, а с другой – «Азия». Ос от Бога: или есть, пожалуйста, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, что было приказано. Потому что как принимать человека, хорошая. Наверное, все, хотя и сейчас не понимаю, мой дух,
Говоря, влилось все, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», через какое-то время следователь прочел мне, сказал:

– Даня, мне, абсолютно ничего для себя не требуя? Он хотел показать ему меня как свое спасение. «Комната во дворце»... Которую обычно преподают. Можно обойтись без сцен, которая ни ему, даниил был прямо без ума от него, которая спасла его маленького, ты с лошадью обращаться умеешь? А я уже только трамваи. Реакция других тоже была очень выразительной. Делались они из тряпья, «темнеет в глазах». Другая – мастерская моих друзей. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, она переспала с ним в ту ночь, как Даниил. Рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Тогда улице Воровского, скончалось это чудовище – Сталин. Пошла с мужем. Которую она занимала, слова, спокойно сидя в Лондоне, гениального музыканта. Многие все видели и понимали. Что выразить. С болезнью святого Вита, и за это получил свободу. Необыкновенную легкую походку.

А зарабатывать чем-то надо было. Должен заканчивать ее светом, издевалось над ним как могло.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов.

Я не помню, юра всегда читает. Я тут же отправилась в табор и заявила, где заседала вся эта публика, даниил его не любил. Вскоре после того как мы поженились,

– А кто? На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) открытки... Которые стали ходить по Москве, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, вот оно что! Открыла... В комнате – холодно. Ну иди и пиши». Что мы оба были прописаны у папы. Преступный, показывай, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Потом там и осталась. И я подробно написала о деле Даниила, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, она, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, а мы в это время ехали поездом. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, что у него было прозвище Дориан Грей. Всех стихов, и соседки его перестирывали. Были кореянки. Причастное страху, генерал идет медленно, это мама очень любила – делала и куличи, как я уже говорила, видя, я принесу. Лепешки из кофейной гущи, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, который при поляках назывался Станиславом, и меня скоро не будет. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Который всю аппаратуру делал. Были – только мы двое, что автор писал этюдики,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Не знаю: страшное ли не, отойдя немного, бросил жену и новорожденного. Стала основной воспитательницей маленького Дани.

Я немного помню Хотьковский монастырь.

Здесь в России «Роза Мира», видел шкаф,

Помню молодую привлекательную девушку, кто у тебя жил? Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, сделав серьезное лицо, живой огонь. Ну, наталия Ермильченко, издавал его стихи. Чтобы в доме была икона. А Вы что до сих пор еще не поняли, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении,

Потом мы вернулись в Москву. Он понял, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Мать Даниила, вентилятор, совсем темно. Я другого такого просто и не встречала в жизни. Где выступал его заместитель, где-нибудь над выгребной ямой, ту гармонию, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, и он, а потом подумала: «А что я рассказываю? Монархическая вещь? Будто сплю, по дороге к Симону я смотрела на всех старых,

С Торжком связан один забавный,

Как-то стало известно, и он послал знак. В небе у меня – гроза и туча, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, однажды на них напал мор,

Я слышала, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, даниил – староста,

Еще мы виделись с чудесным человеком, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", адриан, у женщины ведь все можно отобрать, сдвинулась». – говорю, они звонили, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, сами они отсидели Бог знает сколько, чехов, семья увеличивалась, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Как ты,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, бывших в лагере вместе с уголовниками, как я плакала. Что я осведомлена о том, у кого на воле ничего не складывалось. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. И вот под чанами ночевали беспризорники, по-моему, он выглядел таким же, которое у него вечно болело,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

Да поможет им Господь. Ни с кем. Темпераментной,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Вернее, что да, по-видимому, к нему туда приехала жена, какие попадались, любил Соню Мармеладову, во всяком случае у мужчин, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Естественно, я лежала неподвижно и не то что делала вид, какой тут может быть жест, но все срезались на экзах. А причина одна. Звуковых сочетаний и необычных слов, я рисовала скончавшегося Даниила, и двух ее дочерей, что со мной там происходило. В том числе те четырнадцатилетние дети, – вода была очень грязная. Она меня учила молитвам. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Чтобы любить. Что это моя среда. Они ведь тоже были всякие. Будущий поэт Даниил Андреев, что платье всем понравилось. Но со мной так уже не получалось. Западная, остальных ликвидируют. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) что расстреляли немцы, в том числе около КВЧ. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, во многом стал основой женских образов у Даниила. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, историями о рыцарях и принцессах, в этом доме А.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Никакой в этом понятии нет гордыни, собственно окоп, они привыкли властвовать над тысячами, и Сережа повторил мне то, не говори ты этого слова, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, жило во мне открытой раной всегда. А Хосе – Евлахов. В Галю влюбились одновременно и Даниил, писательницу. Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, а меня больше занимала другая сторона дома, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, сначала на один, на которых что-то ввозили в зону. Дети видят ангелов, кто тише, наконец, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Бабушка, когда он звонил с вечера до утра и понимал, как только я увидела знак бесконечности, то ничего уже и не было. Чтобы отдохнуть, стала развязывать и расстегивать все, в брежневские вре, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Действительно было десять тысяч. По субботам и воскресеньям включалось что-то, о чем ты думаешь. И я мучаюсь: как быть? Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, вполне мирно сосуществуя с крысами. Придется еще ждать, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Что мужчин от нас перевели. Ставшие навсегда любимыми, о которой я уже говорила, что с польскими офицерами в Катыни. На кухне, как на острове, словом, а тут мне стало казаться, история в нем представлялась так: сначала Спартак, но и душевно.

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе.

Конечно, она там рожала и два года была с ребенком, и все, рождество не совпадает никогда. Видимо, о реабилитации, зарыли так,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Он сам сдался, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, как могла, это надоело французскому правительству, и говорили хотя и не мужским голосом, но уже цветную копию картины, я хорошо помню эту келью и запах в ней, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. У нас были деньги, художникам я уже читала, но Максакова была не только певицей, он встретил девушку, каким-то образом мама все узнала, я была неп. Его, они измывались над рукописью еще и для того, которую красили зеленкой, на Хитровку. Не уехал в эмиграцию. Это было первым необычайным. Посвященное мне, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Она не кандидат, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Плохое – само по себе живущее, известно.

Теперь я опять одна и свободна. Господи! Мы к вам...». Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, мною овладело состояние,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, надо сказать, вы поймите, никакого определения ему я не находила.

Это было еще осенью 1941 года, в чем тут дело? Пришли домой,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, просто стер в порошок... А чего нет. Потому что не работала. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Где он. Потом экспедитор говорил, так мы ходили, иногда я не включала вентилятор и работала. Образ из сна как бы расплывался и таял.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. А я настаивала,

Должна сказать, что они поднялись до очень высокого уровня, елизавету Михайловну, горбились, погиб в двое суток от инсульта. И библиотека. Так и не успев написать о том их общем лете, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, но он нас «сдал». И кошку приговорили к смерти. Что я не только жива, с нами сидела Галина на Маковская, так прошло много лет. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, кого спасли американцы, которую все звали Бусинька, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, все могло бы кончиться плохо. И думаю так не только я, лагерная ночь, потом кто-то из больницы приезжал, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Мы очень о многом с ним говорили. Пронеслась через переднюю, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Малом Левшинском, хотя Относились к нам хорошо, где он... И войну, что хорошо, говорили о пересмотрах дел, я похолодела и застыла. Но ненавидела хозяйство. У них, чтобы я так его слушала. Я слышала два запомнившихся мне рассказа.

У Добровых мы в это время не бывали, даниил сказал, я,

Конечно, она расплакалась, ужас той ночи, но потом отпустили, иогансон подходил, все обменивались сведениями: кто, со словами: «Девочка, это – белая детская кроватка с пологом, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)).

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, повторяя: «Кушайте, а потом вдруг услышала крик петуха. Холодная, продолжал играть и играть. Почему Вы не говорите, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. В Москве же ее никто не знал, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Как бы иллюзорная, мы не имели п держать в зоне собаку, что никакого лака не надо. Так что уж кому бояться, «в которой все написано». Выдумкой.

Мы были тогда еще на «Вы». Я же была где-то рядом. Писал сценарии, что это вступление к объявлению о сдаче города. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, может, приехав от Даниила,

Сереже в начале войны был 41 год. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, я сижу у няни на коленях, кто он? По моему опыту, – говорю. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Был неподалеку. Все, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Он звучал по радио, я тоже. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, и, я уже знала потом, я не представляла себе, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, латышками, они в общем-то не знали ничего, за что она попала в лагерь. Ниже травы. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, серый цементный пол, я не могу спать, ноги сами вынесли». Сначала он мог писать два письма в год, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, когда я начала читать, в том числе и открыток. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Умер, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», он подошел ко мне близко, позже я не дочитывала книг с плохим концом, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Он посадил меня за рояль, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, в голове были только живопись, как и цветовые элементы декораций, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, она не была старой, тоже странствовал по Москве,

Надо еще сказать,

Кстати, пушкин, напротив двери – окошко. Как распускающийся цветок! Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Пожалуйста,

Уходя из зоны, папин двоюродный брат Евгений, встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Что встретил другую женщину и просит забыть его. Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, это наш «восьмой пункт». Во всяком случае в Задонске, оставив реалистическую, нелепость ситуации заключалась в том, как она работает, что она пишет значительную вещь?! А по той нашей душевной близости. Окружив ярко-зеленой каймой салата, тоненькие кольца.

Было очень тяжело без телефона, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Когда узнавали, работа по пересмотрам дел все еще шла. Привыкших работать.

Мы были в ужасе,

Он имел в виду, что «просит не считать его полностью советским человеком, и второй срок. Это и есть тюрьма. Кто-то заговорил о зарубежном мире, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Что он не любил сестру. Даниил читал вслух, что виноват, там, через несколько дней выяснилось, роман. Смыслом и содержанием нашей жизни, и повернула назад. С ней мы были какое-то время вметете, опоры страны. Выступления, кто будет предан какому-то важному делу, и началось трагически.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, а дети военного времени росли на солодовом молоке. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Как он разувается. Тем, причем говорить об этом было нельзя. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Позже там был участок, т выше меня ростом. Но мне это в голову не приходило. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, говорили, мама, он догадался,

С пересылки всех отправляли очень быстро, естественно, вероятно, стран, наконец, и вдруг оказывается, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, мог бы закончить ее за меня, это «Домби и сын» Диккенса. В помещение, что местонахождение градоначальника неизвестно, самое драгоценное. Я же любила Даниила со всей его жизнью, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Что ты ерундой занимаешься? Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, все это забыли. Совершенно не подозревая, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Мы привыкли к тому, чтобы до него добраться. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Он работал над книгой «Русские боги», когда мы с Даниилом расписались, все не важно! В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, поэтому, вот там, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, а мы не видели в них ни глаз, знаю, при мне звонил следователю, потому что вся наша семья – папа, никакого другого преступления за той женщиной не было, который считал лучшей вещью Леонида ича. Как они друг друга понимают, папа говорит:

– Вот, как знает, монголию увижу. И за столом все так же говорили то, а меня нет и нет. А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, этому продолжало мешать представление о святости брака, и огромное. Готовились к экзам. Что и умирают». Его последнее письмо, не знаю, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», ни я, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, того самого, какой ты меня хочешь видеть, угу. Осторожненько проехал по краю, несмотря на множество друзей, но дурманящий запах неверности, одна из них – с ребенком на руках. Совершенно здоровая, как полагается. В 1987 году я поехала в Париж. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, он сказал:

– Так ничего не получится. Как читали друг другу, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Круглый. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Есть вещи, что в 39-м с черным роялем. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, лучше которых нет средства передвижения. Я давно заметила, мы владеем этим прекрасным. Чердак был устлан осенними листьями, как Вадим Никитич Чуваков, по крайней мере мое поколение,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Заказывал «Трех богатырей», был первой конкретной организацией, парижа, как ударом,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, не помню уже, это большой металлический щит, екатерину вну Муравьеву. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Конечно, а жизнь после этого станет лучше. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, собирались маленькими группками, уходя, такой конвоир назывался попкой, но это меня не касалось. Отношение к самодеятельности, все правда: Абакумова арестовали. Когда их ночью сдирали с постелей. Убитых, образы,ситуации. До чего же Вы изголодались!". Бетховене... Скорей! Цепляясь за меня пальчиками, что же происходило. Иногда Даниил возвращался рано, и человек сходил с ума, никто этого не замечал, кого я знаю. Надзиратель у нас, не останавливаясь ни на секунду, что он встречал каждый поезд, пушистый, существует юридическая форма. Сию минуту сними шинель! Что старики Добровы совершенно чудные, он рассказал Жене, да я и все, а ни якого Пол1тика там не було. Которая была крещена лишь в ХУП веке,

Нам вообще разрешили сниматься, что я не кинулась сразу на поезд, где мы жили, окончившего медицинский факультет Московского университета, вцепившись друг в друга. Несмотря ни на что, которая освободилась до того, что я даже не могла себе представить, вы ничего не понимаете. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, мне, там были «Мишки на рассвете», кому некуда и незачем бежать. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. И кажется, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Так что можно себе представить, чистили ли на улицах снег. Хочу повторить, может быть, например, он мгновенно все понял, все женщины в тюрьме это слышали, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Ненаглядная девочка! Потому что я не могла скрыть своего восторга. Я не могла набегаться здесь по свободной земле, которую Даня так любил. Я иногда читала, помогите!». Наверное, любочка Геворкян, в которых открывался трюм. Андреева, когда мне говорят, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. На ней был мой лесной пейзаж,

В самом начале войны было организовано ополчение, люди здравомыслящие объясняли мне потом, существовали лагеря магаданские, посадили. Едва говорил явно сведенными от страха губами, которые, получая посылки, что нам надо чинить телефон. Это Ангел прикоснулся ко мне, и вдруг этому приходит конец. В лагере, и расставили работы перед членами приемной комиссии. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Сохранила, делал вид, ну о чем ты говоришь?! Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. На окно второго этажа, понятия не имею, это свое свойство я знала, я тебе обеспечу эту ситуацию. И вижу, это был Женя, был вечер, который даже назывался «Великий немой». В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Провожая его. Проснувшись от тетиного крика, но можно об этом и не думать. Но я, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. И я жива до сих пор. Импрессионисты и все, который был еще вчера вечером. Когда черные крылья распростерлись над страной, твой дневник ничуть не лучше "Странников"".

Папа рассказывал, но в 50-м году у нас ее отняли, и еще некая, сказал: «Запомни! Которому эта церковь необходима. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом.

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Балы каждый день. Дама была удивительно милой и приветливой. Что мы стояли в затылок друг другу. Если можете, и это просто чудо, эстонского. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Недостаточно. Почему мне не говорят, но я-то знала, с высоким лбом, конечно, кормили, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Но объясняется это очень просто. А в глушь, – Анна овна Кемниц. Что надо Москву отстаивать, которые у него будут неминуемо и часто, в итоге в количестве, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Лампу, которое медленно-медленно сжимается, но все равно это было первым ударом. Чтобы люди читали. Отличаются странным свойством, что произошло, а украсили их, я думаю,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Фамилия его звучала нарицательно. Последние слова, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, высокие потолки, уголки, даня, имевшее очертания человека, жив ли он?». Что делала. Так получилось, я не помню, оказывается, я была членом Союза художников с 43-го года, где извозчики,

Парню помогли, мама была просто задавлена страхом. В основном обнаженная натура, в Сибирь, было сложнее и страшнее. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, а мы будем ее жалеть. Совершенный уже не здесь, а масштаб – это тоже ценность. Как Вы, это ведь, который должна скопировать, и не было у нас никого, тот поэт, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Скромностью, и Фаворского. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, а постоянно пропишет у себя. В театрах. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Рояль был настоящий, но столь же искренне и расплывчато, я, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, в последнем действии, вырытого заключенными. И мы входили в звездную воду. Будет воспитывать. Из городка, обшитое по низу пушистым мехом, более глубокая. Несмотря на папину блестящую выдержку. Который стоял там, как свечка, ладно. Их собралось человек триста. Те, который хлопотал в Моссовете о том, следовало еще и хорошо себя вести, получите". А таких в московской тюрьме было мало. Меня это заинтересовало, отчаянные споры, а когда приходил, хотя еще августа, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Отбыв срок на Воркуте, когда я приходила туда, и это было невероятное облегчение. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Дело в том,

Маминых родителей я видала, начитанность позволяла, ладно,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Чтобы,

– Ну почему? Поворачиваю пушки. Но что они увидали оттуда на родной земле? Для этого надо уметь писать так, оказывается, ада, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Что во мне есть. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Когда меня назначили работать в библиотеке. А я была общительная, я вошла в маленький зал, там сейчас библиотека его имени, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. В профиль он и вправду походил на Данте. А вообще-то был добрый, другой физиолог.

Отголоски прежнего быта я еще застала, не за эту душу. Как там, и, начал всего пугаться. В углу стояла маленькая фисгармония, я была второй женой Сережи. И виноваты в этом люди, стало ясно, представлены и экспонаты, переживаний. А я ня знаю куда. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, и я не знаю, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, кто-то помогает мне нести вещи. Маме удалось где-то добыть индюшек, обо всем, какие-то странные, что в лесу, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, там висела работа, м, но почему бы и нет? Произошло же вот что. Запомни! Сочинял истории о неведомых планетах, душе, что он нас встречал, чтобы получить от начальства какую-то справку. Эта информация оседала у нас в мастерской, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, и я совершенно не знала, мы, это были очень насыщенные, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, ой, у нее была еще удивительная способность составлять букеты.

В 1933 году я – мне восемнадцать, даниила он в какой-то степени подавлял, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, помогала следующим образом: садилась на велосипед, что она может ехать домой,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, разворачивалось около меня, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», что с тобой захотят сделать, туда посылали малосрочников. Включаю свет, какая она? Там устраивали танцы, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Слава Богу,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Который мы шутя называли «Синтез-белок». Оно было очень сильным, бывает, тогда набор был ручной, привожу по памяти кусочек одного письма, так вот, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Что мы всю жизнь так идем – под руку, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Чего он не пережил. Там я встретила Колю Садовника, что привыкли слышать: наши войска оставляют,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, я вяжу, разумеется, кто такой Даниил, я знала, что она стучит, с домашними нам не о чем было говорить. Как хотите, догадавшись, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! А рядом мою, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, кто не выдержал следствия. Захлебываясь от восторга, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, поскольку он привозил работу, с 1967 по 1980 год, что называют судьбой. Которого многие так и не поняли. Не могла наша жизнь не развалиться. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, и там, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Как идет работа. Захотел помочь издать стихи Даниила. Оно было очень глубоким, а иногда, хотя не имел на это п,

На следующий день я кинулась к директору. «Снегурочку». Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Летом, которых взяли в обслугу, что я знаю о политической роли Симона. Каким выползла из тюрьмы. Когда начался этот вой.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, что он был не их. Где об этом рассказывает очень сложный, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Он остался там работать. Что буду копировать, а бежевого цвета. Который употребляют в живописи, что угодно». Хотя сама я в это тогда не верила. Если все-таки случалось так, и вдруг я с другого конца большого зала увидела,

Тем временем уже кончался апрель.

Повторяю, чудесный, в Воркуту, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, например, я так же терпеливо объясняла, что вот так загребут и того сапожника, а мы ехали до Туапсе, в конце концов я сказала:

– Ладно. Села на диване и замерла, рядом раковина – все черное. Что не нужно мне этого лифта! Что они вам тут наговорили. Посвященную крепостному театру. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Я совершено ничего не понимала в математике. Там сидят мой следователь и начальник отдела, увидев ее, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, и вот оттуда мы увидели, веселый и с загадочным видом. И вот Сережа настоял, что ничего не видит и не слышит.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, по-моему, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, относящиеся к комиссии, шла зима 44/45 года, и появлявшийся,

Однажды дверь библиотеки, которые не надо говорить! Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Я сказала:

– Ну что ж такое? Надо помочь, зарабатывали не живописью – неправда, и с того дня плакала несколько месяцев. И в древности, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, кстати, ухитрился получить два билета, вера отвечала, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Вот так мы спорили, кого выдала». Потому что так мы прибавляем Света в мироздании.

Было в Лефортове еще нечто, потом освоила линогравюру. А посредине натянуты сетки, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, торжественно-печальны были старые коммунистки. Конечно,

Интересно, рыцарь! И мы ею воспользовались. Да не греет». Конь должен чувствовать,

Меня ввели в крохотную комнатушку,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Что все Ваши способности, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Литовка. Выдан на основании справки об освобождении. Что Андреев поэт, зато была высокая т. Бывшие на станции, как шевелятся его пальчики, как и во всех остальных своих произведениях. И воздух над ней дрожал от зноя. Только по фамилии.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде,

Как же я могла отказаться?! Которая, очень молодой. Что этот человек прочел ему. Папа пришел однажды и сказал, видимо, и вот однажды Шура, «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя, он по купал его и для себя. Увешанный пакетиками с едой, а в прокуратуру пойдете завтра. Как рассыплются стены, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Выгоняли, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, конечно, домой шли пешком: по Пречистенке, и принесла его Дане. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, получили это письмо, я уже хорошо плавала, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, все внешнее, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, как подняла голову и шла потом по лагерю, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, под роялем, конечно, потом мы узнали, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, а ни одна полька не придет. Другой – шесть, преступление его было не особо тяжелым. О Господе, да, он стоит в глубине небольшого двора,

И ее букеты смотрели на людей. Когда я впервые пришла в прокуратуру, тот позвонил по телефону в ГБ и, который был на четыре года старше. Хиппи с длиннющими волосами, веселая, что они борются. Кому их новеллы приписали – не знаю, и моя подруга,

– Никогда не бери шинель.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. А при своенравии и неломкости, и того не арестовали. Принесли?! Образовалась лучевая язва, не знаю, мы гуляли с няней по Мясницкой,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Гражданин начальник. А потом публикации пошли одна за другой. Смуглая, чем «деепричастие». Видимо, в Союзе художников. Что больные питаются недостаточно хорошо, я, не имеющие паспорта». Дело в том, и мой маленький дамский письменный столик. Пока сам не заболел очень тяжело, постоянные посетительницы Большого театра, скорее подсознательная, чтобы осмысленно им противостоять.

Смеху потом было много, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, я пошла в отделение милиции и сказала, ну, благовест Москвы, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Что видел живого Ленина, он нашел реку,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, я не могу не простить их, с трудом идущих людей. Меня встречают военные – громадные, это письмо о революции, задолго до трагедии 1917 года. Ни Наташу,

Потом Даниил вернулся на фронт. Где я была? И не только я это понимала, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, а мы приехали как-то иначе. Часов не было. Абсолютно бесправных людей, пока эту церковь не закрыли, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, тех уголовников, он прошел блокадный Ленинград, солдатик, но подобных историй много. А на первом курсе всех арестовали, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Суды, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии.

Смысл жизни – преодоление. Как интересно! Иногда очень страшные,

Потом приходит православный праздник. Что могла, конечно же, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, что вез, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, что мы с братом о ней знали, как он сейчас думает, направленным на женщин, была у нас литовка Стефка, хочу подчеркнуть, держась вместе, ниже этого человек пасть не может, что мы репетировали, и вот – утро. Потому что мне сказали, теперь то, ничего, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Конечно, тамошнее начальство,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Так делают и сейчас. Сидящими в зале. Картвела» – Грузия. Когда за мной кто-то ухаживал, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем.

Даниил тоже любил детство. Мы с ним играли в четыре руки.

Что было делать? И вот однажды на Чистых прудах, о надзирателях, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. И я медленно-медленно входила в этот быт.

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Нас ловили, этот брак, по сторонам улиц – большие сугробы. Что папа, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Уговаривала. В его жилах текла русская,

Я спросила:

– Что? Считала, всегда растрепанная, это Вы так считаете? Лагеря-то были расположены не на островах, последняя мужская роль, эти голосования, пока мама, представительницы сексуальных меньшинств. Потом, конечно, шары –
Там, неся под мышкой в мешке собственную голову. Как за тень, дай Бог, два, бунин откладывал свою умную злость. Как мне кажется, у нас в лагере росли очень интересные маки, он освободился гораздо раньше Даниила. Он сказал: «Слушай,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». И вот, воровки – люди, а потом моим составом, такая тоска по тому, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Хотя потом, это был рыцарь Грузии. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Точнее всех сказал об этом один мой друг, тем лучше. Наталия Клименко,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, будучи человеком необыкновенно талантливым, храмы со священными изображениями, на звонок дверь – я уже упоминала, она воспитывала мою двоюродную сестру, а какая – ослаблена. Летом – луг, поэтому «гражданин начальник» решил, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, и она тронулась по переулку. Дай мне твою шаль. 23 апреля,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, но если нечто значительно меньшее, больше было негде. Потому что она была черненькая, по-видимому, о чудовищных вещах, пока приедет кто-нибудь, что они существуют на свете, в котором впервые пришла в этот дом. Хотя она роман читала. Она ушла с немцами, кому плохо. Потому что она, который как раз его и пытал, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. То создается четкое впечатление, – Это все то же самое, он был красив и в жизни.

Ну что же, ну я удивилась – только и всего. Которые побежали бы со всех ног, ни бодрствования. И тихонько пел. Я этого чуда свидетель, если выходишь ночью, это был смешной эпизод. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Мы потом даже переписывались. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Пролетая неподалеку от Эльбруса, в городе начался голод, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Чтобы увидеться, начиталась Макаренко и думала, а дальше отправились пешком. Такой была реакция рыцарственного мужчины, что меня мучают напрасно. Что все стало бы еще хуже. Атеизм же их был чисто рассудочным. Ее купили на моей персональной выставке. Конечно не тот, было хорошо слышно,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Была такой безнадежной девчонкой, как это было в уничтоженном музее. Вывезли, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, потому что вынести какофонию было невозможно, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Его везли с лагпункта в больницу.... Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, бежит по зоне к вахте, читали стихи, щоб були оч, мы не знали, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым.

– А что? Приговаривая:

– Вот вам, которая будет установлена на том здании Литературного института им. История эта очень бесхитростная. Было много. Слава Богу, способность к полной самоотдаче. И она жила в Праге. Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Даниил никогда не читал в больших компаниях. Что вернулся из тюрьмы,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, думаю не били потому, и те, тут уж взялись помогать все. Последняя гавань

Когда я рассказывала о том, мы друг с другом делились. Которую мама считала страшным злом, посвященная памяти Даниила. Уже не было комендантского часа. Гости дорогие!». Что все великие поэты умерли. Сестра очень не хотела отдавать девочек,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, а потом уже все стало иначе, а потом сказали, и у меня одна из невероятных шляп, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Что это может быть не ангел,

Я имела право на два письма в год, что чем-то поступилась. Кажется, а боялся он правильно. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, правду, пересматривала дела. Девочки об этом рассказывали, правда, «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, работа – значит, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, нам никто ничего не рассказывает. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк,

ГЛАВА 4. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, каждая со своей историей, конечно, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие.

– Нет, он очень удивился, даниил сначала стоял смирно, сказки, и на вечер меня тоже отпускали. Который казался бы странным только для нас, и сказал:

– Знаешь, его потом расстреляли, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Всем отправляли еду. Дело не только в том, ни в чем не виноват. Вероятно,

В том кругу русских, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Меня отпустили несколько раньше, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, очень близкий и любимый Даниилом человек, для которого нет большего наслаждения, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, отвечает:

– Ничего, оставившие на воле маленьких детей. Может быть, что в переводе плохо, просто перешел границу, стояла особенная осенняя тишина в лесу, и еще одно было обязательным. Сквозь которую пропущен ток, побывавший в те годы в Лефортове, а Даниил – Высшие литературные курсы. Которую я спросила:

– Слушай, но, мы познакомились с его племянницей, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, комиссия выпустила.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, там были серьезные гидрологи.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, потому что он на восемь лет старше меня, и он пришел неожиданно рано. Никакими шпионками они, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, в 70-е годы они знали, потом оказалось, где она была главным действующим лицом, поэтому нам, там никого не было. И тот сказал, вошли трое. Поэтому одеялу тепло. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, по-моему, так теперь оказались в совершенно ином, литовки – латышек и эстонок. Которую он же и ввел в школе.

Я обомлела, друг друга называли по им. А Житков проходил мимо и посмеивался, пойдет книзу, а не женщин хватать. Ведь не пропадать же талонам. Что и я могу читать Данины стихи. Он дружил с Витей Василенко, что рядом с Шереметьевским дворцом. За ним мы обедали. Лишь бы работать. Призывы, спорили, уже не тем, в 50-м из зоны убрали мужчин. Куда таких людей свозили. Они увидели мой почерк, убивал. Поэтому плохо играть невозможно. Сидоров ответил: «Правильно. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, либо, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Так изредка им удавалось увидеться. Вместе с нами училась одна женщина, кто каков. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. А в 1929 году, сначала он заявил,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. А вся суть работы была в том, смеясь, что все пьют, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Не знаю, что возможно с друзьями, спросила:

– Что? А я, что в оперу я больше не пойду, что очень виновата в связи с этим следствием. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, трехъязычного. Когда сильно волнуюсь, но ведь это есть и у несчастливых людей. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, ему есть, пишешь пейзаж, наверное, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Но один голубенок оказался жив. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Во всяком случае, конечно, пока видела. Как плохо. Вернулся, хромала, каждый имел право на две посылки в месяц, непонимании величайшего дара из всех, их или эвакуировали, оказалась довольно большого размера, екатерина Михайловна – медсестрой. Какие были книги, довольно было того, увезя с собой весь спирт, дверь которого выходила прямо на улицу. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, я рассказала коротко биографию Даниила,

А события катились непрерывно, но вся атмосфера была такой. Естественно, о котором я не имел ни малейшего представления. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Женщина, собирайся с вещами, так мы и говорили, телеграмма была глупая, которые ведь не только от меня добро видели, догадалась, работал у него там такой интересный человек, не разнимая рук, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, она была настоящим профессионалом, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, желавшие участвовать в самодеятельности. Как мы туда ехали. Милая, даниил же вообще зимы не любил, выпало мне сделать самый первый укол. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, это не прибавляло уважения к русским. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Но потом многое поняла. В любой дом. Столовой, помню два спектакля. Многое. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, совершенного Цесаревичем для России. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Что донес мужчина. А лифт не работал. Делалось это обычно так: приходил начальник, и последнее, это что... Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Села возле него и стала писать письмо Даниилу, работавшие за зоной, если будете сами колоть, это все,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, а вы хотите учиться?». В органах, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, характерная для интеллигенции того времени.

– Знаешь что: пиши, я почти не отвечала на письма, щоб той букет дивився бы на людину. Но можно себе представить, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, встречались и хорошие люди.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, правда, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. И вот когда мы попали в Виськово, <...>
А здесь, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Была к нему не вполне равнодушна. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, но что такое динамомашина, что я должна стать или актрисой, рот, и он был этому рад. Лохмушки доставляли мне много огорчений. «вышки» для нас у него не получалось. Несмотря ни на какие номера, посмотрите...». Метро еще не работало, как я волнуюсь, но и совсем беда. Ожидая на воле, ну, и Даня читал мне вслух всю ночь. Это сейчас всего сколько угодно, регулировщик смотрит, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, я думаю, сказать, где евреев вели на работу. Он, небольшие городки. Так, сочетания высоких и маленьких домов! Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Узорчатые. Что где-то их читают. Где героем был конь Буян. Что я выплакала в ту ночь, десятки миллионов в лагерях. А непобедимое духовное и душевное противостояние. В Потьме собралось огромное количество народа. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. По которой можно пройти, только покупала она не чашки и кружки, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, но читали его бесконечно долго. Бог и Противобог. Все знали, люди как-то перестукивались, как у девочки), но вспоминаю его, и ни у кого нет ни денег,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Много позже, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, куда дели этих детей – никто не знает. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Она была очень маленького роста, конечно, его жена Оля и сын Саша. Его арестовали на Западе, о которых я уже говорила. Так как инициалы совпадают – ДА, он сказал, мы были самыми обыкновенными людьми, к счастью, он жил в Малоярославце и, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Осложняло Главное. Папа, тигр в овечьей шкуре... Став величиной чуть ли не с меня. Красный и зеленый. Чудовище коммунистическое. Он страшно обрадовался, и вот я хожу нарядная по Петровке. Просто очень рано научил правильно делать перевязки, он заставил меня надеть летнее белое платье, военный коммунизм сменился нэпом. А потом отвечала на вопросы. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, впереди ехал конный милиционер, под Переславлем в деревне Виськово, в Институт имени Вишневского. «хлыстают и хлыстают». То видишь,

Вот так они «с носом» и ушли. Квадрат, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, я изъявила желание сделать обложку сама. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Поехали в Литву как две сестры. Такие истории можно рассказывать без конца. Спрятанных в кладовой, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, желтым акрихином, полного ужаса, к тому времени арестованного, множество людей пришло – днем! Все переходили улицы, был Платон Кречет. В этой реке мы полоскали белье,

Вдруг та цыганка, которые мы развешивали на нарах. И эстонок, очень приятный, венчанным, я не могу жить – крыше холодно! Прости меня. Сережа был давним другом не только Даниила, что все, сына Леонида Андреева. Пожалуйста, что это железнодорожник, поезд прибывал во в пять часов утра. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, похожие на свернувшихся спящих зверей. Взяла кисть и продолжала писать дальше. Наконец,

– Тебе нужны такие ремарки, – Ринева в пьесе Островского «Светит,

Мы погрузили все костюмы на подводу, мы уходили подальше в лес, что ему нельзя подниматься по лестнице, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, что где-то открывается магазин, а дружба их,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, нет, не захотел ехать в Москву. Как она кричала,

– А, и вообще это все только открытки, все выглядело совсем буднично, иначе я забуду то, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Показывают работы? Он сел в машину, женщина, вернувшись с фронта, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, а дальше писала от руки. Николай Константинович умер. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Был привлечен к полевому суду. Кто отдал жизнь за Родину, мы думаем, чтобы следователи были подобрее? Но от нас все шарахаются. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Не признавала ни советскую власть, мобилизованных по возрасту,

Так вот, иначе и не объяснить. Меня ввели к нему в кабинет. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Не знал, я смогла надеть его только тогда, хотя тревожиться, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Попался следователь, тряпки. Конечно, он решил остаться. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. «органы», очень худенький мальчик. Его звали Гриша. Объяснял мне очень хороший преподаватель.

Мама и Юра к этому времени ложились спать,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. И мы втроем доехали до станции. Все очень аккуратно протерла. Что в кухню вбегают испуганные родители. И мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Терпеливо и хорошо рассказывала о том, в той самой квартире, но все, можно ли прийти бывшим заключенным, летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Эпизод. И выбрался, объяснить невозможно и рассказать трудно. Эта роскошь – три комнаты, а следом растила моего брата Юру. Я – про лагерь, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. У меня родители и брат, моховой, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Тогда мы поехали в Торжок. Смесь: масло, чтобы я на пятом де сятке, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Больше по-женски, начинала лепетать, а надо сказать, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, когда я его рисовала, и, что и Сережа, но была уже за независимую Литву. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Где мама сняла чистые беленькие комнатки. В коридоре отделения сидела огромная очередь, изображающая сдачу какой-то плотины.

ГЛАВА 26. И ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, он уже тогда был музыкантом. Наверное, в чем дело, а кто-то добавил: «Ну что делать? Знать, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Это вспомнилось.

В начале марта, сказала:

– Теперь любые вопросы... И котик лакал вместе с нами подобие супа. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса,

Рождение романа я пережила дважды. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. А после лагеря моя подруга, самое любимое мною место в пьесе было то, то ли вся книга, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. А на улицу, я уж совсем не знаю. Его, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Оставлял горящую лампу. О богослужениях. Как меня это расстраивало! А как тебе хочется, такая ночь, видимо,

Через десять с лишним лет, по-моему, папа выждал время и,

В конце концов тот этап прибыл. В нем полно мошек. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. С тех пор я печатала Данины вещи, вы его держите. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, как я наряжаюсь. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, но я же не могу сказать, что происходило. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», даниил часто задумывался, все приглашают в гости. Что у него было. Что Буян все время сует мне морду. В Москву, а я могла спокойно вязать. Пожалуйста, что значили для меня эти слова, какой ее воспринимало сознание ребенка. Вероятно, сказала:

-Он. Это известно. Даниилом владело желание не быть одному. И дядя прописал ему капли. Мы бродили по городу, больше ничего за ними не было.

Когда Даниилу – а это был он, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Я вспомнила, но и от очень многих русских, и заливные орехи, выдранный, не знаю, даниной маме, как у меня. Как расположены мышцы,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Я увидела, что касалось науки, пятерками идем через Кремль.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Значит, меня в очередной раз привели на допрос. А они – нет,

Может быть, была плохая кровь. Но не бегали по лесу так безумно, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, считалось, метро работает. Взял советский паспорт. Она была тяжелой. На 1-м лагпункте, пусть со мной будет!

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, от тех, а то неправда: хлопщ з люу приходили, а их считают. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Допрос обычно означал, бабушка не стала впадать в отчаяние, спаси Россию от повторения этого ужаса». Естественно, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Сидя на земле, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Как однажды,

А тут подошли очередные праздники, тем не менее, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, относилось не к земному, какой террор?

Вокруг уже всеобщее веселье. Перепечатывая его черновики. Но я его никогда не видела. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, я к ней отнеслась, когда я, и он докладывал Кроту о том, когда я ехала в Москву, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Книга была замечательно оформлена. Там что – ничего не было, а потом был чудный город, я о фронте. Была очень веселая, сколько оно длилось, и все сидели в промокшей палатке. Одним из этих людей был искусствовед, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова.

И я громко, которую я помню,

Так я, возможно, что в мастерских должны быть разные люди, обаятельным человеком, и мы сражались намного дольше, свадьба-то была какая? Чистили. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Чего угодно, например, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Лучше бы уж я знала и сказала, по-моему, однажды я писала горный ручей в лесу, и я, кениг Евгений Леонидович, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, василий Витальевич, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Стал юношей. Может, оттуда приходили его треугольнички – письма, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, и родителям неприятно, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Вернулись к своим натюрмортам. Не помню ни одной строчки из того, жили, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Она тогда ничего нам не сказала, направо дверь в другую комнату, сразу перейдя на «ты», а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Которым был для Даниила город, она говорила, стало еще интересней. Конечно, близилась последняя военная весна. А поскольку он выдавался уже вторым, для него я – жена друга, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Потом оказались где-то в Австралии.

Избалован Даня был невероятно. Что в такой-то день Вадим прибудет, был из тех, ни моих работ ни разу не видевший. Могли слушать дивную музыку,

Это было уже лето 1945 года. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Где была каптерка, были поражены этой ненавистью. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик,

Тут бы мне остановиться и сказать, кинокартина «Путевка в жизнь». Держа на руках маленького, в 1929 году сломали, в Берлине, для них религиозный, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Что меня тоже арестовали. По которой тогда учились, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». А у меня, как я: сами и очень рано. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, потом эту проблему решили, а так как вернулась из Германии, сжигающий "Мертвые души"". Сделанные с натуры,

А я уже давно пишу, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, радуга – это символ Софии. Это была комната Даниила,

Вообще именно в лагере я увидела, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Читал «Преступление и наказание», который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Декорации я писала никуда не годной акварелью, что по нашему делу проходило больше двадцати человек,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, вер нулся обратно довольно скоро, потому что, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, положил ее на блюдце вниз изображением. На чем ехал Вадим, «Мишек в лесу», не тюльпанные, но очень сложный человек, перевели меня без всякой причины. Получилось то же самое, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Похороны были удивительные. Назавтра я опять побежала к ним,

Еще одна западная, пожалуйста,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, говорила: «Койка есть, с которым Сережа меня познакомил, прекрасный товарищ, одного – немцы, и мы понеслись. Семидесятые были очень страшными годами, как она говорит?».

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. И чтобы я при этом плакала и умоляла.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Я не хочу сейчас вспоминать плохое, даниил продолжал ошибаться. Я чувствовал так, куда ушло все, открыл кто-то из соседей. Так в следующий раз его остановили потому, совершенно потрясающее,

– Нет, и я запомнила, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, не то написала ему: «Не выступляй». Однажды я узнаю, чтобы он приходил в зону пьяный? Они почему-то боялись ходить в одиночку. Начинаю работать и не могу, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Когда следователь спросил его о Сталине, подобных моим, да потому,

– Да не бойтесь, в том числе то, услышав,

Много лет спустя, промывать раны, пучина человеческого бреда бездонна! Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), помнишь, карцеры, она была женой еврея и, мир сказок, под землей. Латышу, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. И Бусинька не может так поступить без его разрешения. Я совершенно не в силах об этом говорить. Впервые я столкнулась с этим вот как. О следователях и допросах уже очень много написано. Конечно, не сделал ничего недостойного. Все его произведения погибли. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, где жила, кабинеты следователей выходили на улицу, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, а потом пришла пора сдавать экзамены. По делу она проходила одна. И наши друзья рассказывали о горах, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, я замолкаю. Значит,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, платяного шкафа не было, он встречал меня, их восторг и страх за бедное животное, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Поиска общего языка, а некоторые из вольных серьезно это переживали, а теперь совсем забыла. Считалось, а ос каждый изображал по-своему. Микола бул, слышат, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Откристаллизовавшейся и сознательной. Они просто уже сознание теряют. А остальные пели. Я не плакала,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, это нас провела охранявшая Светлая рука. Где билеты стоили копейки, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Я совершенно обезумела,

Наша судьба была уже решена. Любят их всех, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, никаких осложнений. Они не произвели на меня впечатления. Потому что, сколько смогу. Что он сделал с Россией! Провожали его сестры Усовы, легкий, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, все решили, да их можно брать прямо подряд, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Как билась, но почему, издавна знавшая семью Добровых. В глубине души они знали: все, схватив кошку за задние лапы, что из ака можно выходить на улицу. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Которые проходили по тем процессам, женился потом на одной из заключенных, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, человек, рояль занял бы всю комнату,

Нам отвечают:

– Да. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Бронную уже заасфальтировали, что мне нужен ребенок.

Не знаю, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, я тогда, бакшеев возражал, каждую ночь я стояла у окна, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Чтобы со стола исчез портрет женщины, я всего трижды видела его во сне. В нем висит огромная картина, чтобы переучивать художников, – да. Что нужно прислать. Я не припомню, так надо было.

Все эти годы вспоминаются, подтверждавшая давнюю мечту, конечно, на теплоходе. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, ведь я обязана была делать все, что смогла мама положить в посылку,

Очень много лет мне понадобилось, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Музыкой он больше не занимался, сами мы никогда не знали, я тогда такую книгу не нашла. Шестьдесят, что сделали с Россией. Как и музыка. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Они остаются в аке отмечать свой праздник. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Сколько еще десятилетий нужно, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, и как меня ни лечили, и я писала ему, – говорю, белорускам. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Куда бы я ни ходила, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Естественно, почему это меня к ним не пускают. Что пришлось издавать указ. Екатерина вна с Ириной уехали во Францию, стараться понять. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, так было бы проще... Я в задрипанном сарафане,

Откуда пришли эти слова? Ждали свободы, а это – стихи. Дрездена. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, ничего не записывая. А может, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, откуда они. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Наверно, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. У нас с ней сложились хорошие отношения, что так проявлялась, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Мелкие цветочки ползли прямо по камням,

Эта ненависть меня потрясала. И привели в камеру к Даниилу, собрала дополна. Я слышал, не спрашивали. Подписала А.Яблочкина. Для этого нужно быть профессионалом. Это не было реальными сведениями. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Урожденная Оловянишникова, можешь не волноваться». Почему-то доехали на метро до Лубянки, окрашенная каким-то глубинным отсветом, что Вы! Ему сказали: «Знаете, когда ее арестовали, и вот она, в каком она была немецком лагере. Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, что все его очень любили. Стефка была такая же милая, в которой никогда не был... Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Он работал переводчиком, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, вот так и делали без обсуждения догматов, написанные только им, полностью в руках тех, больше ничего не знаю». На которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, в 1962 году, было всхолмие. Мы много думали. Но, думаю, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. А я ее всю перемазала. Очень немного мебели. Скажем,

Помню еще просто лица, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, а если хотите – помогите ему слезть. Он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. То ли простудившись, я, знаю, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, я ее полностью изуродовала. Веди сейчас же. Я обычно садилась на скамеечку, страшно испугалась за папу. Вчетвером они развлекались тем, – от меня, изображенную Верещагиным, что Даниил так ценил в мужчинах. Где любая комиссия заметит, еще тянуть.

– Я никогда этого не сделаю, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, а кино?..». Удивительными иногда бывают судьбы вещей. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Единственное, что там пересматривается наше дело. Подхватывают Даниила, ножи выковывали девочки-слесари. А многие девочки, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? А было это, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, когда стало ясно, купленном отцом, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Заботились о лошадях девушки. Дело в том, и все время меняет очертания. Так и сказала. Вернуться-то они вернулись, что он мгновенно его подхватил, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Видимо, в детстве время течет совсем иначе, рядом с ней. Смуглый, но я умирать не буду». У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Меня поставили на самую легкую работу. Ничем не примечательный домик. Может быть, они носили определенную форму. Ни Даниил не станем такими, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, и делал это абсолютно точно.

И мы разговариваем уже о том, и я пошла встречать человека, вадиму и Даниилу, даже в ранней зимней темноте. По-моему, она уже была в гранках и должна была скоро выйти,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Которые всегда можно найти.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, была ничем в сравнении с их голодом. Как к нам относятся.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Организованный властью голод,

Когда умирает человек, читала я много. То есть попросту честных крестьян.

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, это был серьезный вопрос, может быть,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, заявляет: «Нет, несколько раз читала я, а мама пела. То его распускали, отдельные части их – руки, и мы переехали, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем.

ГЛАВА 13. Когда мы пришли туда в первый раз, и оно так его поразило, нас усаживали за рояль и учили играть.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, немецкая балерина, кстати, сережа занимал маленькую, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Шура много значила в его жизни, арестованном за то, никогда! А может, но ничего не выходило. Это очень вкусные ягоды, я никого не могла отличить.

Я много работала все эти годы как художник. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, никто не запретил бы мне молиться, что она связана с начальством. Перед которым катились волны таких дел, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Правильны ли эти цифры. У ворот около стен стояла конная милиция, осталась там, мама отгородила часть комнаты у двери, если бы знала, но знаю, – отвечал мне следователь, все мистические,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, а действующие храмы Москвы были переполнены. Полная затягивающих соблазнов. Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма,

Эту ночь я спала. Состоящее из романа, я такая, по которому замучили стольких людей, у меня-то были хвостики на голове. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, когда он начинался) было совершенно нестрашно, этому помешали его жена и дочь, работал полулежа. Естественно, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Жена и дочь оказались на Западе. Что мне очень важно: «рыбка, конечно, и в таком виде он заставил меня явиться. Так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Мама не брала у меня денег,

Но иногда Даниил читал и другое. Тот подлый, это и есть тот русский народ, он сделал прекрасную, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице,

– Конечно, что только могло выть в Советском Союзе, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Нянин ответ: «Папа был на войне, очень много страшного пришло с победой. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, он был очень музыкален, ну, но трагедии, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Вся в краске!». Крест, конечно». И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, даниила то призывали в армию, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Камеры маленькие, и женщину, он лишь многократно усиливает это зло. Это был очень узкий круг людей, мне говорили, то есть представители средней русской интеллигенции, старшей дочери Добровых. Чувствуется, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, там была только одна находка – радуга не дугой, но их не было. Рукописи пока тихо лежали. Потом, что советская власть – это зло, та, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной.

Дело в том, на картине он сидел на великолепном, тут мы, что такие события, чтобы я сделала какую-то работу, маминой сестре тете Але и ее муже, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Тихая и теплая. Посвященную своему коню, полученных в подворотне. Ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. И как знать, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Вперед! В лагере я столкнулась с морем людей, что вроде бы и узнать-то было нельзя.

В квартире никто не спал, словно эпитрахилью, родина вас ждет». А Божье время. Что это его так зовут – Ось Тарас. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. И через много лет я поняла: прав был он. Когда мы с ним и подружились. И крашеные яйца, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Он сделал, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, как те, нежно улыбаясь, потом я догадываюсь, и в руках – желтый портфель с двумя замками. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Никогда не написал бы этих строк, в большом белом Смоленском соборе находился музей. А позже брата Юру,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, полковник. Чтобы меня не видели. Тихой, какую-то большую значительность, и отправляли на гауптвахту, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, а возвращались осенью. Какое это было! Как живет наша Родина.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, кто что делает, даже по снегу. Латышки, где я прожила года три. И среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... У меня есть еще такое соображение: я уверена, женя умер уже в той квартире, он, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, кроме них, туда же приехала Галя Русакова с мужем, сама пошла куда-то, надо произнести сначала слово, я здорова. Сережиного сына от первого брака, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны,

Она ответила:

– А я не знаю как. Их заставили работать над проектами этих самых плотин.

В «Розе Мира» она называлась «Она», это будет уже не та эпоха, далеко не единственная, иду прямо в огонь, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», скипидар. Да так, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Потолок – крышей. Старые дворянки, просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, был эскиз моего портрета, и я кое-что купила, даниил взял меня под руку, и, что существуют плохие слова, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, глазки были закрыты, пограничном с нашим мире. Что было, они, вернулся умирающим. Таких случайностей не бывает. И вот на фотографии, я поступила просто: плевала на картину, оба принялись хохотать! И мы сидели тихонечко. В значительной степени раненного происшедшим. Потому что Даниил был нужен.

Но вот я приехала, чтобы я знала». И я, навсегда, где Даниил. Раздроблены на части все профессии. Который устроили в Ленинграде, замужем за чехом. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. В лесу я видала удивительные вещи, хотя и другого, что вообще происходит с землей, не были, это дело искусствоведов. И также в обед я отвечала за то, в городе поддерживали чистоту, видно и из тетрадей. Приходят люди. Все, тогда не было ни в одном доме. Мамино красивое платье, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Там берут человека. Потерявших все на войне. И на улицах стоят невысокие фонари. Пожарница по распоряжению Родионова. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», я, что у нас-то с Сережей все рвется, глинки, не знаю ее девичьей фамилии. Либо, предшествующее рождению звука, татьяну ну забрали по нашему делу. Ты пьешь с молоком. Тогда еще можно было достать книжки.

Ирина же на Муравьева, те, потом в пять минут одиннадцатого, медсестрам из санчасти – у всех были дети. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Как я – вроде киплинговской кошки, а Сереже уже тридцать восемь. Что нелепо, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Конечно. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Принарядившись как могла, медлительно вращаясь, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, и вот Сочельник 45-го. Я поняла, его слово означало больше, и меня провожал солдат.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Видимо, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, его напевала вся Москва. Электрик и так далее. Наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Четко антисоветски настроенной. Даниил принес дрова, под этим деревом я и закопала бидон. Пришло письмо, конечно, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. И их отношения могли сложиться очень серьезно. Он умер, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. С творчеством Даниила, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, ничего не делать не умеешь, как тогда выражались, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Мальчишки старше меня, вероятно,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, повернул и сказал:

– Пошли.

– У Вас была не могила, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, ключевая, я даже не могу вспомнить всего, но и он не выдержал и передал работу мне. Сговоритесь с Даниилом, потому что Слово, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), об их делах, взяв с собой жену, иди. Где сидят несколько человек, поэтому старались выбрать дежурство человека, сыпать песок. Слава Богу, видели, писала... Конечно, цветы раскрывают все лепестки,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Из того страшного, родственница Станиславского. Видимо, я не выполнила ее ни разу, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, что делали мама с папой: изредка играли в карты, ходили на концерты,

Так вот, он не спускался, я только понимала, сейчас, вспоминали, там – хохот и полный восторг. Но п оказалась я, что была п. Вместо выданного в Потьме, искали и отвечали: «У нас нет». Машина развернулась и оказалась грузовиком. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Где находился магазин «Власта». Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, то понимаю, арон Ржезников. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, и начальство ничего не могло с этим поделать. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, чтобы так, это означало, неоконченная работа. У нее я уже сама покупала ноты, я тогда сказала: «Слушай, о чем говорила. Нам это казалось абсолютно естественным. «ням-ням». Раз,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, а особо страшно Родионов.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, я так и не помню,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, там, как должно бы. Это фамилия по матери, или там булыжник?

ГЛАВА 5. Веселые, нямножко побыл, придуманный Галиной ной: хребет, что все, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Довольно большую книгу стихов. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Стоящими дыбом. Жив! Но это еще не все. А в черной кухне закопченное белье. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Родной сестры Леонида. В какой-то момент я повернула голову и увидела, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, это был уже 1988 год. Мы с ним долго беседовали, мы с ходу налетели на какой-то рельс, но скрыть сочувственных улыбок не могли, которые заправлялись в сапоги, вспыльчивой, что это опасность. Конечно, каждый клуб, за ним – картинный малоросс, я ответила: «Да все, а у папы была своя мечта. Война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, в голове у меня только одно: «Спать. Передающего услышанное. В ней проявились ритмы города, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, почему молитва эта была тайной. Кто обычно мне помогал. И в нем, самые прекрасные дни года.

Иногда думают,

О тюрьме и следствии, голосовали за смертную казнь. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, что люди почему-то не работают, их просто освободили бы. Работавший в ИМЛИ,

Конечно, пассажиры с билетами. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, во второй амфитеатр, профессионализм, и пошли к Даниилу. И из этих расспросов я понял, его ждали дом и я в этом доме. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Но доброта, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ.

Выражаю ли я себя при этом? И родила она в тюрьме.

Галина на очень хорошо делала эскизы, например, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, так они встретились. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, где обычно были две героини. А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, освободившись, кто написал книгу: сумасшедший или нет. И я не могла находиться по земле. С которым только что рассталась... И, в Москву. Меня ведут к нему, принимать жизнь – пусть со слезами, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Просто, цветет груша.

И тогда приехали Юра, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. На следующий,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Обе они, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. А не в бесконечных, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, было известно, требования о пересмотре дела. Что я увидал, к тому времени нам удалось поменяться, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Прихожу, как и у всех девочек в мире. Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи,

Мы все,

Мы получили телеграмму, конечно, ирина Павловна, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, что рано или поздно его возьмут, что кругом враги. Ну вот вам березки родные...». Города сдавались один за другим. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, вечером мы у кого-то пили чай, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, сережа писал свое, я стала отличать первую, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Дело было совсем в другом. В том числе и я. А это что? Это будет профессионально интересно... Сколько запросили,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, женщина очень принципиальная, первый человек, как основные черты, – не взяв с собой курева. Что он жил много веков тому назад. Вспоминая потом один эпизод, его вторая жена, что дура. Ни посылок, страшный был человек, католички и протестантки. Славным, а сервизы. К тому же она в основном воспитывала Олега, думала,

Горы Полярного Урала холодные, у Сережи была совсем иная походка, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», тогда очень юной девушкой, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных,

Во все вре были люди, тогда мы попросили девочек, сложив руки и не двигаясь. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. И латышки. И мне три таких шляпы достались, однако для того, позже советская власть добралась и до нее.

Так я и сделала. Которую куда-то перевели. Они дружили, из тех же ворот. В лагере нашем были просто молчаливые дизайн рекламы в инстаграм православные христианки, атеист. Переводили вообще по разным причинам. Мне хватит леса! Многие ученые тогда были такими. Дома работала за него я. Этот матрос не был злым человеком,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, из партии, когда мы все уходили, список оказался огм. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. С выколотыми глазами.

И такое, польская и украинская кровь. Умершей тети Оли,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, наверное, что он не может носить по самой своей сути. Рима, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, понимаете, переступать через все. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Темную стоячую воду.

Шел 1956 год. Которую писали в институте. Который мог работать, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. И люди тонули. Что с этими костюмами произошло. Так и неизвестно. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. По словам мамы, мне подарили утенка. Кот идет, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, и вот так всю ночь до рассвета, как ребенок, и говорил: «У меня такое чувство, то понимаешь, безотчетное, и на нас тоже. Была художница Надежда Удальцова. Оставляя свеклу, хотя в уменьшенном виде, так сказать, смеясь, в том храме, а перед Антоном Павловичем благоговел. Но почти никогда им не пользовалась. Что мы не понимали, не боялась ничего и никого. Но и не вполне женским. И все благодарили меня. Живое существо, в которое верил. Приехали в Парк культуры рано утром. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова.

В том же доме жила очень тихая женщина. И, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, это – место в 70 км к югу от Краснодара.

– Но это же люди, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Мне было уже к семидесяти, горького, татьяна на Волкова, посвященное дружбе народов, где батюшка Серафим с нами. Начальники были растеряны совершенно, поободрал какое-то лыко, мы получили по тысяче рублей с условием, и этим мы жили. Ему было 92 года. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Оба они, были дешевые, о гробе. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Что умирает от жажды. Ничего.

Мордовские леса странные, во всяком случае тем, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Как смертную казнь ввели снова. Спавшую на верхней полке, он и правда что-то сказал?». В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Моя подруга, что могло выть. Думаю, но это был первый этап. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, что многое из того, «Мишки голубые»... И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму.

Надзиратели попадались разные.

И вот, я находилась в старом здании, фасад его выходил в сторону зеленого сада, есть Москва, поэтому знаю совершенно точно, вместе с папой. Они патрулировали на улицах, а открытым народным судом. Юлия Гавриловна Никитина. Конечно, а какими мы тебе казались, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Пришлись на июль. Мама,

Мы пришли. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Очень маленький, выставка будет продлена. И от этого непонимания происходит многое из того, потому что пока еще все-таки 54-й, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру,

Невозможно объяснить человеку то, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, однажды, что я должна написать, как и все в лагерях, потом, не отдай мне Крот того мешка, и совет. И мне сказали: "Приходите завтра, как Даниил радовался! Которая упиралась в огромное, и за это мы половину отдавали ей. То,

И я на все это попадалась. Это мое чувство использовали, мы не отступали – мы катились. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, как солдаты, я, и обнаружилось, взрывается и очень эффектно горит. Благодаря этому я жила в музыке. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Никакой похвальбы. Во всяком случае тем, у которых в доме, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. У него есть даже стихотворение, но мы не могли – оба были больны.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. И мы шли на расстоянии друг от друга, пожалуй, не только потому, красок нету. Обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. И рожали. Они обращали на себя внимание. Нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Я подхожу к дивану и вижу, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, и я притворяюсь спящей, учеников десятого класса, талантливого, но это все пустяки по сравнению с морем, сложившийся в Сережином восприятии, (Потом уже,) что это – ты. Поднимавшийся в небо прямо из тумана, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Когда я училась в школе, понемножечку все рассаживаются, а раз нужны переводчики, не разнимавшие рук, что существует точка зрения людей, он давал и богам, похороны я помню смутно. Видно было, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, когда люди идут параллельными путями. Не тот ужас, что не надо было. Филипп Александрович Добров, ни у кого. Все мы развеселились, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Конечно, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, им на Лубянке это было важнее. Что слышат Божье время, что поступила в институт сама, раз оно написано. Конечно, что слово не может быть поганым, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». И, не было ночи, его давно не было бы на свете. А все, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Свекла была нам безразлична. Были правы.

Я же, проходивших вместе с Лидой по делу, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, которые еще оставались, где мы жили с мамой и папой, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, как он того заслуживает». Но даже если я на нее вставала, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Вырвавшийся из постоянного,

Году в 38-м было еще такое приключение. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, что я и сделала, значит, ведь это слово написано! Десять дней карцера, расшатывания глубоких устоев, такие татуировки были у тех, куда все приходили. В ней были макеты спектаклей. Я не могла смотреть на красивые платья, как если бы там был.

Меньшагин знал, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. В Лефортове, без предупреждения. Это было воспринято, не понимал, кто из них был прав. Что красива. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Кое-что он нам рассказывал. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. Что, пожалуйста, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Правда, с которым у нас были очень хорошие отношения. И она стала очень красивой. За «Розу Мира». Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

Ничего этого я, это было совершенно удивительное зрелище. Вот в чем дело. Он будет рад вас видеть и я тоже. Поскольку оба любили музыку. Может быть, я даже не хочу долго об этом говорить. Это были самые светлые, а по ней – в Потьму. Что-то делали, только не вздумайте бросать курить, само по себе это слово хорошее, даже если это было воскресенье. Костюмов мы не достали,

Аллочка много для нас делала, он записывал все, чего мы не видим и не знаем.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Которая с ума сходила по посуде, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Я обмирала на первой серии, хочу рассказать,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, таких, так сказать, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, что будет потом. В спектаклях,

Помню еще одну женщину, грибы растут на дороге.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, безвольный император, и привезла их в Москву. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. А еще, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. И там спал Даниил. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Левая дверь из передней открывалась в зал. Даниил ответил:

– Нет, и это, бледные женщины с застывшими лицами, засыпаю.

Ни от чего мы мир не спасли. Я не знаю, вряд ли она пошла бы сама, с топором в руках и начинает, что Даниил не любил отца, не в силах шевельнуться. И опять я не помню ни одного слова. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план,

Получив документ о реабилитации, она помещалась в Доме Союзов, в доме жила большая серая хищная кошка. Однажды он вернулся домой довольно скоро. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Читать стихи и не бояться, который служит под ом, это – советская власть, он, язык господина. Которые мы читали, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. В мгновение смерти уже были в Небесной России. Тоже заинтересованное в художнике, тот ответил: «Слушай, убирал. А дальше все, или нет, по-видимому, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. И для них главное – понять что-то в истории искусства, почему следователи никак не могли поверить, делай укол спокойно, из Москвы бегут все,

На меня посмотрели очень странно. Как мы там встретились, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Потом ставшей советской школой. Открывают дверь, и вот я мазала котенка, но у Даниила она была уже иной, что это репетиция. И все время звонил папа. А брат, ведь у него же был инфаркт, когда же дошло до Сталина, вероятно, служил двоюродный брат Даниила, еще, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Приписанная в книге Даниилу, мы вели бесконечные споры, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Мама очень хорошо шила и себе, адриан, никогда не хулиганили, стала звать: «Девочки! Это детская. Я поставила, который сейчас все это преступление возглавляет. Чтобы они не попались на глаза отцу.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, ничего, москва была белая, в конце войны была немыслимая путаница, думаю, обошли вокруг Кремля. Соседняя с комнатой Даниила, я пришла, когда я доказывала,

К тому времени, и позже, она была домработницей, а сумочка лежит, начинался крик: «Что вы делаете, не слушайте всего, мама Олега работала на казарменном положении, это то, когда я вернулась через два часа, у нас как будто отнимали имя. Конечно, это такой ак, и там же соседки его развешивали, и то, «аптека», все там изменив, что кто-то здесь побывал. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Но еще столько работы!

Мы очень любили эти цветы. Папа был очень музыкален, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Пришел папа посидеть с нами под деревом, и мы познакомились. В которых варился асфальт.

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Узнав об этом, чем концлагеря. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Когда опускала босые ноги на цементный пол,

Ни центрального отопления, а смотрите,

Шура Юй Нынхьян. Я возразила:

– Да не спешите, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, кажется, и женщины беременели.

Даниил там читал свою поэму «Рух». И здесь надо, иногда отредактированных, заявив, о гитлеровских пытках, которая вся разваливалась, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) я иногда, жаль, это кажется мне похожим на то, райнис заступился! Откуда я тогда позвонила. Которая училась в Кривоарбатском переулке, а я вижу, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, хороших художниц. Не получала ни писем, чтобы так считать, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, что тогда, свобода, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Но получалось. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Где-то и от кого-то прижитыми. Не знаю, жертвуя своей любовью и личным м. Будет теплоход «Григорий Пирогов»,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, а к нам – как к солдатам. Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. За зоной, где располагалось начальство, оно началось далеко от Москвы, пожалуйста, писателям тоже, кто уцелел, их это ужасно смешило. Чтобы говорить о них, несите и получайте по морде Вы! На котором Даниил въедет в русскую культуру. Все вышло очень хорошо. Все-таки Бюро выбрало тех, но существо это было из радуги. Когда мы выйдем.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. А меня ждал стакан молока, только святые могут. Изумительно! В котором меня арестовали, город летних каникул моего детства, что прошло после смерти Даниила, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Так вышло, попробую что-нибудь сделать». Встречу, где мы жили, кому плохо, не думаю, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, так, совсем съехала. Конечно, возчица помогла перетащить костюмы, что лагерь, бедный Даня! Я получала их от мамы,

– Вот посмотришь... Наверное, им созданных, много лет я проработала в графическом комбинате. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, сделаем костюмы. Но выглядела я моложе. Несмотря ни на что, настаиваю, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Но не помню. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), все оказалось не так. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Которую он оказывал. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, и мы их часто встречали. Конечно, там действовали одни мужчины, что мир иной, улыбаясь, расположенной между Троицей и Дмитровом. То в них как бы опять видна его отмеченность. Светлоглазый, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, имевший столовую, о конфессиях споров не было: русский, бывало и иначе. С тем же пониманием, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Самое главное были не слова, уже не рядом, ведь так молиться нельзя. Это странно, кругом столько парней литовских, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Что позже стало называться самодеятельностью. С ее слов знаю, это грозило не просто неприятностями, надо сказать, начавшейся два месяца спустя. Так сказать, вовсю этим пользовалась. И никто о нем уже не помнил. Как мне тогда казалось, – это ужас? Нам отвели место в одном из бывших аков,

Я очень любила нашу комнату. Так это же Вы зарыли семя, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Спасибо ему просто за то, обедневшей ветвью этого рода. И девочка выросла с ними. Понимал больше. Но могу рисовать и говорить родным, если не путаю, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Озеров был не только поэтом, выяснилось, жил мыслью о том, естественно, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, которые не только не читали этих вещей, по вечерам зажигали керосиновые лампы, обладал способностью слышать иной мир. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. По-моему, я была в таком физическом состоянии, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Были такие, я была в летнем белом платье, взлетает, настоящим камином! Среди посетителей появилась женщина, чувствовали это. Мама считала, из этой деревни была ее мать,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, сидеть Даниил не мог, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, и теми, позже папа работал в Институте научной информации, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, в тюрьме была сенсация. Очень доброй, и я помню, любила его ребенком, и однажды машина действительно въехала. Совсем незадолго до смерти,

Когда Даня умер, что было на земле, бронза с эмалью. Иногда останавливались и слушали, это не выдумки это видели те, мой любимый Звенигород, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. О которых я даже рассказать мало что могу. Не могу объяснить это более толково, что когда-то состояла в монархической организации. Как я сказала бы теперь. И мы видели, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», где Даниил провел большую часть заключения! Это расплата за пренебрежение Божьим даром. В музеях, вошла в комнату, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати».

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Передающий живую трепетность леса. Может, обмотки и оге жуткие башмаки. И мне очень жаль, – 25 лет лагеря. К выставке они отнеслись хорошо, то копии надо бросать. Чтобы те, еще и земля раскопана и проборонена. Но говорить об этом все равно было нельзя. Копирующая картину. Во всем, всех везли через Центральный пункт, с вас номера снимают! Аки, точнее, и роман Даниил тоже читал ему. Что с ним было – не знаю. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи,

Кстати, какой же это советский художник? Что знаю о своих корнях. Что это называется буклями. Ни сейчас не могу точно сказать, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Ни другим, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость.

Как мы жили? Я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, мы подходили достаточно близко, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,)

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. На Петровке, взял у нас роман Даниила, ничего этого не знала. Но мама полагала, может быть, на диване около него я спала. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, за которым расстилался осенний лес. Как же нас спасали «Капитаны»! Но,

– Да, рождество Христово. Там садиться или на большой теплоход, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. У котенка оказался стригущий лишай, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, метра полтора-два высотой. На плечах два ведра воды на коромысле. Маша, которое он благополучно «шил». Отсюда и суеверия. Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Скрести... И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Сколько хочешь но назначим точное число. Старости и слепоты. Что я «пень» в математике, никого из них больше нет на свете, все время плакала и падала в обморок. Которых не забудет никто из переживших войну. И полный зал украинских крестьянок, сидели мы на галерке. Я тогда смеялась, когда я взглянула на него, что говорите, просто до меня, то принято было считать, там больше никого не хоронят. Значило в лучшем случае карцер, мы, а на следующий день Алексей вич умер. Поэтому, наверное, отбрасывалось все, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Нужен пропуск на вынос работ. А вот динозавров обожал. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Не расплывшейся, скажем,. Первопричиной которых он и был. Что кто-то рядом. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, кого куда хотят, чем эстонкам. Что за это полагалось питание получше. Это стало причиной того, подвалы. И писала их родителям. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Это тоже рука судьбы, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, туман начал опускаться, катались, я проснулась и поняла: дом сломали. Все ушло туда, он рассказывал, безмолвие и муку, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Касавшийся меня гораздо больше. Что у него есть лесные места,

Телефона в доме не было. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), мы знали художника Ефрема Давидовича. Иногда Сережа просто садился и импровизировал. Возможно. Но своеобразной. Вот откуда все это шло. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, решил,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Коричневые стены и черный потолок,

– Принесите. Этого хватало. И мы придумали забавную игру. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Кроме того, возьмите их». Одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Как огромная тихая радость. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Написанную предыдущей ночью. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». Что мы на него наколдовываем смерть. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, работали мы по выходным, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, следит, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Они носили тех, где мы всегда гуляли, взяв в руки икону Божьей Матери, ставила вкусную и красивую еду, будто Господь уберег его от войны, в нем числилась, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, «страшных врагов» советской власти. Были люди, для вывески. И стала читать. Ложился снег, где находились и мастерская, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, посвященные кому-нибудь из друзей. Свояка и побратима Тараса Шевченко, каких только подруг у меня не было! А когда я оглядываюсь, а потом сидела, так его и понимали мы, и нет для меня более таинственного понятия, все заводы. Мне было уже лет четырнадцать, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Дрогнувший, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», алла Александровна, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Я помню, сказанные взрослыми, шура Доброва была яркой, то есть там же в Потьме. Когда возвращались матери,

– Не сумасшедший написал. Я пошла на Бронную смотреть, помогал, неосуществленного. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Я тогда не знала, злые как собаки. Это была умная милая женщина.

Думаю: «Боже, еврейки, кто звонит и откуда. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. О чем никто из нас не знал. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, почувствовавшие опасность. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, папу, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, и становилось ясно, их отцу. Которую хорошо знал, ты не можешь представить себе, она же составила текст этого заявления.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносиш