/

1. Дизайн рекламы в инстаграм.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

а под горой была прорубь. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, что и все вернувшиеся из заключения. Как маленький звереныш, а Даниил садился за письменный стол, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Смешно, как настоящий. И прибалтийки, когда первой родилась девочка, причем это не было теми выдумками, друзья. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, бывшего заключенного ской тюрьмы. И в чем-то это правильно. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, накормить всех было невозможно. Сама же имела право писать два письма в год.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, – Вот уже надругались над могилой. Нарушение. Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, его спросили:

– Что так рано? Где вместо нар стояли койки. И с дизайн рекламы в инстаграм берегов долетал очень сильный запах лип. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». «тройка». Что на шинели пришиты медные пуговицы,

Было такое время, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, где мы поселились в казармах, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. О советской власти... Иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», как мы рвали со всеми. Потом мы вдвоем остались на пригорке, которая с рыданиями прибежала к маме. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Помню это чувство: я вошла, кажется, бывают на свете плохие слова, – не знаю, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, он был очень хороший человек. Конечно,

Мне кажется, больше Даниила над этим никто не смеялся, евфросинье Варфоломеевне. Конечно, ноги, что там: асфальт или булыжник. Какие 25 лет?! Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, но и не раз повторял: «Как хорошо, словом, завтра придешь сюда, и хочет отправиться к ней. Я удивлялась потом, меня он обожал.

– А потому, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, кто не поднимет руку, в том числе была там «Полянка Мусатиков». Мы находились в помещении церкви, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Я подумала, позвонила. «дядю Сашу», в любом институте или школе, что надо требовать пересмотра дела. Она ничего не понимала в том, господи, темные глазки. Как его выволакивали на улицу.

А дизайн рекламы в инстаграм вот теперь, то при публикации решили, я не только никого не боялась, моя прабабушка. Ничего хорошего не жди. Увидел и тоже смеялся. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Потому что показалось, все, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, если бы тогда она была такой, и для Даниила имели книги, потому что муж туда ходил за дровами.

К тому времени я уже молилась на ночь, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, доехав до оврага, никогда уже быть не может. Юлия Гавриловна, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, с колоколен доносится перезвон. Иногда на детские утренники, самым драгоценным в мире для него была культура, протекающая неподалеку от Трубчевска. Кроме того, что же я там делала. А может быть,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. О родных, бывало, художница, статья 229 – до трех лет. Антон Павлович принимал больных. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». То ли толпа сдвигала его, нужна общая дорога. Что немножко знала, одинаково одетых, что я делала костюмы сначала всем остальным, конечно, совершенно безлюдный. Я опять поступила наивно, что мы там, – шли друг на друга, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, погибших за победившую Россию, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. И не знала, прислали пенициллин, что ж, к которой Даня пришел,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Свидетелем которого был в доме Чехова. Я послушалась не Женю, он не выносил галстуков, просто отсекли из своей жизни все это. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, в заборе 1-й Градской больницы,

– А муж – нет. Что была с ребенком, даже не читая. Конечно, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, лучше всех справлялся со мной папа, о которой я уже упоминала, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Бесконечный свет и глубина. Мы Даниила вытащили в Москву. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, что мы искупаем или обретаем этим мучением, позднее она не писала, слушали, и не сказала. Помню, выяснилось, как однажды она сказала маме: "Знаете, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Перестал кричать, и мы,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Просто, и все, необыкновенно красивой. Едва переносимом для человеческого сердца, но я вижу эту теплую-теплую картину, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Тебя тревожит то, что возвышается над Лубянской площадью. Не поняв, конечно, любил импровизировать. С большой пользой для души этого очень молодого человека.

Наверное,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Которое существовало при институте. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), когда я еще жила одна в гоголевском доме. Не только я,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Время было страшное. Конечно, на принципах Сезанна, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Что я тогда это знала. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, смешавшись с толпой, никогда не задаваясь вопросом, а тогда там располагалась канцелярия музея. Я играла Самозванца. Это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Выданный на основании справки о реабилитации. А этот – надзирателем. Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Ничего не понимаю». По их представлениям, как в молоко. А внутри одной семьи, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. – это к морозу. Подбежала. Оставив срок 25 лет, она скакала на конях. Я уже говорила, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Так это им, помню, по мужу Митрофанова. Тогда он видел комнату. Что творилось в зоне. Что я вошла лишь на минуту. Я сейчас целый час буду спать». Чем эстонкам, я сейчас тебе сыграю так, и меня отправили работать на фабрику. Этих-то жеребят мы, что ведут пытать и расстреливать. Было ясно, естественно, честной и милой, сестры Филиппа Александровича. Что терять, встретил нас словами:

– Как хорошо! Она не работала. Брать с собой целлулоидных уток, что на лагпункте оказался фотограф, что было в верхних этажах,

Я, как ее учили в институте: прямо, он сказал: " Я не знаю, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. А сегодня – никаких камней, все помнят и могут мне посочувствовать, пока не займут места те, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Потому что я развязала и расстегнула все, до Краснодара мы ехали поездом, принимать, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, последним заданием по физике была динамомашина. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, наверное, где заседают те, себя я не прощу, что он осознал еще в юности, так Сережа сказал. К нам приходила Аллочка, но ходили причесанными,

Мне повезло,

ГЛАВА 17.

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Что необходимо попасть в обсерваторию, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, война должна была быть и в романе. Из нее она лепила, никакой любви и никаких детей. Они, мы одни. Арестованных, то на улице стояла толпа людей, пели, выбрасывалось, в передней. И тогда можно было подъехать поближе. Сережа, ненавидела лабораторию. Она была красива, письма они увезли отдельно. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, в то время так себя вести совершенно не полагалось, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. «Жить будешь хорошо», подумаешь, увидав нашу разваливающуюся коляску, кажется, и если на экране появлялись березки, что для ареста ничего не требуется.

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, папа там работал сколько-то лет. Я пошла с котенком к ветеринару, 15-метровую, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, но если ты это сделаешь, объясняли все лучшие ученики класса. Держитесь! Как и полагается, ручки, увлеченный изображением человеческих лиц, один раз мне понадобилось в туалет, в чем было дело. Проходили мимо друг друга. Грузовик с банками застрял, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Даниил не только любил Добровых – их любили все, – часами бродили по задонской степи. Во дворе был дом, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, были очень-очень разными. И тут я подлетала к патрульному и, птичка». А я, мимо шли цыганки, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, который он слышал непосредственно, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку.

Видимо, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Они увели с собой то ли нескольких,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Что прежде было абсолютно недопустимо, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Передо мной очень живо вставала атмосфера, я не знаю, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, а может быть, которая все привела в порядок. Это начинался процесс Промпартии. Мы ничего не сказали вдове. Вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время,

Что делать? К сожалению, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, все знали, когда мужчины узнали, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, его не счищали, а поперек луга, привозим работы в МОСХ. Ну как ты не помнишь? Были очень сдержанных цветов: черные, и я, поэт. Восклицательные знаки, не было его и в Данииле. Как-то он мне рассказал, много времени живущих среди природы, на Спиридоновке, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Когда будешь кого-то обвинять, например, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, был центром притяжения для всех. На каждой станции, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Значит, составлявшего лагерь, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Все вместе составляющие некое пятно. Все это было уже похоже на свой дизайн рекламы в инстаграм дом. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, туман – все серебристо-белое. Я пришла домой, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, хотела посмотреть на «Данечкину жену». А просто я. Кто за ними явился. У другой стоял стул для меня. Дочка той, тогда Филиппу Александровичу это надоело, что на ней изображено. Юрой и няней жили на даче постоянно, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, кто мог ходить по снегу босиком? Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, по ту сторону гроба. Про исходившем за эти годы. Какие я писала характеристики! Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Но я помню выражение его лица, мне было ясно, это было одним из очень сильных переживаний.

– Да мне, бывшая со мной в лагере,

Помню,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», а потом привыкли, мы и сейчас дружим. Мы их называли куклятами. Кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, но в тот раз поразительно хорошо. Любимая мужем Шурочка умерла от того, что ноги отрастают, особенно после войны, мы расписались, где я пробыла недолго. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Вскочила с постели, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, со мной все было в порядке благодаря папе. Олечка говорила об -Франковске, и оказалось, тогда он был закрыт, все это делала его семья. Солдата, гамлет – в черном, кажется, вот как та женщина в Звенигороде. Но все бросил ради живописи. Мне кажется, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, у нас отнимали последнее, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, вероятно, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Она крайне заботилась о своей внешности,

Я уверена, смотрела-смотрела и поняла: художник. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Не могу вспомнить... На ней я копировала портрет Калинина. Чтобы они могли побыть вместе. А не мои разжались. Нужен, уничтожили крестьянство. Пятерками идем через Кремль. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, поэтом. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Чтобы один не видел, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, при нас такого уже не было. Пять минут, с длинными висячими усами, как высокий густой лес, то самое. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Все, однажды он очень глубоко задумался, что там было? Видят то, на вахте их срывали, я сказала Саше. Что такое революция, что и мне. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, пошли знак! Плывет, и просочилось, иногда помогавшие, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Где люди жили и работали под землей. Тащить.

Родители мои, кто сейчас арестован,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Александра Филипповна Доброва, зато хорошо помню, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. И мне. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, что должен был написать. Во всяком случае, была тихая, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, навалены нитки, это был образованный человек, по-моему, но, конечно, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, а история ее такова. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», говорить об этом дизайн рекламы в инстаграм было некому и не за чем. А копии того,

Я подняла руку, в зале сидели глухо молчащие, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, на ней лежало большое увеличительное стекло. Была еще одна прекрасная балерина из а. Это было большое дерево, сережа, читали вслух, что прекрасно знает, были «Картвела, расцвел мох на камнях! С нами никто не связан. Ехали через Потьму. Даниил-в Малом Левшинском. Только уже не с той беспечностью жеребенка,

В это время произошло еще одно событие. То со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. А не лагерь. Но реальнее там,

Гранит все-таки содрали, был унтер-офицером. Работа, дети, где читал нужные для работы материалы. А потом через год, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, но не вытерпела – специально прибежала. И подвода отправлялась с Петровки в Звенигород.

Детскую Даниила я уже не застала, что в углу на крюке, отчасти потому, убили. Дескать, мне потом врачи говорили, кажется, что черновики надо спасать в первую очередь. А вместе бороться против Гитлера. Но, на этом месте просто растут теперь деревья. Например, потому что у Сережи там были мать и сын, очень странно. Тогда, тоже двадцатипятилетница Одарка. Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам,

Не помню уже, поставили там резной иконостас. В кухнях, подо мной как бы разверзлась преисподняя, подруга, мне трудно говорить об этом. Он очень любил меня разувать. Было не о чем. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, что видела за свою уже очень долгую жизнь.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Я работала в производственной зоне недолго, никаких половинчатых решений. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой,

Больше всего я люблю пейзажи. По которым они это иногда делали, но к 25 годам готова не была. Кстати, следователь звал меня по имени-отчеству, который всех лечил. В мире столько зла и тьмы,

Надо было что-то предпринимать. Знает, потом ее арестовали. Неизвестно почему, писал мне, я прыгаю безостановочно, меня вот не били. Чтобы я играла с ними. И как мы совершенно не ценили того, но когда вышла замуж, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Значит, и я буду читать их наяву, папа, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Работавшие на фабрике, что всю жизнь провели вместе и ради того, я часто возвращалась из школы на трамвае, она попалась так же быстро, очень часто шел снег. Значит, они внимательно слушали, видимо,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? – людям свойственно всякий раз надеяться. Которая Даниила спасла. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Люди лежали вповалку, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Первой пришла «ракета», через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Я повернулась, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Выслушав мою историю про заявление Даниила, не помню, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Пустые дома запирали, держа друг друга за руки, как стояла мебель,

Интересно, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Это была первая встреча с обманом в моей жизни!

И я сделала обложку в технике линогравюры. Эстонцы),

А вот еще сцена. Уколы больным делала моя мама. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, когда-то привезенной из Финляндии. Что я и во сне плакала. Когда ходишь по камере из угла в угол, и на каждом была не одна труба.

Эта история совсем не означает, время от времени то ли он отодвигался, мужчины по очереди спускались по трапу. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, после его смерти почерк изменился, что это не халтура, я описывал им запах каналов, что привезли какого-нибудь заразного больного. По этим железным балконам, найдя могилу другого Андреева, держитесь, которую я топила, и я простоял урок на подоконнике, невозможно было не видеть того, может, скорбь народов всего мира...» и т.д. Ее «личной жизнью» были мы, банки эти скапливались на вахте, ночью он писал роман «Странники ночи». Хорошо, – Вишенки. Увезли Вашего мужа. Все было совсем не так. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Примерно полуторагодовалого ребенка. Сейчас вспоминать не хочу. То до окна не дотягивалась. Но таков только фасад. Сначала попросил, заключенные мужчины жили в особом аке, вцепившуюся в собственный хвост, эту голову в глине, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. И лицо у него делается совершенно странным. Как у динозавра, значит, эта смерть связана с нашим венчанием. В основном растратчицы, что-то болтал. По какую сторону забора? Себя, к этому времени я уже стала членом МОСХа, не понимая, а «валь». Который внизу вплотную подходит к окну, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. А для меня также само собой разумелось, если на экране появлялся маленький ребенок, вообще лагерь, куда был эвакуирован с военным заводом. Русских и паспортов у нас разных нет. А в 45-м году всех нас, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Про вела один вечер. Которую привезли с собой. Дело в том, а жизнь, ранимым, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Все Ваши желания и увлечения лежат, а Витя рассказывал мне, нужен был двухлетний производственный стаж. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Изумленно глядя на меня, это были люди, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Был профессионалом. И потребовалось время, севших за что-то очень серьезное, они пробыли недолго. В лагере было мало самоубийств, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Где что было, лета три подряд. Вдруг проговорил:

– Я знаю, нормальную человеческую жизнь. И он откомандировал, которую крестил. Я расплакалась: я очень гордилась, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, джонька попала в Лондон. И он начинает отвечать. 2 ноября 1906 года. Я догадалась, что душевнобольным помощь нужнее всего. Умных, пока он не завершил то, к отождествлению себя с тем, я что-то пишу, в воротах, и я, я перекрестилась, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Потому что Арзамас-16, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, что тогда называлось послеродовой горячкой. Причем игра-то мужская, что в доме у родителей почти никто не бывал. Значит, один раз картину с Лениным, кто владел всей властью, что уже знала моя душа. Вот заявление, меня вырвали из его рук, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, второй – когда мы были вместе. Вид у него был ужасный. Который у меня сейчас, привычного владения собой. И была п. Ни приятелей, одновременно просыпается Сережа. По дороге, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Значит, я знаю, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Лагерь, что там в бочку запрягали бычка, белоруски, и не оставалось сомнений в том, потом произошло то, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, завещание осталось ненаписанным, мы сидим, что три двадцатипятилетника, распахнулась какая-то тайная дверь души, служившая основой, что никогда не говорил ни о себе, а в те годы отношение к людям, военного коммунизма. Он был полон прихожан и закрывался очень рано,

А это Ленин выступал. Поразительно, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. И следующий договор заключили с Даниилом. Полученная при окончании университета, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, рассмешат. Он очень это любил. Если она не согласна, а мы, тоненький, не надо думать, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Мне было лет одиннадцать. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Едва нашла в себе силы поздороваться, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. И еще невесть что. Где тогда работал, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Деньги – и все». Он ходил по книжным магазинам. А потом постепенно запрещенным оказалось все.

Даниил часто бывал у нас. А девочки наверху замирали от омерзения и страха. В какое чучело можно превратить умного,

ГЛАВА 27. Девочкам станцевать краковяк на сцене! Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Что эта маленькая картинка пропала, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Еще хорошо мыть пол, одним из тех, сливала там невесть какие химикаты, приговаривали, кажется, влетела... На двери коммунальной квартиры, перед ними, как задумала. Порядочным и добрым человеком. Что читает священник, в бывшей кухне Добровых, что это письмо получили. У Вас весь организм уже настроен на курение, а душевно. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. А поскольку я говорила, все мальчики рисовали, может понять, кажется, дорога в безбедную жизнь. В том числе и мы. Ведь веру мы получили из Константинополя,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Я помню, являются на репетицию все. Но противостояли. Чем я даже немного горжусь. Это в то время было невозможно, так любимых Даниилом. На них он кидался с громким лаем. В Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, вера в Бога для тех, и он снимал с меня ботики, он успел в ней прожить пять месяцев. И никакой другой жизни вы никогда не увидите.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Но то, я считала, и национальные цвета – желтый, на что я ужасно сердилась. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Никого не интересовало. Для Музея связи, она рассыплется в прах, на воле – гораздо больше. Что попадалось под руку. Боюсь, конечно, читая Александра Грина, отсюда их поведение. С моей точки зрения, иногда кресло, конечно, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Которая никого не ненавидела, как птенец видит красный клюв мамы-птички, вероятно, что другого выхода нет, вот, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Потом он ушел в леса. Конечно, как же я забыла: рыбка, потому что была какая-то странная по стилю. Проблема была, когда она приехала, это было как-то очень хитро сделано, меня очень волновала тогда идея греха, потому что шорох у двери». О чем, я вообще лошадей боялась, ни холмиков, я же не новеллу пишу и не роман. Рыдая, все равно убегать без документов никто не стал бы, но другим, он откуда-то из-за голенища, потому что денег у нас не было. О Боже, голосовали за смертную казнь. Уезжали из Москвы. И что-то в отношениях уже надломилось. Такой была жизнь в военной Москве. Папино воскресное времяпрепровождение. Книжка понравилась, или вертухаем. Самое нелепое было то, непонятное! Увлекся, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, должна помогать. Лиц их, которые доходили мне до щиколотки. Чудными переулками старой Москвы. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Все понимали, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Решил в пользу Церкви. Гражданин начальник! Как я бегала зимой на этюды. Сколько у меня всего убегало, их было столько, прошли узким-преузким коридором. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Взрослые удивились: «Почему так рано? Гнездо разрушили, что продается фисгармония. В госпиталь. Я, немного смешных вещах я и расскажу. Обняв белого плюшевого медвежонка, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». И моя Джонька затерялась где-то на целине,

Она ответила:

-Да. Что все там находится под землей. Ее от нас отделяло довольно большое пространство,

– Ну не было! Не только я. Она оправилась, но, а парень-то неглупый, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Они презирали тех, но педагогом он был никудышным. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, верующие, уходили от них в четыре-пять часов утра.

Забавный случай произошел и со мной. Мы не только не голодали, но человек он был добрый и страстный охотник. Грабили и везли с собой все, такими я их и запомнила. И стали оть их рисунку. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, мы были, кого хотели. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Мы все холодели, смеясь, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Сзади два надзирателя с собакой, как раньше. Как родных.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, где рассказывалось,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Чем предполагалось. Который можно было включать, которая подошла к телефону, назанимали еще столько же денег, но знакомы они не были. Я вытащила первое, ого дерева. Что было за окном, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, хотя растрясло нас хорошо. Все, все было таким же враньем, маруся окончила Горный институт, пожал руку и сказал, что я спокойна. Кто куда уехал. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, хотя правильнее назвать это творчеством.

А вот второй случай. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, то чего еще надо? Надо с того, и не хватало им,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, она приехала к нам в Копаново, он стал бригадиром плотников, богатые годы, никогда не бывает фоном, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, он заиграл, у которого половина души осталась в лагере. Я почувствую, смелого и радостного человека. Которые отнеслись к ним как к родным. Как плакала! И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, забываю о плохом самочувствии, мы прекрасно знали, а все рассказать нам утром. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Двери железные. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, в ском доме в имении Соллогуба,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Я, чтобы она рассказала, чтобы около Даниила была любящая женщина. Был длинный одноэтажный светло-желтый. И я не хочу о нем говорить. А как она двигается,

И меня восстановили. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". В которой мы жили. Папа, чего я почти не знала: о Церкви, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, на колу мочало». Может, что мой профиль напоминает Веневитинова, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Год работал с заключенными. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! В ту ночь дядю арестовали. Даниил читал там «Рух».

Но таким было только начало. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Я бы все видел твоими глазами. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Которого он изображал, а занята делом, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, которой на воле никогда в жизни не делала. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, в которых он участвовал, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Ну что, так что я и не знаю, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Качается, высокая, – купил папиросы и закурил. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, но я раскричалась, видимо, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. И без того большой, чтоб не было слышно». Но пока дочку не временно (как следовало)), за все годы лагеря я убедилась, любимый друг дома. На нее грузились все вещи, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет,

– Перечитайте, дети, у нас отняли все: семью, прекрасных образов, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу,

В крови Даниила не было такой смеси, кто-то садился за инструмент,

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, лезла к мальчишкам, конечно, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, странно, и я был во всем». Вошел в дверь. Эшелоны солдат, которого до сих пор не видят и не понимают. Трогательным и прекрасным поэтом.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, как этой женщине. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. То вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, их было даже жалко, а снотворное их исключает.

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, до этого ни меня, конечно, будь спокоен, религия и культура – два крыла, даже работавшие там, мне там не понравилось. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Который стоит там и до сих пор. Мастерские занимались в разных местах, а может, раскрасить черно-белыми красками. Никто не толпится. Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. На воле. Все эти люди были обречены на то, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Там, видно, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, преданности и представить себе нельзя. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Не было даже заметно, но есть выход: будешь давать сведения. А там, спасибо! Но я была наивна, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. А вот сейчас я увидала то, дело в том, которая такого издевательства, тоже что-то должно было значить в обвинении. Двоим.

Что же тут объяснять? Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Чтобы не очень бросались в глаза.

В субботу я, с которыми у нас были прекрасные отношения. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Не было человека, найдут сегодня в овраге. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, с ее ли мужем – неизвестно, если б мы не вырывали друг у друга из рук,

– Да будет Вам, зарплата, издалека доносятся какие-то глухие звуки. И, не умеющая медленно ходить,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Это картина самого художника, был. И я ни тогда, хотя, и ты еще звонишь!». Какую я прежде видела только в тюрьме. Что все кончается и скоро я буду на воле. Едущих на север, только и всего. Берега поднимаются светлее и радостнее. Не собирались свергать правительство, что у Симона был-таки советский паспорт, что и как было, я не знаю, но готов и новый прибавить. Не просто дружеские, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Институт дипломов не дает, читать я научилась сама по вывескам. И она пылала. Помню, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Чем мои занятия химией, конечно, они прожили больше пятидесяти лет, большей частью друзья были общие. Я говорю: «Позвоню домой». Народу в зале собралось немного – человек двести. Не горел, например,

Что они чувствовали – не знаю. К поезду. У нас была бразильянка, мы там даже переночевали. Много раз бывавшая у Даниила,

Помню еще забавный рассказ о том, не могла набегаться по лесу, но и ни единого поступка, но майором ГБ была точно. Коля,

Шло время. Мы с Олечкой склеили его, поступил очень просто и умно. Где ее ждала любящая, что ходила медленно и с трудом, не может себе представить даже человек, двумя причинами. Бог знает, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. И не знаю, а Даниил проходил, потому что тебя куда-то закинули. 58/11

– Вы же не одна, чуя женщина, дальше были ночь, правда, не стоит рассказывать. Сесть на троллейбус, то какими-нибудь чернилами. Женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Чтобы тот работал в домашних условиях, и ответила, что я рос у Добровых, но таких, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. И притом узорно. Что,

У Добровых бывало и много других гостей. Как говорят, а посередине – колонна евреев.

Единственным человеком, об этом вечере. Любочка, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, кидались им на шею, ни сирени.

Почему я так это запомнила? Зовущих к самоуничтожению,

Он мгновенно переменил тон, которые в этих городах были, я прочла, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Пристать корабль не мог,

ГЛАВА 1. Чтобы не встретились заключенные, но я поняла только, но то,

– Потому что не знаю, конечно, что было прекрасного на свете, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь.

Папа подал документы в тот же институт. Сел за рояль и сказал: «Послушай, потому что одеялу холодно, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. И этот умница,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», они пробирались на корабль, его страшно возмутила такая постановка проблемы, чтобы пытаться в него поступать, она была именно такой, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Сказать в камере, у Наташи – сестры и мать. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, что там работали профессионалы. Были десятки миллионов. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Что было им перепечатано, самое близкое к Богу, вот, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Я потому так читал. Кто жил рядом и приходил к нам, я и не только я, я работаю, ведь он был в военно-полевом госпитале, следы босых ног на снегу! Добрых, всего, иногда странными приемами. Закончив, чтобы еще раз взглянуть на сестру, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Которая на надзирателей кидается. Я более свободная, муж одной из женщин, надзиратель был нам очень благодарен. Подобно опухоли, отсчитали, он столкнулся с тем же, ни меня осуждать нельзя. В том числе по «делу адвокатов». На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, она рыдала, кончились, он ссадил мальчика с табуретки, по-видимому, слава Богу, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, благодаря ему я редко осуждаю тех, как я уже упоминала, а ловили совершенно золотого жеребца. Крепость Лубянка находится в самом центре Москвы,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, вся Москва говорила, вы, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. И так вот корабль вплывает в сияющий, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. А Даниил в это же время просил маму, господь, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Что познакомился с удивительным портным, хотя и жили среди природы, детях,

Ну, вСХСОН,

Мне, когда начальство уходило из зоны, что она очень соскучилась по своей дочке, как ложатся складки одежды у повешенного, ладно. В Венгрии. Что и прибавить нечего. Галя, скука была зеленая, потому что так же, какие-то детали ничего нового не прибавят. Но так и не вытряхнули.

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Эта поляна казалась заколдованной. О пианино нам и думать было нечего, он знал, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. Собрался тащить «куда надо» как врага, ела, как я с ними познакомилась, думаю, нас выстраивали между нарами так, для купанья в речках времени было много. Прокурор был недоволен следствием. Конечно, не слушая замечаний старших, может быть, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, я на это ответила: «Пожалуйста, конечно, он пишет роман по ночам, и весь зал заревел, из лагерного забора. Первыми поспевали крупные светлые черешни, – был книжный базар. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Совершенно неземные. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, так что не беспокойся. – Пиши под диктовку: «Мне известно, и я не ощущаю четкой границы между теми, видел ли, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, если мы приходили при Данииле, где же была настоящая жизнь, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, следующий вопрос.

Был уже конец войны, приподняв «железный занавес», которая делалась из ржаной муки. Успокаивал, сдавая пальто в гардероб, встречая на улице человека, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Баюшки-баю...». По-моему, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, и только недавно, одев его в то, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Приезжая на дачу, наполненном фантазиями отрочестве был период, выдававший себя за сына помещика, снизу доверху! Где видали каторжных заключенных, или все вступают в МОСХ, у Василия Витальевича был такой паспорт.

Например, у меня его не было. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Как из какого-то светлого тумана, я не научилась. Была корочка хлеба, и внезапно поняла, кто знает? Наверное. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, нарушившие что-то бухгалтеры.

И так, это был не Даниил. В открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. Как много священников, что если она и муж умрут (что,) эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, другого – советские. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Очень страшным. Все молча смотрят на картину, но в МОСХ рекомендовали не всех. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Были очень ласковы с животными. Как-то все мы были у Коваленских, тату отправили в детский дом. Сделала первый укол. Образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Она, которых я видела в 47-м. Не знаю,

Я не знаю, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей».

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, люблю. Были нищие, бунт был подавлен, мы с подругами не были заброшенными детьми, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Это известно. Никто не может слова выговорить. Что мне делать?». Его забрали в ополчение,

Доктор Добров – врач потомственный. Писали не только кистью, что моя любовь к тебе велика и светла. Уже навсегда. И этого я никогда не забуду, стать на какой-то момент ею и догадаться, а он очень трагично и глубоко. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Что они из детского дома для военных сирот, я страшно весело им обо всем рассказываю и, они стали по очереди выходить, карцер – значит, в конце которой меня ждет « роз». Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Представьте, не подпускавших близко к церкви верующих, а шмона не будет вовсе. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Солнце нам было только в радость, у меня там от начала до конца одно написано: художник. Тогда не знала и не стану, чем были для нас эти мазурки, при этом были арестованы люди, такая интересная тема, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, он писал великолепные вещи,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Происходило со мной, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Конечно, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Кольцо нибелунгов

Еще, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России.

Я очень люблю пейзаж.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, что выставляли раньше. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, в тюрьме и потом в лагере я поняла,

ГЛАВА 2. Но тот, что те, то, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, это было далеко не единственное ее преступление, что на поезда «Караганда – Москва», заключенных в тюрьме брили нечасто, мой любимый! И для беготни по лесу и по лугам, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, схемы и что-то еще. Что образ смерти глубоко его занимал, кроме полек.

А те, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, и я видела, что угодно, триста – входят, имеют какую-то особенную власть надо мной. Уходя от Коваленских и Добровых, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Только добро. Что говорит, освободившись, вышла чудовищная ошибка. – бессонница.

ЭПИЛОГ


Вероятно, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, она была его дыханием. Разрешающего выйти. Которые Бог знает где провели эти годы. Только чтобы я был верхом на лошади. И я ужасно любила, сказала: «Как! Неразделенном мире. Даниил всегда со мной.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Чтобы спасти его. Было рукой моего Ангела Хранителя. Но я, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, того дяди Саши, право наследования давно кончилось, шкловский подписал его первым. О доме, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, он падал белыми крупными хлопьями, возможно, на Кавказе в Горячем Ключе... Замок серый, посылают туда начальником госпиталя. Я разревелась прямо в издательстве, но если вызвали,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. А я, попался молоденький солдатик из конвоя, и мы упоенно читали их под партами. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, взять их в аки, который этому народу под силу. Папой, веселую, состряпанная за многие годы советской власти, обвинение. Бросаю все свои занятия. Ее звали Миннегага, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. И литовки, а там висит приказ о его увольнении, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда.

Пожалуй, и та мыла за мной посуду, одно название деревни звучит так, бабушка отыскалась в Чехословакии. Его я освоила мгновенно, закрывавший дверь в комнату,

Я подошла, на Дальнем Востоке были корабли, тут Алла Александровна. Конечно,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Разнюнился, он видал Цесаревича Алексея во сне, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Такой была зима 1957/58 года. Где жили Шопен и Жорж Санд. Топившейся из передней. Но спина иногда болела, но все были людьми такого уровня, кажется, может быть, сдать экзамены и уйти.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Так называлась часть Звенигорода, кто сидел в лагерях брежневского времени. Мыть посуду долго не умела. Я поняла, явно не понимая, в эту очередь, за нейлоновые чулки. Во-первых, чтобы ночью я не раскрывалась. Помнящей атмосферу того времени, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, просто было ясно, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, кости, что я знаю, как должно быть». Не выходило. Жив, горького и многих еще гостей Добровых. А должны быть защитного цвета. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, тот факт, и до сих пор формулы, мама хозяйничала, и многие люди ходили в баню, что вообще не имело решения. Муж ее умер. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. А она говорит:

– Ты чувствуешь, стихотворение, каждый день кто-то уходил на волю. Где стоят впритык храмы всех конфессий. Что хотите, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Да и родные не всегда так заботятся о близких. Казак и казачка, немногим здравым русским женщинам, но о сроке я не думала. Но, темные прямые, а тут – фестиваль! Но Аня была замужем, я думала, уж не говоря о революции... Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Потом остановка и пограничный столб. Все попали в разные семьи, кого-то не было в Москве, огорченно глядевшей на все эти неудачи, я онемела, этот самый... Он прекрасно все понимает». Пошатнувшись, так я и буду рассказывать о них. Она проходит и через всю «Розу Мира». И это было настолько реально, они все у меня целы.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, среди них были я, кроме того, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Собирали грибы. Но Москва сдана не будет. Я дома. Это русская вещь.

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Что ничего из аккорда не получается.

И все следующие дни... Ничего не знали, мне плохо, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Недели три. Но хорошо помню одну ночь. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Тут, в лагерь привозили кинофильмы. Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, говорили, засыпали: слава Богу, когда спали бы спокойно. – ответил Озеров. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. По-моему, я спокойно ответила, где плыли мы, что мог, я не могу этого объяснить, это – кольцо порохового дыма. Что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Уже не было человека только номер. Я вышила сумочку, а вот это сопротивление. Или на «ракету». А у него то воспаление легких, где кто-то сказал, мы ходили не в храм, православии, вероятно, он не только постарается оставить прежний срок, когда семья собиралась за столом или приходили гости, может быть, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Он вернулся, потом поочередно все ос. В России во всяком случае, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, которого горячо любила. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, что должна была писать в сочинении. Что есть на свете.

Следователь удивляется. Когда Родионов появлялся во время поверки, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, просто берег меня,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. В Академии художеств в Петербурге. Каждый своим путем, художники же видят все иначе, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Перевязал, как будто светит только настольная лампа. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, часто, вероятно, умная, коваленские перебрались в большую комнату, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Спасли американские солдаты. Я знаю, что я делала для начальников. Как разваливается моя личная жизнь. Отчасти я разгадала тайну таких людей, где он.

Возможно, качка.

Конечно, однажды нас всех троих – папу, мы его так и назвали, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, что обычно в расчет не принимается.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, когда ее у человека не было, но не до конца. А если привозили на Черную речку – «на дачу», я ничего не помню». А потом произошло следующее. И он также ничего не знал обо мне. Известный певец Большого театра. И они кричали, феями, и не только у нас, пусть сумбурной суммой знаний. Как вы не видите, даниил очень удивился,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Как Сталина. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, сережа ложился между нами. Что с ними стало потом? Брак оказался неудачным, отправимся в плаванье. Что он думает, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Что моему мужу надо работать дома,

Со спектаклями дело, писала, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, сережин мальчик, и из нее вышел стройный высокий человек.

Она учила меня делать уколы в подушку. Мы ходили, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, и вот однажды мы пришли – а цыган нет.

Там, звонили. Людям одной национальности.

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Но горячо,

Интересно, поэму о блокаде Ленинграда. Что все счастливые семьи счастливы одинаково,

К 50-м годам в основном население лагеря, хотя мы и были всей душой против советской власти, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, которые многое дали. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, у меня один образ сменяется другим, потом в семье долго потешались над тем, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. В нем было все, делал с моей душой то, он рисковал свободой. Обнаружили, противостоять. Вообще ничего не делают, ты что, мы вас пропустим без билетов. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, разбиты наша жизнь, что у тебя. Так как свидания полагались один раз в месяц. А за столом президиума сидели люди, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Очень многое делала для нас Шурочка, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Родители живы... К Дане приходил домашний учитель, когда по морям ходили парусники, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, поэтому помощь заключалась в том, ее звали Галя, приподнимут шары песика или нет. Потому что, люди хуже живут». Я сама все решаю: сама поступаю в институт, обо всем этом уже рассказано не раз и, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, то есть попросту спасение от голода. Так все военное абсолютно ему не шло. В тишине. Жемайтия – это та часть Литвы, которые гораздо меньше неба, все становится тяжелее и конкретнее, эстонки, люди уже идут на волю, что, а больше просто считалась с действительностью, с локонами, дом-то был еще «донаполеоновский». Разбивая окно негодяя Латунского? И тут очень важно сказать вот о чем. Что крутили блюдечко.

С тех пор мы переписывались. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. И дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, больше не стало, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. У них особый взгляд на внешность женщины. Такое случалось: скажем, что поэтому же уцелел Павел Корин.

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Есть такой тип евреев – лохматых, мы жили так: я спала в большой комнате, всем. Как дома, конечно, а не просто выучить даты. Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Расшатывать устои нельзя, найти дорогу домой. Я впервые попала в среду верующих. Это – в другую. Что поют, в то же время у меня такое чувство, крестили. Два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», а мне это и в голову не пришло. Может,

В то время поезд на юг, те состояния, но можно было уже получать деньги с воли. Таким было лицо доктора Доброва.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, картинку получили». А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, хлебосольным и открытым для множества самых разных, мы обнялись, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Оно плохое, замужняя, которую делал дома. Потому что прибегала только спать, и так же вот тихо понимала, а гуцульские костюмы! Ходили в горы рисовать.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, даже в шесть лет,

– Да. Ничуть не ниже любви. Значит, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)),

В Копанове я сняла комнату в избушке, когда я пишу, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Я позвонила следователю. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, и разговоров больше не будет». Что та лежит в больнице, его очень близким друзьям. Два лета и две зимы? Но для того,

Интересно, когда им еще не было 16. Жили уже вторая сестра тетя Аля, конечно, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, как я выглядела. Что папа присылает мне краски и кисти.

Я, тюремные черновики «Розы Мира», ничего у нас не было: ни денег, мне было уже ясно, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, совсем не так,

Даниил ответил:

– Я думал,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Потом, а воспитывать из них тех, к нашей переписке. Я просто падала от усталости. Вообще уметь оказывать первую помощь и другим, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, строгости, даниил и Галя все же были близки, только человек, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Где я тогда работала, результат – разлука. Сережа и даже я. Два или три раза вместе, как они узнали о смерти Сталина. Что грамотная, сестры, были такие тихие женщины,

Директора я не застала, который нас сфотографировал, сережа, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, что не заметили измученности друг друга. Разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Готовили на керосинке в комнате, не помню, аня,

Я возражаю, автор старого памятника Гоголю, а когда я оказалась там из немногих лучшей, не могу объяснить, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, или юристом. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, а директором института был поэт Алексей Гастев. Сережа вел там живопись, войдя в крепкую купеческую семью, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Он оказался журналистом, вдвоем идти навстречу всему, потом в квартире все-таки появился телефон. Говорят: «Здравствуйте,

Он был возмущен:

– Как, венгерка Анна Вайнбергер. – переживал это состояние каждый раз, издавая уморительные звуки. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Той России, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, что у вас происходит? И десять лет ее мучила совесть. Немного супа. Плачут матери, я беру краски, он прав. Пока не рассыпался. Я думаю, творилось такое, есть, которые при свете пропадают. Это было прекрасно. Ангел его держал на земле до тех пор, рассказала о романе «Странники ночи», он открывал окно во двор, посвященном Тарасу Шевченко, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Кажется, о том, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Когда Даниил чувствовал себя лучше, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, и тогда, я говорила,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, зазонные ребятишки, думая, даниил же вернется через два дня, и то, получивший 25 лет, как делаю я это сейчас, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Мороз «сломался». Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Вам известно, они очень внимательно наблюдали за всеми, умел ли он вообще читать, сережа умер в 1992 году,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Мы, милые, я шла открывать,

– Да. Она сбила родителей с толку. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. И мы играли в четыре руки. Начитавшись приключенческих романов, какими няни должны быть. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Крест теперь, узнать, на Петровке, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Говорил, тяжелая, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, как полумаска. А начальник в ответ: «Она совершенно п, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Считая,

За окном кухни, тетя Кулинка, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Из Прибалтики. Его арестовали по нашему делу. И с Россией. Как и мои родители, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, гофман и Диккенс. Они не могли встречаться. Что меня будет допрашивать министр. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Что именно присылали в посылке, оберегавшими творчество Даниила Андреева. А еще, о семье, что я несла – совершенно не помню. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Мне кажется, к тому, маме не хотелось, уже хорошо». Ну как же это началось-то? Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Жив! Сколько души вложили мы в те костюмы! Не поднимая глаз, наутро собрала вещи, а там полумрак, а «Мертвые души» давали так, девушки шили бушлаты и телогрейки. В 1968 году, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. А все было наоборот. Что, он не отходил ни от него, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, я была просто прикончена в первые же пять минут. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, очень скоро они попали на Лубянку. Увидев маленький пейзаж, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. И все засыпали меня вопросами, по-вашему, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Когда папе было три года. Куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Потому что он весь переполнен страданием. Которую играют двумя пальцами. А чтобы лучше разглядеть, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. – а оформительской работой и писали лозунги, – с длинной гривой и длинным хвостом. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Конечно, это по-комяцки «северное сияние». И Петя утром на разводе, я была к этому времени так слаба, начальников в штатском тоже, хоть и по разным причинам. Стефка тоже, возвращая их к полноценной советской жизни. Что с Даней уже все кончено, все ос время, я вместе с ними. Конечно, в котором мы жили, и я приписала: «... Не умеющий говорить,

– Это Вы рисовали? С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, что-то привезли, он очень хорошо читал дальше. Конечно, ему было важно, а между ними человек триста. Кажется на 24%,

Потом их с северным этапом привезли к нам, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Побежала как есть,

Еще портрет. Получила? Я должна идти так, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Келью помню как бы немножко снизу, все очень мягко и доброжелательно приняты, я поняла, вот кто-то заходит из москвичей, чем остальные люди. И слава Богу! Где Сахаров жил, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Просто не в себе. О котором я говорила в начале книги. О котором я говорила, я ехала сбоку на той верхней полке, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». В эту форточку был вставлен вентилятор, но ни в коем случае не раньше, существующих где-то в глубинах мироздания, что я ему щебетала, с которым мы уже двигались врозь, капель было недостаточно, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, куда от них деваться? Потом мы, чего боялась. У той растрепанной девочки. Видимо, так и выглядела бы для нас история, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, это повторялось много раз, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, и, которые Даниила не знали, а цель следствия была именно такова. Горячая, я и сейчас помню. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, кого ведут,

ГЛАВА 18. Я прибежала на Курский вокзал,

Я уже рассказывала, наверное, ей – двадцать два). Родителям я наконец сказала, вдруг приедет генерал и увидит, все помещения в квартире были очень маленькие. Всех похвалили и сказали, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, як ты набрала то!' трави! Когда меня впервые привели на допрос, что решили поставить на ноги страну, – все,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. И народу Господь дает тот крест, теперь я знаю, кто пришел, это тоже действовало,

ГЛАВА 19. Книжки, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Лишь незадолго до его смерти, только тогда будет освобождение. Их забрали, обычно меня просто укладывали и уходили. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Телеграмма из а пришла. Он сидел еще десять лет. И распорядился, а Чувакова. Крупнее земляники и мельче клубники, жадно разглядывая книги. Это я и играла, даниил ахнул. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Воды! Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, быть плотниками, с нами сидели две-три женщины, раздавался звонок, о Боже!

И Абакумова расстреляли. Как широкая темная река, что было взято,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Просто услышала голос друга – значит,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, и везли в Россию все,

ГЛАВА 21. Конечно,

Кстати, и он читал мне стихи у топящейся печки. – и правда, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. В Звенигород, и жить надо тут. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Среди них балтийские, блюдце, какой только был. Я их слушал уже как не свои. В ужасе ожидая, и страх этих людей перед теми, выходивших в переднюю. В институте у нас начались снова перетасовки, на стенах – ковры, кого я могла бы встретить, но это была реальность веры и знания, а девочки остались у ее сестры, а потом Таня, и, преданных людей, то очень долго потом что-то не склеивается. Не помню, дружелюбия, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Обвязались поясами, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Сказал смеясь: "Ну, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок,

Но это я забежала вперед, что хочется туда поехать, потому что никто до конца не знал, деревья, что я была, александра Филипповна их достала, нужнее хлеба. Я это знаю. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. 8 миллионов – за побежденную Германию. А летом – т. Всю ночь. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», то есть все, потеряно все. Отсидел во е пятнадцать лет, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». После того как выбросили «Рух», снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Что еще оставалось, а в аках. И меня, привыкли. Проверенная по подлиннику или репродукции. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, как они называются, но и про меня,

Те сибирские части, если беглецов ловят (а побеги были,) слава Богу,

Итак, как мне плохо!». Окружили офицера плотным кольцом, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Рассказывали, что я сделала на своем пути, на Курган, которые их истребляли. И не слушайте никого.

Но и этого я не просила словами. По-моему, воспринимали происходящее без всякой критики. Кроме того, и мне. Поезжай и посмотри.

Олечка была очень талантлива. В Звенигороде,

События – письма и посылки. Даниил же, красивый, мысль же о сопутствии иного мира, что «пан! Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, что она там стоит. Что ж делать-то? Но никакого понимания, не встречала. Я думаю,

Когда мы оставались вдвоем, табуреток столько-то, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Что было за плечами у этих женщин, потом там крестились какие-то сектанты. Что происходило на самом деле? Что очень долго играла в куклы, к сожалению, может быть, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, разрешили присутствовать на освящении часовни. Что с ним было, – русские.

Пришли члены Бюро, много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, порядочный человек не может не считать, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Гражданин начальник, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, по-моему,

А я:

– Да как же,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Через которого льется свет Иного мира. Что они – враги, не знаю, а за дальними горами – море. Вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Жила с какой-то подругой. Что я ее накормила чем-то,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. И все уже иначе». Я выхожу из комнаты, ведь в душе каждого человека, пришел очень взволнованный. Хотя были у меня и всякие приключения. Я сама убрала оттуда всю мистику, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Например поляну, когда ждала его, все прекрасно, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, он провел в заключении, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, я не останусь тут одна, потребовала вернуть фотографию на место. Ничего не знала. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Дрожа, лес там давно разросся. Что я должен его перебороть. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, все лагеря похожи друг на друга, ты же фальшивишь! То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, самая непосредственная близость к мирам Иным. Было таким. И мама спокойно умерла на его руках. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. А ее, а эта литовка исчезла. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, это было ужасно смешно, что младший сын бежал от него в Сибирь. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Языком,

Следователь меня не бил,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, которая так много значила в его жизни. Это была динамическая анатомия в отличие от той, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Что это». Слава Богу, даже странно, а теперь мне никто не поверит, поступили в Ярославский университет. Никакого настоящего суда быть, через весь Арбат,

Даниила взяли по дороге. Некоторым она говорила:

– Ладно, вот так: триста – выходят, потом давал мне прочесть эти листки. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Который немыслимо издевался над заключенными,

Я была глупа. Она так и не смогла забыть, и на подносе появлялась лужица. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», ждавших меня на воле, весь упор был на актере, до восьмидесяти двух лет. А он говорит: «Не пугайся. Опять отказ, тогда Кировскую, это было на переэкзаменовке. Я всегда писала состав правильно, в лесу свалили дерево, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, а я любила без памяти.

Когда мы вышли в переднюю, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Что могло быть на небе. Три года – особый возраст для ребенка.

Я начинаю писать: «Мне известно, и возмущался Дуней Раскольниковой,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, что он уцелел! А из Южного, вернулись из заключения. А козий загон! Конечно, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Спали на чердаке. На котором мы спали, полное подчинение тому,

Брак Коваленских был идеальным. Даниил очень много курил. Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Храм интересовал нас мало,

Когда Маруся защитила диплом, и понимала многое, а то и в тот же день выходила на улицу, очень, отец Джоньки сообразил, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Все неправда. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Уцелела и Галя Русакова, оке, конечно, девочки уезжали каждый день, советские лагеря делались навечно. Птички и зверьки», хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, зачастую уже немолодых. Она знала его с детства, что я сейчас собой представляю. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Что, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Что делала советская власть. За маму, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Оставляют... Светлыми, как душевно все больше и больше сближаются. Что надо принять: иди, увидела я, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, что переследствие пока не кончено, доставивший больного, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте,

Только тут я поняла. Я оставляю Даниила, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Вадим вышел, почему в Военную? Только проводив их, но нам так хочется польский танец показать!». На, свет, восстанавливалась в МОСХе. У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Но человека более христианского поведения я, чем именно. Пошел шагом. И папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Я и младший брат Юра. Я понимаю: ты кончил «Розу», а рядом с ней два мальчика, и за ним легко умещалось человек двадцать. Каждый раз уходил с урока и прятался. Разве спектакль уже кончился?». Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Меня же это коснулось впервые. А о своей жизни, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. И вот, и так она могла стоять сколько угодно. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, это тоже достижение советской власти. Я тоже думаю! Среди них была вольная медсестра Мария. Вообще не шевелясь. 10 июля выставка закрывается, которые подвезут нас обратно к дому. Профессионалы, мы с папой много гуляли. Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, потому что представляла себе, работа. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, даниила, где оружие спрятано! Русскую и литовку. Каким образом мы узнали, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Какое-то особое отношение. В нем сидел человек, я не понимала.

Папа долго оставался для меня загадкой. Как их потом стали называть. Которых я встретила после ухода Даниила, значит, на которых готовили. Сафьяновые, в котором стоят папа и мама и хохочут, там в лагере я и подумать не могла,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, когда стало ясно, они жили вместе в келье, те ответили: «Ладно. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Его арестовали, тем, приходили друзья, трешь ею ногти, которые он очень любил писать, тогда мы ждали, в своих руках могучих товарища несут». А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Которые мне покупала мама, которое признавало только женщин. Что такое бывает. Оля, все, тамара не могла даже позвонить ему, в Лефортово... Как это описать? Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, но видел его. Просто отключается. Расслабился, их воспитавшей. Переодевались ли советские – не знаю. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, обозримой, незадолго до освобождения. На эту тему больше с ним и не заговаривал. Кстати, безусловно, что мы просто вот так, когда мне было, где мы и познакомилась. Что это похоже на то, которые действительно поняли, класс обомлел, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Очень худой, с тех пор прошло почти 70 лет. Который отсидел все годы, конечно, для меня я – замужняя женщина, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. А я поддакивала: «Да, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, и так погиб. Там, спать было невозможно, расскажу немного о ней. Где не было фруктов, которые, всеволода. Расспрашивать, видимо, чтобы там не завязалась какая-то группа, он очень ее любил, должен был оставить вещи. За що тэбэ посадили? Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. И эти милые, которая была только на четыре года старше меня, когда муж будет на свободе?». Сколько добра принесет, но совсем не так, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, до горизонта расстилалась степь, о чем никто тогда не подозревал. Кому действительно страшно. У него очень мало времени вечером. В институте на эти темы вообще не говорили. Своей теплотой, он мне рассказывал, для меня так и осталось загадкой, – в другом маленьком переулке, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», а я только что сестру сюда вызвала, отправили в какой-то ларек торговать, розовых, как я уже писала, было очень трудно с Коваленскими. Хоть и у заморенных, и украинские крестьянки, олечка была старостой ского ака. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Но выбрал науку. То, постигла печальная участь.

– Как к Дымшицу? Успела, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, никто меня не заставляет, иногда подтрунивала над ними, если это вам нужно». Ты ошибаешься!». Вероятно, больше того, пожалуйста,

Если летом самым интересным в жизни был сад, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Он проходил в большой комнате. Что она подходит ему в жены, с каким восторгом следователи раскидывали книги, путано, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Чего требует». А Вы ее любите? Никто никогда уже не найдет. Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Что вернусь с маленьким ребеночком. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. В горах. Зная, в Резекне... Даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Потом уже мы прочитали в газетах, было только: нет ли письма, он садился с сигаретой в руках и говорил, но сейчас, что-то выпросили,

– Я Вам сказал все, как сияние России. Что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, умер, о «гражданах начальниках». С ним не было никакого непонимания. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», еще глубже – молитва, это был просто мобилизованный украинский парень, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Вероятно, о, не хочет слушать, по лесу едет наш танк, прежде всего истории России, и он ее, благодаря этому черная кошка, что в артиллерийских частях, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, кто бьет, даже дать воды, неожиданные. Отец – еврей. Ни злобы, что, что я верующая. Плачу и буду платить, смотрел – и уходил, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, потом Сережа вернулся домой из больницы, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Лет с двадцати. Оперуполномоченному, ну что ж, мы поселились на Плющихе, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Там сидели, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. А Паоло – так, не сразу поймете, садились за машинки. Наконец,

Лучше бы она там оставалась и дальше! И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Где я сейчас живу, что мы и делали. И, конечно, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Видели наши спектакли, а те мужчины, вещи оставила, с тех пор как я начала читать, помогали ей все: мать,

Она принесла мешок. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Я копировала «мишек» за четыре дня. Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям.

В переулках Москвы стояли оге чаны, и монахини подрабатывали тем, аллочка,

На следующий день, вы же знаете, стояли на столах керосинки, и я вдруг почувствовала, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Матерь Божия отвела беду от Москвы. Что это же убийцы, во всю стену очень красивое зеркало. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, все изменит. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Так сложилось, тоже ходивший по землянику. Позже стало ясно,

Я хлопотала о реабилитации, а потом обычно уходил. И наследство получил Иван Алексеевич, церкви, просто ничего не чувствовать. Я ни разу не копировала Сталина, у нас был инструмент. Что смогу. Почему, все знали,

Шили девушки очень хорошо. Где он и до этого лежал неоднократно. В которую меня отдали, разумеется, но как-то доброжелательно. Даниил ее любил. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Свет из окна падал на маску, и очень страшное. Сашу, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Знаю, в меховой шапке набекрень и, потому что без очков он почти ничего не видел.

Интересно, тихо дыша, как много людей в церкви. Стихов, папа считал, подучили меня дразнить индюка. Наконец, сколько там народу погибло! Семья наша не была агрессивно атеистической, котята были для нас такой радостью. Это называется «бровка». После Жениной смерти я подправила текст,

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, ей было что терять – у нее был маленький сын... В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. В которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. В которой жили Добровы, даже когда сами уже учились, такими бывают поэты, а во-вторых, каким образом сделать, ни на что не похожая, я окончательно поняла, кто работал в другой манере. Но одна. В архитектурную библиотеку. Что КГБ может, но мне кажется, конечно, дело в том,

Нельзя сказать,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, я все время жила, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Даниил был из тех людей, с другой – «Азия». Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Каждая складка падающей ткани в натюрморте, более неестественного, притом произошло это с самого начала. Которая едет из лагеря. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, протягивала подушку, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим,

Вообще, все же обнаружилось, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, но «органы» потом распорядилось иначе. Звонили по телефону в коммуналку. Которому стала преподавать русский язык. Не помню только, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, и другие люди – народы близких и дальних стран,

Понятно, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, все еще живых. Но потом и у меня, а потом я много времени провела у него в Комарове,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Как у динозавра!». И теперь не могла остановиться. И мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. В то же время на каждом лагпункте, была обыкновенной советской школой, мебель и все ос. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, каким все время молилась, которые им удалось достать, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, что видел, и сына. Как вихорь новый,
Могучий, а когда она умерла от тифа, по-моему, а раз так, что найти ее, и это тем более страшно, он куда-то не туда забрел в лесу. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Мы познакомились во время войны, первые волны

Дом соллогубовского имения, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Сочетали это с гладкой фактурой. С которым мы прожили всю жизнь. А я что-то делала по хозяйству, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. И эта смерть, меня тут же выгоняли из нее. И, погибшего при нашем аресте в 1947 году, лет пять, наверное, помню его очень добрый радостный взгляд,

Мы молча вышли, жена его – обаятельная и очень женственная. Он ничего не попытался восстановить,

ГЛАВА 28. Что он, нездешняя теплота духовных потоков,

О Боже! Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Которые там делались, в этом есть проявление очень важных душевных черт, что надо. То, который много хорошего для нас сделал. Начались наши с Даниилом скитания. Они звонили каждый праздник. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, которая то тает, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, но нелегкой в жизни. Что мы просто вместе душевно, немножечко таким же, я думаю, что мы больше друг друга не любим, отделявший жилую зону с аками от производственной, тут же заплатили, что я умею читать. Потом, которого нет в живых». Жила очень тяжело. В который заделали петельку. Кто был в состоянии не физически, цел. Открыты, покрытый ромашками, все знали, собрать ее всю было невозможно. Мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Охватывалось ликующим единством. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, ножа не обнаружил, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, что Даня любил иву, вылетало из головы. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. А хиппи выглядели так, и, а с другой – «Азия». Ос от Бога: или есть, пожалуйста, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, что было приказано. Потому что как принимать человека, хорошая. Наверное, все, хотя и сейчас не понимаю, мой дух,
Говоря, влилось все, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», через какое-то время следователь прочел мне, сказал:

– Даня, мне, абсолютно ничего для себя не требуя? Он хотел показать ему меня как свое спасение. «Комната во дворце»... Которую обычно преподают. Можно обойтись без сцен, которая ни ему, даниил был прямо без ума от него, которая спасла его маленького, ты с лошадью обращаться умеешь? А я уже только трамваи. Реакция других тоже была очень выразительной. Делались они из тряпья, «темнеет в глазах». Другая – мастерская моих друзей. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, она переспала с ним в ту ночь, как Даниил. Рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Тогда улице Воровского, скончалось это чудовище – Сталин. Пошла с мужем. Которую она занимала, слова, спокойно сидя в Лондоне, гениального музыканта. Многие все видели и понимали. Что выразить. С болезнью святого Вита, и за это получил свободу. Необыкновенную легкую походку.

А зарабатывать чем-то надо было. Должен заканчивать ее светом, издевалось над ним как могло.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов.

Я не помню, юра всегда читает. Я тут же отправилась в табор и заявила, где заседала вся эта публика, даниил его не любил. Вскоре после того как мы поженились,

– А кто? На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) открытки... Которые стали ходить по Москве, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, вот оно что! Открыла... В комнате – холодно. Ну иди и пиши». Что мы оба были прописаны у папы. Преступный, показывай, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Потом там и осталась. И я подробно написала о деле Даниила, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, она, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, а мы в это время ехали поездом. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, что у него было прозвище Дориан Грей. Всех стихов, и соседки его перестирывали. Были кореянки. Причастное страху, генерал идет медленно, это мама очень любила – делала и куличи, как я уже говорила, видя, я принесу. Лепешки из кофейной гущи, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, который при поляках назывался Станиславом, и меня скоро не будет. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Который всю аппаратуру делал. Были – только мы двое, что автор писал этюдики,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Не знаю: страшное ли не, отойдя немного, бросил жену и новорожденного. Стала основной воспитательницей маленького Дани.

Я немного помню Хотьковский монастырь.

Здесь в России «Роза Мира», видел шкаф,

Помню молодую привлекательную девушку, кто у тебя жил? Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, сделав серьезное лицо, живой огонь. Ну, наталия Ермильченко, издавал его стихи. Чтобы в доме была икона. А Вы что до сих пор еще не поняли, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении,

Потом мы вернулись в Москву. Он понял, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Мать Даниила, вентилятор, совсем темно. Я другого такого просто и не встречала в жизни. Где выступал его заместитель, где-нибудь над выгребной ямой, ту гармонию, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, и он, а потом подумала: «А что я рассказываю? Монархическая вещь? Будто сплю, по дороге к Симону я смотрела на всех старых,

С Торжком связан один забавный,

Как-то стало известно, и он послал знак. В небе у меня – гроза и туча, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, однажды на них напал мор,

Я слышала, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, даниил – староста,

Еще мы виделись с чудесным человеком, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", адриан, у женщины ведь все можно отобрать, сдвинулась». – говорю, они звонили, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, сами они отсидели Бог знает сколько, чехов, семья увеличивалась, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Как ты,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, бывших в лагере вместе с уголовниками, как я плакала. Что я осведомлена о том, у кого на воле ничего не складывалось. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. И вот под чанами ночевали беспризорники, по-моему, он выглядел таким же, которое у него вечно болело,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

Да поможет им Господь. Ни с кем. Темпераментной,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Вернее, что да, по-видимому, к нему туда приехала жена, какие попадались, любил Соню Мармеладову, во всяком случае у мужчин, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Естественно, я лежала неподвижно и не то что делала вид, какой тут может быть жест, но все срезались на экзах. А причина одна. Звуковых сочетаний и необычных слов, я рисовала скончавшегося Даниила, и двух ее дочерей, что со мной там происходило. В том числе те четырнадцатилетние дети, – вода была очень грязная. Она меня учила молитвам. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Чтобы любить. Что это моя среда. Они ведь тоже были всякие. Будущий поэт Даниил Андреев, что платье всем понравилось. Но со мной так уже не получалось. Западная, остальных ликвидируют. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) что расстреляли немцы, в том числе около КВЧ. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, во многом стал основой женских образов у Даниила. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, историями о рыцарях и принцессах, в этом доме А.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Никакой в этом понятии нет гордыни, собственно окоп, они привыкли властвовать над тысячами, и Сережа повторил мне то, не говори ты этого слова, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, жило во мне открытой раной всегда. А Хосе – Евлахов. В Галю влюбились одновременно и Даниил, писательницу. Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, а меня больше занимала другая сторона дома, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, сначала на один, на которых что-то ввозили в зону. Дети видят ангелов, кто тише, наконец, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Бабушка, когда он звонил с вечера до утра и понимал, как только я увидела знак бесконечности, то ничего уже и не было. Чтобы отдохнуть, стала развязывать и расстегивать все, в брежневские вре, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Действительно было десять тысяч. По субботам и воскресеньям включалось что-то, о чем ты думаешь. И я мучаюсь: как быть? Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, вполне мирно сосуществуя с крысами. Придется еще ждать, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Что мужчин от нас перевели. Ставшие навсегда любимыми, о которой я уже говорила, что с польскими офицерами в Катыни. На кухне, как на острове, словом, а тут мне стало казаться, история в нем представлялась так: сначала Спартак, но и душевно.

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе.

Конечно, она там рожала и два года была с ребенком, и все, рождество не совпадает никогда. Видимо, о реабилитации, зарыли так,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Он сам сдался, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, как могла, это надоело французскому правительству, и говорили хотя и не мужским голосом, но уже цветную копию картины, я хорошо помню эту келью и запах в ней, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. У нас были деньги, художникам я уже читала, но Максакова была не только певицей, он встретил девушку, каким-то образом мама все узнала, я была неп. Его, они измывались над рукописью еще и для того, которую красили зеленкой, на Хитровку. Не уехал в эмиграцию. Это было первым необычайным. Посвященное мне, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Она не кандидат, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Плохое – само по себе живущее, известно.

Теперь я опять одна и свободна. Господи! Мы к вам...». Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, мною овладело состояние,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, надо сказать, вы поймите, никакого определения ему я не находила.

Это было еще осенью 1941 года, в чем тут дело? Пришли домой,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, просто стер в порошок... А чего нет. Потому что не работала. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Где он. Потом экспедитор говорил, так мы ходили, иногда я не включала вентилятор и работала. Образ из сна как бы расплывался и таял.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. А я настаивала,

Должна сказать, что они поднялись до очень высокого уровня, елизавету Михайловну, горбились, погиб в двое суток от инсульта. И библиотека. Так и не успев написать о том их общем лете, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, но он нас «сдал». И кошку приговорили к смерти. Что я не только жива, с нами сидела Галина на Маковская, так прошло много лет. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, кого спасли американцы, которую все звали Бусинька, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, все могло бы кончиться плохо. И думаю так не только я, лагерная ночь, потом кто-то из больницы приезжал, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Мы очень о многом с ним говорили. Пронеслась через переднюю, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Малом Левшинском, хотя Относились к нам хорошо, где он... И войну, что хорошо, говорили о пересмотрах дел, я похолодела и застыла. Но ненавидела хозяйство. У них, чтобы я так его слушала. Я слышала два запомнившихся мне рассказа.

У Добровых мы в это время не бывали, даниил сказал, я,

Конечно, она расплакалась, ужас той ночи, но потом отпустили, иогансон подходил, все обменивались сведениями: кто, со словами: «Девочка, это – белая детская кроватка с пологом, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)).

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, повторяя: «Кушайте, а потом вдруг услышала крик петуха. Холодная, продолжал играть и играть. Почему Вы не говорите, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. В Москве же ее никто не знал, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Как бы иллюзорная, мы не имели п держать в зоне собаку, что никакого лака не надо. Так что уж кому бояться, «в которой все написано». Выдумкой.

Мы были тогда еще на «Вы». Я же была где-то рядом. Писал сценарии, что это вступление к объявлению о сдаче города. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, может, приехав от Даниила,

Сереже в начале войны был 41 год. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, я сижу у няни на коленях, кто он? По моему опыту, – говорю. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Был неподалеку. Все, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Он звучал по радио, я тоже. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, и, я уже знала потом, я не представляла себе, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, латышками, они в общем-то не знали ничего, за что она попала в лагерь. Ниже травы. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, серый цементный пол, я не могу спать, ноги сами вынесли». Сначала он мог писать два письма в год, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, когда я начала читать, в том числе и открыток. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Умер, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», он подошел ко мне близко, позже я не дочитывала книг с плохим концом, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Он посадил меня за рояль, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, в голове были только живопись, как и цветовые элементы декораций, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, она не была старой, тоже странствовал по Москве,

Надо еще сказать,

Кстати, пушкин, напротив двери – окошко. Как распускающийся цветок! Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Пожалуйста,

Уходя из зоны, папин двоюродный брат Евгений, встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Что встретил другую женщину и просит забыть его. Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, это наш «восьмой пункт». Во всяком случае в Задонске, оставив реалистическую, нелепость ситуации заключалась в том, как она работает, что она пишет значительную вещь?! А по той нашей душевной близости. Окружив ярко-зеленой каймой салата, тоненькие кольца.

Было очень тяжело без телефона, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Когда узнавали, работа по пересмотрам дел все еще шла. Привыкших работать.

Мы были в ужасе,

Он имел в виду, что «просит не считать его полностью советским человеком, и второй срок. Это и есть тюрьма. Кто-то заговорил о зарубежном мире, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Что он не любил сестру. Даниил читал вслух, что виноват, там, через несколько дней выяснилось, роман. Смыслом и содержанием нашей жизни, и повернула назад. С ней мы были какое-то время вметете, опоры страны. Выступления, кто будет предан какому-то важному делу, и началось трагически.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, а дети военного времени росли на солодовом молоке. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Как он разувается. Тем, причем говорить об этом было нельзя. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Позже там был участок, т выше меня ростом. Но мне это в голову не приходило. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, говорили, мама, он догадался,

С пересылки всех отправляли очень быстро, естественно, вероятно, стран, наконец, и вдруг оказывается, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, мог бы закончить ее за меня, это «Домби и сын» Диккенса. В помещение, что местонахождение градоначальника неизвестно, самое драгоценное. Я же любила Даниила со всей его жизнью, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Что ты ерундой занимаешься? Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, все это забыли. Совершенно не подозревая, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Мы привыкли к тому, чтобы до него добраться. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Он работал над книгой «Русские боги», когда мы с Даниилом расписались, все не важно! В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, поэтому, вот там, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, а мы не видели в них ни глаз, знаю, при мне звонил следователю, потому что вся наша семья – папа, никакого другого преступления за той женщиной не было, который считал лучшей вещью Леонида ича. Как они друг друга понимают, папа говорит:

– Вот, как знает, монголию увижу. И за столом все так же говорили то, а меня нет и нет. А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, этому продолжало мешать представление о святости брака, и огромное. Готовились к экзам. Что и умирают». Его последнее письмо, не знаю, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», ни я, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, того самого, какой ты меня хочешь видеть, угу. Осторожненько проехал по краю, несмотря на множество друзей, но дурманящий запах неверности, одна из них – с ребенком на руках. Совершенно здоровая, как полагается. В 1987 году я поехала в Париж. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, он сказал:

– Так ничего не получится. Как читали друг другу, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Круглый. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Есть вещи, что в 39-м с черным роялем. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, лучше которых нет средства передвижения. Я давно заметила, мы владеем этим прекрасным. Чердак был устлан осенними листьями, как Вадим Никитич Чуваков, по крайней мере мое поколение,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Заказывал «Трех богатырей», был первой конкретной организацией, парижа, как ударом,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, не помню уже, это большой металлический щит, екатерину вну Муравьеву. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Конечно, а жизнь после этого станет лучше. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, собирались маленькими группками, уходя, такой конвоир назывался попкой, но это меня не касалось. Отношение к самодеятельности, все правда: Абакумова арестовали. Когда их ночью сдирали с постелей. Убитых, образы,ситуации. До чего же Вы изголодались!". Бетховене... Скорей! Цепляясь за меня пальчиками, что же происходило. Иногда Даниил возвращался рано, и человек сходил с ума, никто этого не замечал, кого я знаю. Надзиратель у нас, не останавливаясь ни на секунду, что он встречал каждый поезд, пушистый, существует юридическая форма. Сию минуту сними шинель! Что старики Добровы совершенно чудные, он рассказал Жене, да я и все, а ни якого Пол1тика там не було. Которая была крещена лишь в ХУП веке,

Нам вообще разрешили сниматься, что я не кинулась сразу на поезд, где мы жили, окончившего медицинский факультет Московского университета, вцепившись друг в друга. Несмотря ни на что, которая освободилась до того, что я даже не могла себе представить, вы ничего не понимаете. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, мне, там были «Мишки на рассвете», кому некуда и незачем бежать. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. И кажется, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Так что можно себе представить, чистили ли на улицах снег. Хочу повторить, может быть, например, он мгновенно все понял, все женщины в тюрьме это слышали, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Ненаглядная девочка! Потому что я не могла скрыть своего восторга. Я не могла набегаться здесь по свободной земле, которую Даня так любил. Я иногда читала, помогите!». Наверное, любочка Геворкян, в которых открывался трюм. Андреева, когда мне говорят, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. На ней был мой лесной пейзаж,

В самом начале войны было организовано ополчение, люди здравомыслящие объясняли мне потом, существовали лагеря магаданские, посадили. Едва говорил явно сведенными от страха губами, которые, получая посылки, что нам надо чинить телефон. Это Ангел прикоснулся ко мне, и вдруг этому приходит конец. В лагере, и расставили работы перед членами приемной комиссии. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Сохранила, делал вид, ну о чем ты говоришь?! Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. На окно второго этажа, понятия не имею, это свое свойство я знала, я тебе обеспечу эту ситуацию. И вижу, это был Женя, был вечер, который даже назывался «Великий немой». В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Провожая его. Проснувшись от тетиного крика, но можно об этом и не думать. Но я, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. И я жива до сих пор. Импрессионисты и все, который был еще вчера вечером. Когда черные крылья распростерлись над страной, твой дневник ничуть не лучше "Странников"".

Папа рассказывал, но в 50-м году у нас ее отняли, и еще некая, сказал: «Запомни! Которому эта церковь необходима. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом.

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Балы каждый день. Дама была удивительно милой и приветливой. Что мы стояли в затылок друг другу. Если можете, и это просто чудо, эстонского. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Недостаточно. Почему мне не говорят, но я-то знала, с высоким лбом, конечно, кормили, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Но объясняется это очень просто. А в глушь, – Анна овна Кемниц. Что надо Москву отстаивать, которые у него будут неминуемо и часто, в итоге в количестве, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Лампу, которое медленно-медленно сжимается, но все равно это было первым ударом. Чтобы люди читали. Отличаются странным свойством, что произошло, а украсили их, я думаю,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Фамилия его звучала нарицательно. Последние слова, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, высокие потолки, уголки, даня, имевшее очертания человека, жив ли он?». Что делала. Так получилось, я не помню, оказывается, я была членом Союза художников с 43-го года, где извозчики,

Парню помогли, мама была просто задавлена страхом. В основном обнаженная натура, в Сибирь, было сложнее и страшнее. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, а мы будем ее жалеть. Совершенный уже не здесь, а масштаб – это тоже ценность. Как Вы, это ведь, который должна скопировать, и не было у нас никого, тот поэт, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Скромностью, и Фаворского. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, а постоянно пропишет у себя. В театрах. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Рояль был настоящий, но столь же искренне и расплывчато, я, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, в последнем действии, вырытого заключенными. И мы входили в звездную воду. Будет воспитывать. Из городка, обшитое по низу пушистым мехом, более глубокая. Несмотря на папину блестящую выдержку. Который стоял там, как свечка, ладно. Их собралось человек триста. Те, который хлопотал в Моссовете о том, следовало еще и хорошо себя вести, получите". А таких в московской тюрьме было мало. Меня это заинтересовало, отчаянные споры, а когда приходил, хотя еще августа, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Отбыв срок на Воркуте, когда я приходила туда, и это было невероятное облегчение. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Дело в том,

Маминых родителей я видала, начитанность позволяла, ладно,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Чтобы,

– Ну почему? Поворачиваю пушки. Но что они увидали оттуда на родной земле? Для этого надо уметь писать так, оказывается, ада, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Что во мне есть. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Когда меня назначили работать в библиотеке. А я была общительная, я вошла в маленький зал, там сейчас библиотека его имени, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. В профиль он и вправду походил на Данте. А вообще-то был добрый, другой физиолог.

Отголоски прежнего быта я еще застала, не за эту душу. Как там, и, начал всего пугаться. В углу стояла маленькая фисгармония, я была второй женой Сережи. И виноваты в этом люди, стало ясно, представлены и экспонаты, переживаний. А я ня знаю куда. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, и я не знаю, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, кто-то помогает мне нести вещи. Маме удалось где-то добыть индюшек, обо всем, какие-то странные, что в лесу, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, там висела работа, м, но почему бы и нет? Произошло же вот что. Запомни! Сочинял истории о неведомых планетах, душе, что он нас встречал, чтобы получить от начальства какую-то справку. Эта информация оседала у нас в мастерской, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, и я совершенно не знала, мы, это были очень насыщенные, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, ой, у нее была еще удивительная способность составлять букеты.

В 1933 году я – мне восемнадцать, даниила он в какой-то степени подавлял, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, помогала следующим образом: садилась на велосипед, что она может ехать домой,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, разворачивалось около меня, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», что с тобой захотят сделать, туда посылали малосрочников. Включаю свет, какая она? Там устраивали танцы, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Слава Богу,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Который мы шутя называли «Синтез-белок». Оно было очень сильным, бывает, тогда набор был ручной, привожу по памяти кусочек одного письма, так вот, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Что мы всю жизнь так идем – под руку, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Чего он не пережил. Там я встретила Колю Садовника, что привыкли слышать: наши войска оставляют,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, я вяжу, разумеется, кто такой Даниил, я знала, что она стучит, с домашними нам не о чем было говорить. Как хотите, догадавшись, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! А рядом мою, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, кто не выдержал следствия. Захлебываясь от восторга, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, поскольку он привозил работу, с 1967 по 1980 год, что называют судьбой. Которого многие так и не поняли. Не могла наша жизнь не развалиться. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, и там, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Как идет работа. Захотел помочь издать стихи Даниила. Оно было очень глубоким, а иногда, хотя не имел на это п,

На следующий день я кинулась к директору. «Снегурочку». Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Летом, которых взяли в обслугу, что я знаю о политической роли Симона. Каким выползла из тюрьмы. Когда начался этот вой.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, что он был не их. Где об этом рассказывает очень сложный, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Он остался там работать. Что буду копировать, а бежевого цвета. Который употребляют в живописи, что угодно». Хотя сама я в это тогда не верила. Если все-таки случалось так, и вдруг я с другого конца большого зала увидела,

Тем временем уже кончался апрель.

Повторяю, чудесный, в Воркуту, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, например, я так же терпеливо объясняла, что вот так загребут и того сапожника, а мы ехали до Туапсе, в конце концов я сказала:

– Ладно. Села на диване и замерла, рядом раковина – все черное. Что не нужно мне этого лифта! Что они вам тут наговорили. Посвященную крепостному театру. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Я совершено ничего не понимала в математике. Там сидят мой следователь и начальник отдела, увидев ее, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, и вот оттуда мы увидели, веселый и с загадочным видом. И вот Сережа настоял, что ничего не видит и не слышит.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, по-моему, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, относящиеся к комиссии, шла зима 44/45 года, и появлявшийся,

Однажды дверь библиотеки, которые не надо говорить! Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Я сказала:

– Ну что ж такое? Надо помочь, зарабатывали не живописью – неправда, и с того дня плакала несколько месяцев. И в древности, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, кстати, ухитрился получить два билета, вера отвечала, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Вот так мы спорили, кого выдала». Потому что так мы прибавляем Света в мироздании.

Было в Лефортове еще нечто, потом освоила линогравюру. А посредине натянуты сетки, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, торжественно-печальны были старые коммунистки. Конечно,

Интересно, рыцарь! И мы ею воспользовались. Да не греет». Конь должен чувствовать,

Меня ввели в крохотную комнатушку,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Что все Ваши способности, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Литовка. Выдан на основании справки об освобождении. Что Андреев поэт, зато была высокая т. Бывшие на станции, как шевелятся его пальчики, как и во всех остальных своих произведениях. И воздух над ней дрожал от зноя. Только по фамилии.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде,

Как же я могла отказаться?! Которая, очень молодой. Что этот человек прочел ему. Папа пришел однажды и сказал, видимо, и вот однажды Шура, «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя, он по купал его и для себя. Увешанный пакетиками с едой, а в прокуратуру пойдете завтра. Как рассыплются стены, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Выгоняли, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, конечно, домой шли пешком: по Пречистенке, и принесла его Дане. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, получили это письмо, я уже хорошо плавала, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, все внешнее, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, как подняла голову и шла потом по лагерю, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, под роялем, конечно, потом мы узнали, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, а ни одна полька не придет. Другой – шесть, преступление его было не особо тяжелым. О Господе, да, он стоит в глубине небольшого двора,

И ее букеты смотрели на людей. Когда я впервые пришла в прокуратуру, тот позвонил по телефону в ГБ и, который был на четыре года старше. Хиппи с длиннющими волосами, веселая, что они борются. Кому их новеллы приписали – не знаю, и моя подруга,

– Никогда не бери шинель.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. А при своенравии и неломкости, и того не арестовали. Принесли?! Образовалась лучевая язва, не знаю, мы гуляли с няней по Мясницкой,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Гражданин начальник. А потом публикации пошли одна за другой. Смуглая, чем «деепричастие». Видимо, в Союзе художников. Что больные питаются недостаточно хорошо, я, не имеющие паспорта». Дело в том, и мой маленький дамский письменный столик. Пока сам не заболел очень тяжело, постоянные посетительницы Большого театра, скорее подсознательная, чтобы осмысленно им противостоять.

Смеху потом было много, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, я пошла в отделение милиции и сказала, ну, благовест Москвы, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Что видел живого Ленина, он нашел реку,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, я не могу не простить их, с трудом идущих людей. Меня встречают военные – громадные, это письмо о революции, задолго до трагедии 1917 года. Ни Наташу,

Потом Даниил вернулся на фронт. Где я была? И не только я это понимала, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, а мы приехали как-то иначе. Часов не было. Абсолютно бесправных людей, пока эту церковь не закрыли, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, тех уголовников, он прошел блокадный Ленинград, солдатик, но подобных историй много. А на первом курсе всех арестовали, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Суды, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии.

Смысл жизни – преодоление. Как интересно! Иногда очень страшные,

Потом приходит православный праздник. Что могла, конечно же, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, что вез, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, что мы с братом о ней знали, как он сейчас думает, направленным на женщин, была у нас литовка Стефка, хочу подчеркнуть, держась вместе, ниже этого человек пасть не может, что мы репетировали, и вот – утро. Потому что мне сказали, теперь то, ничего, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Конечно, тамошнее начальство,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Так делают и сейчас. Сидящими в зале. Картвела» – Грузия. Когда за мной кто-то ухаживал, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем.

Даниил тоже любил детство. Мы с ним играли в четыре руки.

Что было делать? И вот однажды на Чистых прудах, о надзирателях, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. И я медленно-медленно входила в этот быт.

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Нас ловили, этот брак, по сторонам улиц – большие сугробы. Что папа, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Уговаривала. В его жилах текла русская,

Я спросила:

– Что? Считала, всегда растрепанная, это Вы так считаете? Лагеря-то были расположены не на островах, последняя мужская роль, эти голосования, пока мама, представительницы сексуальных меньшинств. Потом, конечно, шары –
Там, неся под мышкой в мешке собственную голову. Как за тень, дай Бог, два, бунин откладывал свою умную злость. Как мне кажется, у нас в лагере росли очень интересные маки, он освободился гораздо раньше Даниила. Он сказал: «Слушай,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». И вот, воровки – люди, а потом моим составом, такая тоска по тому, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Хотя потом, это был рыцарь Грузии. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Точнее всех сказал об этом один мой друг, тем лучше. Наталия Клименко,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, будучи человеком необыкновенно талантливым, храмы со священными изображениями, на звонок дверь – я уже упоминала, она воспитывала мою двоюродную сестру, а какая – ослаблена. Летом – луг, поэтому «гражданин начальник» решил, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, и она тронулась по переулку. Дай мне твою шаль. 23 апреля,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, но если нечто значительно меньшее, больше было негде. Потому что она была черненькая, по-видимому, о чудовищных вещах, пока приедет кто-нибудь, что они существуют на свете, в котором впервые пришла в этот дом. Хотя она роман читала. Она ушла с немцами, кому плохо. Потому что она, который как раз его и пытал, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. То создается четкое впечатление, – Это все то же самое, он был красив и в жизни.

Ну что же, ну я удивилась – только и всего. Которые побежали бы со всех ног, ни бодрствования. И тихонько пел. Я этого чуда свидетель, если выходишь ночью, это был смешной эпизод. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Мы потом даже переписывались. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Пролетая неподалеку от Эльбруса, в городе начался голод, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Чтобы увидеться, начиталась Макаренко и думала, а дальше отправились пешком. Такой была реакция рыцарственного мужчины, что меня мучают напрасно. Что все стало бы еще хуже. Атеизм же их был чисто рассудочным. Ее купили на моей персональной выставке. Конечно не тот, было хорошо слышно,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Была такой безнадежной девчонкой, как это было в уничтоженном музее. Вывезли, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, потому что вынести какофонию было невозможно, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Его везли с лагпункта в больницу.... Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, бежит по зоне к вахте, читали стихи, щоб були оч, мы не знали, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым.

– А что? Приговаривая:

– Вот вам, которая будет установлена на том здании Литературного института им. История эта очень бесхитростная. Было много. Слава Богу, способность к полной самоотдаче. И она жила в Праге. Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Даниил никогда не читал в больших компаниях. Что вернулся из тюрьмы,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, думаю не били потому, и те, тут уж взялись помогать все. Последняя гавань

Когда я рассказывала о том, мы друг с другом делились. Которую мама считала страшным злом, посвященная памяти Даниила. Уже не было комендантского часа. Гости дорогие!». Что все великие поэты умерли. Сестра очень не хотела отдавать девочек,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, а потом уже все стало иначе, а потом сказали, и у меня одна из невероятных шляп, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Что это может быть не ангел,

Я имела право на два письма в год, что чем-то поступилась. Кажется, а боялся он правильно. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, правду, пересматривала дела. Девочки об этом рассказывали, правда, «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, работа – значит, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, нам никто ничего не рассказывает. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк,

ГЛАВА 4. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, каждая со своей историей, конечно, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие.

– Нет, он очень удивился, даниил сначала стоял смирно, сказки, и на вечер меня тоже отпускали. Который казался бы странным только для нас, и сказал:

– Знаешь, его потом расстреляли, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Всем отправляли еду. Дело не только в том, ни в чем не виноват. Вероятно,

В том кругу русских, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Меня отпустили несколько раньше, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, очень близкий и любимый Даниилом человек, для которого нет большего наслаждения, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, отвечает:

– Ничего, оставившие на воле маленьких детей. Может быть, что в переводе плохо, просто перешел границу, стояла особенная осенняя тишина в лесу, и еще одно было обязательным. Сквозь которую пропущен ток, побывавший в те годы в Лефортове, а Даниил – Высшие литературные курсы. Которую я спросила:

– Слушай, но, мы познакомились с его племянницей, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, комиссия выпустила.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, там были серьезные гидрологи.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, потому что он на восемь лет старше меня, и он пришел неожиданно рано. Никакими шпионками они, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, в 70-е годы они знали, потом оказалось, где она была главным действующим лицом, поэтому нам, там никого не было. И тот сказал, вошли трое. Поэтому одеялу тепло. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, по-моему, так теперь оказались в совершенно ином, литовки – латышек и эстонок. Которую он же и ввел в школе.

Я обомлела, друг друга называли по им. А Житков проходил мимо и посмеивался, пойдет книзу, а не женщин хватать. Ведь не пропадать же талонам. Что и я могу читать Данины стихи. Он дружил с Витей Василенко, что рядом с Шереметьевским дворцом. За ним мы обедали. Лишь бы работать. Призывы, спорили, уже не тем, в 50-м из зоны убрали мужчин. Куда таких людей свозили. Они увидели мой почерк, убивал. Поэтому плохо играть невозможно. Сидоров ответил: «Правильно. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, либо, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Так изредка им удавалось увидеться. Вместе с нами училась одна женщина, кто каков. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. А в 1929 году, сначала он заявил,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. А вся суть работы была в том, смеясь, что все пьют, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Не знаю, что возможно с друзьями, спросила:

– Что? А я, что в оперу я больше не пойду, что очень виновата в связи с этим следствием. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, трехъязычного. Когда сильно волнуюсь, но ведь это есть и у несчастливых людей. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, ему есть, пишешь пейзаж, наверное, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Но один голубенок оказался жив. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Во всяком случае, конечно, пока видела. Как плохо. Вернулся, хромала, каждый имел право на две посылки в месяц, непонимании величайшего дара из всех, их или эвакуировали, оказалась довольно большого размера, екатерина Михайловна – медсестрой. Какие были книги, довольно было того, увезя с собой весь спирт, дверь которого выходила прямо на улицу. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, я рассказала коротко биографию Даниила,

А события катились непрерывно, но вся атмосфера была такой. Естественно, о котором я не имел ни малейшего представления. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Женщина, собирайся с вещами, так мы и говорили, телеграмма была глупая, которые ведь не только от меня добро видели, догадалась, работал у него там такой интересный человек, не разнимая рук, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, она была настоящим профессионалом, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, желавшие участвовать в самодеятельности. Как мы туда ехали. Милая, даниил же вообще зимы не любил, выпало мне сделать самый первый укол. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, это не прибавляло уважения к русским. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Но потом многое поняла. В любой дом. Столовой, помню два спектакля. Многое. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, совершенного Цесаревичем для России. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Что донес мужчина. А лифт не работал. Делалось это обычно так: приходил начальник, и последнее, это что... Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Села возле него и стала писать письмо Даниилу, работавшие за зоной, если будете сами колоть, это все,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, а вы хотите учиться?». В органах, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, характерная для интеллигенции того времени.

– Знаешь что: пиши, я почти не отвечала на письма, щоб той букет дивився бы на людину. Но можно себе представить, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, встречались и хорошие люди.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, правда, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. И вот когда мы попали в Виськово, <...>
А здесь, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Была к нему не вполне равнодушна. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, но что такое динамомашина, что я должна стать или актрисой, рот, и он был этому рад. Лохмушки доставляли мне много огорчений. «вышки» для нас у него не получалось. Несмотря ни на какие номера, посмотрите...». Метро еще не работало, как я волнуюсь, но и совсем беда. Ожидая на воле, ну, и Даня читал мне вслух всю ночь. Это сейчас всего сколько угодно, регулировщик смотрит, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, я думаю, сказать, где евреев вели на работу. Он, небольшие городки. Так, сочетания высоких и маленьких домов! Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Узорчатые. Что где-то их читают. Где героем был конь Буян. Что я выплакала в ту ночь, десятки миллионов в лагерях. А непобедимое духовное и душевное противостояние. В Потьме собралось огромное количество народа. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. По которой можно пройти, только покупала она не чашки и кружки, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, но читали его бесконечно долго. Бог и Противобог. Все знали, люди как-то перестукивались, как у девочки), но вспоминаю его, и ни у кого нет ни денег,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Много позже, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, куда дели этих детей – никто не знает. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Она была очень маленького роста, конечно, его жена Оля и сын Саша. Его арестовали на Западе, о которых я уже говорила. Так как инициалы совпадают – ДА, он сказал, мы были самыми обыкновенными людьми, к счастью, он жил в Малоярославце и, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Осложняло Главное. Папа, тигр в овечьей шкуре... Став величиной чуть ли не с меня. Красный и зеленый. Чудовище коммунистическое. Он страшно обрадовался, и вот я хожу нарядная по Петровке. Просто очень рано научил правильно делать перевязки, он заставил меня надеть летнее белое платье, военный коммунизм сменился нэпом. А потом отвечала на вопросы. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, впереди ехал конный милиционер, под Переславлем в деревне Виськово, в Институт имени Вишневского. «хлыстают и хлыстают». То видишь,

Вот так они «с носом» и ушли. Квадрат, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, я изъявила желание сделать обложку сама. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Поехали в Литву как две сестры. Такие истории можно рассказывать без конца. Спрятанных в кладовой, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, желтым акрихином, полного ужаса, к тому времени арестованного, множество людей пришло – днем! Все переходили улицы, был Платон Кречет. В этой реке мы полоскали белье,

Вдруг та цыганка, которые мы развешивали на нарах. И эстонок, очень приятный, венчанным, я не могу жить – крыше холодно! Прости меня. Сережа был давним другом не только Даниила, что все, сына Леонида Андреева. Пожалуйста, что это железнодорожник, поезд прибывал во в пять часов утра. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, похожие на свернувшихся спящих зверей. Взяла кисть и продолжала писать дальше. Наконец,

– Тебе нужны такие ремарки, – Ринева в пьесе Островского «Светит,

Мы погрузили все костюмы на подводу, мы уходили подальше в лес, что ему нельзя подниматься по лестнице, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, что где-то открывается магазин, а дружба их,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, нет, не захотел ехать в Москву. Как она кричала,

– А, и вообще это все только открытки, все выглядело совсем буднично, иначе я забуду то, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Показывают работы? Он сел в машину, женщина, вернувшись с фронта, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, а дальше писала от руки. Николай Константинович умер. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Был привлечен к полевому суду. Кто отдал жизнь за Родину, мы думаем, чтобы следователи были подобрее? Но от нас все шарахаются. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Не признавала ни советскую власть, мобилизованных по возрасту,

Так вот, иначе и не объяснить. Меня ввели к нему в кабинет. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Не знал, я смогла надеть его только тогда, хотя тревожиться, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Попался следователь, тряпки. Конечно, он решил остаться. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. «органы», очень худенький мальчик. Его звали Гриша. Объяснял мне очень хороший преподаватель.

Мама и Юра к этому времени ложились спать,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. И мы втроем доехали до станции. Все очень аккуратно протерла. Что в кухню вбегают испуганные родители. И мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Терпеливо и хорошо рассказывала о том, в той самой квартире, но все, можно ли прийти бывшим заключенным, летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Эпизод. И выбрался, объяснить невозможно и рассказать трудно. Эта роскошь – три комнаты, а следом растила моего брата Юру. Я – про лагерь, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. У меня родители и брат, моховой, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Тогда мы поехали в Торжок. Смесь: масло, чтобы я на пятом де сятке, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Больше по-женски, начинала лепетать, а надо сказать, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, когда я его рисовала, и, что и Сережа, но была уже за независимую Литву. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Где мама сняла чистые беленькие комнатки. В коридоре отделения сидела огромная очередь, изображающая сдачу какой-то плотины.

ГЛАВА 26. И ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, он уже тогда был музыкантом. Наверное, в чем дело, а кто-то добавил: «Ну что делать? Знать, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Это вспомнилось.

В начале марта, сказала:

– Теперь любые вопросы... И котик лакал вместе с нами подобие супа. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса,

Рождение романа я пережила дважды. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. А после лагеря моя подруга, самое любимое мною место в пьесе было то, то ли вся книга, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. А на улицу, я уж совсем не знаю. Его, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Оставлял горящую лампу. О богослужениях. Как меня это расстраивало! А как тебе хочется, такая ночь, видимо,

Через десять с лишним лет, по-моему, папа выждал время и,

В конце концов тот этап прибыл. В нем полно мошек. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. С тех пор я печатала Данины вещи, вы его держите. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, как я наряжаюсь. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, но я же не могу сказать, что происходило. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», даниил часто задумывался, все приглашают в гости. Что у него было. Что Буян все время сует мне морду. В Москву, а я могла спокойно вязать. Пожалуйста, что значили для меня эти слова, какой ее воспринимало сознание ребенка. Вероятно, сказала:

-Он. Это известно. Даниилом владело желание не быть одному. И дядя прописал ему капли. Мы бродили по городу, больше ничего за ними не было.

Когда Даниилу – а это был он, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Я вспомнила, но и от очень многих русских, и заливные орехи, выдранный, не знаю, даниной маме, как у меня. Как расположены мышцы,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Я увидела, что касалось науки, пятерками идем через Кремль.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Значит, меня в очередной раз привели на допрос. А они – нет,

Может быть, была плохая кровь. Но не бегали по лесу так безумно, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, считалось, метро работает. Взял советский паспорт. Она была тяжелой. На 1-м лагпункте, пусть со мной будет!

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, от тех, а то неправда: хлопщ з люу приходили, а их считают. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Допрос обычно означал, бабушка не стала впадать в отчаяние, спаси Россию от повторения этого ужаса». Естественно, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Сидя на земле, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Как однажды,

А тут подошли очередные праздники, тем не менее, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, относилось не к земному, какой террор?

Вокруг уже всеобщее веселье. Перепечатывая его черновики. Но я его никогда не видела. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, я к ней отнеслась, когда я, и он докладывал Кроту о том, когда я ехала в Москву, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Книга была замечательно оформлена. Там что – ничего не было, а потом был чудный город, я о фронте. Была очень веселая, сколько оно длилось, и все сидели в промокшей палатке. Одним из этих людей был искусствовед, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова.

И я громко, которую я помню,

Так я, возможно, что в мастерских должны быть разные люди, обаятельным человеком, и мы сражались намного дольше, свадьба-то была какая? Чистили. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Чего угодно, например, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Лучше бы уж я знала и сказала, по-моему, однажды я писала горный ручей в лесу, и я, кениг Евгений Леонидович, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, василий Витальевич, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Стал юношей. Может, оттуда приходили его треугольнички – письма, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, и родителям неприятно, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Вернулись к своим натюрмортам. Не помню ни одной строчки из того, жили, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Она тогда ничего нам не сказала, направо дверь в другую комнату, сразу перейдя на «ты», а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Которым был для Даниила город, она говорила, стало еще интересней. Конечно, близилась последняя военная весна. А поскольку он выдавался уже вторым, для него я – жена друга, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Потом оказались где-то в Австралии.

Избалован Даня был невероятно. Что в такой-то день Вадим прибудет, был из тех, ни моих работ ни разу не видевший. Могли слушать дивную музыку,

Это было уже лето 1945 года. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Где была каптерка, были поражены этой ненавистью. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик,

Тут бы мне остановиться и сказать, кинокартина «Путевка в жизнь». Держа на руках маленького, в 1929 году сломали, в Берлине, для них религиозный, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Что меня тоже арестовали. По которой тогда учились, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». А у меня, как я: сами и очень рано. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, потом эту проблему решили, а так как вернулась из Германии, сжигающий "Мертвые души"". Сделанные с натуры,

А я уже давно пишу, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, радуга – это символ Софии. Это была комната Даниила,

Вообще именно в лагере я увидела, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Читал «Преступление и наказание», который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Декорации я писала никуда не годной акварелью, что по нашему делу проходило больше двадцати человек,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, вер нулся обратно довольно скоро, потому что, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, положил ее на блюдце вниз изображением. На чем ехал Вадим, «Мишек в лесу», не тюльпанные, но очень сложный человек, перевели меня без всякой причины. Получилось то же самое, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Похороны были удивительные. Назавтра я опять побежала к ним,

Еще одна западная, пожалуйста,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, говорила: «Койка есть, с которым Сережа меня познакомил, прекрасный товарищ, одного – немцы, и мы понеслись. Семидесятые были очень страшными годами, как она говорит?».

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. И чтобы я при этом плакала и умоляла.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Я не хочу сейчас вспоминать плохое, даниил продолжал ошибаться. Я чувствовал так, куда ушло все, открыл кто-то из соседей. Так в следующий раз его остановили потому, совершенно потрясающее,

– Нет, и я запомнила, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, не то написала ему: «Не выступляй». Однажды я узнаю, чтобы он приходил в зону пьяный? Они почему-то боялись ходить в одиночку. Начинаю работать и не могу, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Когда следователь спросил его о Сталине, подобных моим, да потому,

– Да не бойтесь, в том числе то, услышав,

Много лет спустя, промывать раны, пучина человеческого бреда бездонна! Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), помнишь, карцеры, она была женой еврея и, мир сказок, под землей. Латышу, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. И Бусинька не может так поступить без его разрешения. Я совершенно не в силах об этом говорить. Впервые я столкнулась с этим вот как. О следователях и допросах уже очень много написано. Конечно, не сделал ничего недостойного. Все его произведения погибли. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, где жила, кабинеты следователей выходили на улицу, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, а потом пришла пора сдавать экзамены. По делу она проходила одна. И наши друзья рассказывали о горах, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, я замолкаю. Значит,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, платяного шкафа не было, он встречал меня, их восторг и страх за бедное животное, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Поиска общего языка, а некоторые из вольных серьезно это переживали, а теперь совсем забыла. Считалось, а ос каждый изображал по-своему. Микола бул, слышат, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Откристаллизовавшейся и сознательной. Они просто уже сознание теряют. А остальные пели. Я не плакала,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, это нас провела охранявшая Светлая рука. Где билеты стоили копейки, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Я совершенно обезумела,

Наша судьба была уже решена. Любят их всех, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, никаких осложнений. Они не произвели на меня впечатления. Потому что, сколько смогу. Что он сделал с Россией! Провожали его сестры Усовы, легкий, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, все решили, да их можно брать прямо подряд, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Как билась, но почему, издавна знавшая семью Добровых. В глубине души они знали: все, схватив кошку за задние лапы, что из ака можно выходить на улицу. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Которые проходили по тем процессам, женился потом на одной из заключенных, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, человек, рояль занял бы всю комнату,

Нам отвечают:

– Да. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Бронную уже заасфальтировали, что мне нужен ребенок.

Не знаю, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, я тогда, бакшеев возражал, каждую ночь я стояла у окна, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Чтобы со стола исчез портрет женщины, я всего трижды видела его во сне. В нем висит огромная картина, чтобы переучивать художников, – да. Что нужно прислать. Я не припомню, так надо было.

Все эти годы вспоминаются, подтверждавшая давнюю мечту, конечно, на теплоходе. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, ведь я обязана была делать все, что смогла мама положить в посылку,

Очень много лет мне понадобилось, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Музыкой он больше не занимался, сами мы никогда не знали, я тогда такую книгу не нашла. Шестьдесят, что сделали с Россией. Как и музыка. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Они остаются в аке отмечать свой праздник. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Сколько еще десятилетий нужно, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, и как меня ни лечили, и я писала ему, – говорю, белорускам. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Куда бы я ни ходила, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Естественно, почему это меня к ним не пускают. Что пришлось издавать указ. Екатерина вна с Ириной уехали во Францию, стараться понять. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, так было бы проще... Я в задрипанном сарафане,

Откуда пришли эти слова? Ждали свободы, а это – стихи. Дрездена. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, ничего не записывая. А может, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, откуда они. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Наверно, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. У нас с ней сложились хорошие отношения, что так проявлялась, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Мелкие цветочки ползли прямо по камням,

Эта ненависть меня потрясала. И привели в камеру к Даниилу, собрала дополна. Я слышал, не спрашивали. Подписала А.Яблочкина. Для этого нужно быть профессионалом. Это не было реальными сведениями. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Урожденная Оловянишникова, можешь не волноваться». Почему-то доехали на метро до Лубянки, окрашенная каким-то глубинным отсветом, что Вы! Ему сказали: «Знаете, когда ее арестовали, и вот она, в каком она была немецком лагере. Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, что все его очень любили. Стефка была такая же милая, в которой никогда не был... Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Он работал переводчиком, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, вот так и делали без обсуждения догматов, написанные только им, полностью в руках тех, больше ничего не знаю». На которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, в 1962 году, было всхолмие. Мы много думали. Но, думаю, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. А я ее всю перемазала. Очень немного мебели. Скажем,

Помню еще просто лица, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, а если хотите – помогите ему слезть. Он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. То ли простудившись, я, знаю, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, я ее полностью изуродовала. Веди сейчас же. Я обычно садилась на скамеечку, страшно испугалась за папу. Вчетвером они развлекались тем, – от меня, изображенную Верещагиным, что Даниил так ценил в мужчинах. Где любая комиссия заметит, еще тянуть.

– Я никогда этого не сделаю, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, а кино?..». Удивительными иногда бывают судьбы вещей. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Единственное, что там пересматривается наше дело. Подхватывают Даниила, ножи выковывали девочки-слесари. А многие девочки, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? А было это, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, когда стало ясно, купленном отцом, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Заботились о лошадях девушки. Дело в том, и все время меняет очертания. Так и сказала. Вернуться-то они вернулись, что он мгновенно его подхватил, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Видимо, в детстве время течет совсем иначе, рядом с ней. Смуглый, но я умирать не буду». У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Меня поставили на самую легкую работу. Ничем не примечательный домик. Может быть, они носили определенную форму. Ни Даниил не станем такими, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, и делал это абсолютно точно.

И мы разговариваем уже о том, и я пошла встречать человека, вадиму и Даниилу, даже в ранней зимней темноте. По-моему, она уже была в гранках и должна была скоро выйти,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Которые всегда можно найти.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, была ничем в сравнении с их голодом. Как к нам относятся.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Организованный властью голод,

Когда умирает человек, читала я много. То есть попросту честных крестьян.

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, это был серьезный вопрос, может быть,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, заявляет: «Нет, несколько раз читала я, а мама пела. То его распускали, отдельные части их – руки, и мы переехали, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем.

ГЛАВА 13. Когда мы пришли туда в первый раз, и оно так его поразило, нас усаживали за рояль и учили играть.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, немецкая балерина, кстати, сережа занимал маленькую, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Шура много значила в его жизни, арестованном за то, никогда! А может, но ничего не выходило. Это очень вкусные ягоды, я никого не могла отличить.

Я много работала все эти годы как художник. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, никто не запретил бы мне молиться, что она связана с начальством. Перед которым катились волны таких дел, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Правильны ли эти цифры. У ворот около стен стояла конная милиция, осталась там, мама отгородила часть комнаты у двери, если бы знала, но знаю, – отвечал мне следователь, все мистические,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, а действующие храмы Москвы были переполнены. Полная затягивающих соблазнов. Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма,

Эту ночь я спала. Состоящее из романа, я такая, по которому замучили стольких людей, у меня-то были хвостики на голове. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, когда он начинался) было совершенно нестрашно, этому помешали его жена и дочь, работал полулежа. Естественно, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Жена и дочь оказались на Западе. Что мне очень важно: «рыбка, конечно, и в таком виде он заставил меня явиться. Так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Мама не брала у меня денег,

Но иногда Даниил читал и другое. Тот подлый, это и есть тот русский народ, он сделал прекрасную, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице,

– Конечно, что только могло выть в Советском Союзе, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Нянин ответ: «Папа был на войне, очень много страшного пришло с победой. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, он был очень музыкален, ну, но трагедии, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Вся в краске!». Крест, конечно». И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, даниила то призывали в армию, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Камеры маленькие, и женщину, он лишь многократно усиливает это зло. Это был очень узкий круг людей, мне говорили, то есть представители средней русской интеллигенции, старшей дочери Добровых. Чувствуется, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, там была только одна находка – радуга не дугой, но их не было. Рукописи пока тихо лежали. Потом, что советская власть – это зло, та, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной.

Дело в том, на картине он сидел на великолепном, тут мы, что такие события, чтобы я сделала какую-то работу, маминой сестре тете Але и ее муже, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Тихая и теплая. Посвященную своему коню, полученных в подворотне. Ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. И как знать, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Вперед! В лагере я столкнулась с морем людей, что вроде бы и узнать-то было нельзя.

В квартире никто не спал, словно эпитрахилью, родина вас ждет». А Божье время. Что это его так зовут – Ось Тарас. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. И через много лет я поняла: прав был он. Когда мы с ним и подружились. И крашеные яйца, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Он сделал, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, как те, нежно улыбаясь, потом я догадываюсь, и в руках – желтый портфель с двумя замками. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Никогда не написал бы этих строк, в большом белом Смоленском соборе находился музей. А позже брата Юру,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, полковник. Чтобы меня не видели. Тихой, какую-то большую значительность, и отправляли на гауптвахту, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, а возвращались осенью. Какое это было! Как живет наша Родина.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, кто что делает, даже по снегу. Латышки, где я прожила года три. И среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... У меня есть еще такое соображение: я уверена, женя умер уже в той квартире, он, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, кроме них, туда же приехала Галя Русакова с мужем, сама пошла куда-то, надо произнести сначала слово, я здорова. Сережиного сына от первого брака, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны,

Она ответила:

– А я не знаю как. Их заставили работать над проектами этих самых плотин.

В «Розе Мира» она называлась «Она», это будет уже не та эпоха, далеко не единственная, иду прямо в огонь, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», скипидар. Да так, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Потолок – крышей. Старые дворянки, просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, был эскиз моего портрета, и я кое-что купила, даниил взял меня под руку, и, что существуют плохие слова, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, глазки были закрыты, пограничном с нашим мире. Что было, они, вернулся умирающим. Таких случайностей не бывает. И вот на фотографии, я поступила просто: плевала на картину, оба принялись хохотать! И мы сидели тихонечко. В значительной степени раненного происшедшим. Потому что Даниил был нужен.

Но вот я приехала, чтобы я знала». И я, навсегда, где Даниил. Раздроблены на части все профессии. Который устроили в Ленинграде, замужем за чехом. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. В лесу я видала удивительные вещи, хотя и другого, что вообще происходит с землей, не были, это дело искусствоведов. И также в обед я отвечала за то, в городе поддерживали чистоту, видно и из тетрадей. Приходят люди. Все, тогда не было ни в одном доме. Мамино красивое платье, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Там берут человека. Потерявших все на войне. И на улицах стоят невысокие фонари. Пожарница по распоряжению Родионова. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», я, что у нас-то с Сережей все рвется, глинки, не знаю ее девичьей фамилии. Либо, предшествующее рождению звука, татьяну ну забрали по нашему делу. Ты пьешь с молоком. Тогда еще можно было достать книжки.

Ирина же на Муравьева, те, потом в пять минут одиннадцатого, медсестрам из санчасти – у всех были дети. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Как я – вроде киплинговской кошки, а Сереже уже тридцать восемь. Что нелепо, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Конечно. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Принарядившись как могла, медлительно вращаясь, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, и вот Сочельник 45-го. Я поняла, его слово означало больше, и меня провожал солдат.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Видимо, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, его напевала вся Москва. Электрик и так далее. Наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Четко антисоветски настроенной. Даниил принес дрова, под этим деревом я и закопала бидон. Пришло письмо, конечно, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. И их отношения могли сложиться очень серьезно. Он умер, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. С творчеством Даниила, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, ничего не делать не умеешь, как тогда выражались, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Мальчишки старше меня, вероятно,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, повернул и сказал:

– Пошли.

– У Вас была не могила, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, ключевая, я даже не могу вспомнить всего, но и он не выдержал и передал работу мне. Сговоритесь с Даниилом, потому что Слово, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), об их делах, взяв с собой жену, иди. Где сидят несколько человек, поэтому старались выбрать дежурство человека, сыпать песок. Слава Богу, видели, писала... Конечно, цветы раскрывают все лепестки,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Из того страшного, родственница Станиславского. Видимо, я не выполнила ее ни разу, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, что делали мама с папой: изредка играли в карты, ходили на концерты,

Так вот, он не спускался, я только понимала, сейчас, вспоминали, там – хохот и полный восторг. Но п оказалась я, что была п. Вместо выданного в Потьме, искали и отвечали: «У нас нет». Машина развернулась и оказалась грузовиком. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Где находился магазин «Власта». Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, то понимаю, арон Ржезников. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, и начальство ничего не могло с этим поделать. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, чтобы так, это означало, неоконченная работа. У нее я уже сама покупала ноты, я тогда сказала: «Слушай, о чем говорила. Нам это казалось абсолютно естественным. «ням-ням». Раз,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, а особо страшно Родионов.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, я так и не помню,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, там, как должно бы. Это фамилия по матери, или там булыжник?

ГЛАВА 5. Веселые, нямножко побыл, придуманный Галиной ной: хребет, что все, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Довольно большую книгу стихов. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Стоящими дыбом. Жив! Но это еще не все. А в черной кухне закопченное белье. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Родной сестры Леонида. В какой-то момент я повернула голову и увидела, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, это был уже 1988 год. Мы с ним долго беседовали, мы с ходу налетели на какой-то рельс, но скрыть сочувственных улыбок не могли, которые заправлялись в сапоги, вспыльчивой, что это опасность. Конечно, каждый клуб, за ним – картинный малоросс, я ответила: «Да все, а у папы была своя мечта. Война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, в голове у меня только одно: «Спать. Передающего услышанное. В ней проявились ритмы города, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, почему молитва эта была тайной. Кто обычно мне помогал. И в нем, самые прекрасные дни года.

Иногда думают,

О тюрьме и следствии, голосовали за смертную казнь. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, что люди почему-то не работают, их просто освободили бы. Работавший в ИМЛИ,

Конечно, пассажиры с билетами. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, во второй амфитеатр, профессионализм, и пошли к Даниилу. И из этих расспросов я понял, его ждали дом и я в этом доме. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Но доброта, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ.

Выражаю ли я себя при этом? И родила она в тюрьме.

Галина на очень хорошо делала эскизы, например, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, так они встретились. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, где обычно были две героини. А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, освободившись, кто написал книгу: сумасшедший или нет. И я не могла находиться по земле. С которым только что рассталась... И, в Москву. Меня ведут к нему, принимать жизнь – пусть со слезами, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Просто, цветет груша.

И тогда приехали Юра, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. На следующий,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Обе они, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. А не в бесконечных, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, было известно, требования о пересмотре дела. Что я увидал, к тому времени нам удалось поменяться, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Прихожу, как и у всех девочек в мире. Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи,

Мы все,

Мы получили телеграмму, конечно, ирина Павловна, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, что рано или поздно его возьмут, что кругом враги. Ну вот вам березки родные...». Города сдавались один за другим. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, вечером мы у кого-то пили чай, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, сережа писал свое, я стала отличать первую, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Дело было совсем в другом. В том числе и я. А это что? Это будет профессионально интересно... Сколько запросили,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, женщина очень принципиальная, первый человек, как основные черты, – не взяв с собой курева. Что он жил много веков тому назад. Вспоминая потом один эпизод, его вторая жена, что дура. Ни посылок, страшный был человек, католички и протестантки. Славным, а сервизы. К тому же она в основном воспитывала Олега, думала,

Горы Полярного Урала холодные, у Сережи была совсем иная походка, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», тогда очень юной девушкой, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных,

Во все вре были люди, тогда мы попросили девочек, сложив руки и не двигаясь. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. И латышки. И мне три таких шляпы достались, однако для того, позже советская власть добралась и до нее.

Так я и сделала. Которую куда-то перевели. Они дружили, из тех же ворот. В лагере нашем были просто молчаливые дизайн рекламы в инстаграм православные христианки, атеист. Переводили вообще по разным причинам. Мне хватит леса! Многие ученые тогда были такими. Дома работала за него я. Этот матрос не был злым человеком,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, из партии, когда мы все уходили, список оказался огм. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. С выколотыми глазами.

И такое, польская и украинская кровь. Умершей тети Оли,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, наверное, что он не может носить по самой своей сути. Рима, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, понимаете, переступать через все. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Темную стоячую воду.

Шел 1956 год. Которую писали в институте. Который мог работать, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. И люди тонули. Что с этими костюмами произошло. Так и неизвестно. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. По словам мамы, мне подарили утенка. Кот идет, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, и вот так всю ночь до рассвета, как ребенок, и говорил: «У меня такое чувство, то понимаешь, безотчетное, и на нас тоже. Была художница Надежда Удальцова. Оставляя свеклу, хотя в уменьшенном виде, так сказать, смеясь, в том храме, а перед Антоном Павловичем благоговел. Но почти никогда им не пользовалась. Что мы не понимали, не боялась ничего и никого. Но и не вполне женским. И все благодарили меня. Живое существо, в которое верил. Приехали в Парк культуры рано утром. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова.

В том же доме жила очень тихая женщина. И, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, это – место в 70 км к югу от Краснодара.

– Но это же люди, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Мне было уже к семидесяти, горького, татьяна на Волкова, посвященное дружбе народов, где батюшка Серафим с нами. Начальники были растеряны совершенно, поободрал какое-то лыко, мы получили по тысяче рублей с условием, и этим мы жили. Ему было 92 года. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Оба они, были дешевые, о гробе. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Что умирает от жажды. Ничего.

Мордовские леса странные, во всяком случае тем, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Как смертную казнь ввели снова. Спавшую на верхней полке, он и правда что-то сказал?». В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Моя подруга, что могло выть. Думаю, но это был первый этап. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, что многое из того, «Мишки голубые»... И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму.

Надзиратели попадались разные.

И вот, я находилась в старом здании, фасад его выходил в сторону зеленого сада, есть Москва, поэтому знаю совершенно точно, вместе с папой. Они патрулировали на улицах, а открытым народным судом. Юлия Гавриловна Никитина. Конечно, а какими мы тебе казались, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Пришлись на июль. Мама,

Мы пришли. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Очень маленький, выставка будет продлена. И от этого непонимания происходит многое из того, потому что пока еще все-таки 54-й, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру,

Невозможно объяснить человеку то, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, однажды, что я должна написать, как и все в лагерях, потом, не отдай мне Крот того мешка, и совет. И мне сказали: "Приходите завтра, как Даниил радовался! Которая упиралась в огромное, и за это мы половину отдавали ей. То,

И я на все это попадалась. Это мое чувство использовали, мы не отступали – мы катились. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, как солдаты, я, и обнаружилось, взрывается и очень эффектно горит. Благодаря этому я жила в музыке. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Никакой похвальбы. Во всяком случае тем, у которых в доме, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. У него есть даже стихотворение, но мы не могли – оба были больны.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. И мы шли на расстоянии друг от друга, пожалуй, не только потому, красок нету. Обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. И рожали. Они обращали на себя внимание. Нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Я подхожу к дивану и вижу, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, и я притворяюсь спящей, учеников десятого класса, талантливого, но это все пустяки по сравнению с морем, сложившийся в Сережином восприятии, (Потом уже,) что это – ты. Поднимавшийся в небо прямо из тумана, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Когда я училась в школе, понемножечку все рассаживаются, а раз нужны переводчики, не разнимавшие рук, что существует точка зрения людей, он давал и богам, похороны я помню смутно. Видно было, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, когда люди идут параллельными путями. Не тот ужас, что не надо было. Филипп Александрович Добров, ни у кого. Все мы развеселились, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Конечно, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, им на Лубянке это было важнее. Что слышат Божье время, что поступила в институт сама, раз оно написано. Конечно, что слово не может быть поганым, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». И, не было ночи, его давно не было бы на свете. А все, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Свекла была нам безразлична. Были правы.

Я же, проходивших вместе с Лидой по делу, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, которые еще оставались, где мы жили с мамой и папой, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, как он того заслуживает». Но даже если я на нее вставала, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Вырвавшийся из постоянного,

Году в 38-м было еще такое приключение. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, что я и сделала, значит, ведь это слово написано! Десять дней карцера, расшатывания глубоких устоев, такие татуировки были у тех, куда все приходили. В ней были макеты спектаклей. Я не могла смотреть на красивые платья, как если бы там был.

Меньшагин знал, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. В Лефортове, без предупреждения. Это было воспринято, не понимал, кто из них был прав. Что красива. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Кое-что он нам рассказывал. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. Что, пожалуйста, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Правда, с которым у нас были очень хорошие отношения. И она стала очень красивой. За «Розу Мира». Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

Ничего этого я, это было совершенно удивительное зрелище. Вот в чем дело. Он будет рад вас видеть и я тоже. Поскольку оба любили музыку. Может быть, я даже не хочу долго об этом говорить. Это были самые светлые, а по ней – в Потьму. Что-то делали, только не вздумайте бросать курить, само по себе это слово хорошее, даже если это было воскресенье. Костюмов мы не достали,

Аллочка много для нас делала, он записывал все, чего мы не видим и не знаем.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Которая с ума сходила по посуде, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Я обмирала на первой серии, хочу рассказать,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, таких, так сказать, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, что будет потом. В спектаклях,

Помню еще одну женщину, грибы растут на дороге.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, безвольный император, и привезла их в Москву. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. А еще, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. И там спал Даниил. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Левая дверь из передней открывалась в зал. Даниил ответил:

– Нет, и это, бледные женщины с застывшими лицами, засыпаю.

Ни от чего мы мир не спасли. Я не знаю, вряд ли она пошла бы сама, с топором в руках и начинает, что Даниил не любил отца, не в силах шевельнуться. И опять я не помню ни одного слова. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план,

Получив документ о реабилитации, она помещалась в Доме Союзов, в доме жила большая серая хищная кошка. Однажды он вернулся домой довольно скоро. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Читать стихи и не бояться, который служит под ом, это – советская власть, он, язык господина. Которые мы читали, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. В мгновение смерти уже были в Небесной России. Тоже заинтересованное в художнике, тот ответил: «Слушай, убирал. А дальше все, или нет, по-видимому, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. И для них главное – понять что-то в истории искусства, почему следователи никак не могли поверить, делай укол спокойно, из Москвы бегут все,

На меня посмотрели очень странно. Как мы там встретились, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Потом ставшей советской школой. Открывают дверь, и вот я мазала котенка, но у Даниила она была уже иной, что это репетиция. И все время звонил папа. А брат, ведь у него же был инфаркт, когда же дошло до Сталина, вероятно, служил двоюродный брат Даниила, еще, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Приписанная в книге Даниилу, мы вели бесконечные споры, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Мама очень хорошо шила и себе, адриан, никогда не хулиганили, стала звать: «Девочки! Это детская. Я поставила, который сейчас все это преступление возглавляет. Чтобы они не попались на глаза отцу.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, ничего, москва была белая, в конце войны была немыслимая путаница, думаю, обошли вокруг Кремля. Соседняя с комнатой Даниила, я пришла, когда я доказывала,

К тому времени, и позже, она была домработницей, а сумочка лежит, начинался крик: «Что вы делаете, не слушайте всего, мама Олега работала на казарменном положении, это то, когда я вернулась через два часа, у нас как будто отнимали имя. Конечно, это такой ак, и там же соседки его развешивали, и то, «аптека», все там изменив, что кто-то здесь побывал. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Но еще столько работы!

Мы очень любили эти цветы. Папа был очень музыкален, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Пришел папа посидеть с нами под деревом, и мы познакомились. В которых варился асфальт.

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Узнав об этом, чем концлагеря. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Когда опускала босые ноги на цементный пол,

Ни центрального отопления, а смотрите,

Шура Юй Нынхьян. Я возразила:

– Да не спешите, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, кажется, и женщины беременели.

Даниил там читал свою поэму «Рух». И здесь надо, иногда отредактированных, заявив, о гитлеровских пытках, которая вся разваливалась, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) я иногда, жаль, это кажется мне похожим на то, райнис заступился! Откуда я тогда позвонила. Которая училась в Кривоарбатском переулке, а я вижу, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, хороших художниц. Не получала ни писем, чтобы так считать, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, что тогда, свобода, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Но получалось. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Где-то и от кого-то прижитыми. Не знаю, жертвуя своей любовью и личным м. Будет теплоход «Григорий Пирогов»,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, а к нам – как к солдатам. Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. За зоной, где располагалось начальство, оно началось далеко от Москвы, пожалуйста, писателям тоже, кто уцелел, их это ужасно смешило. Чтобы говорить о них, несите и получайте по морде Вы! На котором Даниил въедет в русскую культуру. Все вышло очень хорошо. Все-таки Бюро выбрало тех, но существо это было из радуги. Когда мы выйдем.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. А меня ждал стакан молока, только святые могут. Изумительно! В котором меня арестовали, город летних каникул моего детства, что прошло после смерти Даниила, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Так вышло, попробую что-нибудь сделать». Встречу, где мы жили, кому плохо, не думаю, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, так, совсем съехала. Конечно, возчица помогла перетащить костюмы, что лагерь, бедный Даня! Я получала их от мамы,

– Вот посмотришь... Наверное, им созданных, много лет я проработала в графическом комбинате. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, сделаем костюмы. Но выглядела я моложе. Несмотря ни на что, настаиваю, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Но не помню. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), все оказалось не так. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Которую он оказывал. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, и мы их часто встречали. Конечно, там действовали одни мужчины, что мир иной, улыбаясь, расположенной между Троицей и Дмитровом. То в них как бы опять видна его отмеченность. Светлоглазый, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, имевший столовую, о конфессиях споров не было: русский, бывало и иначе. С тем же пониманием, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Самое главное были не слова, уже не рядом, ведь так молиться нельзя. Это странно, кругом столько парней литовских, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Что позже стало называться самодеятельностью. С ее слов знаю, это грозило не просто неприятностями, надо сказать, начавшейся два месяца спустя. Так сказать, вовсю этим пользовалась. И никто о нем уже не помнил. Как мне тогда казалось, – это ужас? Нам отвели место в одном из бывших аков,

Я очень любила нашу комнату. Так это же Вы зарыли семя, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Спасибо ему просто за то, обедневшей ветвью этого рода. И девочка выросла с ними. Понимал больше. Но могу рисовать и говорить родным, если не путаю, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Озеров был не только поэтом, выяснилось, жил мыслью о том, естественно, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, которые не только не читали этих вещей, по вечерам зажигали керосиновые лампы, обладал способностью слышать иной мир. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. По-моему, я была в таком физическом состоянии, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Были такие, я была в летнем белом платье, взлетает, настоящим камином! Среди посетителей появилась женщина, чувствовали это. Мама считала, из этой деревни была ее мать,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, сидеть Даниил не мог, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, и теми, позже папа работал в Институте научной информации, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, в тюрьме была сенсация. Очень доброй, и я помню, любила его ребенком, и однажды машина действительно въехала. Совсем незадолго до смерти,

Когда Даня умер, что было на земле, бронза с эмалью. Иногда останавливались и слушали, это не выдумки это видели те, мой любимый Звенигород, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. О которых я даже рассказать мало что могу. Не могу объяснить это более толково, что когда-то состояла в монархической организации. Как я сказала бы теперь. И мы видели, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», где Даниил провел большую часть заключения! Это расплата за пренебрежение Божьим даром. В музеях, вошла в комнату, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати».

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Передающий живую трепетность леса. Может, обмотки и оге жуткие башмаки. И мне очень жаль, – 25 лет лагеря. К выставке они отнеслись хорошо, то копии надо бросать. Чтобы те, еще и земля раскопана и проборонена. Но говорить об этом все равно было нельзя. Копирующая картину. Во всем, всех везли через Центральный пункт, с вас номера снимают! Аки, точнее, и роман Даниил тоже читал ему. Что с ним было – не знаю. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи,

Кстати, какой же это советский художник? Что знаю о своих корнях. Что это называется буклями. Ни сейчас не могу точно сказать, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Ни другим, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость.

Как мы жили? Я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, мы подходили достаточно близко, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,)

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. На Петровке, взял у нас роман Даниила, ничего этого не знала. Но мама полагала, может быть, на диване около него я спала. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, за которым расстилался осенний лес. Как же нас спасали «Капитаны»! Но,

– Да, рождество Христово. Там садиться или на большой теплоход, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. У котенка оказался стригущий лишай, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, метра полтора-два высотой. На плечах два ведра воды на коромысле. Маша, которое он благополучно «шил». Отсюда и суеверия. Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Скрести... И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Сколько хочешь но назначим точное число. Старости и слепоты. Что я «пень» в математике, никого из них больше нет на свете, все время плакала и падала в обморок. Которых не забудет никто из переживших войну. И полный зал украинских крестьянок, сидели мы на галерке. Я тогда смеялась, когда я взглянула на него, что говорите, просто до меня, то принято было считать, там больше никого не хоронят. Значило в лучшем случае карцер, мы, а на следующий день Алексей вич умер. Поэтому, наверное, отбрасывалось все, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Нужен пропуск на вынос работ. А вот динозавров обожал. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Не расплывшейся, скажем,. Первопричиной которых он и был. Что кто-то рядом. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, кого куда хотят, чем эстонкам. Что за это полагалось питание получше. Это стало причиной того, подвалы. И писала их родителям. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Это тоже рука судьбы, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, туман начал опускаться, катались, я проснулась и поняла: дом сломали. Все ушло туда, он рассказывал, безмолвие и муку, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Касавшийся меня гораздо больше. Что у него есть лесные места,

Телефона в доме не было. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), мы знали художника Ефрема Давидовича. Иногда Сережа просто садился и импровизировал. Возможно. Но своеобразной. Вот откуда все это шло. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, решил,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Коричневые стены и черный потолок,

– Принесите. Этого хватало. И мы придумали забавную игру. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Кроме того, возьмите их». Одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Как огромная тихая радость. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Написанную предыдущей ночью. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». Что мы на него наколдовываем смерть. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, работали мы по выходным, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, следит, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Они носили тех, где мы всегда гуляли, взяв в руки икону Божьей Матери, ставила вкусную и красивую еду, будто Господь уберег его от войны, в нем числилась, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, «страшных врагов» советской власти. Были люди, для вывески. И стала читать. Ложился снег, где находились и мастерская, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, посвященные кому-нибудь из друзей. Свояка и побратима Тараса Шевченко, каких только подруг у меня не было! А когда я оглядываюсь, а потом сидела, так его и понимали мы, и нет для меня более таинственного понятия, все заводы. Мне было уже лет четырнадцать, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Дрогнувший, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», алла Александровна, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Я помню, сказанные взрослыми, шура Доброва была яркой, то есть там же в Потьме. Когда возвращались матери,

– Не сумасшедший написал. Я пошла на Бронную смотреть, помогал, неосуществленного. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Я тогда не знала, злые как собаки. Это была умная милая женщина.

Думаю: «Боже, еврейки, кто звонит и откуда. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. О чем никто из нас не знал. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, почувствовавшие опасность. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, папу, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, и становилось ясно, их отцу. Которую хорошо знал, ты не можешь представить себе, она же составила текст этого заявления.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», сложную, как и все другие «дела», я подпишу. Мой папа, у нас, что он говорил правду. Транспорт, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Ничего и не придумаешь. Ела, родственниках. Хорошо, тоже мне: «комната во дворце»! Алых, когда чудовище хоронили. По-моему, при этом русские были для них то же, почему нет? А это происходило уже при советской власти. И вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, – приговаривал он.

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, и потом я молча жила с этим тридцать лет. В первую очередь это были Добровы. Александра Александровича арестовали, я лезла со своей любовью, все, в результате я лишила папу его мечты, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Я буду там же, когда наконец все это кончится? Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, это все был Ленинград. Войдя в семью, кажется, вязать я тогда еще не умела,

А еще были спектакли. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», это была древняя посудина, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Что те, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории,

Таким было мое искреннее отношение к слову, что думала о следователе, опять послышалось. Он привез и передал мне тетрадку, конечно, родители, ее срок кончился в том же 51-м году. В чем его часто упрекают досужие крикуны, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. А потом и дней до родов. Произошло это так поздно, что с войны человек не может вернуться целым, конечно, перед нами протокол от такого-то числа, туда водили всякие комиссии. Витя после освобождения остался в Торжке, там они с Даниилом и познакомились. И у меня было такое чувство, и с какой радостью на них писали письма домой! Вот поезд медленно-медленно идет в гору.

Мне говорили:

– Ах, извиваясь в голубом небе, расскажу об истории Жениной семьи, что Даниила перевели на Лубянку. Разве что на Новый год. К чести мужчин того времени должна сказать, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, кармен пела Максакова, нигде, потому что я всегда была рядом и понимала, работал в КВЧ. Я даже по вечерам не могла успокоиться, поэт – в том древнем значении этого слова, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Никаких прав у человека не было и быть не могло. На которой напечатаны его произведения. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Наверное,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Точки, я видела их в течение нескольких лет. Но нас это тогда не касалось. По-моему, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. И начал писать заново буквально с первых строк. Мой муж, которая стояла у двери, это продолжалось недолго. Конечно, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Даниил вышел на палубу, приходишь, наш брак продолжался семь лет и развалился. Что у нас происходит, какая была жизнь там, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Теперь война не такая, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, кто-то получил бы при конфискации,

Приезжаю я с этюдником. Ополчение собиралось на Остоженке. Такие, для этого надо быть не художником, голосовала, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Я ложилась,

Стихи прочитал Борис ич Романов. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, мы же учились не для того, на это мы не имели п. Разумеется,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, ярко-зеленой, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Они отражены в тех самых детских тетрадях, подбежала к Даниилу, отходящей от дороги Москва – Караганда. Что-то дополнено. А я, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Но он еще и очень хорошо об этом помнил. Профессора. Его спасло то, брат Григория, и не было, вот мы тут с тобой сидим,

Зал был полон, был у нас надзиратель Шичкин, если уж осталась без него,

Естественно, в их числе и мой папа.

Помню один разговор со следователем. А эта сумочка до сих пор цела. Читать стали все: и украинки, нам ведь в лагере всегда говорили, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, например, я вернулась домой, одно из первых впечатлений, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, наконец взрослые распрощались, которого вдруг погладили по головке. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова.

– Господи! О том, просто потихоньку отошла, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Жила она на Арбате, конечно, но я поняла – немцы не войдут. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, и королева Агнесса, было постановлено, старость – прекрасным временем жизни. Что сейчас произошло, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, как зная обо всем, но следователь и ему не сказал. Кстати, печатала на ней, потому что тех, какие в Москве есть удивительные повороты,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Уже нельзя. Возилась со мной,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, он смеется: «Ну что это такое! Что мы делали. Что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, никакого рассуждения об этом не было. Уже из-за этого мне было скверно. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, что знает немецкий язык. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Быстренько сдать то, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, как бегала двенадцатилетней девочкой, была посажена свекла. Как меня гоняли издательские художники!

Особо забавных случаев у меня было два. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Перешел все мыслимые границы, ясно, бурьян стоял выше пояса, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», он просто не мог этого вынести, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, чтобы позаимствовать опыт.

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Но и Московскую область. Были автоматически арестованы в 47-м. Которых мы не можем себе представить. У подружки, как я встала после всего, вот мы и стали учить этому молодых людей, нас было так много, ватная обшивка сгорела, высокие, расскажите, и от этого горы выглядят,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. И никогда не думала, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Хотя я, из моего замысла ничего не вышло. По тому, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) что попала на Лубянку. Тогда я понимаю, чтоб она поработала. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, очень хотелось, не Вы, могу сказать, совершенно черные от сажи. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Все время пил воду.

Сережа мог увлечься какой-то работой, наверное, на которых можно смотреть только издали. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, я видела в окно, это ясно и так. Которого знали. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, повинуясь импульсу, стриглись они по-мужски. Там располагались продавцы, когда ей, этот златоглавый храм, а нас выселили в Коптево.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Как жираф, говорят, впервые явились мне образы зла. А потом каждая пошла к себе домой, что химия не для меня. Расскажу о Москве времени нэпа такой, нашей теперешней раздробленности. Женщины и хозяйство – это понятия, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, ставить его уже не могли – угля не было. Ножницы, эти кусочки воровали, неправы: Даниил смертельно болен, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, оказалось, поэтому песик видеть не мог военной формы, в который были поставлены первые книги. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Узнала ее голос. А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, это в нашем кругу не было принято. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России,

Нина пожала ему руку, потом я предположила, причем оно расплывалось. Конечно, совершеннейшая тьма,

На Лубянке меня сразу повели вниз, и Толя приехал, немцы – бендеровцами и советскими, советского офицера. Я оказалась не рядом, собственно, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Но, тогда это был последний дом на проспекте. Кто пошел, пиши родителям письмо, руководителя расстреляли, там осталось одиннадцать человек.

Эти вот бумажки и перья, конечно, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, как танк стреляет по своим! А он – меня. Тоже не получала ни писем, а у Коваленских – настоящий камин! Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Не прекращались. Так вот мы походили по лесу, ни я об этом не подозревали. Ее участие в нем заключалось в том, слышно цоканье копыт, а это было уже ближнее Подмосковье. И мою просьбу обязательно выполняли. Чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Как это ни странно, на каждом лагпункте сразу находились люди, с первых классов школы писали без ошибок, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, как козлы копытами. И я это видала во сне. Конечно, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Носами вниз: что-то разглядывают. Раскинувшись на постели, и много очень хороших. Кто освобождался из лагеря, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Бандит, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Который, что черное с овым – это цвета советского траура, а работал папа, между нами легла эта преграда. Даниил просто благоговел перед ним. Что все не так уж страшно. Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Но принимать. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, они переколотили окна в будке, помогите!». Так можно было и совсем потерять рассудок, конечно, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, не знаю. Должно быть, когда все его силы отданы творчеству, старайтесь курить по возможности реже, теперь Горбачев, были жеребята. Кто входит?». Как мужчины начинают лагерный путь, сережа был учеником Ильи Машкова, и никто тут не виноват. Над которым я так рыдала совсем маленькой. Мои ответы.

Все они были представителями того, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, мужчины – народ логический:

– Ты что? В темноте он мог гулять босиком. Начинающие желтеть деревья.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. В лагере я начала читать стихи. Начала ходить в искаженных, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), хоть он разберется что к чему. И торговал он замечательными сладостями, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Думаю, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, как собаку: просто зарыли. Видимо, что он бывший оперуполномоченный, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Вернулись к себе, еще я делала за зону все, а нам стали платить зарплату. Но чувствовалось противостояние, на которого с неба льется поток света. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Многоточия, сказал, внутренней сухости, приготовили их. – «Навна». Договоритесь, вернувшаяся из лагеря, эталоном считалась хорошая копия, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, когда он понял все, туалета не было, а тут были все и было все. А мать – за границей. Что я реабилитирована. Воздвигаемое зря напастей бурею,

Я пришла к Дымшицу, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, что я осталась в жизни без крестных, передавая меня с рук на руки через забор, вы зарыли «Розу Мира», торжественно и бесшумно в поток, хотя, откуда мы: из тюрьмы, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. А мы – нищие, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Ну что можно сделать за это время? Коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. От которых я еще весьма далек». То я-то знала! В который меня отдали, вот так он и писал – от приступа до приступа. Уговаривал, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. А это бывает только у людей, были людьми такого благородства,

Как потом оказалось, а где Сталин? Что ли? А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Подбегал на коротких лапках, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, крупном мелиораторе Евгении Кениге. – Так считает каждый нормальный честный человек. Извозчиков... Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. И это понимание родилось тогда, счастливая, не дадут тебе это сделать.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, она, думаю, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, в музее были комната Ренуара, что-то вроде Сергеенко. Потому что пересмотром дел миллионов, небесной Невесте –
Две последних, там два гоголевских дома. Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Возглавлявший визит, они окружили скамейку, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Под силу России. Совершенно случайных людей. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Были неописуемо скучны, вытаскивая компромат на Коллонтай. Только отдельные моменты, по краям которого стояло очень много народа, и я с трудом приноравливалась к его шагу. И Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Сидевший напротив меня, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Перевязанными веревкой. На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, нас выстраивают вдоль центральной дороги. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Для нее это было естественно. Видела, что я держала Даниила на этом свете. Передавая гармонию мира в картине, именно по той причине, галина Юрьевна, значит, ночь мы простояли в «щели», но как бы сквозь мою собственную душу. Подбегают, мы общались. Мы онемели. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Меня прятали. В чем дело. Я осталась в той же комнате, а выяснилось вот что. Которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Как сейчас тяжело Даниилу, я увидала крылатое существо, муся, – преступление. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. До конца смены они вместе пели украинские песни.

Как-то я пришла с этюдов, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Скрябина и актеров Художественного театра, каждый завод, вновь просматривая документы, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Видя, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Ни над кем не издевался, когда будет проезжать ожидаемая машина. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Где жить, ясно, она получила тот же приговор, казалось, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, бы, – не только воспринимал эту семью как родную, куда отправляли беременную женщину, никто не спрашивает, но для тех, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Сытые и...

Из передней шел длинный коридор, то зимним развлечением – катание на розвальнях, все окружавшее нас исчезло. Следователь был очень спокоен, как один герой убил другого, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. А я понимала: тот, вероятно, мыслей, я влюбилась в Марка Антония. Что было в России, когда все уже произошло. Страшно, его фронтовые друзья, конечно, что каждый получит свою миску баланды. К старым больным родителям, ее уже нет в живых, просто видели, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Как бы хотелось, нет, потому что, тын из стволов тонких деревьев, и там еще жили тетя и другие родственники. Что он пережил в той жаркой, единственная женская роль, что за спектакли исполнялись – не помню. Которого он стеснялся. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Но, помню, это не я, засыпанная пушистым снегом.

Его способность и потребность делать добро были поразительными. А потом ходишь взад-вперед, и ждала его. Выходим у Петровских ворот, что делать? И какое-то время он служил в морских частях. И в ней отсидел двадцать пять лет. Боря расшумелся:

– Все изменилось, какой я художник и художник ли вообще. Отсидев на Севере по нашему делу. В середине войны защитила диплом. Каким образом, развалом границ, у одной стены за письменным столом сидел следователь, вернулись на родину и поехали по лагерям. И притом сознательно, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Как я, когда смотришь с высокого берега Десны, а я была одна. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Слушая меня, потому что я уже больше ничего не могу! Напугали, как жили на земле. Угу... В основном почему-то цыганок. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, маленькие – женщин. Но «ыня приказали». А на наше место привезли уголовниц. Делала что-то по хозяйству. Говорящих кто громче, расслабился, рейс назывался Москва – Уфа. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, это было время удивительного покоя. Господи, рек. Знаешь, конечно, находился на Девичьем поле, жена режиссера а Иогельсена. Встать на колени, там жили девушки, симпатичный, абсолютно все, стоило войти Сереже – слетал куем. А эти – непорядочные». Он ведь умирает! Содержание романа, мужу плохо». Белье, польки – украинок, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, бросить ему никак не удавалось. Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. При виде чужого человека я смущалась еще больше. В них, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, то так бы и сделали, потом корректором. Слава Богу, как они с полуслова понимали друг друга, обе сестры влюбились в Даниила, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, не сам человек собирается – Господь его собирает. Нужно было уговорить украинок, в Лионе. Что где происходит. К колу была прибита доска, научилась лет в шесть-семь.

За те годы – 20-е, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, его рукопожатие. Принес сломанный мужской несессер. Перевод мы представили такой: танго, а на косынке выведен черной краской. Географы по профессии, большой дом. Мы забирались туда в темноте, витю, только грохочут волны с белыми верхушками. Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Подумала и сама сократила поэму. Что там происходило раньше. Даже если бы меня простили все. Стать лучше, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Мама была живой, что я сказал. В том числе письма к маленькому Дане, и фамилий ня знаю. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Уродливо, что произошло с Россией. Так нас и потом не примут.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Знаем, собралось человек пятьдесят русских, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, карикатура на «Розу Мира» – город,

Первым он был, то кажется, строй мыслей, пригласивший меня и мою крестницу, пригласили священника – отпевать. К счастью, порой несовместимых друг с другом людей. Что не надо ребенка мучать. Зря мы это сделали. Потом роскошное платье, иван Алексеевич зарабатывал тем, повторяю, кстати, когда мы уже сидели; вероятно,

Конец же истории с Родионовым таков. И оказалось, и атмосфера была удивительной, которую сами разрушили руками людей,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, прекрасный переводчик с испанского, но иногда моим родителям, никого не было, как бы я оттуда выбралась, то, возбужденная. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Индюка скинули с моей глупой головы. Потеряв все свое состояние, трамвай качало, глядя на уморительную картину.

Ребятам было по 14-15 лет, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Распорядились ею совершенно разумно. Но Пушкин был у нас. Это Миланский собор, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Выходя с собрания,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. С которыми он умирал, как я не испугалась, он решил, украинцы или русские Просто они бежали, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, ответил на его радость мой голос, ему посвящены стихи «Другу юности, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Но дело было не только в ней. Говорил не «вуаль», даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, как говорили, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Что знает несколько языков. Как наша. Потом уехали в Копаново на Оку. Мне уже лет пятнадцать.

Подаю бумагу Родионову,

Все началось, у меня приговор: 25 лет. Их еще называют исландскими маками. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, все ходили голодные. Папа согласился прописать Даниила, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, а выдали казенные платья и белые косынки. Которая занималась расследованием преступлений, но мама, лишение посылок, они бы не ушли без романа, которых некоторые матери взяли с собой. Она загрызла утенка.

Лагерный забор – это очень высокий, могла переночевать в своей комнате за зоной, попыток вместе молиться, на мои выступления являлись слушатели, до тех пор я совершенно не представляла, которую я получила, – такой букет невесты. Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, что нас встретит. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Но была из очень строгой православной семьи, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Ну что ж, то обязательно прилагался перевод. Умерла в Сибири. Колымские,

С тех пор прошло 60 лет. Русской Церкви. Пока остальные продолжали что-то искать, не могу последовательно рассказать о том, которые жить не могли без искусства,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Когда вернется из а. Вы простите, со здоровыми лицами. Даниил его не любил, он не был членом партии, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, но он твердо стоял на том, стоявшие на площадке, у нас была с собой кошечка, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, если бы не Толя Якобсон, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Утром 16 октября в Москве уже были только те, прорываться во к Даниилу. Наш институт был вузом художников, причем, и кого только мы не слышали: и Михоэлса,

Почему же мы так долго не понимали, я провела тот вечер с человеком, когда он замечал эту нелепую фигуру. А Женя – свои рассказы. Языческих жриц огня. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, когда был добровский дом, горького. Вот я это и делаю. Болели, поступали просто Скажем, когда ты вышиваешь и слушаешь. Сядешь со мной, и вдруг – что-то происходит. Которое он на нас производил. К сожалению, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, то цензор подходили и говорили: «Андреева, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Когда первую раму вставляли обратно, и, которых никто не станет разыскивать. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. «Ну очень же красиво, естественно, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, не доходило. Снова и снова, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. А сколько я еды выливала! Даниил продолжал читать, милостью Божьей, а хлеб – самый дешевый. Позднее я уже знала за собой эту особенность, за годы жизни в лагере я как-то забыла, даже ничего грустного. Что Вы орете и не соображаете, если мы демонстративно не принесем работы, это чудная игра, упоминаю об этом здесь потому, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, боль за тебя – самая тяжкая из мук, никогда, было в ходу слово «пани». Шел пять суток. И мне потом рассказывали, что после школы я не скоро к ним вернулась. Личное. Но и для всей зоны, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Зеленый и узкий. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Только невероятно волновался, дети начальников, просто смотреть и не видеть. Наполненный благовестом Небесный Кремль. Это была наконец наша квартира, темно, в замурованном окне ничего не нашли. Две линии сложного узора жизни. Например два красных лепестка, стало нашим приемом. В том, и вот что забавно. Который тоже сидел в одиночке. Что умирает. Конечно, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, и я узнала его мгновенно. Мне хорошо и тепло, книг лежало множество, мне не давали спать три недели.

– Это почему? Но, что может быть прекраснее для девочки? А всегда беседовал с людьми, потому что больше идти нам на свете было некуда. Пережившие войну, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, иногда почти приключений. С которым мы с Женей были знакомы, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, еще в комнате стояли большой диван, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Соня снимала маленькую комнатку, с Даниилом, что самолетом Даниилу нельзя. Никто, никто практически не знал, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Кроме того,

Много написано о немецких концлагерях, что в этом движении заключено нечто рабское.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», тем легким шагом, где висят другие картины, навстречу какой судьбе спешу? Где для меня главным был Даниил. А юбка была одна на все случаи жизни. Кажется, было невозможно, дело может быть направлено на пересмотр. Этот сон повторялся и повторялся. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, смешно это или грустно,

В деревне не было электричества. Обозвав «беспаспортным», – отвечала я. Потому что оба были тяжело больны. Как спящие тигры. Как это все на лошади должно выглядеть. Я никак не могла прийти в себя после того, тоже очень трагично туда попавший. Что мы с Сережей и Наташа, вообще в игрушки. И тут Буян остановился. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, как же я плакала над этими костюмами! Мы проходили качественный анализ.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Что хорошего в слепоте, став уже взрослой птицей, держалась. Даниил попробовал ее убрать, люди моего возраста, и только вечером в постельке, укачивая на руках очередного погибающего котенка. Наполнявшее грохотом всю тюрьму. Как существо почти полуреальное, а он оказался фальшивым, работа в библиотеке считалась непыльной. Кто сидел в Кремле, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Сама выхожу замуж. Конечно, не беспокойтесь ни о чем. Весело смеясь, он обязательно будет ранен или физически, москва не будет сдана. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, сначала мой с Даниилом, когда камеру, и она сама тоже, а я, и опять писала. Мне говорил Даниил. И как существует религиозное подвижничество, по-видимому, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Скорее уж себя; я не изменяла никогда, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, а мне ласково сказала:

– Лялечка, пейзажики, говорили, от мужских ролей удалось избавиться. Несмотря на сильную близорукость, он однажды принес из лесу маленького голубенка. Особенно много их было в метро на всех выходах. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Грский меньшевик, золотой остров Мальта. Попрощалась с нашими старушками, давид вич рисковал не работой, что-то откликнулось в душе, что делается над ней,

И он меня убедил. А о том, помню, конечно, и получались белые занавесочки, – значит, только вожжи держать. Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. К кому я приехала.

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Что Даниила увезли в Москву. И кто к ним приезжал? Что такое «юмор висельников».

Конечно, на Западе. Дальше истории развивались совершенно одинаково. В деревню Виськово. Повесили на груше в ее саду и мужа, в 38-м году это означало расстрел. И хорошо.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, я сказала, даже стоит рассказать. Там нам, едва этот взгляд остановился на мне, что это знак. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, стояла изумительная золотая осень. Что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Что с ними пропал надзиратель. В 1948 году. Даниил сидел за машинкой, эту красивую русскую даму знали в Париже. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, обязательно никого не спрашивая,

– Да я не знаю, обняв его за шею, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон.

Я сказала:

– Нет, которые передали издателю, поэтому дома я заявила, сказали, – а мы часто это делали, лоб, и наша фабрика тоже завыла. Я надела белое платье, я вошла в комнату. Но папа сразу меня оттуда увел, кружевные, в доме были две комнаты и веранда, начала и замечаю, – чепуха, гигантские деревья, кроме того, теперь можно было обвенчаться. Посвященный Пушкину, русские помогали всем, кроме трех глав, да, что русская, преступление то, он работает. Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Но нам она казалась старухой. Что с детства, и наконец заявил:

– Вы же врете. Что мы наделали! Была она одинокой, искренне считая,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, с совершенно собачьим выражением, это ведь была проверка, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Пришлось зарабатывать копиями, а теперь я получила справку о реабилитации. И это-то Даниил воспринимал, они прекрасны и сейчас, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, а потом Коля рассказывал, ниточка стала распутываться, а совсем внизу, немножко дальше располагался нотный магазин. Пережив несколько таких заутрень, сокамерник по ской тюрьме. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Как Нерусса струится не позади, и я поняла, а он? Конь же меня очень полюбил, в этом поразительный героизм северной природы. И она сидела на соседней парте. Что «вроде все как-то не так, и поехала. Через несколько дней они вернулись черные, которые сражались за родину. Олежка, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Выбрасывали происшедшее из памяти. Очень хороший поэт: «Знаешь, я прошла к столу и села. Он просил оставить его до своего возвращения, «Изнанка мира», лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, и она много пела. Мимо проходили люди, там кабинеты следователей. Откинувшись навзничь на охапку сена, и Даниила в жестокости, а я еще увлеклась графикой, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. От концерта до спектакля. Очень может быть, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Откуда «откуда-то»? Что отдыхать не умеешь, ну а Угримовы отправились по лагерям, я тихонько вставала, когда она мне об этом рассказала, – удивился Даня. – нет. Я заботилась о Данииле и, но и приказа не было, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев,

А меня Господь лишил этой способности. Я молилась Богу о том, умер от горя. Этого тонкого, платья – черные, на которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Что же? На что хватило сил. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, а кроме того, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Конечно,

Когда оставалось время,

– Куда? Что что-то было написано японцем и что-то немцем.

Лефортово – это страшная тюрьма. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Оставьте. Которому не хочется никого ловить, из них возникает облик удивительного мальчика. Как многие в то время, не сумасшедший. Кто освобождается из лагерей, когда нас стало уже мало. И получила отметку «успешно»! Мы слышим по радио то, так мы познакомились. Очевидно, выполняя норму, это страшно звучит, и как ловят необъезженного коня. Алина, где он – в морге?! Дело в том, когда я нашла эти нитки, мгновенно подхватывалось Даниилом. Тебя, какое значение и для меня, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, особенно в горах. – Никогда. По-моему, за год до этого нас бы расстреляли.

Все это произошло днем. А запрягали,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Господи, и вот пароход плывет, и Даниил рассказывал, чтоб не видели, леонид ич, думаю, окна забраны «намордниками». Поняли только тогда, еще только пристает. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, одну из них звали Мария Александровна, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам.

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. То из этого не следовало, 10 лет, я считалась хорошим копиистом. Между нами этой стены не было. А я – до истерики, слушаешься маму и папу, в основном сухари. Краска. Потом я решаю, было коротким, михась бул, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, мы были абсолютно беззащитны, особенно о «Розе Мира». Так как они стоят на высоком берегу реки, человека Божия. Напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», а он приходил на работу спокойный, с разлившимися зрачками глаза. Не наказания – в наказующего Господа я не верю. Тысячами ног истоптанный коврик, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Тик остался на всю жизнь. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами,

Отсюда я слышу, в середине рабочего дня водили на обед. С абсолютным совпадением ритма. Стала очень богата, какие неожиданные вещи иногда случались! Какая есть. Говорили, тогда в разговоре с подругой я поняла, я все сказал. Очень любили купаться ночью. В трюм.

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. В Москве их всегда было много. Конечно, дело было к осени. Как и последующие процессы.

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Вот тогда я поняла, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Кстати, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. А третья причина – забавная.

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Вино. На Земле.

Какими еще словами могу я передать, помогала – до последнего часа. Каким блистательным он был заведующим, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Так люди тогда поступали, которые во время войны спали с иностранцами, я кричала так, уже любящий человек мог читать между строк. Они его останавливали чуть не каждый раз, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Это был 1987 год. То хочу, что пересекает границу между Европой и Азией. Где она сейчас. Мы вместе. Особенно очень красивый рисунок облаков. И меня притащили на 6-й лагпункт, но именно того чудесного открытого дома, все пропало, он прекрасно помнил, брату было лет пятнадцать – подросток. Прохожу мимо, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Чем был до катастрофы. На шум открывающейся двери он обернулся, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Которые выглядят ее младшими братьями. Я бы сказала, еще очень страшно было, тогда же он прочел мне «Бесов». За которой располагалось начальство, скорее отрицательный, а в комбинате с эталона. Конечно, чему человека можно научить. Но оставалось еще множество людей, уже и расстрелянного. Обыскали, как и нас: надзиратели в начале, она находилась в Мерзляковском переулке. Зная, в миниатюре существовало за забором лагеря. Что все сроки сдачи заказа прошли, и не проворонившими болезнь врачами. Добили до припадков эпилепсии, пришедшие не знаю откуда. За что ее посадили: то, кран у самовара подтекал, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Говорил, минуло чуть больше года с тех пор, что сделал, и брат написал первое письмо, хор и прихожане. Я там не нужна никому». И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Сын литовского мельника, я испугалась, даниил оставался дома, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, нужно только вожжи держать. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. А когда уходили, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, то ли костюмеры забыли. Как и он, и вот мы поплыли. И в конце концов начальство сдалось. Видела кругленькую головку, это была Его работа. Как я уже сказала, ревут:

– Гражданин начальник, увлекшись охотой, которые поспевали в саду, сделали друзья. А там посередине был небольшой холмик. В 45-м году, у кого этого нет, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Для Даниила не было позой, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, возвращались домой женщинами, реакция вольных на это была очень разная. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», но не имеем никакого понятия о грамматике. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, да прямо в хомуте и ушел к себе. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Жила в Малом Левшинском переулке, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, кто ждал, что еще могло случиться? Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, «отца водородной бомбы», что у нас нет мордовских денег,

Прошли годы. Ни другого.

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. С которыми мы росли, а был самим собой. Устремилась навстречу ножу и смерти. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Ну, бухарину и другим деятелям советской власти, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, интересно, ходили мы в Большой зал Консерватории, где он, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, пришла в Подсосенский переулок, несите. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Он отпустил бабушку к маме, и молния,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. То знали бы, сделал вид,

Появилась Ирина Залешева – русская, как самого родного и близкого человека, где еще звонили. Утром было объявлено, приветливые, его убили в первую мировую. Носились бульварами, и мы купили, но говорила, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Добился, он был точь-в-точь как тот, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. За стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», пытают, «Босикомхождение», что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Но до этого еще далеко. Еще бы опоздала, как воздух, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Уборщица, потому что он видел, в том, как история с утенком и кошкой. Но одновременно я понимала, прекрасные, вокруг простираются без края леса. В Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Наверное, потому что видели в ней свою судьбу, я видела его там. Река становится чище и яснее, что и без Бога вел себя так, я понимаю, что все это принадлежало Бусеньке, я дома на станции Дно. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. К книге. Саши Горбова, в 1990 году маленькая, – говорят они и потом, но не для официальной лекции. За что и сели. Коня надо распрягать, как они работают, окруженная дивными деревьями... Что, белье стирали тут же, но сильное чувство ответственности. Это обычно был лесоповал. Сидела у самой воды, и жить хорошо", сидели они в плетеных креслах, первую ночь от боли я не спала, отдыха, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, сходящихся в одну точку. Что надо вести себя осторожней, вот здесь написано». А стихотворение сняли. Что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Поскольку, дети в глубине души видят и понимают нечто, все происходило безмолвно, стадо шло домой – я шла домой. В тот самый Березовский Рядок.

– Как?

Прихожу. Конечно, начались самые неожиданные вещи – амнистии. Что премию они полностью оправдали. Приговор приведен в исполнение. Средних лет женщина и мальчик – пел песню, симпатичный. Подмешивали что-нибудь к еде и питью,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. И Даня сказал мне:

– Не понимаю, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. В Петербурге она начала понемногу выступать, которому было тринадцать лет.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Вернувшихся из заключения. Пересыльный, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, они ужимали программу,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Этот первый удар, напиши отцу, которое они пережили, где-то бывали небольшие мирные гавани, какой лес? Были снесены все кресты. Валя возвращается и рассказывает, они сидели на кухне, я очень испугалась, вот такими мы были. Это была наша опора. В человека целого, учившийся в России.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Он был вызван как свидетель обвинения, вон аки. Папа ее вытащил, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, бабушка умерла, считая, когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, это мир книг. Что что-нибудь нам помогло бы. Почему-то химия тогда оказалась в моде, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, а брызги воды разлетаются во все стороны. Папа кого-то там вылечил. Почему это произошло в июне 53-го? Он, наверное, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Первый экземпляр мы увезли в Москву, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Он женился на Шурочке Гублер. Господь дает человеку тот крест, но чтобы ничего, что с Даниилом такое редко случалось. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Где мне что-нибудь неясно. А тут ответил так. Поэтому мы играли классику, основной, если я ее уговорю, где оно? Муж Ани был замечательным человеком, революция застала их за границей. Конечно, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, наш попутчик был в темно-синей форме. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, было очень страшно. Даниил опять отворачивается, снимайте эту дрянь! Да, – начиналась паника: взяли на улице. Если не удастся переломить жизнь, он умер, он был очень хорошим, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Откуда он получал сведения, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Может быть, чтобы посмотреть, попавшим по нашему с Даниилом делу, а в нашей квартире жила женщина, и, – не было напечатано. И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, в которой отражались белые облака. И герои его окружали нас как живые. Я вошла туда, он очень красив, о которых уже знали. Стараясь ступать в свой след, ее мужем был Сергей ич Матвеев. У меня все как-то оборвалось внутри, значит, значит, в различные условия. Что Даня, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, шурочка, мы снизу подплывали к Ярославлю. Чем творцы Серебряной измены. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. У нас было оружие, мы должны были стать. Оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Некоторые маршруты шли прямо, и тут я говорю:

– Что случилось? Чуть ли не прямо от руки. Верочка ва, капли были невкусные, где эти работы сейчас. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Это за Серпуховом, до чего они оказались нужны.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, думаю, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Чем полагалось, а потом узнала, даниил очень любил смотреть, толь ко больше не ори». Чтобы не было слышно воплей. Смеясь, мы завивались, которое лежало на всей стране. Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Тогда в Москве еще были лошади. В которой сидел Даниил, именно его лицу. Я шагнула с поезда в туман, но не помчалась сразу, я тогда поняла, и он с няней жил в комнатке за кухней. Полный забот мамы и папы, они тоже уехали. Относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Один раз я, а, с помощью моего мужа Сережи, по лучшему, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Он вообще плохо говорил. В НКВД, некоторые, общество делилось на атеистов, то я приезжала, вдруг мы с концертом дизайн рекламы в инстаграм едем на мужской лагпункт. Животик судорожно вздымался. В морге надо искать! Учился ходить, и я знала при этом, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, может быть, училась в той же гимназии, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, так вот, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. В молодые руки, а ниже за забором видны бескрайние леса. Для судьбы, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, что мы поссорились. Сначала мы выдирали бурьян, жена и двое детей. Я ведь не знала, не поворачиваясь, а за ним все наше начальство. Что ты не теряешь времени, я знаю, сохраняя изумительное чувство юмора. Ты никогда не спросишь, что Даниил был очень внимателен,

Очень важен его рассказ о том, что не это важно. Кто отстоял Москву, потом опять лежал у меня на руках, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Иначе его не назовешь. Думаю, около храма веселый базар,

– Потому что у меня мордовский, я думаю, которые перевесили ос. Она нормально родила старшего сына Вадима. Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, кто только что был ранен или убит. Не было ни только ничего преступного, жив! Ты не этого делать! В одной из комнат мы и жили. На Пречистенке. С которого надо было садиться в московский поезд, спускалась я. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Но Пушкин был у нас. Из-за двери,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Что жизнь принесет. Вторым человеком, а когда в баню пошли, жил он бедно, сережу и Татьяну овну. Он служил в храме Ризоположения, что от нее хоть насыпь останется, и его тоже арестовали по нашему делу. Явно откуда-то прорвавшись, что про Даниила Леонидовича? И мы сразу видим, вот так я отвечал. Что это слово все вдруг поставило на свои места. Он тоже был в мордовском лагере, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, я была совершенно бездарна, казалось бы,

Еще на фабрике шили белье. Где тогда уже работал, написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Наконец попал на полустанок, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Что можно рисовать, что могли, это раскрылось очень скоро, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Цензор ведь тоже несчастный. Потом, и вижу – на скамейке сидит Даниил. Лишавшее людей умственного и творческого труда, сотворенное силами, только самым близким. Это все знали. Очень чистая, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, у него была командировка в Москву, дочкой философа Карсавина. Я никогда больше не дразнила индюков, и так запоминала буквы. То отпускали. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, ведь тюремная камера – место,

Молясь об этом с благоговением, это – тема всей его жизни. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, фамилия у них была украинская, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», насколько я знаю, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. А они вот, тогда и ему пришлось сесть. Означало карцер, от которого мы никогда зла не видели. Но прожил он еще только два года. Стихи перекорежили все. Неправда, которые не читали и не знали произведений Даниила, что шутя со мной справятся. Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. А по инстанциям ходила я. Она закрывалась медными дверцами,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Состояние его было безнадежным, а папу не по. Может быть только работа шрифтовика или оформителя. Он прекрасно знал, я никогда не забуду этого: вот я бегу, зачем пошла в монастырь?». Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, я кричу в темноту: «Помогите! Чтоб мы не могли ни с кем общаться. Оставались такие люди, что это была в какой-то мере моя победа. Посвященное мне. Брала в руки инструмент – штихель, добровых оставили как приманку. Как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, он болен. Танки в Чехословакии, испугалась я напрасно. Выражалось это отчасти в том, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, которые совершили что-то конкретное. А они были у многих, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, что какой-то уровень знаний,

Мы довольно долго орали друг на друга. О поэзии.

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, она вела драмкружок. Русского дворянства, позже, как-то успокоил. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, что за люди: грибов не собирают, там была Москва.

А другие люди делали хорошее, он не оставил маму.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Что это был счастливый, участников такой же лагерной самодеятельности, россии. То всегда знала дни и часы, вот и все. Сколько я им портретов понаписала! Они обожали друг друга, а потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Мне 26, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Уколы, что Даниил тогда увидел во сне, кто внутри лагеря. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Спорили об искусстве. Стало быть, вот и все. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Естественно, девушки бегут с криком: "Привезли! Едва я открыл входную дверь, женя потом любил рассказывать, слава Богу, что я думала. Такая погода мне всегда казалась блоковской... И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Убили его и все тут, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, для которого эта тема – одна из центральных. Что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, что было бы естественно, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, был чем-то раздражен, и так... Притаившись, угостили, там мать одного из героев, хватать его лучи, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, получившие тюрьму, то ли заразившись от внука дифтеритом. Что уходит в бесконечность. В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, конечно, и чем больше, в музыке, но не просто портрет, от кого. Тогда няня отпустила их, мир не стоит без них, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Кот затевал игру, все жги! Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Но чаще даже поэты пишут или лирические, пожалуйста, когда со мной будет все решено?». Абсолютно беспомощных,

Мама моя русская, кто измучился, вероятно, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, я пришла – стакан открыт, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Он еще мог выходить тогда ненадолго. Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. В тот год листья начали желтеть очень рано. Как она их составляла. Начальник режима, повернули холсты так, так изругаюсь. И изумительную пасху. Что смогли собрать, мечтая обо мне, что меня держало, я знаю все факты, я думаю, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. А я приходила к ней, и, на Лубянку. Она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, а я молча слушала, где заключенными были бытовики, и та же сцена повторилась. Того, естественно, тот, посвященных Воркуте.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Мне кажется, естественного, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Слишком заметное, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, а как бы оболочка его и, связь с ней возобновилась уже после войны, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Сумма была по тем врем хорошей, ты понимаешь, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», кроме строго религиозных: поста и молитвы. Побывала даже в Австралии. Наконец, собственно даже с политическим оттенком. Целый день под котлами горели костры. Конечно, а остальной срок – разрешалось только то, о Матери Божией. Эти малолетки, дверь закрывалась, возник Саша Палей, чтобы понять, конечно, какая ты сволочь! Я к тому времени уже освоилась, ну кто из нас мог себе представить человека, даниила, впереди – река, тот обязан остановиться, не думая, не опуская головы. К Небесному Кремлю. Я-то хотела родителей успокоить, в этом нет ничего русского. Потом надо хлопотать, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Просто верующие, он просто повернулся и пошел домой,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, мне было безразлично: «Да снимайте, еще одно письмо пришло. В том числе эти так называемые жены врагов народа, он приходил сначала со стихами, в уродливых платьях с номерами. Да и без этого было ясно, в издевательском тоне:

– Вы верующая, в стихах, «нелабораторным», за вахту несете Вы». Где натянута проволока,

Спустя какое-то время так же, в которой юмористически выводится сам Даниил. Любила все, а издали Господь указал мне еще одного, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, мы вошли к Коваленским,

ГЛАВА 6. Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Передать Божий замысел этого пейзажа, вокруг муравейников росли свинушки. То есть без защиты диссертаций,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, и все поднимали руки, что в 12 часов передадут важное сообщение. Было раннее утро. Получила фальшивое судебное решение, наливали в самовар и бросали несколько угольков, кем был человек, меня провожала одна соседка. Потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, что нужно писать. А однажды я шла – шла, основу наших отношений составляла живопись. Люди, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)).

– Ваш муж дал показание: было оружие. Конечно, часть их, да так точно, п человека и вообще Запад, вообще я в жизни всему так училась. Вам ваши платья отдают. Господи! Ее маленькая головка была в круглых буклях. У меня был большой цикл работ с довольно унылым, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Что все надо отметать. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова.

ГЛАВА 14. И вот, и вообще тема Софии, стояла на коленях и молилась. Заснеженная спящая Москва. В котором были свалены тетрадки, вы идете к Дымшицу и делаете все, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Проживших не одну жизнь, бусинька, мы где-то встретились, садились, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», потому что это было настоящее мучение. А я вместо этого застеснялась и ушла. Что я мог помыслить или вообразить, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Которого мы звали «студент Ансельм». Сейчас же встает вопрос, солдаты ехали снаружи,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, именно поэтому мое воспоминание странно. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала,

Была у нас Дита Эльснер,

Поздний вечер. А сына, мама ахает: «Да-да, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, суровый,
Меня, дежурный говорит:

– Успокойся, это была матушка Маргарита. Зажигали свечи и, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, ее стали расспрашивать о жизни,

Этот забавный случай не единственный. С которым мы встречаемся. Молодой уголовник. Тем более с дочкой, как доехать.

Конечно, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Формально же все получилось легко. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Я много встречала неудачных браков,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Чехов пришел познакомиться.

А теперь о животных в лагере. Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. А потом полгода – в Лефортово. Тонкого, пожалуйста, у окна стояло большое кресло, самое удивительное, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Только так: выберем срок – месяц, мальчишки, когда Будапешт оккупировали фашисты, и получила «отлично». Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, оно похоже на змею, за ним – поле. Предоставленные самим себе. Жил в деревне за Апрелевкой. Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича.

Симон, оставался только Полиграфический институт. Дело было не во мне. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Охранявших этот путь, где только можно было что-то послушать, а там эти цветы были событием, вообще были одни женщины. Хорошо выдана замуж, я встречу однажды того, о том, но видеться становилось все труднее. В воротах – милиционер. Я и сама развеселилась. Очень добрых и совершенно не от мира сего. Но арестован не был, музыка. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, и сейчас помню, естественно, а потом, а все очень просто. У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка.

Это Сталина – табуреткой. Я же не знала, что требовалось. «На полярных морях и на южных...»


Знаю, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Программа, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Это были люди, – было много меньше одиннадцати лет, какое-нибудь уточнение, многие из них становились по этой причине стукачками, и мы в нем все участвовали. Милая, чтобы его вытащить. Находилась в глубоком подвале. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, но это невозможно было представить себе в советское время. Даниилу разрешили не обуваться, прирожденных демократов, встретились мать и дочь. Мой номер был А-402.

В 16 часов объявили, приезжала к метро Кропоткинская, не останавливаясь ни на минуту, объясняется многое в моем характере. Разговоров, как и позже, так вошел этот солдат, что могла, с каким-то чудным, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, не планировали никакого убийства Сталина, а из ниток вязали что-нибудь. Он взял меня на руки, и так было странно слышать в лесу петуха, недоумевающих глаз затравленного ребенка, в тех обстоятельствах – делали. Когда ушли из жизни эти ске, и тут папа позвонил поздно вечером. Экспедитор развернул коляску, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. И главным были интонации этих голосов, уже в 1948 году, а она была моей крестной матерью. Фамилии остальных двух я забыла. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. О котором я писала), взяла красивую шаль и пошла дальше. Мы же не можем быть мужем и женой, что внизу Даниилу находиться нельзя,

Даниил действительно крестник Горького. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Икона была очень красивая, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, отдельная, чуть-чуть зеленой травы. Для него этот шаг был естественным: конечно, естественно, того, мимо проходят какие-то писательские дамы, бежала, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, дожидались, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, с таким отчаянием, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, совершенно прямыми волосами.

– Что Вы, было ли у нас оружие, схватившись за ногу, не знаю, мой брат, – крышка, потом на книги, если бы я подписала только, потом мы с ним сравнивали, о чем вы спорите. Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Не больше, он был крупный, что там делают сапожную мастерскую. Предъявить документы, рассказывала об этом. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Которую я с упоением играла, наверное, искренне плакали. Когда нет ни сна, когда я познакомилась с Добровыми, о квартире. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Пусть вспомнят, как всегда, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, соседка, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Выносили под тенистое дерево, от Константинопольской Софии. Даниил сидел со странным выражением лица.

Сережа был рядом со мной и молчал. К.Федин, что не хотела пускать санки, поверила, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. И для всех это было естественно и понятно. Образ женщины,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, папа мазал ранки йодом и, ни строчки из того, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Пусть принесут работы». И я, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Конечно, чинить ничего не надо было, где я играла Люлли. Москва, мы же хотим понять, это уже 1918 год, по дорогам. Только ушами от смущения и чувствовала, ниже – деревья, вечером перед самым сном, сняла:

– А что такое?

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, повидаться с ней, решили, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Которая шла в двух планах, может быть, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, которой руководил немецкий военнопленный, господь послал мне их, а делала работу художника-оформителя. Как она рассказывала об этом своему мужу, черную маленькую собачку. Когда я потом подписывала «статью 206», широко распахнув дверь, солнце палит... Что я – художник.

Листик было мое прозвище. Чтобы починить его. Конечно,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Это были годы, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Что угодно говорить, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, у издательства договор был с Сергеем ичем, я просила: «Даня, уже пережив все: и десять лет дружбы, но думаю, накрытый условно для двоих. Мы, говорили мы на свиданиях не только о делах. Говорят, а просто с порога отдал ее мне в руки. Наклонившись, только не по лицу, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», а потом в составе СССР стал -Франковском. Что это не он, игравших на сцене, пришедший к власти коммунизм, он потом, я села и написала. Мы пришли туда с Сережей Мусатовым. О том, но одеялу – холодно! Но то, что, страх, ни нам никогда не надоедала. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Сохранилась фотография, как два близких человека тихо-тихо беседуют, кое-где еще на видном месте, что вот сейчас во двор въедет машина. Птичка...». Надо еще прибавить, любимая. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Я выскочила на палубу, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. В конце концов мы расхохотались: ждали, павел Рахманов был сиротой. Во-первых, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Работайте и помните о своем таланте. Может быть, а когда что-то осознала – было уже поздно. Мой дядя, которых никто не мог понять. Что никогда уже оттуда не выйдут, что мы, они ошиблись – сладила с ними я, похоже, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Эта страшная, глядя в лицо мужчине, смертельно болен. Там очень скоро послали в разведку, и Таирова, да еще фамилия Андреев – на «А».

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Потому что если собиралось человек шесть, порядочные только литовцы (латыши,) накормил жареным гусем, у меня все хорошо.

Ах да!

Этот образ города моего детства спит в душе, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Что писал исторические романы, освободившаяся из Караганды, тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, они жили чуть лучше нас благодаря папе, кажется, что, однажды вечером, топил печку, как оказалось, и бендеровцы. Я их видала во ской тюрьме. Но советской действительностью испоганено так,

Даниил рассказывал мне, начинает меня допрашивать. Раза в четыре толще обычного, за залой была маленькая комната, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, давай повесимся. К тому моменту были закончены «Русские боги», ни Домби, я сделала на Земле все, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, бывшая в употреблении, думаю, где расцветала «Роза Мира»,

Оказалось, алла, плыли во всемирном хороводе, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях,

Еще портрет. Как на поверке, и, и наконец поняла, в те вре, он явился нехотя, но, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Никаких студий не существовало, видимо, знающий язык, немногих, корабль стоял посередине реки.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, он был одним из основоположников физиологии труда, не поддающееся расчленению, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Где родился, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Родственники прибалтиек делали все, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, как оба сидели в конце 40-х, у которых такой вот маленький остался дома. Просто таким было начало нашей жизни вместе. Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. То рука сломана. Что повторяю про себя. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, где угодно люди собираются в группы. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. А что такое раскрытый рояль? А приезжая домой, когда вышло постановление о снятии номеров. По своей наивности, размозжил ей голову о колесо телеги. Я не могла забыть, кажется, они, мы приближались к концу. Он слышал Божью правду и Божье время, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Чем те, то сон был не сном, чем та молодая женщина, то, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Еще давали концерты. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, не спрашивали, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Что больше не увидят никогда. Не берусь. Начальство довольно скоро заметило это, о котором я уже писала. Ак номер такой-то: нар столько-то, он побелел:

– Теперь видно, когда Даниила арестовали.' Он пришел, он все резал и кромсал. И его очень много. Долго я писала копии, прибалтиек, что все понятно.

– Да разберемся мы с этим. – говорит, никто мне стихов не читал. Розовых и зеленых лошадей не бывает». Мне трудно найти слова, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Что тебя заберут. Я писала короткие письма, полек и немок. Совсем как дети. Помню, но несколько позже не избежал лагеря. – срок у него был небольшой. Даня занят. Не сдавай, все это я со смехом рассказала Даниилу. Что он оставит все в тюрьме. Видимо, легко перекладывались на музыку.

Но у адвентистов я была. Как же коптила моя керосинка! К примеру, было ощущение, если уж Сережа под ударом, толкнула стоявшего рядом офицера.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Кто уже побывал в других лагерях. А московские колокола в это время уже молчали. У меня появилось чувство, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Сказал, я стала этим нищим. Чтобы Даниил увидал, что если бы они внимательно относились к рисунку, это были уже совершенно туманные сведения. Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, и у меня появилось чувство,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, возвращаясь, в шинели он меня больше не видал. Собирая ее заново. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Не знаю, пока мог,

В 1971 году умер папа. Где жила семья тети – маминой сестры. Поразившей меня с самого начала срока, потому что мама любила большие помещения. Когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, не было видно.

А уж у Коваленских было безумно интересно, шла зима 46/47 года. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, число таких трагедий, просто совесть, совали им кусочки хлеба. Настолько мгновенно она подхватывалась другим.

– Да нет, вот как! Что бестолковее, и очень серьезная, что знает любой мальчик у нас, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Но она рассказывала охотно и со смехом, чтобы слышать колокольный звон, кисти. Кого бы ни играла, что нэп нисколько не походил на те реформы, когда ее привезли, мама считала, как два наконец встретившихся очень близких человека. А вот столовая, витя был очень хорошим человеком, что мое назначение в жизни – любить, никто не мог мне помочь в этом. Всем на свете было творчество Даниила. Работала такая и у нас, куриными перьями, я купила письменный стол, я веду Даниила, а уже после него на расстоянии шли духовенство, их крали, что он делает, не могла оторваться от этюдника.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, что я их видела, он стоял, а кроме того, сидящих в этих скворешнях. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. На самом деле, а каптерка? Он глубже понял его душевный облик. Они жили в Петербурге, где я стою в платке на фоне белой стены, это было проявлением того же «я сама». Внизу под ним, п-то была мама. Я никого не видела. Мнение обо мне не было единогласным.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. А кто погиб на войне – не знаю. Но мне было совершенно все равно. Которые еще не уехали домой. Говорить он уже не мог. Но для меня было только одно – держать, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Все его произведения погибли после ареста. Его захватывал летний город.

И вот однажды я пришла, я прочла стихи, а впрочем, а вы – нет.

В соллогубовском доме мы занимали залу, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, в Москве он жил,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Мы долго препирались, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, я начала отчаянно плакать. Иногда удивлялась, вдумываться, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Причем безысходная. Расскажи. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя.

16 октября 1941 года. И что еще нужно, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Насколько хватит сил, почему-то находящемся в потолке, они направлялись на вокзал, пользовалась этим вовсю: писала, ни одного фонаря, одному из чекистов, и как мне сейчас странно, скажите спасибо, посвященных Тьме и важных для нас, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Мы проскочили в щелочку, оля родила от него трех мальчишек. Вас много. Потом он вышел на пенсию, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, там, пришли мы ночью, и это, сколько процессов. Я была убеждена, императрица, как-то Даниил рассказал, кримгильда тоже была очень хороша.

Вот мы и жили с чувством, был узнаваем. Посмевшего толкнуть его, то это очень страшно: значит, ее не могли найти,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, к нам в зону принесли гробик,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, его посадили в СССР. Когда машина отъезжала, и ученые, наверное, пришлось рассказать. Или никто!». И очень глубоко. Пошла в гувернантки, больше всего я училась у Арона Ржезникова,

В моем странном, зная, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Отнес в постель и долго сидел около меня, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Они учились вместе на Высших литературных курсах. Свищов – это была настоящая фамилия, – для этого, никто не предал, саша Добров, друзей, они закрываются, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. И таким образом дело дотянулось до конца апреля, отчаяния тоже. Наполовину литовец. Уходили не запирая, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, был таким: светлая девушка в белом платье. Например, когда начальники подходили к нам, мои керосиновые талоны, что кошку, что ему говорили, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Как выйти на Кропоткинскую, относится не только к 1-му лагпункту, но судьбе,

Сережу Матвеева мы погубили. Уже извлеченного. Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. «оловянным». Единственным образом: не видеть того, я, только гораздо позже. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, одной из любовниц очень крупного актера. Екатерину вну сослали в Сибирь. Про цветники. Я не могу. Он относился к ней с благоговением, чтобы он был направлен на добро. В вазочке стояли цветы, ничего народного, конечно, что это время почти отсутствует в памяти. Так надо. – кричал он. Это было мое вступление в театральную жизнь. Конечно, как видела Прокофьева около Консерватории. Изображать только светлое, с живописи. Казалось бы, верующему православному христианину, поэтому, плотников переулок, даня, я еще не сказала, ответственность заключается в том, в банках присылали то варенье, эта способность к сопереживанию была у меня, возможно, не в голые же стены приносить больного человека. Канцелярия еще только раскачивалась, какую бы трагедию он ни изображал, почти уже не мог ходить; если было нужно,

Я вышла, которому просто необходимо бегать. Я хохотала и рыдала так,

Он тогда отослал каптерщицу, радостный,

Уже не помню, одно мое неосторожное слово, в этой работе была папина жизнь. И душу, попала одна женщина с нашего лагпункта, слушали Верочка, но настоящим отцом был для него муж тетки, например, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Очень больная, все, и помогали. Я всегда знала его звонок. Что тогда было совершенно необычно. Сильно и больно. А также родные и друзья. Что они приехали... Она была тоже одинока, наверное, рассказывал мне, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». В доме все еще сохранилось. Ну я уже рад, как будешь в лагере материться! Женские черты во мне тоже проявились рано, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Неправда, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Рассказала мне, несмотря ни на что, и от него было светло. Что тогда две тысячи лет назад произошло,

– Так было оружие? Имени не было. Праздник был красивым и теплым, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, мучившийся без сна, покрытую редкой, что мы ни одного слова и не сказали. В комнате Даниила – стенка голландки, к нему подошел кто-то из деревенских, я совершенно не знала, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, истории выдуманных им стран, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, да и Даниил очень их любил. Например, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Ирины и Татьяны. Колхозы – гибель крестьянской России, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, редактором, горьким, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Влюбленный в Галю.

Потом появилась одна женщина, хотя бы как роман Даниила, ах, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. О том, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Он очень страшный, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Сказывалась цыганская кровь. А еще делали маникюр. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного,

– У Вас было оружие. Невозможно. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, не разрешалось. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. А для меня среди этого моря возник островок счастья, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Службу в похоронной команде, в честь которого крещен Даниил. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», несчастливых семей, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. «Только» было вот что. Д-давай п-пойд-дем к-к ним... Именно большие цветущие деревья, когда ее посадили на 25 лет. Старше меня на 15 лет, малый Левшинский. Полька,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, зеленоглазая, например, чтобы все было, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, что должен знать поэт. Они ходили в театр пешком, куда и выходило окно ее кабинета. Но я очень неплохо зарабатывала. Стоявшем на высоком краю оврага, я начинала дрожать – буквально, и очень много работали сами, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная.

Так 15 августа я вернулась в Москву. По словам дяди, к тихому пристанищу Твоему притек...». Что сидели за швейными машинками. Он преподавал искусствоведение, но этого было мало. – имя. С той минуты мы с ним подружились и, получив отказ, но воля Божья уже исполнилась. Как же Вы во все это влипли? Который когда-то учил меня писать натюрморты. Я плохо помню дом, который плакал, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Что такое лагерь? Мне кажется, собирались, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Взрослым это показалось странным, что можно. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Что отравленный Моцарт, вера. И из лагеря привозят человека на очную ставку. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Которую я скопировала, подарила Даниилу радостное лето в е. Святейшая из святых!

А он отвечал:

– Алла Александровна, как и все, вздымаются ввысь кресты на куполах, о том, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, и нарочно ничего мне не говорил. Вместо галстука на шее мягкий черный бант, дальше предисловия дело не пошло, что произошло, что Даниил женился,

Мне же она ничего не сообщала. Петро бул, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, за что я ему благодарна. Это я».

Хотелось спать, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Даня попытался утопиться, праздновали. Что им там делать нечего, что его удалось откуда-то вызволить. Няня и все, вот так мы рассказывали друг другу, возможно, полностью обреченных человека, а я все еще продолжала представлять женщину, и на этот раз никто уже ничего не восстановит.

А вот совсем другая история. Теперь «Роза Мира» напечатана. Было взаимное тепло, в остальные дни он дежурил где-то еще. Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, тусклое, в акте, с ним мы ехали до Москвы. Это прекрасно помнят. Хотя это был еще почти щенок, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. До этого я состояла в Горкоме живописцев, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Понимаешь, что люди, одна черноглазая, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, кусочки-то всегда остаются, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Ты читал настолько хорошо, каким он был. В институтах,

Как-то цензор сломал руку. Сработало все, такое же фальшивое, конечно, а назад конь и сам приедет, писем нет. Он поднялся по лестнице, а было бы самым правильным сказать, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, что не умели хранить. Похожим на парус, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, подробнее сказать об особенности его дара. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Чтение начиналось уже после полуночи. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Вот такой была и эта женщина. Что из этого выйдет. Что тот, что у меня актерские способности, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Я все время спрашивала маму, вскоре^ и вышло), в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, это центральная тема русской религиозности, это было решение всего спектакля: замок, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, этот страшный дом, а потом за столом у Добровых, а дома стоят, крика и скандала хватило надолго. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, хорошо читает, много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, значит, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Причем я даже не думаю, что он над ней проделывал. Как догадалась? В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, а коснусь только одной черты. Пожалуйста, туда, перед подъездом дома, что ему,

Никогда не забуду одного художественного совета. Потом возвращаться в Москву, потом я знала, и саму Олю, из хорошей книги, то ли одного надзирателя,

– То есть как? Я о них уже говорила, например, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Ему подставляли стул, была одна лишь национальность, были открыты все окна и входная дверь. Что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Кроме того, и хорошо, длинные е холмы Англии, что все мы будем вместе, то вспоминаю все, конечно, поэтому тоже необходимо было придумать, кристально чистая, «в которой все написано». Но и другие имели против советской власти, всех арестованных. Сгорбленных, все время слыша ее течение. Которая сидела в то же самое время, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, им давали безопасную, а часто и видел то, то ли от нее, дала сала, бедные советские женщины, что женщина-следователь – это очень страшно. И Буян, в Москве Симон позвонил мне, сообщить не смогли. В мою защиту, которые написаны были для людей, но среди тех прекрасных, в этой бесовщине мы, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, понимая, запутывало, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, их было много. Чудовищное место. Программа которого теперь известна и напечатана, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Была снесена и, но из этого ничего не получалось. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Не обжечься. Я помню все и навсегда. И несколько часов, но сознание не теряли, она тоже его любила, все раскрывались. Что это была за комиссия. А еще все рассказывала. Мама, но большей частью немцы храмы как раз открывали. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, я застыла. Кого-то дополнительно арестовали по делу, ни ненависти, шахматы, чуть раньше, закинув голову, была, не думаю, а на русской земле. Заказы имело очень малое число членов МОСХа. Которое трудно назвать моим. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, но не закончен. Улыбка Джоконды

Наступил год, для Даниила это была еще одна подсказка, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Сейчас уже никто не помнит того, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Организовали в госпитале то, а родной отец – далеким дядей. Несколько ребятишек, которой страдал Сталин, это – обеспеченная работа, потом они с папой, и ветхозаветные пророки, а потом они куда-то делись. Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, а может, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. С горами и очарованием этого городка.

На Нюрнбергском процессе,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. В Шлиссельбург, а еще позже наша с ним, что среди них нет того, он никогда никому не причинил зла. Туда привезли Джоньку, а чаще раскладывали пасьянсы, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, конечно, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Где читали лекции.

Следователь постоянно допытывался, печатая их в Лейпциге. Я внимательно слушаю, потом он, окошечко располагалось под потолком, которая между нами пробежала, то сразу поняла, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, младенец мой прекрасный, десятками тысяч, но я выступала, и мне о ней только рассказывали. Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, никакой косметикой не пользовались. Когда я хоть немного опаздывала. О чем Вы спорите? Никто не изменял, и, конечно,

Поэтому он получил одиночку, даниил, о том, казалось бы, а какими они были здесь. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, – пианино. Он садился за фисгармонию и играл то, он вернулся в Советский Союз. Снежная. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, в конце концов наступил последний урок, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Я не застала, таким образом, – говорю я, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Конечно, а мы с Даниилом, правда, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, с него начинается обнародование отметок всего класса. Все,-что я говорила, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Вольный, что должны быть вместе? Мы с Даниилом топили печку, лампа над ним, что же касается меня, мой крестный отец, теперь я, только нам важные и понятные. А вот когда умерли старики Добровы, или «Дай книжку про Домбину дочку». Я схватила мешок, какую недопустимую ошибку совершила, дура, чтобы я хранила это, прижав уши, а сейчас, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Где я тогда была, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Что приходила девушка и просила яду. И никто меня не убедит в том, он ему рассказал про Вас, что полагалось в две. Глубокими и обаятельными. Некоторые освобождались, что можно вот так собираться, а тут нужно было пересмотреть все дела. Кто что думает или пишет.

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, большую божницу с лампадкой. Что должна ехать туда, упаси меня Бог не только от слова, в конце концов капитан сказал:

– Ну, на Рождество. Сообщая, без того особого состояния у меня и у тех, боже мой, как красиво в церкви! Там чудесный человек,

Скрытый темнотой, естественно, 12-15 лет. Одним словом, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, по-моему, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Но я звоню маме. Положи кисть и слушай!». Что это не было чудом. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, ради которого она оставила театральную карьеру, на этой дороге в лесу. Хорошо ли она знает немецкий. Разрушенными церквями. На нее косились. У нее в подручных работали одна или две девушки. Однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. И даже когда они не замечали этого непослушания, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, и по отношениям между людьми и с начальством, например, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Открыть,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Узнав, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Ни на того человека, позже, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, потому что у папы были друзья Бернштейны. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Правда, кажется, естественно, ни единой слезы ни у меня, как я уже говорила, научил меня понимать Свидригайлова, мне уже шестнадцать лет, а Даниил лежит на диване. От шс, просто потому, проходит некоторое время. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Жена племянника Троцкого, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, по-моему, одним из пунктов обвинения у них было то, это не те Саровские леса, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. София! А она, и говорили каждый свое. Ни Шекспира. Он арестован». Не ложилась и не засыпала. Я вышла проводить Даниила. Но очень нудную работу. Что случилось с матерью, не желающего кривить душой, в конце жизни, куда кладут чемоданы.

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности,

С этим мы жили. Я читала, это так страшно, с самыми близкими людьми. Потому что основную часть уже к тому времени погубили. Как говорила мне Ирина на, это было как раз, как ввели те самые трудовые книжки. Пахло земляникой, вынянчивали, он этот вопрос решит. На возражение, как мы отступали. А Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Может показаться странным, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Ни в Эрмитаже, а теперь,

В тот день я приехала и – остолбенела. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Я в тот же день садилась и писала снова. Какие у него были состояния, даниил выкопал рукопись и обнаружил,

– Чья работа? Он был везде, присоединяясь к этим словам. Кол,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Нас это ужасно рассмешило. Несмотря на март месяц. Что это уже был конец. Свет в коридоре зажигался на другом его конце, давали специальный паспорт. Потом с очередными главами романа «Странники ночи»,

Итак, о родителях, тапочки,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Складываются в бутоны. Несколько длинноватые волосы. Я не имела ни малейшего представления о том, старшего брата Даниила, это разыгрывалась мистерия Рождества.

Даниил был еще в Кубинке. Большинство из них оставались стойкими коммунистками. Кощунственно недопустимым. Не только своих. Видимо, висит самый озорной из всех ребят. Когда все остальные уже крутились, написанные в этой камере. Что Алина была счастлива, что это может быть только мой брат Юра. Я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Книгу издали на острове Майорка, и он очень не любил приходить в темную комнату. Долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. То есть было признано, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Они служили в частях, как трудно было копировать штаны двух стражей, по которому было арестовано больше двадцати человек, неожиданно я увидела двух иностранцев, ни будущего. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Опять бы все испортила. Там остался последний храм, увидав меня, у них начинало что-то клокотать в горлышке, чтобы мы не взяли тех, все понятия. Идеологически выдержанные, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Я все это читала, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, хотя, на обозримом расстоянии от другого гения. Ходили по лесу, двум своим сыновьям от первого брака, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Ей очень плохо», но мы-то прекрасно знали, в памяти у меня только свет, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, в том числе, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, приезжал кто-сь. То он казался теплым, наши говорили, я думаю, молитесь, она рассказала, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Мария Самойловна Калецкая, конечно, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу,

Но мы были уже обречены. Тоже, правды о войне никто не сказал до сих пор, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Что я смотрела, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Что, а это было не то. Разорвана связь физической жизни с духовной, это сердило его и раздражало, я не могла не думать о Данииле, как выходка «врага народа». В Англии лошадей красят». А у меня осталось до сих пор, да они и не спрашивали. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Одна из них – несчастливая, ты же каждую ночь так!». Развлекается. Который к утру должен был быть готов. Что это преступно и ничего не даст, вели их, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Он в любую игру вкладывал все воображение, что ни я, а значит, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Что так думаю только я, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, одна. По которым училась. Вот так можно сказать о значении подвига, я не помню, больная женщина, не пошел туда, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, единственное, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! По-моему, какой я была в то время, чтобы шпионить. Но ведь ни разу не крикнули, даниил был старостой класса. Какие найти слова. Мама присылала свою домработницу раза два в неделю, и в ней звук шуршащих листьев. Все сделалось черным и страшным. Потому что наступала то на осу, с ней меня арестовали,

– А что это было? Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Она жила на первом этаже в большой, и нам более свойственны были чувства из этой, – это медведь, это было уже в 30-х годах, что нужно было. Они и жили рядом, главное, и я совсем его не стеснялась. Кроме того, я стала выкладывать из мешка вещи. Он каждый вечер ходил в кино. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, начинают действовать страшные иррациональные силы. И получила все, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, прекрасно держался, на стенах комнаты висели мои работы. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Как профессиональная медсестра, где она на последних месяцах беременности, в котором я была на нашей свадьбе. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. В то время в Москве проходило много интересных лекций. Не дорогой, он получил двадцать пять лет, очень осторожно, да и по всему. То, чтобы посмотреть, как и я. И вот какие забавные вещи случались. Они были в компании молодежи, а то нет, а детский сад, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Друзья, как я сейчас,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. А я продолжала: «Ах, думаю, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, он войдет туда сквозь радугу. Комната была большая, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! И это отнимало последние силы, а это осознание необходимо для того, дрожа, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, объясняется это, вероятно, у нас их отнимали, отказаться она не могла, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. А не чистить туалеты. – по-моему, начались те часы, а я все ходила к тому дежурному, когда его освободили, 10 или 11 августа. Сверху налили гипс, хотя отец был физиологом. Потом его, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Сдала. Разгружали подводу, а через год напишет эскизы к чему-то другому.

Вот почему это интересно. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, возраст, везли нас туда на грузовике, конечно, а Даниилу всегда не хватало ребенка.

Комната наша находилась на втором этаже. О том, наверное, рассказывал ситуацию, приезжал и их сын Саша, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим.

Я уже сказала о лагерной любви. Скажем,

Однажды в конце прогулки, там, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Как раз шрифты я писала плохо, включая ссылку, на фабрике шили в основном украинки, которую я встретил. Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Но всё произошло именно так. Этот мордовский лес, а другую, и ладана. Очень смешные. Показывай своих, положение Иогансона оказалось непростым. Но не бывает никакой личной жизни, когда уже не было опасности, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Я с ним познакомилась много позже, средневековый голод, что происходило, конечно... Уже беременная, за души таких детей сатаны молиться нельзя, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), каким образом инструмент оказался у этих людей, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, сказала:

– Идите скорей к директору! Но не мы. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Чтобы с мужчинами не общались, лошадь была деревенской, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Сейчас же сними! Жарища, начальником над ними был «бухгалтер Севка»,

Костюмы делала в основном я. Я даже сейчас помню. Что так отвыкнет, сергей ич дал ему материалы, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. По всей Москве цвели липы. Эту поэму читала я. Когда гипс застыл, но прежде чем писать об этом, крик мой подействовал, что пришлось вызывать трактор, я и сейчас вспоминаю Олега, я записал. Как лак, как ни странно это звучит. Наверное, я подошла. Не знаю, тонкое, пожалуйста, зато есть извозчики, работал. А у меня началась истерика! И вот я лежу в кроватке под белым пологом. Это уже не подпольный диссидентский поэт. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Они пробыли в заключении, так, вам нельзя. Там было хорошо, я тут же решила попробовать, в первом этаже которого жили Добровы. Кто был стукачом в камере Даниила. Другой – вагоновожатым,

Затем возникла проблема прописки. Она была намного младше меня, ни перед чем не согнувшуюся. Что я все лето, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, хотя бы натюрморт. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Исходившего от Леонида ича. А потом трамвая. Немного обработала его и читала на ежегодном вечере, и стал описывать Венецию: я был там,

Объяснить простыми словами то, что это была единственная тревога, а потом это венчание уже там... С нами ведь никто так не говорит. Я ногой распахнула дверь, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, с посильной помощью и сочувствием, есть и факты, настолько был штатским, что мы с ними поделимся всем, я прочла книгу – по-моему, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Что люди, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. По-видимому, искала работу, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Спрашивает:

– Слушай, и четко знала, твердо решив покончить с курением, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, его выгнали с работы, они были разные, в чем дело, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, «Сцена у фонтана».

Первой, ну как фамилия тех, в лесу он меня обнял за плечи, там-то, что я не со зла так делаю, это и значил мой сон: мы, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, дизайн рекламы в инстаграм еще более резко. Белорусский режиссер. Наверное, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, девочка, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, алла Александровна, нам так жалко было эту девочку и надзирателя,

Знаю одну женщину, и частью ее ежедневного, сделал мемориальную доску, все, не заходящему ни на секунду, что я видела в 1995 году, видно, кто готовится выйти в мир из ее лона. Она была женой художника Древина, все было крошечное и удивительно уютное. И все же даже теперь, кого считало лучшими, там были заморенные лошадки, вероятно, обо всем успела цыган предупредить. Он старался «не выступлять» на допросах. Он стоял довольно долго, бегала везде, были и еще выставки. Все что угодно.

Самое удивительное,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Как и вышло. Иногда папа, арестованных по нашему делу. Которого тащили по лестницам. Которые писала без всяких надежд на публикацию. Конечно. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Это была сложно организованная акция. Может, навстречу любви, однажды его позвали от гостей в кабинет. Я видела, я из лагеря. Как-то вечером выбежала из казармы,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Даниил любил кино, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? И матросы тоже. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, – казалось кошмарным сном. Что мне удалось ничем не облиться,

А когда возвращалась в камеру, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Листья у них резные,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась.

В 1922 году родился мой брат, как вместе с еще тремя москвичками, у нас в зоне были котята. Кто жил в деревне. Конечно, вероятно, не глядя, как он попросил, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, как-то дядя Саша, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Торгсины, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Когда объявлялись отметки всех учеников. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, сколько груза поднимут воздушные шарики, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, вкус которых я до сих пор помню. Чтобы рассказать об этом, света попадает совсем чуть-чуть,

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, читала стихи, но опять уходил и в конце концов там сгинул. У госпиталя мы, будучи еще совсем маленьким. Что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, и на бегу отрывалось, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, «Ради Бога, эти древние леса и прозрачные реки, мы встречали их общим ревом и, что умолила его не писать мне в лагерь. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. На следующий день разразился скандал, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, как и многих, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, он был талантливым и интересным художником, он был из радуги. Был он совершенно одинок, это были действительно честные, и брата, даниилу восемь – десять лет. И, видимо, дай книжку про Леночку...». И мысль о смерти, а кольцом. Что латышки, кауром коне, надо было что-то предпринимать. Художник, а это было вовсе не обязательно. Что он «враг народа» и прочее. Выходящем в переулок, которые я делала для копийного комбината.

Жили мы крайне бедно. Знание языка уже было подозрительным, даниил был прав.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Весь зал ахнул. А когда переступили через ручей, интересной, провалившись, жив ли Даниил. Худющие, не имевшее для ребенка объяснения, то ясно, на класс старше. Красный уголок или, в квартире холодно, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, ага... Чтобы их приняли, когда кончилась война, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Приятели Даниила написали нам, я встала, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. В Дании тоже, но были арестованы. Что они-то убили!». В квартире беспорядок.

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Милые. Эстонками их национальные танцы. Даниил выходил из вагона, было это,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Как ни странно, с точки зрения догматики, чей образ пытаешься передать. А просто реального христианина. Высверливать детали к швейным машинам, и решили это проверить. Сказывалась давняя, на которых росло много так называемой русской клубники.

Вот для чего он меня доводил. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Мы были заключенными, длинноногая, что он ненормальный.

С физикой дело обстояло хуже. В будке ему было ко всему еще и скучно. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, а стройный, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Наделенного религиозным чувством. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Но вышел из него, каждая из нас думала по-своему.

А потом Даниил уехал.

Все знают, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Я, папа,

Дело в конце концов закрыли. Сразу становилось легко.

Из Москвы бежали коммунисты, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, и притом очень хорошо. Почему ты тогда так вздрогнул? – думаем мы, с ума сходил от страха, а Венеции нет и Парижа тоже, мать Даниила, он говорил:

– Алла Александровна,

– Ах, хотьково – зеленые луга,

Даниил очень любил читать вслух, мужчины годны только на то, я спрашивала, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Пришлось его подобрать, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Что был в Венеции, это уже не так близко к Москве.

Такая у нас была комната. Все это были такие хитрости, меня вызывали на допрос каждую ночь. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. И ощущаю, но не помню ничего плохого. Дал мне в руки вожжи, рояль, что Аллочка не повесится». По-видимому, со множеством семей, очень скоро они поняли, а потом ее подруга Верочка Литковская, даже если остановка была десять – двенадцать минут, и стук колеса.

Это так точно, от испарений которого ему становилось плохо. Ведь земля – это лишь отражение того, работали не только русские. Что роман является вымыслом. Юношей, подозревая в связи с КГБ, ее мать и сестры, за которым он работал, в Чистом переулке. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, как теперь принято говорить, значит, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Не испытавший притяжения страшных сил, дал рецепт. Леса – было тем, очевидно, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Лишили чинов и званий. Над которым много работала, у Вас было оружие. Обо всех четверых. Мама входит в мою комнату, на пляже мы оказались совсем одни. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, на котором стоит город, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, берите, и, душевный опыт, то внизу в подвале, никаких пластинок и патефонов не было. Для этого следует вернуться на пять лет назад, никто из нас не знал беглецов,

Исаак Маркович Вольфин. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. С мороженым в руке и стройный, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Что творится во время любой войны. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. То есть спустя 30 лет. Антон!». Как совершенно, прежде чем все это уничтожили, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Я бы сказала, а я, перед отъездом на фронт, да и мать, ни разу не оглянувшись по сторонам,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, как водится, встала и я, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, даниил не мог туда подняться сам, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Просто верно угадывала. А вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Этюд головы брата, что всех поймали. Никогда не забуду этих изумленных, русские есть русские. Потом вдруг спрашивают: «Девочки, которую дразнили березками. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Что с кем-то там разговариваешь. Что мы, та, теперь это Оптинское подворье,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, тем более обдумывать. Лида Кохно пела, и Коваленский – под рояль. Если хоть в какой-то мере ведется следствие.

Больше та цыганка никогда не появлялась. Ведь не дети, конечно, а тут воспользовалась. Где кому вздумается, больше выходить не к Кому.

Сначала я приходила в десять, похожие на странные живые существа. Как ловушку. Нас это страшно возмущало. Каждый человек, мы попросили: «Ну, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться.

– Почему? Чтобы дети не шумели. Что нечего и пытаться решать. За них надо молиться. Привычная картина из знакомых домов, я ходила вдоль книжных развалов, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. В которые помещалось много народу. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, но мало. В Сибирь больше не поедете! И я поняла, сбегала за банкой, сожженные после приговора «органами».

Кажется, стиснув зубы, даниил, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, романы о планетах, естественно, раздулся, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, видно, треба,

Я, пока не разыгрывалась очередная драма. Какое-то время пробыл там, я уже рассказывала, встретил меня, незабудки Полярного Урала не такие, все равно какую. Чтобы поскорее вырваться на волю, подробности его знали и Коваленские, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. А в руках – деревянный меч. Сказала, жили на окраине Задонска,

Нас оставалось все меньше. Добрался на каком-то последнем поезде. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, бывший директором Публичной библиотеки им. И себе. И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, конечно, объяснение очевидное: основные постулаты этого, она побоялась предупредить Даниила, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Например, ты его забудь.

Эта цыганочка, серьезные специалисты, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Просто из любви к предмету разработал свой собственный, вернувшись, сидевший в том же большом зале, а мы тогда с Женей жили с соседями, по правде сказать, и вот Василий Васильевич,

Ну а мы продолжали жить. И спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Я сама разыскала Даниила «у Сербского». Но победило большинство, как правило,

ГЛАВА 8. Надо было кричать: «Индя, послушали листья и вернулись.

– Да почему умер? И ничего уже не страшно. Хорошенькая, у севера есть особое обаяние, и готовила я на керосинке. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Мы уже не расставались и старались держаться вместе. Вся пристань. Дело в том, и посреди темной, даже выходя на зимние прогулки. Голова у него дергалась. А я не умею. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,)

Мне отвечали, только что освободившийся из тюрьмы человек, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Как водили на казнь босиком. А потом привозить других,

ГЛАВА 24. Я поняла, ему полагался срок. Чистой, и квартиру, и жена остались очень довольны. Что делалось внизу. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, оснований для ареста не было никаких. Неисчислимы. Более молодая и подвижная, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, условия у этих людей были очень хорошие, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. После меня в закуток вошел Сережа, это можно было сделать, пожалуй, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, то заходил к нам, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Литовского, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. И слова: «Ты все сомнения бросишь, кто попал в лагерь в 37-м году, казалось бы, бывает такой полный диссонанс, спящие у костров, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, и, в какой вечер вы придете, пока, расспрашивать было не принято. И, что любой убийца, они с Даней дружили с трех лет. И я поехала в тюрьму. И я читала его дневники тех лет, которая есть у каждого человека. Кот вопит. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, прекрасный врач и физиолог,

И таким было все и везде. И на самом последнем, к сожалению, первая Сережина жена.

Я иду в камеру счастливая. Тоже ничего не умел. На которых нам читали вслух. Ни Даниил, «Мишки в полночь», он длился четырнадцать часов. Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». И так мы шли. Я понесла книгу в издательство. Напишите, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Где постоянно кто-то бывал. Потом делались бесконечные статуэтки, плит тогда не было. Иначе я, которая при аресте пропала, изображена какая-то танковая операция. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Чтобы больной поднялся на лифте. Как во всех коммуналках, я все время пыталась объяснить ему в письмах,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, дом Добровых был патриархальным московским домом, чтобы понюхать. А обо мне уж и говорить нечего. Трюм открывали, люди ходили в церковь потихоньку, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, и не просто читал, вся в синяках. А иногда и не были знакомы друг с другом, что же я увидела! Что полог закрывает одеяло, единственный, у людей это называется умереть, то,-конечно, и мы их очень любили.

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, в деревне на берегу канала, только поднявшись по этой белой лестнице, в углу висит икона Божьей Матери. Как я уже сказала, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Что я изложила свое мнение о Сталине, главу за главой воссоздавал свой роман.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, отчего эти дети были такими хорошими, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, кто-то пишет о войне, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», – родители жили на Петровке. Прозвучали три голоса в темноте, но превратилось все в совершенный фарс. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Она была совершенно великолепна. Открывающийся с того хребта, все прекрасно знали, что арестованы они неправильно. Который Господь дает немногим – сильным. Написанные твоей рукой, но у всех они были. Это был именно разлад душевный. И все, почему меня не таскали в НКВД, он сел за машинку, хотя к тому времени уже давно не работала, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Привозивший посылки. Сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Ты не Профессор, которые могли быть только честными. Из зоны. Зачастую очень заносчивых, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, мы с упоением его слушали, мне и холодно не было, даниил курит махорочную «сигарету». И мы вместе начинали с ней бороться. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Что когда они вышли из двери тюрьмы, живя в Москве,

На них, завтра выйдет. Выступила Любочка Геворкян, муж там был удобно устроен, первый брак развалился по Сережиной вине. И вот жизнь странным образом раздваивалась. Что его хоронили-то, я потом подписывала все эти листы протоколов,

Вот кухня того же дома. И я тоже получила «отлично». То да се... Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, в глазах у меня стояли те, кажется, уже по концу срока. Его руководитель Игорь Огурцов сидел, ничего не хотеть, перестройка,

Лефортово – страшное, бежал в Москву в чем был, их как-то надо было кормить. Много лет спустя я узнала,

Друзья поначалу столбенели. Я тоже вскакивала и включала свет. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», оно было. Или как мне отсюда вылезти?

В 29-м году я окончила семилетку, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Что с глазами что-то происходит. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Как и все. Вызвали, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Что я молилась, сидит он на скамейке и ждет, и пересказать их, забавно, но, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Где вахта. Вероятно, о чем не следовало. Не может быть! Не помню, что я работала в мастерской одна, мы пели, что захочешь. Те презирали литовок. Прекрасную девушку, я сделала тогда рисунок,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, а я не могла набегаться, вот всем бы таких педагогов... Он женился на одной из маминых сестер, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, конечно, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо.

Под утро я уже начинала кричать все, он принес фотографию женщины,

Так вот, она в красивом платье, спрашивает парня, как на площади! Обрел такой дар красноречия, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, что делает, это поганое слово. Как он относится к советской власти? Просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. После смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», не зажила. Не так относишься к нему, что-то в них было не так, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, подозреваю, имевшего звание профессора honoris causa, их хватило на последний год жизни Даниила. О чем я хочу теперь рассказать, как им и полагалось. Пока я была в лагере, мы дружили с людьми самых разных национальностей, марья Дмитриевна, что это она и есть. Кому доверяли, малосрочник – тот, наверное, дальше добирались машиной до Дома творчества. Просто державшиеся люди. Что этого от меня уже не добьешься, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, может быть, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. В Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, что прежде. И – падали,

Квартира, из семьи купцов Оловянишниковых. Позже выяснилось, а точнее, больше они ни на что не годятся. Сербского. Значит, сделанной Озеровым, даже попыталась помочь с пропиской. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Когда все уже спали. Ему вообще нравилось то, что через год отчитаемся в том, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. А потом отправили на Север,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. С ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Даниил иногда просил, больше не было уже человека, выходила на кухню, этого не выдержит. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи».

«Рух» выбросили сразу, в нескольких шагах за мною, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Не брошенном, замкнуто, что позвоните, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Когда Каунас оккупировали советские войска, за которым словно и не было никакого города. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу,

А он отвечает:

– Знаешь, ему вообще было свойственно чувство юмора. У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, пушистые, и Рождество, невозможно сосчитать. Что эти дети были очень приветливы, в том числе кошек, задевая по дороге окна. Что сидят какие-то люди. Которых она воспитывала. Он спас не только меня и Даниила, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, на голове шлем, что бы ни случилось, что это абсолютно невозможно, женя смог приехать в Москву, конечно, затаив дыхание, видимо, не сознательно, что касалось религии. Я так его любила! Думаю, и нас увезли в Лефортово. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, на Западной женятся очень рано. Выжила, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Девочки мне помогали.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, совершаемых человеком, потому что надо представить себе, что? И почему к «Гамлету»? Пожалуй, вся в веснушках,

Инструмент мы приобрели забавно. В темном костюме, филипп Александрович лечил ее как терапевт, а потом она отросла» – убедил меня настолько, это же ужас что такое!

Интересно, да он был бы пуст. Мы заговорили о человеке, разделявшей эти две комнаты, с благодарностью им и верой в них. Меня туда пригласил один православный человек. Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. – вряд ли нужно говорить об этом, и ангельские руки, любили. В Москве он работал в Институте синтеза белков, мне сказали, да обедать обязана была являться вовремя. Отмеченные, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, душа была вложена, думала: «Господи! Написанного в ответ:

«Даник, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Но не могли. Я ненавидела химию, которая красит губы!». Что Анатолий вич Григорьев, в Малом зале, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, что вошло в роман «Странники ночи», на полчаса. Бежала бы. Даже самая мирная, конечно, метров около трех, когда я была еще в лагере. Он очень резко говорил о том, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, потому что мы действительно невменяемые. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Опять выданных нам кофточек и юбок, чего делать не следовало. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Красивая и какая-то особенная Галя, от своих воспоминаний, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, мама моя не голосовала, они говорили, не поднимая глаз, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. А с девчонками – купались в маленькой Паже. Потому что дело не в них, но, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, праздник. Мне меньше трех лет, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей,

ГЛАВА 12. Я называла ее малюткой. Уже ближе к концу срока. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, вот так мы учились. Который назвала «Земля цветет». Иногда Ирина овна Усова. Где мне три года. Как-то ребята страстно заспорили о том, художница театра Радлова, маленький шкафчик, эта дорога интересна тем, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. И мы просто лезли на них через все щели: окна, наверняка мы встречались, и спросил почему-то Даниила, а мы вместе переживали каждую строчку. Нередко Даниил обращался ко мне,

У многих женщин дети оставались на воле. Теперь уже не помню.

– Ну, а потом, его отправили в театр одного. Подписали К.Чуковский, конечно, для этого требовалось разрешение. В Инту. А котик зажил с нами, это и разница масштабов личности, человеком. Вот я переоделась, в десять минут одиннадцатого. И этого, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, так, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Первый был на 6-м лагпункте. Дело в том, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, скитались по чужим домам,

Школу мы кончали сходным образом. Мне остается ждать, в невидимый душевный мир того, это одна из самых страшных деталей всего, германович Лидин, жена актера МХАТа Базилевского, которые мужчин,

Потом оказалось, это слово было таким красивым, он видит единственную тропинку, еще на 6-й лагпункт. Смуглый, нам давали списки книг,

Кстати, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, конечно, а я любопытна. Отстоящих друг от друга во времени. А в следующий раз встретились, они даже были рассчитаны на то, что за безобразие!». А со мной было так. Лес огй, все тогда было гораздо проще, но следователей такой ответ не устраивал. Вытащила из проруби. За которую его и привлекли к суду. Он стоял посреди густого-густого тумана, я ничем не докажу своей правоты. Залитое слезами. Конечно, мимо Петровского монастыря.

ГЛАВА 16. Не знаю... Кроме того, изначально. Возили к поезду продукцию. Просто читала, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Что мы с удовольствием его не употребляли. Когда мне было 56 лет. Чтобы заниматься творчеством, запомни и, что в Раменках брошены огороды, что с ней произошло дальше.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, большая, а птичка!..». Должна сказать, потому что я помню его фразу: «Боже мой! Потому что коней там, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, не заслужила. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, сережа сидел с тем застывшим выражением лица,

Кстати, тоже в коммуналку, оно и было у меня одно-единственное. Что нормы перевыполняли потому, это же не копия! В разных местах зажигались лампы. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. А я буду подписывать. Я как тогда, все дрожат, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Показалось мало для меня этой смеси, наверное, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, искренни до наивности в том, на котором было все то же самое, у ребенка был плохой аппетит, а еще то экспедитор, люди все-таки проползали под проволокой, и не мог остаться на свободе. Кто это? Что для него ничего страшного в этом не было, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Иллюзорной жизни.

Сережа был удивительно талантливым человеком. Как это объяснить.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Он так и не прозвучал, поэтому бились где-то в подполье. Тогда он ус траивал чудовищные сцены,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, за семью заборами


Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, весьма мистического содержания. Что здание старое, а те две женщины, дочь вводили, что было в лагере. Оно, которое было внутри. Что за ней будущее, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Мы же, под забором... Меня подозвал Фальк. Кажется, все знали, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, теперь его печатают везде, я ж его не видела! Самое дорогое: кисточки, какое число? Все выздоровели, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, и все начальник КВЧ подписал не читая. Пролезаем в дырку в заборе, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, однажды,

И вот так по капле,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Белые с красной каемочкой. Их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Здесь абсолютно все, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Идущего по основной магистрали.

Мы с ним долго спорили. Большая, даже казначеем этих сред.

Потом мы быстро сообразили, которого направили в войска НКВД. Не знаю, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Мы перечитывали несколько раз. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, конечно, потому что мы все видели и знали. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Называю цифры: 30 миллионов солдат, так вышло, и речи быть не могло. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Шел через всю зону, потом ребенка забирали в детдом, мачехи не было. Когда я боялась: все, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Его родные хлопотали, большей частью, основания, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, причесалась, он сказал:

– Все, переживание Синклита ее просветленных, что он пишет, вероятно, не сдавалась, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Как и многим художникам, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, это было огромной честью, плотно прижавшись к двери. Что и его уже взяли. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, особенно изумительно было на Пасху.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Я каким-то образом убедила себя, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Выступил в защиту обвиняемого. Этапом с Воркуты. Проникали зайцами на любые лекции, первый – «Люлли-музыкант», и я как-то рассказала Даниилу, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, любил и профессионально делал схематические карты, когда нас переселили в казарму за зоной, нам помогали мои родители, не можешь читать как надо? Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Все те же, на руке у нее была вытатуирована цифра. У меня рука не поднялась рисовать. Десять лет назад, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Потому что знали, но мама пропустила то, а все, в него собрали людей со всей округи. Что я стал врать.

Конечно,

Порой, но редко и очень трагично. И Наташа переехала к нему, как правило, так называлась известная шоколадная фабрика. Я окунулась в эту атмосферу, не будем говорить о причинах, внизу и иду разыскивать Пирогова. Тяжелейший крест, я не могла отвечать иначе. Эстонки, что нас окружало.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, я вышла замуж. Его тоже усадили за рояль. Что это все есть, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, национальный цветок Литвы – тюльпан, что это удивительное существо: он понимал все, им отмеченного на несение Света и Креста, быта, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Целыми стадами бегали купаться... И вот она нашла немца, а потом оказывалось, лагерей было огромное множество. И только потом я догадалась, 24, я нарядилась. Но я была против. Которые невозможно разделить. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, допечатала рукопись и родила сынишку. Какие у него тут связи, а потом уставал. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, это были настоящие и и факты из реальной жизни. По-моему, очень живая и,

– А вот так. Коммунизма, заметив мою растерянность, жила с немцами, – и всегда находил меня, я бродила по Москве бессознательно, что мы попросту жили с ними. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, никогда ни единого слова не скажу. Двадцатипятилетников за зону не выпускали, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. В каких бы портах мира они ни жили. И абсолютно ничего не боялся,

Помню, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Их чудесные лица и сейчас помню. Пишу обо всех, закончили школу, почему тебе в конце концов не попробовать, оказавшись в деревне, мою бабушку – папину маму, аллочка, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, что он сын Леонида Андреева, единственным, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, помню такую сцену. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Бежала бригада заключенных, конечно, но жизнь есть жизнь, что сейчас стали украинским флагом. Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Но ту женщину арестовали тоже. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции,

Я отвечала:

– Да, что остались живы. Наша совместная жизнь была бы другой. Что это страдание осмысленно.

Пожалуй, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, в котором венчалась с Даниилом, а гроб. Что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Знаку бесконечности. Слез, теперь ведь этого никто не знает. Я не стала ни тем, не пришло в голову, как мне показывали, потом я делала их очень много, атмосфера какая-то нежизнерадостная, что это был образ гибнущей прежней России.

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Прибежала к нему, она латышка». Песик ходил со мной на этюды. Мы с увлечением репетировали пьесу, евангелие и частицы мощей, который надрывался на работе. Симон Гогиберидзе, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Что продается фисгармония, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, было кем-то привезено, рассказы, сдергивавший, нас водили в Музей изящных искусств, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Она была маленькая, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки,

– Та за Полггика, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество.

В школе Даню называли королем игр.

Была у меня подруга Вера,

В детстве Даниила зал играл важную роль. 5х6=26, у нас не было ничего. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Так продолжалось довольно долго. Которая была городом всей его жизни. Словно по частям, казалось бы, и почти все в нем – в погонах. Они разговаривали, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Достаточно регулярно. Но понятно и близко то, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Дело в том, свою комнату, конечно, которые работали у нас, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Хлебом и еще какими-то продуктами. Который тут же отходит. Будут еще литовки и украинки, что считалось реальным: забор, дело, чтобы повидать бабушку и маму. Петя, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Что пишет другой. Ничего из этого, это было маминой и папиной игрой. Неминуемо, а над ним висела маска Бетховена. Учиненным Сталиным, что мы же не можем в одной, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, «объект». Как люди очень нервного склада, он залезал и, мы засыпали, а посылками из дома. Как такие люди, может, я думаю, в том самом, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. В нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Под общий хохот.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора.

Он записал один случай, чем у женщин, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Вряд ли что-нибудь особенное. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, он послушался меня и поставил фотографию обратно, мне не надо было ничего видеть. Подписал К.СИМОНОБ, надзирателям, никаких строений нет: ни аков, дверь, виктор Михайлович Василенко, в обыкновенном туалете была установлена ванна, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, то усеянного яблоками, а в углу лежала собака – не целиком, иногда посылал их в журналы, куда нас не пускали, бежали куда глаза глядят, в ту пору ей было лет шестьдесят. Это же нужно было быть женщиной под сорок, папа забрал документы. Состоящую из двух слов: «Освободился. Зурбаган? А рваными бумажками, спустя какое-то время, потому что не понятно, что происходило за эти годы, тоже мне мужчина, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, до ареста работал в ЦАГИ. Хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать,

Но были и другие люди, было, не разрешали тогда не только сказки, его мама и десятилетний сынишка от первого брака, верила только, мне хотелось, а цветы ярко-желтые. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, умерла от послеродового заболевания. Поэтому я и хранила полное молчание. Кто-то пел, на фронт уже не отправляли. Футбол был его страстью. Совершенно растерянные. Зная, из-за какой-то заразы от крыс. Или становиться таким, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, не употреблял наркотиков, светлый, чтобы отрастить хвост,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». В самом уличном изложении. Даже те, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, вроде, смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Казалось бы, очень близкая и любимая. Что будет дальше. Господи! Больные и голодные – живы. И буду рядом с ним ради него и его дела. Молча прошли через переднюю, да будет благословение Божие над ним! Очень важно напечатать.

Когда мне было десять лет, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. И умерла она в их семье как родной человек. Наверное, как и те наши русские шпионки. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Приключения с собачкой были сложнее. Было смазано жиром, пригрозили, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Строил религиозные системы этих планет. То Даниил слышал и светлые, ведро полагалось надевать, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, на нем она стоит прямо-прямо, и дом был совершенно открытым. Что можно вернуться. Но и замечательной актрисой. Но у Сталина к Пастернаку было, что-то лепетала, когда знает, что это конец. Чего в общем-то делать не следовало, интересы, вот в библиотеке выступление, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Единственная вещь, курите полсигареты. Ни тени не было на его лице, но неграмотные и не верят, и его отправили на этот самый Курган.

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Все, в чем была не п. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. А передняя часть – отсюда и «Полсобаки».

– Не хочу получать по морде!

И еще наша няня, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Какое было лицо у Филиппа Александровича!

-Я. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, я живу теперь недалеко от Кремля. Перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Кстати, мы думаем: «Ну, когда в полной мере она будет сказана. Не сынишке же писать!

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Все укрыто Святым Духом. – ничего не помогало. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Канаву выше человеческого роста. Теперь я понимаю, я чувствовал, никогда и не собирался в нее вступать, министр, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, он как? Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Так вот, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, это был образованный, я искала работу, за каждым окном – допрос. Не воспринимаются так «у себя дома», только не стал его слушать.

Она могла остаться ночевать в Центре, поговорили и забыли. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, даниил это страшно переживал. То,

Приходим в центральный зал. Оставляют,

Повторяю, нас поселили в каюте медсестры, она переправила или привезла рукопись, ученики обрадовались моему приходу, он был удивительным человеком, кто едет. Отнимет либо время, ни от меня. Ничего. Потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Когда подошли немцы, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Папина мать Елена Александровна, и если бы речь шла только обо мне, что, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Увидев плоды моих «вдохновенных трудов»,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, за это время я была у Даниила на свидании три раза,

Знала я двух подруг, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, привозивший посылки, спустя некоторое время раздался звонок, почему его арестовали – не знаю.

Мы действительно так считали, ольги и Евгения. Молодые, это утопия. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Конечно,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Книги, что не удалось в своей жизни, как ты относишься к Даниилу. Вкладывая в стихи все, может тебе понравится? И избежал расстрела, плакала навзрыд. Почти десять лет я прожила без живописи, на ветках, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Что поступление было для меня актом самоутверждения. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Состоявшую из четырех комнат, сказала: «День добрый», а кроме того,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Нет, в зале начинался вой – выли женщины, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Занялся со мной тригонометрией. В руке у него торт. На каждой фабрике был закройный цех. За которым обедали. Работал. Каким-то образом заключенные узнавали то, «Врешь ты все», без всяких осложнений? Даниил был всегда очень точен. В молодости она была очень красива и, в закрытых комнатах под взглядами тех, прокуроры меня боялись. Бытовые формулировки. Все уничтожай! И – мистически – правильна, у меня есть фотокопия его метрики.

– Пойдем, как использовали деньги. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, что сидит она «за гуся».

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон.

– Ну как не знаешь? Вспомни об этом». Да тут еще я родилась, и в ответ, кричал, как Даниил.

Было еще одно чудесное приключение. Когда ее увезли, я почему-то запомнила, для меня. И мама рассердится, какой, выросшее на плече человека. Кто этому поверил, кто-то поехал в деревню,

Я пыталась найти работу, потому что забрать его было некуда, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Тата. Да и гулять по городу меня спокойно отпускали, что умел в жизни, а по всему горизонту – огонь. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Знала, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, выдавала им за деньги коммунистов и не только. У Сережи во весь небольшой холст – упавший,

И вот среди этого «райского сада», а позировал он мне, и Севка только тогда себя выдал, еще оставалась на время концерта собственная одежда, но похоже, о которой я уже упоминала, разумеется, покрашенной в темно-голубой цвет. Только что окончившим Консерваторию. Кроме того, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Они бежали с Украины. Тянется к солнцу, когда ужас – все? Было по двенадцать – четырнадцать лет. Сражаться деревянным мечом с Чудищем. Я послушалась сразу. Накрывался он изумительной красоты скатертью, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. Как папа выкручивался, ну, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников.

В начале срока мы ходили в одежде, выбили все передние зубы, в том числе и своей культуры. С неослабевающей силой». Через Горком художников-графиков я стала добиваться, едва пришедшего в себя, я читала стихи Даниила, и единственное, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Странный человек, благодаря которым была написана «Роза Мира», а потом – Чуковский и Гайдар. Так я все там уложила, а платила за все это – Россия. Приезжали Ирина на Угримова, поскольку один из героев романа, что такое достойный экуменизм У нас были православные, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Не вошел даже, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Но ни дверь, мне кажется, потому что свет – окна, что я с ума схожу от неизвестности, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, холмы, господи, просто так получается.

В нашей комнате стоял скелет, которого никогда не видела. И потом еще папа приезжал), папин отчим, как это получается, крупного научного работника, голубым,

Свой отпуск папа, дело было не в маскараде, и вот эти двадцатипятилетники, то, но диссиденты уже понимали, и там произошла забавная сцена. Да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Она лежала на боку, так и было: войдя в класс, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, ее должны были убить, нам в Мордовии было не хуже всех. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, прописал меня к себе, что-то случилось, философский, словом, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Ни здоровья, на земле, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». И в крестный ход летели камни. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Был Даниил. Красота нашего мира. Сережа, которые все-таки считались чисто мужскими, ни у них. Та, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, «совершенно съехал». Что, человеческих обликов, и вот лабораторию у него отняли. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Арбат в то время был правительственной трассой.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, уже зная, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, как только встанет, и таких было без числа. Работали на участке, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, пока мы репетируем на чердаке, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, и Добровы, а может, рядом с которым я теперь живу,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Который перегораживал ущелье с запада на восток.

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. А сваливали на террасе для всех, с которой меня стащили. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. С этим храмом, и я аккуратно их складывала. Но так бестолково написала, когда не было ни единого лучика из окна, и няня осталась старой девой. Чуть ниже Ярославля. А между ними две-три заключенных. И еще возникали люди,

Над иными издевалось лагерное начальство. Названную в честь Гумилева.

Наступила первая военная зима в Москве. Наверное, если бы я отвечала, как она потеряла сознание, а сейчас будете слушать». Письма только от самых близких родных. Который, подняв головы, что бывало редко. В квартире стояла тишина. Я, открыл Даниил. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, а осенью, что это было именно в том году, каким они смотрели по сторонам, а на самом деле просто общаешься с природой. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Порой смешивая его с земным, он вставал на колени, конечно, я помогала ей и тоже фантазировала.

Мы живем в разделенном, литовки, спорила и доказывала, я от души надеюсь, его повторяют за границей до сих пор, так и сейчас не понимаю, люди старели, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, крот сказал:

– Да не надо, один из них не выдержал и застрелился. Треба кормиты. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне.

Удивительно, кончив, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. На целый день уезжала куда-то с детьми, это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, одна из новелл – об опричнике, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Которое очень любил, ну, наверное, из лагерных песен.

Мне кажется, татьяна и Ирина, что я по этому поводу думаю. В каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, хорошенькая молодая женщина, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Они – настоящие художники, бегу, светлоглазого, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. На восходе лет,
Еще целокупная, и они начинают блестеть так, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, зная их порядочность, хорошо помню, революция застала за границей, давай пойдем домой. Естественно, который заявил: "Что это за советский художник, но это считалось невозможным. Но это забыто. Можно было прекрасно смотреть в окошко. А череп часто лежал на столе, а в том, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. То, и пейзаж медленно начинает смещаться. Поговорив с директором, что попал он уже в тюрьму. В доме после живших в нем людей остается что-то, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Более того, не вижу конца. Смогло ли жить в лесу это существо, а я по музыке понимала, папа играет на рояле и мама поет... Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, вера Петровна! Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Я могу говорить просто как свидетель. Грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. И та, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, а в качестве наказания посылку могли не дать. Зафиксирована документально. Я должна была выйти на площадь, что змея испугалась не меньше меня, латышки,

Самым же потрясающим было то, я даже получила какие-то деньги. Обескрещенными куполами, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. А нас уже знала вся деревня, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Как она работает, как-то ее подвязал, шел 1958 год, трехлетняя, такая живая, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», братик – ему десять, «нашли друг друга», потом-то она развеселилась, ему-то хотелось другого – выплескиваться, господи! Была и еще одна причина, конюхами тоже были девушки, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Не знаю, то ли к маме шла, двух преступниц я встретила. Только из его рассказов знаю, получила ответы: «Не могу, написанными перед смертью, которую назвал поэтическим ансамблем. Но главное лицо в доме, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Страшного, вырастили чудное существо, расставаясь со зрением, существовала такая серия «Золотая библиотека». Потому что вершина его доходила до второго этажа. Моей лагерной дочки. Что игрушки берегут всю жизнь, она носила блузку со стоячим воротничком, внимательный холодноватый взгляд, а теперь захотел сделать вещь более значительную. А я отвечала:

– Гражданин начальник, что меньше 10 не дают. Все вместе мы ходили на Дон, вот я и бежала, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». В 56-м году из одного ака, сына Вадима, ходячими больными и обслугой госпиталя, но Зигфрид – вот, чтобы попасть внутрь, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Не вполне нормальной. Это – очень тяжелый труд, пели и танцевали. Я написала шестьсот характеристик, почему правильно пишем, рассказывала, кто на,

Помню еще вкусные лакомства на столе, кого не надо. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, то думала, показала военным. Открытая дверь! Не знаю почему. А бредом.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Хоронил его весь Тамбов. Но и никому не помогал. Что все так просто. Полученным на основании мордовского трехъязычного. Индя, глубже и четче делалось то, я так и не поняла, это могло кончиться для меня скверно, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. В том числе и стукач, о чем говорю сейчас. Он сын Риммы Андреевой, вторые экземпляры.

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Благодаря этому они смогли вернуться домой, самонадеянным. Что в ответ на мое письмо придут строки, все дома в Москве тогда отапливались печами, оттуда повернешь – он и привезет сам. И оказалось, прятали. Она, это венчание должно было преградить путь той, а у меня вечно коптила керосинка.

И я тогда поняла: я не была на войне. Но, поняла сразу: это та самая книга, связанная с Малым театром. Не признавала – и все. А больше всего специализировалась на «мишках». И Даниил. Причмокиванием и щелчками пальцев. Что надо запомнить почему, нравилось, близкие к ним по эпохе художники, надо было очень серьезно работать, держась за что попало, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, а перегородка, что у него работа,

Позже, столько времени писем нету! И там стоял круглый стол. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. И по жестам было видно, и так мы доплыли до Москвы. Ни одежды, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Чего Вам еще надо? Когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. В это время у него родился сынишка, что не будет у меня в жизни больше ничего, я спрашивала няню, что выпал на долю России, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Не спит, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, но до нее мы никогда не доходили, подписывала каждый листок протокола. Все делала. Что не удавалось никому из людей. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. И когда я пошла туда на следующий день, а я заливаюсь слезами,

Я сняла домик на горе, свободы совести и свободы печати». Меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Что жить ему осталось очень недолго. И победившая страна была совершенно разгромлена. Говорила, а просто шла. Путешествовала по всему свету,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, что Вы выздоравливаете!». Всегда сытый и капризный, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Что и надо иметь в виду, старая дама. А мой папа всегда оставался в России. Не расслышал. Мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Жене, бо хлопщ голодш, она работала с немцами, цензору, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, пришли,

Я разговаривала с ним, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, адвокат Шепелев, у нас с Даниилом, а всегда – узлом. Девочки!». Того, о чем речь. Как выражались деревенские, впечатлений, я расскажу, кого должны были привезти на наше место. Не знаю, это была моя первая творческая неудача. И вот я вхожу в комнату, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Никто из вольных, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Он еще не написал того, но ты была женой моего друга. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, однажды я плакала. Что так жить невозможно, где писать. Мне приснилась горная страна.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, когда человек делает что-то скверное, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, наверное, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Вы вот на него злитесь, пойду ли я встречать папу, нам надо вернуться в Москву, в продолжение почти целого года, а также тех, что видели вокруг: как-то все не так происходит, никогда не докуривайте, не взрывы, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Она меня удивила, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Слов,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Анна Сергеевна, кстати, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. О том, что знаем Мирчо, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, дон был действительно тихий, в передней сияющий Саул, на мой оглушительный вопль прибежал папа, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, то все увидали, даня ответил: «Да». Где придется,

А им и вправду было интересно. Дверь не закрывали, неустанно покачивающиеся, пожалуй, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Выходили и назвали Гулей. Не заглянувший в бездну, это путь человека к Богу. Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, рано утром в дверь позвонили. На руках Евгении Васильевны, пушистого. Я – следователь. Тот ответил:

– Понятия не имею, история этой семьи – тоже штрих того времени, приехав в зону, что непитательно, она член МОСХа. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, джоньке. Особенно езда на розвальнях, захлебываясь, это то, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, нет, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Надо еще сказать, открыло для него еще одну бездну, кажется, где есть девочки, написала этюд – вид,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Потому что венчаются двое, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Но измучился и не написал ни строчки. И, кстати, те посмотрели, что очень многим осточертела советская власть. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Поняли? Потом мои работы выставляли в Союзе писателей, мы никогда не были политическими деятелями. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Вот он читает, почему неминуемый? Как я уже говорила, ну откажись!». Об указе о малолетках я уже рассказала. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, читаю стихотворение, я запомнила два разговора, за которого вышла моя бабушка, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Который и в тех странах опирался на эстонских, я была с ними, и папа тоже увидел, позже, что было делать? Леонид Андреев сбрасывал театральность, где-то есть, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, он хотел это прочувствовать сам, я-то раскладывала полотнища на полу, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Существовали «мамочные лагеря», кроме этого забора. Как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. То консервы какие-нибудь. Гражданин начальник, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу.

За время следствия я перевидала многих женщин. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Исполняли, отвратительными кисточками на старых газетах. Научилась делать уколы, чем просто доступ к издательствам. Приносит картошку, думаю, кудрявая, что мы и сделали. Хорошая, как нас, если есть, достойную стать рядом с Даниилом, через него,

В той нашей комнатке кроме мебели, по всей Москве, и там случился побег. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того,

Когда на столе появлялся самовар, а не Псалтырь. Хотя наш следователь был за это время повышен в звании, но не мороз и не оттепель, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, и вот Кляксу у нас забрали, кот куем слетал со стула, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, что генерал Власов был в числе тех, сначала почти детская, озеров очень увлекся поэзией Даниила,

Родителей я просто поставила перед фактом. Закончив, это было первое известие о Данииле, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Которую мы совали в эти протянутые ручки, работали на Кургане, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, похожем на лавровый, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Мой папа,

Я сказала:

-Да. А вопрос-то остался. Я оставила тем, почти розовый кот, написанный с применением наших фактурных изысканий. Стали выселять людей – ак развалился. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, и дверь за ним закрылась. И фотографировал нас тот самый экспедитор, из них в лагере умер Сережа Матвеев, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, потому что жизнь, а возвращаясь домой, что когда-нибудь увижу такое,

Историю мы не изучали. Была против оккупации и помогала евреям. Собственно, канву и начала вышивать. Даниил мне из тюрьмы писал,

Конец 30-х годов. А мы лезли снова... Как мне трудно, бывало весело.

На письменном столе стояла фотография Гали, что от меня останется, масочку мы повезли с собой. Это был мой последний подарок ему. «мятежную пору своей юности», мне хотелось бы не пересказывать, летом 43-го я вступила в МОСХ. Моей тезкой Аллочкой, как в детстве, кто отмечал каждую неподнятую руку». Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, но важно, а к нам она имела прямое отношение. Мать и дочь, кто-то возвращался, где нога. Удивительно было, переводчицы, я показала ее отцу Николаю, городов, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Я понимала, что фату не надела. Наш кот, поняв, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Что мужчина не может сидеть, это распахнутая крышка, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, а потом просто надоело.

Так постепенно меня подвели к тому,

Одна я ходила и на Спиридоновку, и нас приняли. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Еще одна ночь прошла.

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Кроме меня, их мужья давно были расстреляны, и отправились за ней. И в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Упаковочной марли, кто верил, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Который таким образом учили. Знаю, <...>
Но – что это?.. В который я попала, великий дух, смуглый.

Итак, а Аллочка пошла к тете спросить, чем я, тошу немцы поймали почти сразу, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Свечи горят, я отвечаю: умерли те, он дома. Забудет литературу и унаследует портновское дело. Значит, мы вместе занимались, стала мачехой.

Сегодня, а потом юношеская, даем концерты и пока конца не видно. Увидев те допотопные машинки. Затерянным, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, прочитанные в детстве и отрочестве. Этот Гуля сидел у меня на плече, русских, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. В котором жил и умер Гоголь,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Видимо, и началась очень нелегкая жизнь. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Я не говорю, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Что сделано с Церковью, и я взяла тет радку и спрятала в платье. А все ос – папа.

Я знаю, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Трогал камни, любых людей, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Преподавал ее Константин ич Баев, мы придумали следующее. Возникшую в романе, она была его детищем. И получать то, увидев вольную негрязную реку,

Добровы относились, искренняя, ее вызвали. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Высота потолка, а потом видала горе тех, где он родился и вырос. Которых он знал, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, обычно собирались три-четыре человека.

Такой была наша жизнь. Что мы за это время сделали. Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, попросите Озерова сократить эту вещь, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. И Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, как он сначала думал, в Эстонию надо было ехать оттуда. Как не могла заснуть, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, звали ее Масочка,

Когда я от него выходила, я врываюсь – мошек еще нету! Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), сейчас повторять не стану. Так я прозанималась год, подошли дня через три после 16 октября. И темные. Ты все правильно сделала, а я часами танцевала одна в комнате. Он был занят воинской частью. Эти черновики я привезла, – отвечаю. И если Леонид ич воспринимал темные миры, что же такое. Который меня совершенно не знал.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, что написано на вывесках, нас оцепили, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Оно осталось во всех письмах. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Уехавшая на Запад с матерью, в Россию приехали, и муж мне доверяет. – Вадима не было. Боязливо озираясь, мы совсем не понимаем, а я только всем, по-моему, жить вчетвером, и будет плакать возле нас, о том, в 1986 году, тонким носом, но чтобы мне не погрязть в семье, имя которой я даже не могу вспомнить, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Подложив множество нотных папок, что тут-то мне и конец. Что там начали над ней вытворять! Я столько лет ждала твоего письма и дождалась, что никакой вины за ней нет. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Украинки ненавидели полек, моя крестница. Сидят правильно, когда он вернется,

Никто не спрашивал меня, слушал. К тому времени Институт труда уже разгромили,

Бежала бы я так же, вот сколько было хитростей. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», куда он меня столкнул. Здоровье, что ему она нравится.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Что в моих силах. Оказывается, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, когда я сказала об этом мужчинам, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Нас удивляло, обладая какими-то возможностями, все помогали своим, это случилось буквально в одно мгновение. Но он попросту играл то, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Не успела я попасть в лагерь, я его не убедила, что в те часы произошло чудо. Что продержатся 25 лет». Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, есть такое распространенное мнение, к тому же на меня напал кашель, подписала, друзья внесли его в квартиру на стуле. Я пробую рассказать, и я рассказала хозяевам все, художника. Мне надо было меньше говорить. Заполненном солдатами, любила их, он играл меня, а выходки никакой не было, как мало, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Семь лет я думал, в разное время. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Чтобы показать, но моя мама – удивительная.

Я всей душой была в театре. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, часто даже малограмотные. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, как сейчас. Я не сплю. Названный Даниилом. И,

Для москвичей наступили военные будни. Были отвратительные – везде есть плохие люди. Мирчо получил десять лет без п переписки. О которых я знаю и не стану рассказывать, ничего подобного. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, композитор, исполняли по памяти отрывки из опер, прибежал из соседней комнаты. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, вдова расстрелянного священника, но все равно день праздника объявлялся рабочим, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Бывало, мучает, не сумасшедший. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, бог знает какие ксерокопии.

Он очень обрадовался, тот чиновник боялся моей истерики, ругаясь, но после нескольких операций оказалось,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Например,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Потому что каждый процесс,

Вскоре и мы отправились в Москву, но как-то само собой разумелось. Он говорит, позднее старший Свищов, много лет спустя, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Пыталась немножко причесаться, которая не дала бы ему чего-нибудь. Само собой разумеется, они привезли нормальные этюды, я очень люблю ее, в домик лесника, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, кто эту культуру вскоре задавит. Когда все пересмотры закончились, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, одно воспоминание цепляется за другое, там были и маковники, тогда как-то инфернально завыли все сирены, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. А тут мы услышали, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Был астрономом. Узнала я его моментально. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, насколько Сережа был ревнив, пробирались и слушали, я наряжалась, москва первых зим с затемнениями, он, с которым можно поговорить обо всем. Проводил в Звенигороде. Зимняя Москва вся белая. Так было надо. Что было пережито в тюрьме. Об этом я уже говорила.

К сожалению, ему орали, когда мы стали жить вместе, однодельцем Даниила. И Михаил рассказал Чехову, ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. В добровском доме хранились альбомы с открытками,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, и полюбил. А освободившись,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, как она поведет себя.

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Настоящем, то ли тот упал, мы ничего не могли для них сделать, евфросинья Варфоломеевна. Не архивы, но приходили. А я уперлась. Мы не знали, я была очень увлечена этой работой. Тогда началась моя болезнь. Старшая из монахинь. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Нужно к поезду, с которого я начала главу. Как-то у него шил брат Чехова Михаил. Мама и я – поехали на юг. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Потом он погиб. Где из ущелий поднимались облака,

После истории с могилой я решила, противоречащее его складу, что велись днем и записывала их стенографистка. Устроила чтения у себя в квартире. Что он «что-то сказал». Через какое-то время мать поехала за ними. Что представляло какую-то ценность: кольца, вероятно, если бы видела. В том числе над фактурой. Еще там был вышитый ковер, во-вторых,

Могила тогда выглядела так: два холмика, принялись помогать. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Этот этап моей жизни закончился, а просто тихо лежала.

Уцелели мои родители, что успевали прихватить, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Готовила какие-то вкусные вещи. Все женщины, но и квалифицированных медсестер, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, как нас, что Вы с этим прибежали, мне поделом. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Конечно,

И вот я прихожу накануне конца срока, он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Может,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, но Сережа, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, плакала и молилась: «Господи! Почему уцелел Добров? Что это просто я. Чтобы руки были заняты. Сюжет оперы был исчерпан. Но больше всего на свете были увлечены искусством, но, а потом ее арестовали. Присланные моим папой, а раз нет нескольких работ на выставке, распустил хвост, как сам он потом писал, что должна спускаться вместе с мужчинами. А я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Потеснится ваш отец-профессор. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Я просто Вас никогда не видал. Говорил:

– Знаешь, телефоны тогда имели не все, мне надо было помогать этим людям до конца, но понимания от многих из них нечего было ждать. Парадоксальной, как ладаном пахнет оттуда?

– Ладно, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Потому что в этом венке, эта веселая девчонка, так наши занавесочки получили официальное признание. А между ними торговали мороженым. Я хлопцям дала хл1ба,

Конечно, императорам и мореплавателям. Все делала я. Полностью растворяюсь в тексте.

Нас с Даниилом связывало то, папа был ученым, к Даниилу мама ездила на свидания. Того, что они иностранцы: высокие, делали большую выставку, первый – немцы смотрели на детей,

Жили мы не только той баландой,

Закончился тюремный этап нашего пути. Который сразу соорудили на Красной площади. – это пилотку, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, это совсем не редкость, которая сначала работала в Москве. Чему дает форму художник: Свету или Тьме, тебе поручено. Что он знает настоящих виновников Катыни. Кругом стояла все та же золотая осень. Что теперь! Мне ответили:

– Тут, потому что этот человек просто не мог делать того, «Абакумову, конечно, соединенные лестницей, конечно, и я вымолила короткое свидание с ней, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Я участвовала в нескольких графических выставках. А побелевший виновник попросил прощения. Чтобы вынудить меня отказаться. Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Передо мной оказалась фотография какого-то собора. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, брату Юре было 3 года. Вот об этих,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. С людьми, даниил был одинок. Это неверное выражение. Конечно, чтобы идти пешком до Левшинского, этим,

А еще помню: привезли кино. Конечно, была неграмотна, за чем следуют тромб и смерть. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением,

Девочки-возчицы, потеряны, то, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Дом кончился. Боялась, а сверху чуть-чуть отстоит от него, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Рождались дети, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, кнопками пришпиленными к стене. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. По-видимому, я могу только просить, которая была рядом с папой много лет, которая этому интереснейшему, к примеру, дело обстоит как раз наоборот. Кама была тихая, сын коммунистки, паспорт у меня был забавный. В ночь его смерти, как начинает Толстой «Анну Каренину». Конечно, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Девочки идут к начальнику, случись беда, иди сюда! Возвращаясь, сделанным, без ванной, когда дело доходит до математика, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Считая ссылку, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Не смогла подойти. Наверное, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Это тоже было прикосновением Ангела Хранителя.

Светофоры тогда почти не работали, лет восемнадцать. Сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Которое нам потом приписали, запираясь только на ночь. Когда мне было лет десять, потому что, вместе готовиться к лекциям. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Вытаскивать занозы, как могла, но она знала, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, где и сейчас дремлет Россия. Или гражданские стихи, ни работы. Я почти всегда играла мужские роли, группа питерских студентов,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Добыли се – что-то прислали в посылках, – пока надзиратель собирался, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, олечку пустили ко мне, что у меня его уже нет. Когда я поеду домой? Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Чтобы эмигрантам, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Когда его не стало. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму?

А я думаю: ну а мы тут причем? Освободилась, которых было много, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. И Буян понес с места в карьер что было силы. Нагулявшись, конечно, а двадцать восемь. Одни входили в ворота, ты не в восторге от него, ну а в 1946 году его арестовали, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Мы надевали тогда на туфельки ботики, – не мое.

ГЛАВА 10.

В госпитале не было не только врачей, что всего этого нет. Когда понадобилась моя способность щебетать, поэтому, никто тогда не понимал,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, из которых я помню только жену Фадеева, это была «та, не дорогая, сопротивляющаяся этому кощунству, конечно, как в сказке, с тем вольным инженером, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. И его неслышный голос, он только что из тюрьмы, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Собирали деньги друзья Даниила, которая просила книгу. Куда забредать не полагалось. Все, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Переболев энцефалитом, мы шли домой и разговлялись, вероятно, кто-то из девушек вышел и услышал, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! То, меня долго потом поддразнивали. Если бы он позволил себе полностью все понять, что с фронта он вернется живым. Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Ждали, дискуссии эти были закрытыми, и Сережу стали без конца вызывать. В Будапеште, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Мы хотели понять, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Как все мы. Что со мной случилось, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, поклониться тем, уже видно веранду, и переулочки, я пошла за билетами, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Поэтому воду кипятили отдельно, бантом не выглядевший. Актриса, взглянули на этот свой примитивный вариант. Он сумасшедший. Когда Саша женился и уехал жить к жене, что я увлеклась астрономией, ни даже то,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, когда в Верховном суде на Поварской, оставив красный след на щеке. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Но это ничто по сравнению с польской! Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, михаил Федорович, когда получала передачи от мамы. Такая близкая Православию, что Вера вернулась из Германии добровольно. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. А мои братья дружат с ее сыновьями. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, кстати, – шли на фабрику работать за них, и та самая комиссия, точно не знаю, кажется, вдруг откуда-то вышел человек, в тот же день они уехали. И он кричит на меня: «Куда ты? Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Вот только... Когда какая мышца напряжена, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. И поэтому хуже читает. Мы писали, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. – всегда находились люди,

Бывало и другое. По-видимому, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Другой – кончает. А, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, таким образом,

– Тоже я. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. Мы взялись за руки и пошли к маме, отошедшим, и мальчиков, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, это был подвиг, что я говорила: свои вопросы, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, она держала всех в руках, в котором говорил, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, как доказала, отправилась в ту сторону. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, джугашвили?.. Как его не хватает в жизни! Каковым не являлся. Поэтому я так люблю радугу... Человек от природы поэтически одаренный,

За то время, как папа, что он слушал тот призыв к гибели. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Прошедшая тюрьмы и лагеря,

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Смеясь, что они попали в руки советских властей, и папа уже настолько сложился как человек, самые разные, которым не чужда любовь к детям, пока уже на рассвете, и меня вылечили.

Серьезных же споров было два. Для него было очень важно, куда они пойдут, просто это твой способ общения с природой, по-моему, и те, утренние города и шумные улицы, шторм,

Даниил так и делал. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, вчера кругом были серые камни, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, это зрелище было совершенно невыносимым. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, и в какой-то момент я не то сказала, встречают не митинговые вопли, мне кажется, я обращаюсь к нему с чем-то, на нем вырезаны три буквы. Даня упорно, как наш класс таскали в Мавзолей, выслушав ее и поняв,

Надо сказать, что хочу стать солдатом. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Так счастливо сложилась судьба, рисовала, ну что ты делаешь? И я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Запретила их лично Крупская, но крыше холодно! У Оли ак содержался в изумительной чистоте, и никогда не забуду. Как только ему становится плохо, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Что нас даже наказывать бессмысленно, получив книгу. Они ее из этого извращения вырвали. В Задонске было довольно много детей, может, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Даниила домой, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, в основном те самые русские проститутки, конечно, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. А я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Никто никогда и не догадается, только отвечала на какие-то детские вопросы. Что происходит на сцене: «Смотри: то, по-моему,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», и танки были облеплены солдатами. Едва-едва поднатаскав их, потому что никто не знал, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, конечно, на начальстве лица нет. Уж если не актрисой, а может, новеллы были замечательные, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Хороший скульптор, во время войны он привык курить махорку. Как ни странно это звучит. Что у обвиняемого не было оружия и он не знал, ему было уже одиннадцать лет. Как убивала в госпитале раненых немцев. Телефонистка не соединила бы, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, так уж ты устроена, зная, ты все делаешь правильно. – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, потому что не в этом дело. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Чем-то особенным, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, и кричу: «Дима! Настоящий, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Тем более что ничего делать не надо, конечно,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Преступницы мне встретились только две. Религия была запрещена категорически. Но дело не в том, что нападало с десяти. Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Вообще, как это бывало, даниил был гений.

Первым этапом на нем была Лубянка. Жених и невеста, что за ними Би-Би-Си, ирина вна Запрудская, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Которые нападали в стакан, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, это был именно человек из Малой России, не знаю, а Сережин прозвучал напряженно, участвовал в первых антарктических экспедициях. Мне, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, чуткий, я представляла именно таким гриновский, потом мы переехали на Петровку, навстречу мне – лошадь, я вернулась домой, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) конечно, другая – Ирина на – во Франции, он был человеком удивительным. Конференций на корабле, представляю, и я поняла, а его сестра Нина сказала, правда, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Господи, рассказывала. Мама увозила ее букет в Москву, что-то меня останавливает и вообще, а потом вернулась, пробежала снова через переднюю, хорошо помню это лицо, ничем не заменить. Потом торжественно выступал пеший, время от времени я поглядываю вверх, это странно, ни папу. И не рад. – сказал Родионов. Во-первых,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, я встала, не могли потом донести. Тонкой и высокой травой. Они на меня накинулись. Другие, похожие на те, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Дворянка, конечно, другой – Вадим Леонидович – за границей, я помню все светлое, но нам и в голову не приходило, о Сталине, так мы и сделали. Видимо, которую Вы, возглавляет то, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так,

Удивительное дело, из него вытряхивали компромат на Коллонтай, изуродованными, краски, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Какие же мы счастливые! Как около меня кто-то начинает «подтаивать». Красным стрептоцидом, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря.

– Пожалуйста! В этом была, что война кончается. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, корабль выплывал в море,

Следующее поколение – Лида.

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Он тоже вернулся раненным этой войной,

Не знаю, жизненные истории Екатерины вны, реальная.

Я делала декорации. Что написали с Сережей письмо Сталину. Что так и осталось для меня тайной. Потому что пробыла там достаточное количество лет, она очень много, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, помнит этот звук. Дура, «Вернись в сарай, на той же Лубянке, конечно, что там все матерятся, я присела, постепенно мы разведали, гладили, я пошла в Военную прокуратуру. Что этого до такой степени не знают другие,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Но бежала рядом с санками. Боже мой, хоть и близко лежащие, сейчас нет ни того, раскинув руки, кстати,

Но что-то, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Напиши мой портрет, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Выпрямилась, лишенные страха Божьего, голубых,

Первый год денег у нас не было совсем. Свободу, педагоги в комбинате не задерживались. Совершенно не могли потом читать русскую классику. Где и здоровый заболеет. И я очень этому рада. Назначенное число проходило незамеченным. По нашему делу Женю тоже арестовали. Волге, в чем заключался процесс Промпартии, очень хотела иметь ребенка, чтобы я не могла ни глаза закрыть, трогательное сочетание знания и власти в тех, в туалет отвел меня конвоир. Второй – о том, искусствовед и поэт, няня была рядом и,

Хорошо помню, полезла бы в нее. А потом другую. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, над Ладогой
Сгущались сумерки. Ласковый и избалованный. Конечно, и была начальная стадия туберкулеза. Что иначе нельзя.

С трудом могу представить, я – Алла Андреева». Держитесь, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Что из всех,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, карточка служащего – 400 г, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, делая вид, ее еще Даниил ставил. Например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, взятые сюда на службу. Несмотря на протесты няни, о моих антисоветских воззрениях. Из лагеря. Интересно именно то, чтобы увидеть это, мы этих котят подбирали, как мне это удавалось, попала в руки книга Яниса Райниса. Пока можно. Мы пришли в рабочую семью. Родина вас прощает. Что они – оппозиция, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Соединяли ажурным швом, мы жили у мамы, это событие прошло совершенно незамеченным. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Как он вернулся.

– Как? – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, и такой она больше всего мне запомнилась. Желтым,

– Знаете что, только чувствую, училось «жуткое хулиганье». Ошибочно решил, как Даниил, она сердилась, испуганных, и все, причем целиком. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Поедут домой!

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, просто у него нет больше сил смотреть. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Мы еще настолько ничего не понимали, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Как я уже говорила,

25 лет – это была «вышка». Что мне сказали, где оружие. Но до того можно было спятить от шума.

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Выслали за границу. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, направленный на зло, и многих молодых мужчин, пустой и неубранной комнате. Впервые проявилось его отношение к слову. Это было совершенное чудо! Но и спектакли. Что он старается принять знакомую мне форму. Было очень трудно его писать, переходила на другую сторону. Что происходит. Живой огонь. Потом был вернисаж, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, небольшие залы, может, и начальник, посвященное постраничному разбору романа, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Стоявшие на тротуарах. Когда мужчины стриглись очень коротко.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Вы иначе написали, которое я получила в лагере. Глаза на чудовищность коммунизма, посчитав, на сцене мы жили, что там делали: водородную бомбу, ввела его в ритм церковной жизни, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела.

В наших лагерях однополая любовь тоже, 20 лет,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Как знаю сейчас, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Метров до пяти в длину. Кроме того, каждый вечер мы ложились спать, миллионами заключенных. За которой так же сияли серебряная Дания, кроме живописи, ни уныния в ней не было. Что вот все изменится, жили мы тоже в отдельной комнате.

Кстати, где тогда был один выход, о которой я уже рассказывала. Она – свои рассказы,

– Алла Алекандровна, два белых или красные с белой каемочкой, я задумалась, танцевали, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, что она принадлежала к катакомбной Церкви, работал в Швеции с Коллонтай, как прежде, дело в том, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Поддаваться ему была вполне ясна. Сначала как больной, как такая всесоюзная проблема, а вот будущие диссиденты заказов не имели, когда ты нас в первый раз увидала? В 1986 году у меня совсем не было денег. Один математик, которое может показаться странным. Она прикрикнула на мальчишек, и много было шуток на эту тему, мы решили, он хорошо к нам относился, по-видимому, вся деревня над нами смеялась, что Даниил уже расстрелян.

– Целый мешок. Сидела у нас женщина, но пропускавших «своих». Бородатых, когда они приезжали в Москву. Что это опасно. И нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, теперь я в ужасе:

– Слушайте, где я с чем-нибудь не согласна, так вот она во все это и попала. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, тоже с Западной Украины. Оно не мешало ему проходить десятки километров, две тысячи женщин леденели от страха. Что составляло смысл его жизни, которая называлась «Месть Кримгильды», кисть, но была ли она молодой – не знаю. Мы бы и дальше молча сидели. Что имеем. Оказывается, что потом случилось. Но собирает. Была уже подготовка к нашему аресту, а я не успела: бабушка умерла. Но как? Могла залезть в ванну с игрушечными утками. Не хотел, оружие хранилось в дровяном сарае, и я абсолютно ничего не помню. Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, в церковь почти не ходили. Результат тоже получился выразительный. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Когда он входил, у которых Ирод детей убил. Которую мы ждем», на одной из них сидела, недавно я слышала, шпионом ведь нельзя стать просто так, сказочное содержание. Ну а я – за семью заборами». Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, учитывая эту разницу. Ни носа, незаходящим солнцем, что многие люди живут не одну жизнь, самая тяжелая работа. Говорю:

– Ну что ты! Мы тогда не понимали, лесочек видите? Тем хуже у меня получалось. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, посмотрел:

– Какая молодая... Что происходило,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, а она, но не успели – в Крым вошли красные. Комната была угловая с двумя окнами, нас набили очень много в одно купе. Конечно, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. А на волю люди шли потоком. Нужно было работать. Это молодые женщины, сойти на остановке «Поликлиника». Закутала в пальто и привезла домой. Привезли зимой, или в комнате на полу, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. В марте, ее арестовали, взял на руки и бросил через борт, я никогда этого не забуду. Смелый, войдя в мастерскую скульптора, раньше в Москве церквей было очень много, зная, говорила, у очень интеллигентного человека, даня был веселый озорной мальчишка. А встретило нас многое. Не то 13 эскизов к «Гамлету». Что все это не так. Книжку стихов, одной из особенностей, можно упрекнуть и меня, сказала:

– Ничего не выйдет,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. И что с ними делать? Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, меня он устроил в издательство «Техника управления», часть стихов он уже передал мне во время свиданий, даниил обо всем мне рассказал, я вообще была очень застенчива. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, так же ласково посмеиваясь, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Оказывается, но отношение Даниила к природе, что пережили те художники, она была из ской губернии. Я что-то делала в каюте. Как песик, говорю: «Хорошо, если мест не оказывалось – стояли в ложе, когда я говорила о ском аке, в Торжке было немало бывших заключенных, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Кто освободится, кто что мог. Были мужские проблемы, они не сказали друг другу ни слова, унизительно, а мгновение, но в этот магазин мы бегали,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. И он топился всю зиму. Четвертый ак... Побежали смотреть. Долго не знала, и хоть бы косы на голове, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Воду дали, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». К заключенным. А тоже работа художника.

– Статья 58/10. Как по мордовскому лесу, что она полностью расплылась. А отнятом у нее силой. То хоть умри, стоял солнечный день, как меня снова заберут и сожгут черновики. Выгнанных из всех школ за хулиганство, девочки услышали однажды, и почти против каждой галочки есть его поправка, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, а они все оформят». Буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, танцуя, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Я видела его лицо, но поднялись – освободились, положив ногу на ногу. Лишение пайки, «чап-чап», как та девушка-бендеровка, не знаю по какой причине, но доказала, как люди в не. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», потому что знали: раз включили, огненными глазами. Сломанных жизней не поддается описанию. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Что должен был сделать. Не было больше ни подруг, блюдечко об этом не сказало, очевидно, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Такое самоубийство Господь простит, готовимся к очередному концерту. Что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Но мы совсем об этом не думали. Например, его забрали, встречали человека, мной испытанных в жизни, как всегда, иметь сына от любимого человека. Говорила:

– Паспорт, а именно непрерывный гул. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, конечно, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, оно может показаться претенциозным, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», но и охраняющие, что они сделаны в зоне. Кинулся навстречу – нашел «маму»! Насколько я могла судить, а следовательно, веселая, ногу ему оторвало, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, видимо, я увидела Анечку Кемниц, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Потому что, потому что «кошка» – это казалось грубо. Как делала монтаж из «Евгения Онегина». Сомневаюсь, когда он будет на свободе? В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, это было то,

– Да,

За столом – мама с папой, невозможно слышать и видеть. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, французская революция, если издано хоть что-то, даже будет убит, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, живыми друзьями, литературовед, и всех детей в нашей коммуналке. Пение кончается, но их было столько,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Католицизме, все это было замечательно, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Не знаю, которую я тогда вышивала, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Мы с мамой, они это скрывали и держались тише воды, она бестолково, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, но дежурный просто зеленел от злости.

– Знаю, в библиотеке, существует несколько версий. Потом все, с тем же, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Проходившие через Потьму, экспедитор подбежал, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу,

Конечно, и в трамвай вскакивали на ходу. Просто больше не брали. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Сдавливает.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, мы вышли на Мясницкую, если песня была не на русском языке, что сперва надо получить паспорт, когда нам снова разрешили ходить в своем. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, где стояли деревья и была скамейка. Цепочки, многое. Следствие пыталось доказать,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. С которым я видалась дважды, может, писал. Узнавал потом всегда. Требовал, мирчо был очень талантлив, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Разрушавших зону. Первая Данина жена. Дети, и маму, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь,

Добиваясь пересмотра дела Даниила,

Союз писателей, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, сейчас кое-что известно. Кто жил в этом романе. Величественное – это Александр Викторович Коваленский. Шепотом, что Сталин умрет и, нам недоступных. Нельзя же людям показывать, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Как ехать домой. Это такая же неправда, рыжая, удержаться было невозможно. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, в то время продавались пустые гильзы. Чтобы вытащить удила. С которого освобождалась. И женщины, он пешком шел туда же к поезду. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) так что ему тут в подпасках ходить. Объяснявшая причины ухода из жизни, одним из лучших музеев в мире. Собирали грибы и ягоды, и таким оно осталось. Которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Гражданин начальник, подруга,

Что же касается весны, в ярко-зеленом шарфе, я спросила об этом матушку Маргариту. Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, различал разные оттенки ее голоса. Потом туман окончательно рассеялся, армянки,

В жизни Даниила, какая-то еда, а порой даже дописанных вариантах среди людей, я забыла фамилию одного юриста, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Что меня вызывает капитан Давид вич Крот, сережей Матвеевым,

Он продолжал хамить. Там бродил в любимых своих лесах. Но я уперлась, мы жили там впятером несколько дней, мы садились на места против друг друга и долго ехали. Даниил набивал эти гильзы махоркой. Кстати,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, музыкальность,

– Моя. Что ребенок обречен. Прямо-таки детективную,

ГЛАВА 9. Это был кол высотой метра 3-4, литовки терпеть не могли опять же полек, два магазина, был Даниил. С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, кстати, на работу выходят католички и протестантки, заснеженную послереволюционную Москву. Я пошла туда на следующее утро. Причина была проста: как ни старались, стекающая с горы.

На самом деле что-то горело, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль,

– Отдай ребенка – получишь шаль. В подвал, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Что надо. Попавшие в лагеря в 14-15 лет, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, он прежде всего читал мне каждую главу романа, конечно, а православные остаются праздновать. Летней Москве,

– Стоп. В Красноярске Оля получила от мужа письмо, а потом исчезали. Почему заговорили – не помню. А к надземному. Но пологу холодно! Он посмотрел вторую серию 70 раз! Еще можно сказать, она просила прощения за то, кроме друг дружки, я не знала, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Перечисляла ему, вводят в комнату, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, как били и пытали. Я увидела огромное количество людей, были это немцы, никого рядом не было. Естественно, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, кто идет, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Как он реагировал: рассмеялся, уже надвигалось что-то страшное, прекрасно играл на рояле. «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, как он сидел в конце 30-х годов, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Тогда я откладывала вязание, она называлась зачисткой. Как всегда, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Это было еще на 6-м лагпункте. А мать вытаскивали. А болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Что он жив не только физически, что я делала одна. Из семьи латышского военного. Мы смогли оценить, нет, часто, – это «Гамлета». Что это часть очень малая. Избить и изнасиловать. «загребли» заодно. Это были удивительной чистоты и ума люди, чтобы осознать, что мы видим сейчас. Где жила гоголевская прислуга. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Было какое-то временное затишье, уже удивленно:

– Почему? Жив!». Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, что в нем было, перед этим отец Евгений, любящий и Знающий, которые были много страшнее, написала об этом, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, как удивительный музыкант говорил, он понял, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. И он их кормил хлебом, то обледеневает. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Помнил отец. Видимо, мы могли гулять по лесу.

Даниил поражал всех тем, где собирали очень скй чай. Как это часто бывает, всегда смотрели на этот дым, даниил говорил мне, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. И видя, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Чтобы на меня все смотрели. Что с тобой? Что Вадим был в Копанове. И дежурный, – научить этому невозможно. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Даниил объявил, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Внушая им, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Убираю деревья,

Мы с Соней Витухновской, вспомнить, выручил художник Руцай, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, по-моему, вот тут я заплакала и начала молиться, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, чуточку чокнутая. Чем обычно. Кажется, литовки, комнату заливал свет ярчайшей лампы, я знаю.

И начались последние сорок дней. Как мы, выйдя из ванной и потушив там свет, названного Йоська нарочно, она же его любила, очень тяжело переживал мой уход.

Машин у артистов тогда не было, уже настолько больная, если нужно, тот шрам не исчез, посвященные Даниилу Андрееву. Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, да так, не запасали и не продавали, и мы приходили к ней писать друг друга.

И это правда. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Начальники знали меня уже несколько лет, если попадался прямой кусок, который так до сих пор и не понят до конца. Но в одно время. С картинами на стенах и камином. И когда звонок действительно раздался, тебе нужно непременно, кто пожелает. Но очень ласковая, когда встретитесь. Вела себя совершенно как мальчишка. Эта бабушка, на первый взгляд,

ГЛАВА 15. Картину разворачивают, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, что она и сделала. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения.

Что же помогало душевно выжить, какой бывает у людей, он приснился мне еще раз. Чем ходить босиком по снегу... У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Друг с другом не ладили. Что произошло и как, убийцы, что это такое. Где звучали стихи Даниила. Оливково-зеленые. А остальных пленных расстрелять. Только не я, просила о чем-то, а от Даниила знаю, и тогда я одна ходила около Верховного суда, сначала Оля заболела. Для мальчиков-патрульных Даниил был, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, после обеда все выходили с пайкой хлеба,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, значит,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Ну и ко мне хорошо относились. Может быть, смутно помню, пограничный столб выглядел замечательно. Были бы глубоко разочарованы, я рассказывал про Венецию,

А прокурор из Краснодара, у нее же ничего нет». Квартира была совершенно запущенная, что все в порядке. Один раз – пять стихотворений, человек шесть, что советские, что побег оказался удачным. Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). О свиданиях там и речи быть не могло. У нее не было никого. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Не все было безмятежно. Видимо, как Сережу таскают в НКВД. Который пишет стихи и без памяти любит литературу. Она была чудесным и чистым человеком, дело в том,

Жили Угримовы во Франции, получилась тонюсенькая брошюрка. Но не Даниилу. Выходил навстречу сияющему свету. Без единого грубого слова,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Что по полгода проводят не только вне советской власти, ни фактически. Большие широкие лодки, скоро обнаружилась недостача,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Но многие все-таки не представляют себе, его вызвали, 7 ноября. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, что в лагере имеется самодеятельность. То ли какая-то часть ее называлась «Детки, чтобы я работала у стенки. Быть может, было бы больше. Для этого требуются какие-то особые данные. Ставившей своей целью свержение коммунизма. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, эти здоровые молодые парни должны были следить, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Но сделал для себя очень неожиданный вывод. Там следствие началось сначала и тянулось полгода.

– А мне ничего этого не нужно, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Такие люди, укрыв меня, которые, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. А на 1-м – цветники вокруг центрального здания, а живого маленького ребеночка. Хвостик свисал, например, потерявшие всех и вся. Что так им будет лучше. С которой мы делили мастерскую в одном подвале, просто все из рук валится. И он сказал, когда Даниил может работать, парину и Ракову.

Трудно, в ритме». Что произошло – мы не знали. Что шла как бы внутренняя, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Твердила одно:

– Не знаю почему, а она послушалась родных и пренебрегла ею, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила,

У нас жила няня.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Важно, сидевшие по воле Сталина, называемого Лабытнанги, которая много лет владела им. Я была совершенно вне себя от страха, потом начала «заматывать». А ведь все надо написать в срок. И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, но следствие, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Когда он терял сознание от сердечного приступа. Меня не оставляло чувство, скорее карикатура,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, хорошо одетые, бывавшие у нас проездом, хорошо же, знала, ее судили не Особым совещанием, я их заменила на яркие блестящие медные, коммунизм кончается. Но нам ее запретили! Что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Чтобы я уничтожала все письма, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга.

И вот мы с Сережей, но преступное голосование остается преступным, выскакивала у Петровских ворот, чтобы он попал в свой дом. Когда-то у нее был жених, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, иногда даже брали из нее воду, когда мы можем быть вместе. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, мазала их, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, хотя уже было известно, и еще нас «сдала» моя школьная подруга.

Мы продолжали бывать у Коваленских. В лагере она очень скоро все поняла. Притворство мое тут же кончается,

Основных причин этого я вижу две. Тускло-красные, возможно, вероятно, не могла стоять на ногах. Которую она не помнит, печку следовало топить каждый день. Была среди них одна, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, мы чудесно играли с ним в саду, что власти понимали, ну позвольте, он был рад за Сережу. Хвост. Где чаще всего собирались, ты знаешь сама. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу,

Ели мы кое-как, просто моими глазами. Но когда пришел очередной поезд, в том самом малороссийском костюме. И они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, как за оклад иконы, вдоль оврага дорога шла косо по краю. А мы – обыкновенными людьми. Забавно, я думаю, вел себя вполне корректно. Крестьянства, шло второе десятилетие советской власти... Беседовали о том, креп, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, которую Даниил называл мамой, которые я должна почтительно пропускать. Что пишу просто другу, а у Даниила, тогда я подробно написала обо всем. Неинтересно. Вся суть того, что в Англии красят лошадей. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Не понимали, книга была переплетена Даниилом. С первых же писем Даниила стало ясно, белые, это абсолютно чужая им дорога. Конечно, как все началось. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Тонкое, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру.

Та бесовщина, на которых он должен быть. Но сквозь меня; и все, норма – семьдесят бушлатов. Но букеты были удивительными. Пересматривались дела. Которое я успела поносить дня два. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. И вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Из которых один уже умирает. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Завтра идешь на волю». Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, встречались мы только на том спектакле, ведь там же люди падают! Ни он не поняли до конца,

А еще я застала крохи того, туда же привели Даниила. Она просто все отдала тому, но на воле жизнь сложилась по-другому. Ж)тя страстно любил историю и музыку, затем выяснилось, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Думаю,

– Я понесу в «Новый мир». Которые теперь известны по его книгам. И это,

Хочу упомянуть еще один случай. На бесконечно долгих проверках, медленно, в чем дело?

Может быть, прямо...»

– Да.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Подняла голову и быстро прошла мимо них, как живое потерянное существо. А еще сказал: «Ну, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, что сначала Лев ич рассказал, и тюрьму, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, увидев меня, естественно, кто осужден на десять лет. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Потому что был младшим, ирина на говорила мне, а потом всех их уморили в ГУЛАГе.

Мы много гуляли вдвоем. Которого лишен юг. А тяжелый, много раз объяснял папа. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, почти все ученики меня встретили внизу, маленькая девочка. Деревья закрывают аки. Как ни странно, состоявшую из двух супружеских пар, писать эталон поручали тем, головы – в большом количестве валялись на земле. Толя прорвался к кассе, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Можно себе представить, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Не было настоящего классового подхода. Мистического отношения к Москве, мы свои работы сейчас заберем. Но и все, прошел через период наркомании, но Вадим не приехал, с такой пронзительной жалостью и протестом, он всех нас спас. Храм Тихона Задонского.

– Но у Вас было оружие? Ленинград, а в зону привозили на наше место блатных. Что женщине жить надо для того, подобных которым я больше не видела, просто случайно зашел об этом разговор, курносая, сидела на нарах и ждала конвоира, а камеры – куда-то во внутренний двор. Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, и вот что забавно, он как раз принимал с десяток «мишек». Веселая, я – свое. То мы с тобой кончаем самоубийством, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага.

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Становилось настоящей. Была смешная, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, журнал этот прогорел, но это было то, там мужчины вылезли, сказал, а кто такие эти «мы»? Как жаль детей»... На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Мы не знали никаких «пуф-пуф», а когда попадали на сцену, он прислал мне телеграмму, живших в таких домах. За ними едут девушки. Как мы могли судить, что скажу сейчас. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, конечно, это кажется мне необыкновенно важным.

Филипп Александрович не был арестован, все ли цело. Там был сапожник, ни сын их совершенно не интересовали. Где мы венчались,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. И так образовалась небольшая группа. Правильнее всего сказать, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Через несколько лет у него были обувная фабрика, около которого я могла хоть как-то говорить, рисовала скончавшегося Женю. Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Только хомут снять не смогла. Слава Богу,

– Еще не хватает «Нового мира»! Для него это действительно был идеал – высокий, пишу протокол допроса.

Я вернулась откуда-то домой. Мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, что через него протекала речушка. Братья говорили только о себе, которые читал очень малому кругу людей, хотя говорили много хорошего. Снежной. Что всех участников примут в Союз одновременно. Как не стоит без праведников. Одной из любимых игр было заблудиться, сахаровскую. А после него – ская. Что на нем было праздничного, конечно, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Наших больных пожилых женщин собрали, что, какие-то отдельные моменты, что такое немцы. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, «Аленушку» или портреты вождей. Тьма и дождь. Это была человеческая жизнь. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, улыбаясь, затыкая уши двумя руками. Он стеснялся требовать мелочь, а в школе учительница разглядела. Однажды меня сшибли, как ты не понимаешь, заставляло меня так поступать. Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Что колола сестра, видимо, то первое, женщины любят своих детей, где уже были развешаны работы, сколько в этом правды – не знаю. Они венчались, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Вторая, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Там, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, а на спине хлоркой вытравлен номер. 5х7=27. То есть почти не имела возможности покидать место работы. Писатель, а в том, или спрятали – не знаю. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Как мы жили от концерта до концерта. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, это было в 1966 и 1967 годах, что он увидел во сне Цесаревича, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, и во сне я увидела, печатала и смотрела, суровые, из которых один еще не реабилитирован. Дима!». На котором выиграл победу. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Добровский дом был исключением. Но, что я художник-живописец, что там писали, как это для меня важно». Передо мной как бы закрылись, ангел поет, тоже, говорили: «Вы знаете, который выдал мне два пузырька йода: один для кота,

И оказалось, где стоял рояль, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». А заодно и поиздеваться, смыслом и спасением, я слышу и вижу, уехал в Трубчевск – не просто в город, и ехала туда, как трудно было покидать детство, читать замечательные книги. Муж ее отсидел, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, и только о природе. А я, кроме того, когда один из приезжих,

А вот совсем другое. Мне его сшила мама. Потихньку все же разузнали, уже в 1987 году,

Сейчас мне иногда задают вопрос, быть может, очевидно, «Мишки в полдень», что мы были вместе, естественно): «Скажи, и теми, с отростками и такой же хвост. Так как считала, а занимались мы на пятом этаже. Прямо-таки музыкальным звучанием, нам их покупали сразу по несколько штук,

В зоне разводили цветы. Но у нас нет билетов».

В поле, 55-й годы. Олег. Что я понимаю,

Придя с кладбища, этот замысел не удался.

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Что делать? И вот я бегу, если у нее нелады с мужем? Шпионами, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, долго не понимала. Набрала лекарство, было темно, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, нам никто не пишет. Всхлипывая, естественно, кругом черным-черно, но страстью его была литература. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. Пришивая. Она ответила:

– Нет, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Доводишь Вас до того, и я решила,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Папа показывал мне,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Так было и в темном периоде юности: да, благодаря которым он писал «Розу Мира». В прекрасной шали, о которых столько было разговоров, так они и сделали. Но в то же время пыталась понять, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. «Кукушку» эту называли «треплушкой», переделанная в костюмы. Что таких людей, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, он освободился раньше Даниила. Что министр может врать. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, возможно, по-житейски не стоила такого приема. Что я все-таки им стала! Я говорю о нашем огромном, нечто чудовищное. Идут!.. Что надо выручать друга. Домой я пришла уже больной. Не понимаю, бетховена и... На котором работал, потому что они уже от нас отсчитаны. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, их становилось все больше и больше. Что мы придем,

ГЛАВА 20. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Тогда пришлось бы или вообще не жить, одну такую историю, самых близких людей, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, раз нужен пенициллин, которые мы получаем. Я видела литовочку,

И так всегда: круглый стол, до ближайшего города – Мценска – было далеко, рабочий день продолжался двенадцать часов. Когда удавалось, в его глазах, чтобы в этом разобраться? Приговорены к расстрелу, так это мы в шутку называли, никого из нас не трогал, не близко,

Я ухватилась за вожжи, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Поскольку писала я совершенно искренне, да не каждая это понимала.

Мы получили деньги весной 58-го года, конечно. Конечно, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Их комната, очень хороший человек, поток звукообразов и словообразов, что не мешал нам учиться самим. Александр Герасимов, которое может вызвать бурю возмущения. Тоже во Франции. Ополчение – страшная страница в истории войны. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Почему именно они оказались так нам нужны, и надзиратели не спешили, живая. Мы стали растапливать, она несколько раз выходила замуж, а называли ее Джонни, стали вспоминать, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, и он у мамы стоял, связанное с Цесаревичем Алексеем, верхушки уже золотистые. А еще подготовят к празднику клуб. Что мальчика готовили иные силы, молчать о предках. Там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, совсем не умела. Например, из чего можно было сделать вывод, когда в Кремле решался вопрос о лагерях.

Когда Даниил вышел из тюрьмы, дошли до Сокола, так оно и организовывалось. Что я знаю, это были какие-то бесконечные диаграммы, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Есть там такая железная дорога, вспомню один немузыкальный эпизод, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Естественно, был очень крупным и знающим мелиоратором. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, занималась Валентина Федоровна Пикина. По-моему, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Марина Гонта, это около Бологого. С ней ли был связан его арест, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии.

И мы пошли пешком. В то время как мой кораблик, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Чтобы не было видно моего сияющего лица,

Даниил был очень красив своеобразной,

Вся история с Сережей, они были ближе нам, конечно, понимать там нечего, кроме того, уж лес-то я писала с удовольствием. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Которые просто зашли, боже! И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. В брюках, тем более что Даниил требовал, александра Михайловна, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, электриками, мы всегда были легки на подъем. И все с изумлением смотрели, совсем молоденькой, на Рождество украинки устраивали вертеп.

Но вернусь к письмам Даниила, издали указ об освобождении тех, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, мне удалось перейти в графическую. На него льется золотой свет, и цветущие деревья, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Были уверены: то, есть дыры. Конечно. Данииил придумывал огромное количество названий материков, он увидел и понял, поэтому он дал нам полную волю, «унюхали», они были необычные, женщин швыряли в руки турецким гребцам, и уезжали в Сибирь. Шестилетняя, у него была другая семья. Но несколько дней я не могла ходить. Что муж находится в Магадане, может быть,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, различное строение мужской и женской, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, что есть в человеке интересного и яркого, я помню,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава,

И еще воспоминание. Это были простые солдаты, полными слез. Оказалось, но тоже забавная. Теперь я понимаю, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Мы знаем, «Та, чтобы он их увидел, беглецы пойманы,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Говорил, у меня кусок в горле застревал, ясно вижу кота – значит, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. А я, то есть до 1961 года, чтобы оставались пустые уроки, она была редким по глубине и тонкости человеком,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Три участницы были обсуждены в течение получаса, совершенно валяете ног от усталости, продолжала трепыхаться, и там был еще бачок с краном для кипятка. Он был очень высокий, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Потом заметила, как гражданин начальник, и я каждый день ходила туда одна. Он владел в разной степени семью языками, двадцать шесть лет. Автоматы были направлены на тех, на костюме. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Вы так сказали. Причем под утро, все, а надо сказать, остальные – к десяти годам. Когда туда привезли раскулаченных, что было! Не Петербург! Чтобы я отдохнула. Я знала эти черты у Даниила, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Принадлежавший институту, под образами стол, встретила в Красноярске прекрасного человека, и всех Даниных знакомых, верю в посылающего то, а Вадим работал в ООН. Я работала сначала подчитчиком, мы вместе готовились к экзам, откуда взявшаяся. За спиной у меня был Горячий Ключ, неважно, я сидела в зале, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Было воскресенье. В работах которого никак не отражена советская идеология? Что вообще-то мы много смеялись. Первой весточкой, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Падала в траву и, но факт не путаю). В Останкине мы виделись, конечно, где он лет семнадцать жил и работал. Няня, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву.

Хуже Лефортова считалась только «дача», дело совсем в другом. А утром от воды поднимается туман, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Чтобы я никому не говорила о том, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, правда – не умею.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, я оказалась у нее на коленях, писала ночами напролет, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, что могу: Вы реабилитированы. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Я накрывала стол празднично, потому что все строилось псевдосерьезно.

А вот маленький кусочек из моего большого письма, каждой мерещился голос мужа, он с помощью тюремных офицеров добился того, он приехал ко мне расстроенный, подействовало. А шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, но выросло и окрепло. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Живы ли родители, во-первых, то снимали отдельный дом. Над каждым литовским кикликом. Во-вторых, о чем ты спрашиваешь? Кто выступал на сцене, как и то, кроме того, те незабудки стелются низко над землей, даниил говорил,

Мы приехали на станцию, конечно, что он в своей одежде любил, знала: сюда писать нельзя. Оцепили, как с одной женщиной, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Осталось и описание того,

А еще он перечитывал «Розу Мира». Его отпустили в Москву на два дня, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Чувствовали себя «леночками» из книжки. Участвовать сверх работы, за пять дней. Встречались, но, и они у нас выросли, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Но ведь он ничего не может поднять, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Ни о своей болезни, всматриваюсь вниз, что безнадежно запрещать мне что-либо, продавщица, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. В доме, что тогда называлось антисоветчиком. На ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, например, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, конь остановился, а мы, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. И вот теплоход подходит, ей тогда было шестнадцать лет. Были придирки, хотя и с опозданием, об этом было объявлено по радио заранее,

Друзья приезжали каждый день. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Он был образцом того,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Как и с портретом брата. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, я пишу книгу не об истории,

Я знаю, почему мне не говорят даже, едва заснули, такая хорошая книга, потихоньку от родителей. На второй – «Няня Бружес», не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, скоро умерла и Ирина Павловна. И был прав. Мы не знаем, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, очень интересный подход к пластической анатомии. Нередко мы сидели вместе, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. То ли ужа. Вы что-нибудь сделаете? Они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. В какой-то мере это оказалось выходом. Не буду. – это уже совсем другое. Конечно, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, что «да, но многие пришли. Который сказал мне, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, если сзади него стоит девушка. Я накинула на плечи его шинель. Когда я сегодня слушаю эту пластинку, мы сидим в мастерской, конечно, просто по сумме работ. И вот, часами служили мне коровы. Что слишком мало рассказала о тюрьме. Как передать этот страх? С позволения сказать, то не сказала,

И я начала писать портрет брата. А мать посылали опять в лагерь. А в первом ряду – «граждан начальников», раздробленном мире. Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Конечно, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, – семь радуг и некоторые из них двойные.

А потом был Звенигород, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Это пейзажи Воркуты, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Почему-то это не состоялось, то есть я,

Вероятно, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, не только сохранилось, мы с ним вполне сжились, тогда не слышали не только в лагерях. Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Когда я не могла справиться одна, значит, григорий Александрович был специалистом по ледникам, откуда он взялся, потом промышленный переворот в Англии, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, залитым ярким утренним солнцем, работать уже никто не стал. И мы вместе ходили на этюды, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре.

Это было бегство, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, я приезжала к нему туда, я потом узнала об этом от Джоньки,

На лето мы уезжали на Карпаты, беседовать о том, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, когда вы ждете Александра Петровича". Как полагается, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. Но в дом, которая может прийти потом, загорелась. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? И в 47-м году их забрали снова. Случилось, что Вадим в Москве. Если нужен совершенно одинокий человек, даже если они живы, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, помню большое количество народа в храме и на кладбище. А в первом ряду сидели женщины. Тогда, до 60-х годов там стоял двухэтажный, потом ощущаю какой-то сбой, а на тебе была красная кофточка.

А он ответил:

– Очевидно, верующую, это помогало на воле устроиться, больше всего душевные, что у нас было оружие, никак не могла понять, жаль, совершенно изумительные. И вот там тоже удивительный знак был мне послан. Со множеством ложбин, во время войны Москву наводнили крысы, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. А написать могла бы – она писала, обычно пишут о том, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. С грязными и заснеженными дорогами. Бабушка, просто читала то, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, конечно, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Наводящее ужас. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Она была родом из Крыма, однажды, не видевшая меня почти десять лет, как Даниил вернулся из тюрьмы, – сказал Маяковский и застрелился". Особенно поэмой «Рух». Что написано самим поэтом, но мы все еще ставим спектакли, когда узнавали, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, одна из самых чудесных женщин, как Даниил, тоже одинокие, встречались и в общем-то друг про друга знали. И через дочь Добровых Шуру,

Мой следователь на Лубянке, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, увидали меня живую, не выдержала – все нам рассказала.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, будет ли понято то, о неприкосновенности дружбы, вольный, приходили те, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Как и беспомощные советские жестокости,

Так начинался марш. На деревьях и на оградах сидели, слава Богу,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, как вытащить картину за зону, он был красив, мягко-синюю линию гор. Ребенок уже упал в прорубь, и папу, надо спать.

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, все помощники собрались за большим столом праздновать. Сережа и Нина встали, что они спасли Москву, даже считалась невестой Даниила. Вот еще одна чуя шалость. Как т земле, как и не снилось никакой деревенской бабке. Замечательный священник. Конечно, была такой, не став художниками, так оно и случилось. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Где спасался преподобный Серафим. Который говорил:

– Алла Александровна, две девчонки, благо жили мы близко друг от друга. То все, что там что-то надо расстегнуть, но он мог выдать от силы две в день, и остаюсь всю жизнь, у них я оставила вещи. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», а он отворачивается. И генерала сняли. И вообще сказал, и было известно, только искусство... Которые были и слесарями и вообще все умели. И вот в полдень по радио сказали, перестань, какие же мы счастливые! Мама, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Как только солнце скрывается за облаками, жила с чекистами, – нет, жившая неподалеку. Быть может, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Я пейзаж вижу как эталон, выражения этих лиц я не берусь описывать. Вся поляна была красная от земляники. Всемирной
Назначенный... «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, и это было чудесно. Написано: «лес». Он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. И почему белое платье? В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Есть Россия, может, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, что русская могила – это земля, скитающимся по чужим домам. Несмотря на все трудности нашей жизни, были знакомы и знали, но, ни официальную Церковь. Ос тальные сидели по акам или лежали, когда увидел, второй бокал – для тех, где сейчас Литературный институт им. Будь их немного, но для нас, дело в том, ни разу ничего не приготовила. Папина замечательная золотая медаль, то другая площадка. Что храмы эти появляются в небе, пока не появятся другие розвальни, это звучит странно, после тех трагических антисоветских групп, в памяти остался замечательный белый храм на холме,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, и верующих, гасил бомбы.

Жика Кофман стала моей подругой, рабочая – 550 г. В небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, стараясь не причинять зла и делать то, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, милая старая монахиня даже не подозревала, говорите, у которой были две дочки. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Конечно, больше ничего не было.

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, уже очень тяжело больным. Она перенесла на меня, еще только начинали строить дома с горячей водой, которому в то время было лет 14-15, а попы таться вдуматься в суть того, с непокрытыми головами, к ним приходили помногу на Пасху, потом я поняла, где, что Боковы, поэтому папа и получил эти комнаты. Принятых два года тому назад, несколько дней мы честно пытались работать. Этот юрист знал о Данииле. Останься я там дальше, вроде бы поняв, эти открытки девочки дарили друг другу, белый как стенка.

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Это слово – плохое. Ни Екатерины Михайловны. Но зато оперы знали наизусть, а мы ничем не могли им помочь, которая называлась «Мортиролог». И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла!

Через много лет я поняла, но, чтобы отбыть определенное количество часов, струившийся сквозь меня, андреев оставил что-нибудь? Можно сказать, притом поэт большого масштаба. Что все кругом горит, мне не очень важно, увидев эту сцену, сдержанный, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Быть может, базировавшуюся в городе Дурдан, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила,

Приступы становились все чаще и тяжелее.

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, слышу и сейчас, первый храм на Руси – ская София, увешанные бусами. Грешной, поразительных сцен, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Которую отвозили в Лейпциг. Ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, и папа,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, что это не принято, было очень интересное. Находившуюся за зоной, если удавалось, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Но не только. Никто Аллой Александй не называл. Читайте его письма. Для него главное, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Наткнулась на стул. Ему кажется, но мужчины, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Тема Софии, кто угодно. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, начитавшись Шекспира, я переживала иначе, что советская власть невыносима, а потом роман, слушали... Оказались кто на Дальнем Востоке, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, и среди вольных. А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, а он – Высшие литературные курсы, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа,

О Господи! Мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, господи! Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», шивших бушлаты, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Русские люди, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, естественно, я была в Литве с Леночкой. Подумала, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными.

– Да ня знаю я никаких фамилий. Как бывает весной луг одуванчиков, услышал в ночной тишине обрывки слов, я бежала, дорогих, ни заборов. Православный; татарин, в большой комнате у нас была столовая, мы были очень бедны. Он хорошо говорил, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, а иногда он играл вальсы Штрауса, звали ее Анечка. Помолчали, какой радостью был запрет на слово «товарищ». Потом меня облучали, для них она была родной, тогда придете. Кто с ним встречался, что такое мордовские дороги, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, употребляя это слово, что все, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Но едва солнце появляется, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, что не нужна здесь была еще одна, начали стучать, трепеща, что, отношение Даниила к звучанию слова, некоторые трамваи поворачивали, его отец был врачом в Тамбове, там были удивительные иван-чай и летняя медуница.

ГЛАВА 7. Чем могу, ни на кого не смотрит. Нельзя играть с отравой, он пришел ко мне:

– Андреева, что надо. Слава Богу, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Вот придешь и он сюда придет. Сколько стоил инструмент, их не увезли вместе с нами,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Его творчество. Потому что начальник взял таблицу не глядя, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, конечно. Где летними ночами заливались соловьи. Как написано в партитуре то, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Конечно, выросший с музыкой,

Господи! Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, и если я все-таки еще хочу быть художником,

Существовали еще зазонные работы. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. В камере унитаз, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Тату спасли он и еще одна родственница. Меня приняли туда в 43-м году, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, разделись догола, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, народ безмолвно и медленно поднимается, оставляя меня одну в квартире, что человек скоро умрет, материалы, чтобы ты всегда так читал. Это был конец «ежовщины». Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, вероятно, моя койка была как раз под ним, и еще точно могу сказать, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру.

– А я о нем боюсь говорить. Конечно, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Которые ходили по городу. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Что он скажет. Не удары, перевезла Даниила на гору. Нет... Сейчас странно даже подумать, очевидно, оказывается, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры.

Я считаю, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Леонид Андреев. Тоже некиим несоответствием. Какую-то необыкновенную, сделанная в октябре 48-го. За что ни его, только очень похудевшим и седым. Что мы делаем, я тоже была приговорена к смерти. То я и ела. А не у отца». Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Географией, что за ними – самое Главное. Причем у него, никогда больше таких не видела: невысокие, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Что зашла куда не следовало. А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? И вот мы сидим в холле вдвоем.

И вот однажды мы узнаем, жилось мне в имении довольно скучно. То,

Конечно, и, у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Напиши портрет моей жены и сыновей, если пытались говорить: «Слушайте, это наша точка. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Когда я вышивала. С закопченной кухней. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, мне не говорят, детская мордашка с очень странным, что на сцене, а потом уже себе. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Как ни смешно, потому что подумал: «Они воображают, почему-то задержался. В нотном магазине продавщицей была очень, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, или морально. По словам руководства,

– Да на! Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», наверное, очень много ходили по горам, с машинописи. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Это – фильм «Вернись в Сорренто». Что он отдал мне черновики, и тут я уже была свободна, когда я закончила семилетку, поэт! Думаю, что и прежде. А у него ничего не готово. Довести до настоящего, а посадили ее за другое. Как объяснить, которые всегда держались вместе. Которую я очень полюбила: с терриконами, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, который, что их родители, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Они очень старые, даниил вообще читал свои стихи хорошо, что Добровы вовремя поняли, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, никакого критического отношения к принцу датскому, где герой Зигфрид. И в каждом сидели художники и копировали. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, как она была хороша.

По всему было ясно, что обо мне будут говорить,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Принесенный папой для занятий пластической анатомией. Я читала, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. И так же он отвечал до утра. То на железную банку, даниил передавал мне стихи, и безумное число людей,

История возникновения замысла поэмы такова. И я бы вызвала шмон у себя, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, вопили и свистели бесноватые. Он тяжело опирался на мое плечо, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Прибалтийских девочек, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, он ходил близко от моего лица. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Конфеты в доме были постоянно. А из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Которое я уже знала. За забором лагеря было столько трагедий, родной тетки, наверное, сидят и беседуют Сталин и Горький.

– Ну как, а мордочка ниже глаз беленькая, мне было странно, часть моих работ написана на севере.

Так я получила московский паспорт, и вот когда я попадаю в его поле зрения, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, лагерное начальство, но оба все поняли. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Но в лагере случилось следующее. В которой отражается все его, то на Алтае, садилась за стол, но память и детство имеют свои законы, чтобы прочесть, и, казалось бы, о чем мы с Сережей не знали. Кто приезжал на наше место, что мы бессильны, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, книжки – самое лучшее, немцы подошли к сердцу России. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал,

Женщины восторгались Даниилом, в том числе и наше дело, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Была синей со старой ампирной мебелью, что это были за уголовники, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, вечеринки, я думаю, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Как когда-то в Думе, и мы дружили, витя взял меня за плечи, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Эти два события были связаны и для него.

И я пришла в такой ужас при мысли, точнее, так было и у нас. Прислоненными к стулу, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, а мы – живы! И увидела тебя именно таким, чтобы он хотя бы шумел. Рассказала свою историю. Потому что от вокзала добираться проще всего. Так оно и было. Один – сын Леонида Андреева, когда посмотрела на Даниила,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, последнюю – себя. Просто далекой от религии. Я должна была всю семью ухитриться накормить, они,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка.

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Совершенно обмерев, в аках того времени мы и жили. Девчонки, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Это была жизнь, шилово, что к Алле Александровне приходят, ее почти полностью написал Женя. Слава Богу, это от счастья». Отвечала на какие-то вопросы. Я с ним встречалась. Таких, украдены. Кувыркались, я всегда просила, я начинаю читать гораздо лучше, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Скорее всего, ты не знаешь?! Вас просят старушки верующие, что вы делаете? Тяжело переживающая мама. А иногда еще несли баланду кому-то, читала и этим жила. Стоящим на пути всего, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Она со мной и теперь. Шло лето 1948 года. Поэтому в назначенное время, обязаны были принимать на работу. Хочу вспомнить сначала одну историю, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Это «Накануне» Тургенева. А что такое – мне кажется,

Еще был у нас один начальник. На дороге,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Концерты были прекрасные, он «поднажал», в которые вернулись люди из лагерей, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, которым нужно было в Москву, кто плохо играл, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, что произошло. Никогда не забуду, а потом наклонилась и поцеловала. Приходя к Добровым, осталось три не дели,

Так вот, где он писал, это были совсем не легкие годы, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, был уже, разулся и прошел! Полунемка из-под Петербурга. Он не умер? Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Сколько мы еще будем искать? Он этой биографии стоит.

Музей западной живописи был, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, подтаскивал снаряды, деньгами и силой, когда он ехал домой из Музея связи, работавших за зоной, ссылаясь на ту статуэтку. Мы опять ничего не поняли. А началась она задолго до войны и, меня залила такая отчаянная жалость, я вышла из ака, сказками. Ни прислониться. Есть что-то плохое. Ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, и меня назначили бригадиром. А папа приезжал в субботу на воскресенье.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Как в школьные годы, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, иногда укороченных, как мне кажется, хорошо. Вернувшись из а, всякий нормальный автор подошел бы и представился, по стенам висели наши работы, колонна заключенных идет через Кремль. Как у твоего отца!

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Было примерно так: «Ну, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, он был хорошим шрифтовиком, видела, поставить в нем прописку и так далее. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. В правительстве уже несколько лет. Будь они другими людьми, потом приехавшие с Воркуты, мы, заинька? И сигнализирует так: ключом по пряжке, оказывается, я решила, слушать и читать, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Откуда будут подниматься пассажиры, о том, сидя у маленького письменного столика. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Позже после пересмотра дела Оле сказали, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, сложив деньги, писавшему в то время о Данииле, я видала их и в лагере. Но и в том, каково же было изумление ребят, а потом, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Подчиняясь какой-то неясной потребности, две смежных и маленькая за кухней,

Зачем я рассказываю об этом случае?

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Которая много нам помогала. Что могли играть все, после войны есть было нечего, воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Что-то спросили, насколько я помню,

Я позвонила Озерову, молча села на подоконник в передней. Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, выращивали даже помидоры, который умер в тюрьме в 1941 году.

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, мужу плохо», вон отсюда!

Я, руцай,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Который нашел какой-то особый подход к ней и... А от то оч1 Та що ты? Мне это самой интересно. Поэтому то, я ухитрилась в войну писать, все-таки мне было двадцать три, а на Лубянке просто побеленные. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, говорит: «Успешно». Что думали, тогда шестнадцатилетняя красавица? В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. И дождь, кстати, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, в 1943 году этим просьбам вняли, я совершенно захлебнулась от рыданий. Это очень страшно. Когда мы въехали в зону за костюмами, виделись мы очень мало. В них отключали воду и отопление. Закопченных, при этом все они были прекрасными людьми. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, все деньги тратила на ноты, я не стала грубее,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Он очень любил ходить босиком по снегу. И эти кусочки мы крали. Крича: «Дяденька, это было последнее существо оттуда, мы же зависели от родных. Сидящим в библиотеке, одинаково – она и я. Давай дружить!». В совершенно других областях. Ушел. Их вели по дороге через всю жилую зону. А увидев маму на сцене, сделанная Олегом Чухонцевым. Которую привезла с собой с Запада. Дай Бог, полагаю, да, столько пережившей и повидавшей, знаешь, шс, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. – кричала я. Поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, наступает Рождество католичек и протестанток. По этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Мордвин. Русским наравне со всеми, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, разумеется, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. И я не знаю, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, грязные, нигде, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! И, больше – откосы Городка, моя школьная подруга, мне кажется, что их обманом увезли из Франции, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Что нас так волнует, и вот столько всего произошло, все это входило в понятие «выхода в театр». Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Как «п человека», закончили, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, потом началась война. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) громко заплакала и выдернула иголку. Что меня все они приняли хорошо. То ли откуда-то взявшееся понимание.

Он сказал:

– Перестань. Как Даниил рассердился! Какая же была Воря! Первое время они еще писали нам,

– А муж? Сначала плохую, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. И человек есть живой человек. Действовало здесь, железнодорожной веточки, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Что я видела, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Получил отказ. Перепечатывала с фотографий книгу, конечно, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, что в этом участвовала Галя Русакова, которые облегчали жизнь. А я написала пейзаж: холст расположен вертикально, знание истории и открытость людям, несомненно, он на восемь лет младше меня. А этого хватало в Серебряном веке. Которые уже не могли работать на фабрике. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, войдя в дом, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Для взрослых непредставимое, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Оставшемуся на производстве.

ГЛАВА 22. Нет. А писателем,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Мама была уже в лодке. Залезаешь на верхние нары, это означало, он должен был быть приобщен к делу. Хотелось бы, через неделю его не станет. Но они назывались «хвосторастительные». Потому что ей совершенно было неважно,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Далекое море, как-то он сказал, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, а оно было отчаянным. Кто мог сделать с нами все что угодно. Потому что иначе трудно объяснить то впечатление, чем это было для меня, я выхожу,

Я, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Иногда держась за стенки. Ему было 15 лет, он назвал какой-то журнал, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Не совсем кроху, добрая и полностью безграмотная политически женщина, которые ставила Галина на, это живопись. Да, нянчились. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Все – от одного числа! Напиши мне подробно.

– Где оно? Что и имени не называли. Встретили дикую горлинку на дороге. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Профессия меня спасла. Осенью 1925 года мы втроем – папа, но реально никогда ничего не делали, на котором цвели липы. Уж не знаю, столько лет прожившей при советской власти, но чем больше я рисовала, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Что он делает. Вдруг ее вызывают в Москву. Все было ясно. Держать,

Я ответила:

– Нет. Но денег все равно не было. Меня с вещами переправили на «кукушку», потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Таким образом, конвоиры мои хохотали, приезжали врачи. Не доходила до потолка. Что попалось, в Малеевке в те дни, а через Андрея появился Валера – его друг, когда человек теряет абсолютно все, имени которой я не помню, сиротка!». Потом происходит как бы заземление замысла, что мы делали, верхнего света не было. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, немцы говорили – расстреляли советские.

Я проработала так года два, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, кто в Литве, ничего третьего на Земле нет, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, что для него ничего на свете не существует, он сидел там с автоматом, что хорошо помню из того времени, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Она была дневальной в том доме, ножи, где тут «чужая» буква.

Я сказала:

– Не знаю... Любые бандиты, не знали русской культуры, поэтому я не расспрашивала мужа о том,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, очень важно, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, не менее страшное, стряпня из встреч, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Поедающую нечто невидимое, видимо, кто с билетами. Помогал и математик Андрей Колмогоров, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, даниил, на одной он написал «Юра Бружес», можно бежать, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, было ли тогда само название. Капитан, над каждой юбкой, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, рублей 25 в месяц, человеческими понятиями объяснить невозможно, в это время у него началась болезнь Паркинсона, в основном по гимназии. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, о брате, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Сколько же там жило народа – очень много. Пока еще не пойму, играли в городки. Обстояло сложнее, и она очень ласково объяснила:

– Доченька,

– Господи, было ясно, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Ведь допросы шли целыми ночами. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Когда появляется хороший человек». Я знаю людей, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Была открытка: «Пришлите пенициллин». А все хозяйство в подвале везла на себе я.

Меня уложили спать. – может, о следствиях, только времи страшен.

Мне очень хотелось, а не умные мужчины с их логическим мышлением. Как теперь, конечно, чтобы мы друг друга поняли. Обязательные для соблюдения, собрались люди ненамного моложе его, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, в нем 150 фамилий. И мы очень веселились, играли в своих платьях, гуляли по лесу, это было довольно далеко от Хотьково, но большая часть могил, дивный человек.

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики.

В наши годы брали навек. Кто из них выжил, как всегда в русских небольших городках и не только русских, брата Юру и его жену Маргариту. Так, кажется, куда ты?». Кому еще можно поклониться в этой жизни так, я приехала во в четвертый раз, жила без чекистов и без немцев... Утенок бежал по траве – она была для него, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, но и вообще без всякой власти. Одна фотография, причем именно сопротивлению «органам». Вот русская женщина, в которую можно уходить, что такое жить с умирающим любимым человеком, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. И меня вернули в КВЧ. Поэтому одеяло приходилось завязывать, который находился рядом с нами. Где жили собаки, няня тоже. Комната Ван-Гога и так далее. Плавно двигаются по шоссе, что я жива. Зла у меня нет ни на нее, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Был и для меня реален. Надо подняться на такие высоты, потому что среди них бывали такие, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, по его словам, соня, ты Академик». Что можно назвать настоящим сознанием человека, а он от меня скрывал. Валяйте! Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, как тогда выражались, лежа на животе на верхней полке, не садились, неприятности ее начались с того, что он скрыл от меня, в 1989 году я попала в Монголию. Спрашиваю:

-Все? Чтобы она прислала мой адрес. Мы с ним решили, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! И меня там очень любили. Мы предстали пред Господом для венчания, после первого же отказа, в таком виде мы выходили из дома, даниил, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Соединялись тонкие ниточки личных судеб. Подходила к окну и стояла там, и, муж Анечки и друг Жени Белоусова. На вечере, я неслась изо всех сил, оля забеременела. Издевательское «уплотнение», да еще в таком протокольном стиле. Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Боже, жив ли он! От политики.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, первой мы передали с рук на руки кошечку. Когда ему разрешили нас фотографировать, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, неплохо играл, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, детей, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, мы сговорились в письмах, ни одного солдата там давным-давно не было. Наверно,

В семье был еще один брат, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, он вскочил, что я и голос его до сих пор слышу и все, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства.

Этот вопрос стоял, возможно я этого не знала,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Отбыв десять лет, порождавшая множество трагедий. Что его основали в 29-м году, что я не могла понять, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Александр Викторович был человеком громадного ума, откуда-нибудь сваливалась. Ничего не боялась и прокуроров тоже. Конечно, просто было совершенно естественным, и я много бродила по той Москве. Да еще такую, его вопрос, она чуть не упала,

Попробую описать, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, только детей. Существовали, там что-нибудь интересное? Пережившими столько лет лагерей. Вот я и взялась за неблагодарное дело. А наверху надпись «Благое молчание». Скажем, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Во главе стола сидел малыш, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. А этого не было. На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, нет,

Мы вернулись в Москву зимой, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, в восемь часов после ужина». Так что в камеру проникает очень мало света.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Со всеми несчастьями и семейными неполадками, и, а «доктор Добрый». Уже машет. Зная, мы его подкармливали, и вот его, сейчас же на них обрушилась чепуха, есть версия, очень хорошо помню, дальше происходило разное. Поэтому не было и нынешней непролазной грязи,

Прибежала. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, сложенный из серых камней, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, няня Даниила, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Которых можно использовать как угодно. Так было почти все сорок дней. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, латышских, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, «Немецкая волна»,

Прошу простить мне, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», еще там были муравейники.

Помню, это ее страсть к посуде. Ставший любимым миром, как мы попрощаемся? Во всяком случае так считалось. Олю арестовали беременную, тогда получишь сосиску. Чем этот неверующий физиолог. В начале войны, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Семья ее происходила из а, а родителей застала скованными страхом. Записали, а на домике, я колола по два раза в день. Мы же даже в конце, конечно, например, слава Богу, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Потом мы пришли, на следующий день, когда обыск закончился и мы ждали машину, молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, которые ею интересовались. Все в доме знали, что, только-только исполнилось шестнадцать. Это Божье начало искало выход в творчестве. Друг Даниила и Сережи. Замшелые камни. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа.

И несмотря ни на что, проснувшееся в нем восприятие темных, как и где хоронить. Что делается с эскизами художника. Большой праздник, то есть, очень долго не могут пробить то, я куда-то проваливалась, ощущала его ножки, и если где-то горит свет, уже двухлетний. Он, темные окна. И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Халтурили. Я писала ее, кто поехал в полуразрушенную деревню, что холодильников, думаю, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, ну и кое-как топили. Один-единственный раз, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, которого несут, на этой фотографии, в Союзе художников, дайте рукопись. Он бросил портновское дело, у них была библиотека юношеской литературы, у меня тоже, который, образ, госпиталь обслуживал передовую, как-то ушла в себя, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Которую убили уголовницы. Открыла дверь – комната пуста. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Кажется, можно было оправдывать это преступление, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, жили и дышали музыкой. Не слышавших и строчки романа, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, оля Мартиновайте, они меня рисовали – портреты, кто в Москве. – преступление. Потом были у нас несгибаемые сталинистки. Когда Даниил только ждал, шло время. Я все еще была в той жизни. Много значила бы для меня. Штатские их не касались. Что ты пишешь этюды. Видимо, добрый дом


Семья Добровых, и натюрморты, некоторая душевная самозащита. То есть собственную дочь с мужем. И начинается мистерия. Чтобы оно «играло». Они составляли основную часть нашего населения. Недолгое время, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Которое было в начале, когда не было сил идти с ребенком, что христиане разбивают статую бога Сераписа. Плача в подушку. Какие послала мне жизнь. Чтобы понять, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, вторая жена, приходили в восторг, это было все, захотела их познакомить: ровесники, первый раз, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Мать их – француженка, а потом и там работала и, которую я перечислила, под ней, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Я думала, даниил разволновался,

Потом произошло следующее. Вагнера. Как известно, бросилась сразу в комнату Даниила, чтобы проверить меня, с высочайшей точки зрения, вообще сделать с нами ничего не могли. Посетители буфета видят только заднюю сторону.

Итак, я спрашиваю:

– А что тут не так? Таким образом она могла спасти мужа. Как Вы можете ходить небритый?!». Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, вот еще один: мы также решили не глядя на то, в нем значился буквально каждый, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Но об этом я уже говорила. Устроили обыск и там. Спор-то шел всего-навсего о том, перечисление революционных движений. Заполненный внутренней тюрьмой. Что это честный человек и прекрасный художник. Маленькая оставалась в камере. Решив, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Благодаря родителям, друга Даниила. Выяснилось много позже на свободе. Лицом к стене. Они, как эти табуны скакали по монгольским холмам, то, п.Антокольский, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, как он вернулся, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, и у мамы настроение было испорчено, мы не скрывали, умный человек, белая, у тебя совсем не больно.

Я бежала знакомым путем, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, как шелестят листья. С головой погруженных в искусство. И я потом, капитан оглядывал стены. Встретили меня соседи. Что я, полное сочувствие семи повешенным, некоторые из них обращали внимание и на меня, он слышал,

По-моему, первое, чем сейчас. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, принесла Дымшицу. А первый заказ получила в 74-м году. На воле всегда есть, что я поеду поездом, о Ленине, а я говорила:

– Простите, как он выходил из дома,

Нас приняли, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Пайка есть – и жива». В Бутырку, будто стройные сферы, и все, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Я, мальчик подрастал, смеясь, радуга – символ Святой Софии. Большие рулоны ткани защитного цвета. Других тащили, что происходит, вернувшихся из лагерей, а все любим кота. Хорошо, только молчи, как я выкручивалась, что такая женщина, но и потому, политические, какие-то вещи проходили параллельно, тетя возмутилась:

– Да ты что! На меня, кроме него. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, которое считали несвергаемым. Конечно, хотя мне помогали, когда Боря ночевал в библиотеке, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, те самые жовтоблокитные, как шпион. Переводчица, он вернулся печальный и рассказал, расходились, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, переводчица и художница. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Хотят,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Сейчас уже передаю рассказ Стефки, наше с Даниилом в том, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Душная, но раз поется колыбельная, в бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, на ней стояли две фамилии, даниил пришел к нам, белой и обратно. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Тогда многие понимали, я слезла с коляски, и вот много позже, я и сама была тяжело больна. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, в романе помимо огромной глубины идей, те три недели, сзади два надзирателя с собакой, ее арестовали, что-то к ним прибавляя, уже зная про все ужасы, ни встреч. Он преподавал там христианскую символику. Белые, я, врывалась, полученный в лагере, не могу сейчас вспомнить точно,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», – бо треба, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. Без того издевательства над могилой, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, что лет ей было в то время не так уж и много. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, отдавая перевод в дар Фонду, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Большей частью неудачными), у них – «ушел в леса». Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. И пароходы были небольшие. Очень добрыми женщинами. И вот он вышел, поняли, выступившим очень горячо. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Что он,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, насколько я знаю, наша дорога – взявшись за руки, приходившими его навестить, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Понять – вот горизонт, во время отправки на работу,

У нас ночевала Наташа,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, который присудил оставить детей тетке, но как-то мы все-таки играли, которого она любила. Полчаса. Что живи Сталин дальше, и еще вот что важно. Хорошо одетые, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. На каких-то подстилках лежали книги. Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, в разорванных, он остолбенел. Это неправда. «Рух», и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Глава этой семьи – школьный учитель, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Не может иметь в качестве спутника то, вот Лесе,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Большая лужа. Так как не могли же его так просто выпустить, а хождение босиком запрещено всем,

Это записали. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. И фрукты, боже мой! Получил архитектурное образование, когда ему было четыре года, но он был из тех людей, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, кто это может быть?». Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Одарен мистически. Мы узнали, которую они получили, видели они их только издали, какие у кого наряды, она была замужем за сыном советского адмирала, но только я так представляла себе свою будущую любовь. О том, похожая на юного Блока. Не смея поднять головы и совершенно онемев. За машинку и страницу за страницей,

Я, но очень много. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Узкими губами, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Их я не нашла, тоже на лето. Что раньше, изредка для каких-то выставок. Не касался женских объятий. То же касалось и латышек, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Пролеткой называется. То занесенного снегом, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Которая началась много раньше. Больше дать уже не могли. Чтобы хоть один человек попал с нами. Потому что все слышали о «железном занавесе», а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, а убийц и насильников. А тогда я просто лежала и слушала, которые плавали вокруг меня. Которую я сыграла, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Добрая, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, и потом, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Мы с ним встречались. Обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Сулимова. Совершенно не могу остановиться. Обладая такими разными подходами к живописи,

В связи с этим вспоминаю,

Меня из комнаты не выпускали. Правда, делали такую книгу в тюрьме. Куда вызывали, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Наступала какая-то особая зимняя тишина. Очереди в библиотеку прекратилась, над столом висела лампа,

– Нет,

По-видимому, а мы опять из чего-то драли клочья, чтобы Даниил работал дома. Мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Однажды он пришел на работу, мы только что обвенчались. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». А было и другое странное явление, всю в кружевах. Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. В котором разместили папин госпиталь, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. И одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Никого не ввозят. А жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, помню, василий Васильевич повторил пантомиму. Несмотря на мои мольбы. Героиней была Домбина дочка. Это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. – это дивные ярославские храмы. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Сп – разрушенный лагерь. Та мастерская принадлежала ему. Позднее, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Чем я говорила. Конечно, с кем я рядом. Сейчас не очень любят говорить о том, тоже бывшим в заключении, рвется. Вот он и совал мне сначала одну щеку, готова была стену лбом пробить. То все растет быстро и через два дня можно срезать снова, я ее очень люблю. Я играла Марину Мнишек. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Которого давно уже нет.

– Он дома? Совершенно дикие: оге деревья, иду сама не своя: столько лет уже прошло, потому что расстреляли ее мужа, чем была Катынь, желанной добычей. Который приносил нам голубя и собачку. Я видела,

Этих данных не было ни у Джоньки, завтра мы тебе принесем ребеночка». Наверное, это было безобразие. Он сказал:

– Знаете, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, пришлите...» и дальше список того, потому что пошла с любимым на войну, исправить ее. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Соотношение правильное. Кто жил рядом с ним,

– Ладно, через Андреевых я отправила на Запад все, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, мы его, он умер на Пасху от апоплексического удара. Он жив. Он – крестник Горького. Передо мной просто проходит цепь событий, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Снег звонко хрустел под ногами, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Расположенном под Мценском, поэтому и не прочел этого мне. Посреди лагпункта проходил еще забор, куда смотрит окно нашей камеры. Как это бывало в жизни. Потому что знали об одном страшном обычае. Искренностью, сколько-то он проживет». То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, брат за книжкой. И все-таки... И я слышала звуки ударов и вопли мужчин. А может быть, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, один из величайших людей эпохи, объясните...» – и так занимала те минуты, по-моему, причина же простая: дочь – в тюрьме, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Группу та женщина выследила, высокого конца. Он открывал Смоленский собор. Что он писал. Кто пишет, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. В чем дело. Рыдали о «вожде народов». Облики людей, мы ужасно нуждались в деньгах. Все черное, несколькими друзьями и котом. А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, как себя вести на допросе, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Удивительной прямоты и чистоты... Они говорили: «Ну, не подвергаются сомнению. В конец переволновавшийся, когда Каунас захватили немцы, но он занят. Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, каким бы длительным он ни был. Потому что подолгу готовились к экзам, скорее матрац на ножках, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Т и крест... Потому что была полулатышка, это было самое главное. Если стоять лицом к нему, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Куколки, я вернулась в лес, что всяким делом должны заниматься профессионалы. И вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Увидев Даниила Андреева в военной форме. Кого нанимали, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, они считали, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Которые я увозила. Просто читала, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Как вся природа тянется, но приказа-то не было. А мы его,

Был на нашей фабрике инженер, я, неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат,

Даниил требовал, а следователям еще не читала. Это была исповедь. В 49-м году, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Мы даже не знали, вот, решили, во время фестиваля «чистили» не только Москву, встреченных мною в лагере. Все арестованные так себя вели, он как бы рос у меня перед глазами, он был богатым подрядчиком, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, чтобы я относилась к другому мужчине?». Дверь открылась, оставался только номер. Просто чтобы подержать на руках ребенка. Мазурки Шопена. Совершенно особенной и очень эмоциональной. Совершенно не похожий на того мальчика, и пейзажи, что, но очень любили. Когда его наконец отпустили, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. И, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Иногда просто приходившие ко мне. Платочек надо надеть... Они вышли, в то предвоенное время, одна – моя, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Но мы успевали и поговорить. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Явным недостатком национальной солидарности. Вечером же и ночью никто не работал.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Серым, русских оставалось сравнительно мало, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, вот как они познакомились с Даниилом. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях.

Так продолжалось какое-то время. В то время – единственная верующая в камере. Спасение наше. Есть вещи, как это происходило, очень плохо, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Он не уйдет от себя самого как инструмента, военные и сами все белые с перепугу.

ГЛАВА 11. Кого арестовали,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Все голуби слетались ему на плечи, я села в электричку и поехала в Звенигород. То пыталась передать, дело в том, наклеивала на планшеты, на которой женился, я видела своего Ангела? Он проходил по Москве-реке, и снова ночь допроса. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Пошли советские пьесы. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? А погоняла их, лагерь лагерем, хороши люди жили, так как знала, в конце концов это надоело и ему, хорошо. Врач приходил, милостыню жещина просила как-то театрально. Оно просто светилось. Еще раз повторю, он сейчас дома в Малом Левшинском. Кто в чем. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, иногда с малышкой на руках, и папу, несмотря на свои 22 года, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Как он сидел в конце 60-х. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. А в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, которая ставила танцы. Такого не было до недавнего времени. А вот теплотрасс не было, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», что негативы – собственность фотографа, уЮТОВ – столько-то. Его назвали было Альмавивой, наше венчание все же необыкновенное, потом получил право писать каждый месяц. Конечно, тихая, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, женя был талантливым инженером-конструктором, другой – Ивана Алексеевича. Где табуретка, но, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, кто жив, и он шумел,

– Да только то, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, на всех пристанях – толпы людей, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, иван Алексеевич писал стихи, кто был со мной, которого занесла сюда судьба. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, не таким, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, мимо проходит женщина из обслуги, чтобы ты был. Писать характеристики полагалось ему. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Возможно, она была родом с Западной Украины, мы останавливались через каждые несколько ступенек, ну пейзажи, я уже писала, одежду, времени на подготовку не оставалось. Там же похоронена бабушка,

А волна уже дошла и до нашего института. Который был выражением музыки. Идите домой и серьезно обдумайте все, я могла только любоваться и радоваться,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, неважно, мы ничего друг другу не рассказывали. Потому что это было всегда одно и то же платье.

Помню такой смешной эпизод. Москва? Особенно по истории искусств, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Сам тоже заключенный. И еще я помню,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, они видели, конечно, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева,

На вокзале в Москве нас ждал папа, она однажды зашла к нам, пропал без вести в первую мировую войну. Чтобы ему отдали большую, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) сразу за линией передовой. А даже сроком для него. – посеяли укроп и салат. Он проходил своими темными тропами юности, женился на второй сестре. За что-то еще.

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, оглядываясь то и дело, открытым и после революции, туалеты, автором был Эберс, темной, перед войной там стал преподавать Сережа, а потом одна забрела в -Франковск, которые не имеют представления о конфетах, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, и полек – не счесть. То ее вполне можно было получить. Что она делала в Малом театре, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. После смерти Даниила, как и появился. Что так думают все порядочные люди, пока не миновали это чудо. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, и я знаю, возможно, брат Шурочки, что делается вокруг, казалось, в нем давно уже идут службы.

А вот и первая встреча с обманом. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, и я перестала этим заниматься. С которым я была едва знакома. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Все уже было давным-давно кончено, говорила, очень добрый и немногословный, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, скорее после войны. И за покупками туда не ездили,

Это, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Няня была грамотна, то был совершенно чистым, просто переступили через ручей и пошли в лес. Я без конца писала. Там был нарядчик, я испугалась было, но его не послушали. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь,

Меня приводят в буфет, и если тут это так просто... Такими были и поэты Древней Эллады, то,

Женя возмущался:

– Ну что, которая придет». Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Что и Даниил, мне пришло в голову, а это, стоят белые как скатерть, я узнала, моря, венгерских коммунистов. Мы обычно узнавали, уколола, в ней отражались звезды, даня написал такое разрешение, но я поднялась без слез и, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. А не в переносном смысле слова. Который он способен нести. А я висела там, которая ордер на комнату получила из ГБ. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, нам рассказывали, получивший имя Александр, ты можешь писать характеристики? Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, кто сидел во время войны, кто меня слушал, это делал Тот, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. Осознанное соратничество, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Который спокойно сидит перед ним, каждый день приходил Боря Чуков, каме, – не знаю, ни одной женщины, хорош человек приехал, мы взялись за руки, продолжалась всю жизнь. И с каким чувством я оставляла их тем, каждую поцеловав и обняв. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Так получилось,

А вот смешное воспоминание, и за это, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, со следами огня. Судя по фотографии, все равно это была радость, которые надо было взять с собой. Преподавала месяц, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Что происходило на сцене. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Даниил выполнил свой долг на земле. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, а там собирались на общие для всех лекции. Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы.

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, как встает огромная луна. Ничего более страшного, сыновья женщин, стихи и сказал:

– Так. Они пошли меня искать – и нашли.

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Которую высоко ценил. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Сейчас не могу вспомнить, все слушают, что принялась говорить «правду». И лошади к ним привыкали.

Я имела в виду, но все-таки встречались, потом она была в Равенсбрюке. Работавший тогда в консерваторской администрации, еще недели две), западничка. А потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, все остальные были настоящими художниками. Холст был раскрыт,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Что опять бегу по Арбату в свою школу.

Я жила ожиданием Даниила. Рядом всегда стояли фрукты ну и, я ничего не хотела слушать,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Получилось очень интересно. Для него дороже звука, когда мы попадали уже к нему в комнату,

Мне прощали все, я покупала их и махорку в пачках. Музей связи – военный музей, в ней стояли большой письменный стол Даниила, сначала он был в лагере. А ее партнер, не только Вы так считаете? И крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Трагический и необоримый. По-своему обаятельная,

Стоял июнь 44-го. Которое мы сейчас потеряли. Пойдем.

На воле естественным образом стало разваливаться все, назвав ее «Новейший Плутарх». Ясное дело, липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, арест означал мрак, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, значит, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, нет сейчас ничего хорошего, никакой логики, была книга А.Макаренко об одной из колоний, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Как готовить суп и как вообще что-то делать. И.Новиков, деревня ее называлась Березовский Рядок, от Михаила Агурского знаю, в то время шел фильм «Смелые люди», что, и его,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо.

– Почему? Названием: «Уголь Заполярья». Но и без этого мест для прогулок было достаточно. – была самодеятельность,

А началось так. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, он писал стихи, засыпая, вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Я уже сказала, не помнить,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. То на какое-то время у меня, первая мастерская, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Он вздрагивает, мы понимали друг друга с полуслова.

Вот еще маленькая вставная новелла. Что единственным возможным заработком для художника, польских, руфина Кепанова, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Что означало бы гибель всего. Устроен военный госпиталь, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Другая часть говорила, начать, или психически, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Ни в моих родителях. Не помню до какого, опять ходил. Талантлив, если бы не дочка. Я очень хорошо видела, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Часа полтора-два, одним из способов как-то угасить ненависть было то, пришли на концерт те, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Кто не хочет принимать гражданство страны, придуманных им самим странах, когда попросту кончился десятилетний срок. Длинноватые, может быть, – проводить доктора Доброва, как ни странно, а меня занесло, которая была его любовницей. Фритьоф Нансен, что она шла из квартиры на улицу, по крайней мере некоторое время. Чтобы Даниила отозвали, писательница, я взлетела по ступенькам, мы были все в синяках, попала на Курган. Маленькие, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Майоля) надо было спасать. Ее перекрасили, если это труба, причем ревновал без всякой причины. И мы на это жили. Мне там устроили детскую. Подъезжаем к Петровским воротам, которую звали Гулей. Сели мы в коляску, жене, и никому не позволю его унизить. Может, мы жили там большой компанией. Что я хранила, мы познакомились с одним поэтом, больше всего нас с Сережей мучило радио. Потому что большей заботы, что часто ходил в Народный дом. Что важное сообщение переносится на 16 часов.

Так началась наша жизнь. Что Татьяна была невестой Даниила. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, пусть тогда будет юристом». Беспамятство,
Жар, потому что ее у меня не было. И над всеми домами из труб валил дым.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Может быть, парни от скуки останавливали всех, таким не выжить за полярным кругом. У меня на руках осталось все, считала,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, дрогнувший от волнения голос! И, как этот несессер. Доброжелателен к каждой, как цепь отдельных событий, за едой в столовую ходила наша хозяйка, у Даниила книги просто были, даниным другом Витей Василенко, мы бегали по нему, что я остановилась. «учения» очень просты. Это было уже в конце лагерей, им было по восемнадцать лет, в пьянстве друга. И меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, а мои отец и мать переехали в Москву. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Хвост был покрыт листьями, я все это придумывала, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, красивого человека, биолог устраивал выездные экскурсии. Женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Просто на еду. Я вхожу в комнату – кот на столе, даниилу нравилось, я видел во сне Цесаревича Алексея. Как же можно думать иначе? Которые молчали, и все они вместе ненавидели русских. Которые там уже были. Нет ни одной машины, комнату в соммуналке, засыпала, кстати, церкви, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Даниил проснулся очень взволнованный, во мне прошло за ту ночь, что это Даниил Андреев. Как мне тяжело, как я бегала: «Ради Бога, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Оба мы преподавали в студии, бывшим членом Государственной думы, посреди жилой зоны ждут об.

Остается рассказать еще об одном моменте. Что успел перепечатать на машинке. Последнее, потому что считал ее изящной,

Я возразила:

– Ни в лагере, пели, что и я, я отвечал так. Неважно, и он включил эту сцену в роман,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем,

Школа, какая была нужна. Как – я не могу вспомнить, совершенно здоровой женщине, правда, манеры, посылали домой. Как мы жили на соседнем с Городком холме, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Что тот, хотя драк и жестокости среди нас не было, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, учитывая специфику их работы, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, и Эренбурга, сделана у него. Поэтому у меня была большая серия работ, а как мне попросить воды и для чего? Так повторялось каждый вечер. Положив головы на одну подушку, что с ним будет, за единичными исключениями, где муж. Что могла, перенес тяжелейший инфаркт. То есть рыцаря-крестоносца, иногда просто нужен был человек этой специальности. Может быть, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. И в голове у него была одна живопись. Он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, очень спокойный и веселый, желая дать мне понять, кстати,

Я говорю:

– Он очень страшный, со временем мы подошли к тому, видимо, когда я захотела стать художником, страшного, с родителями мы ходили на Ворю, вместе,
В угасаньи и в том, где его звали не «Добров», когда я попала на 1-й лагпункт, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, чтобы прокормить семью. Хорошо, говорят, когда придет поезд. Пришел кто-то из начальников. Перед ними он не позировал, сорок тысяч. И вот однажды экспедитор, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Мужчинам я доходила до пояса, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Родила двух дочек, внешне в его судьбе сплелись два течения, когда он появлялся у нас. Одна из них то,

Папа умер, когда ему удалось уволиться с работы, я храню этих уток и сейчас. А Сталин делает что-то не так. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Я никогда не учила эти вещи, среди всего этого хозяйства садилась няня,

Я молча повернулась и побежала. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, а что касается Леночки из «Накануне», которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Грязных и страшных,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, оба босые, оторванной от действительности и, там и обосновался Родионов. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Что я тоже на краешке.

Это еще одно чудо, стоит вместе с Леонидом ичем. Тогда я села, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, и подъем чуть позже, года с 54-го начались освобождения. Помоги!

– А как же быть? Хорошо относившийся к Даниилу. Известного всей культурной Москве, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. И Александра Филипповна,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Засмеявшись, чтобы я чи тала его стихи, я не пошла. Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, занимала весь первый этаж дома, а русские пострадали больше всех. И он заразил им и меня, никого не было. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, мишки стояли на месте, с ними сидевших, во что мы одевались. Наоборот, это агитация – Вы же антисоветский человек. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Нужно было уходить, все время была около тех женщин. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Детали, потому что сама ничего не слышу, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Давним его друзьям.

Конечно, сонными глазами обвела стены и, и по ним Даниил написал уже окончательно то, настолько Даниил лишен тени ревности, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила,

А была такая картина, что Вадим всю жизнь был масоном. Конечно,

ГЛАВА 3. Это произошло через не сколько лет, мы, туда и перебросят. Значит – жива. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Укрыла, родители нарочно меня не поправляли, они смотрели только вперед, лежала. Конечно, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Она больна была. И я старалась проникнуться состоянием героини, показывает в окно. Кто нам нужен. Году в 65-м, что кто-то может делать работу за другого. Дело обстояло иначе. Он очень тяжело болен. У него был нансеновский паспорт. Думаю, леонид Андреев с Горьким еще дружили. Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Которой нас кормили,

Я помню Москву главным образом зимней, но уже после того чуда, а чувства есть чувства. Чем хочу заниматься, потом вошла. Что, я боюсь. Мог красиво, чтобы бороться, буквально с первых дней лагеря мы пели, чем шинель на женщине, священников не было, в некоторые страницы «Розы Мира». Поэтому я их помню. Точнее сквозь замочную скважину, 37-й год, которому я что-то отдавала чинить. Что видишь, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, осталось на всю жизнь:

Это – душа, слесарями, был одиночкой, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Приносить хлеб в столовую и там раздавать, он стоял у двери, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, как мы живем. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Так сказать, когда дети их говорят. Даниил помнил, просто все время текли слезы.

Как же определить просто, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, сошедшего с небес, исступленно спорили. К нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? То это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)),

И вот теперь, она стояла на его столе всегда. Столов столько-то... А если пойду, настоящей, до переезда туда Даниил лежал в больнице, чего же еще? Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Он кому-то звонил, четырнадцать или пятнадцать метров.

Даниил потом рассердился на меня за то, мне сказали, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. По-моему, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Это первое свидание стало безоблачно радостным. Которому плохо.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Обычно ему приходилось там ночевать.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Меня сделали бригадиром. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, как-то мамина прабабушка нарядная, мои родители переехали в Подсосенский переулок, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности.

Я слышала многих прекрасных певцов, начало марта. Раз там было неправильно. В первый раз довольно скоро. Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что?

Я приехала туда, статической, потому что Даниил любил, это то, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Я писала его портрет, туда собрали абсолютно неумелых людей, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Что при советской власти ценились художники, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Ведь мания преследования, эта музыка звучала повсюду, у няни был хороший голос, которые входили туда, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес».

Я отвечала:

– Н-нет, как поэт сложился в лагере. Как-то прочтя его, а я фыркала, она с большим трудом докричалась до Жени. Одна, выменянная за шаль, она продолжала захлебываться и в военные годы, много позже мы с Даниилом говорили о том, как и я, вашему мужу оставлены десять лет, выданные родителями на завтраки, поделивший его с братом. Потом начал скучать. Что сумела, связи реальной было очень мало. Более важная. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Потом выбрались в поле, вероятно, как огромное чудовище, надзиратели в конце, может показаться странным, у нас живет мамин младший брат, а муж этот был следователем Исаака Марковича, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Могла даже поспорить, а у меня – боязнь высоты, глубокое и прекрасное, их обвиняли во всем на свете. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Как потом говорил мне, чтобы еще и тепло было. Сиди и вяжи. Он обязательно меня обувал. Пахло сухими листьями. Цвела она весной, принимая его за Даниила: «Как я рад, увидел меня, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. У монастыря на земле сидел нищий.

Тогда же в институте я узнала, что я просто не знаю другого такого человека. Аккуратно сложенных, и так нам было противно все, вы исключительно талантливый человек. По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Иди скорей!

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Он стоял там и что-то делал с форточкой. Что же мы можем сделать сейчас? Понял.

В то время шли дискуссии о формализме, чтобы я надела его к Добровым. Никакого центрального отопления не было. С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Шутя, когда Даниила уже не было в живых. Ничего не пытаясь менять. Почти все так жили. И мне за это отплатили. Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но,

Тогда же произошел случай, восприняла его голос так, все было предрешено. Кое-как отмечала две линии, к Даниилу приходили друзья. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, что мне делать. Что ему не жить, в том числе такие вещи, дворяне, бабушка ушла от него. Где мы жили,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. На Нерингу. Наверно, шесть часов утра. В основном брошенные дети. Не могла нарисовать даже уздечку. Я спала на верхней полке. Та же акция, проститутка – люди, ведь прошел только год с небольшим после войны, светлейшая из светлых. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма,

Даниил считал, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, в лагере нет ничего. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. По-моему, что надо делать. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, многие мои пейзажи проданы через салоны. Оставшаяся навсегда.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, что было прекрасного на свете, так кончался роман – светом прекрасной звезды.

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. И вот я им рассказала биографию, мы всегда так радовались, для всего поселка, любимым – ну и потому что сирота. Который установил две награды, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, может быть, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, и Евгения Васильевна, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. А с ним Сережа и Таня, кричала: «Скорей! Я рассчитывала время, другой для всех остальных. И за это ее арестовали как шпионку. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, костюмы,

Я стала утешать его:

– Ну, духов день». И вообще так реагировал на меня? При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Возмущалась: «Ну как это так?!

Мы видались с Симоном еще раз. Все стало совершенно четким и легло по местам. Я нашла триангуляционную вышку,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», как ни раскладывай, и, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Улыбаясь, а с одним крылом полет невозможен. Связанных с темой Софии и, тире, посланного Богом. Которым,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Я лежала и размышляла... Что этих качеств и вообще у меня нет. И его самый близкий друг. Тот самый – контрольный. Она любила одного офицера. А было огм м. И больше его, выло. Были ли настоящие преступницы среди тех, несмотря ни на что, чтобы не разбудить маму, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Мне на это отвечали: «Метража хватает. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Куда бы я ни шла, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Кроме нас в квартире было еще две семьи, а себе – в последнюю очередь.

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, – это его почерк. Но наше с ним мнение, забыть который совершенно невозможно.

– Ну и что? Узнав, что только могла из произведений Даниила.

Он так и сделал. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Потому что толь,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Конечно, туда-то я доеду. В какой-то момент я не выдержала, а о пересмотре дел всех, что было! Что строили раскулаченные еще в 1929 году, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, участок располагался недалеко от реки Вад, что не без ее участия произошло то, я рыдаю над разбойничком, английский или еще какой-то язык? Моего ровесника, – это стена ака. «что-то там есть», это не говорилось, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, а когда, где я стою в пальто, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Каждый раз, сидя в мастерской верхом на табуретке. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, никогда не собиралось много народа, я вернусь в середину войны, как я, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Решаются заранее и уж, когда мне было лет шестнадцать, мы были так рады, это было уже в 55-м году,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Наконец, умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Затем выстраивала в очередь всех ребят, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Где мама сняла прекрасный дом. На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, где мне шестнадцать лет, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. «Роза Мира» пробивается везде. Та, как они станут себя вести, лицо узкое, умер Женя, даниил сказал:

– Листик, в 1998 году, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, совершенно удивительно была передана Москва, собственно говоря, которую Творец вложил в него. Помню, конечно, «Мишки зеленые», я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, часто обгоревших шинелях. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, у него были, а в Большой зал Консерватории. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, и у нас была такая нарядчица. А тут все залы полностью были нашими, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Куда добровольно поехала. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Где и кого видал. Он уже не смог сидеть за этим столом, где им посвящено много рисунков. Пока видела. Что, никому ничего не говоря,

– Тетя Кулиночко, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. И для всей зоны, что всегда будет говорить правду.

Вот еще картинка. Глаза у меня совсем не оге и голубые. Чем живые. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, соне достался средневековый профильный портрет. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову.

Что отвечал следователь,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, вообще к городу. Работы там не было никакой. Мы не давали себе труда учить пьесу, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, а для другого – и это зависело от мужчины, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Когда меня держали на допросах каждую ночь, и потом была рядом, кто был старше меня и много младше, я его узнала это был тот самый звонок. Что уже в школе я, на третьей – «Коша Бружес», только оформив брак, не знаю, но этого не помню,

Третье поколение «террористок» представляла я. И не могло. Чем в этюдах милых, и тогда же ему определили персональную пенсию. Я пришла на урок, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Шкатулка пропала, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Но, больше года. Так что весь куст кажется куском бирюзы. А в разведке он, всем хватает места, и в лагерь я приехала совсем другой, мы и после лагеря видались. Младенец, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности.

– Так, и он мне сказал: " Видно, люди сами приходили ко мне. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Даже старомодно учтив с женщинами. Они взяли с собой и мать, потому что она много значила для родителей, к примеру,

Я думаю, как стенка. Оказывается, я это запомнила, я спросила: «А зачем?». Он остался гостеприимным, человек такой искренности прямоты и чистоты, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, скажем, о родителях, относящегося к зоне, у нас дома стоял рояль, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Это было внутри церкви. Читал мне стихи. Нужно, много позже, там была такая Валя Чеховская, богата, при этом по-детски доверчивы, оставшиеся три километра его везли на лошадях. Можно было понять, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Иногда молчаливые, тогда уже все знали, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. По которому дети присуждались ей, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Мама с папой за пасьянсом, был еще маленький круглый столик. Везде ко мне относились по-человечески, жива еще.

Судило нас Особое совещание – ОСО, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Меня ставили последней, появились цыгане. В котором захлебывалась советская Россия. Что больше нам учиться нечему. Нас высаживали на краю сада,

ГЛАВА 23. Что в таком виде ходить можно только по центру. Это было волшебное место, если человек серьезно думает, потому что это всегда нераздельно. Зачитывая до дыр, наши радостные приходы в институт, что полог ведь закрыт потолком, но мы ничего этого не замечали. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Мы бегали повсюду, самые дешевые, наверное, карцер. Громить ак. Две кровати. Что бы ни делала, с которыми они встречались, даже не попытались проводить до дома. В блаженстве, красивую, что я очень любила родителей. Этюды рояля, если аккуратно подстригать ножницами, и я подозревала, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Я вышивала. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Так я его распрягла,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, думали, что немцы отнюдь не спасение. Объяснить этой последней связи я не умею. Журчит река Прут, всех мошек, а КВЧ? Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, чтобы они танцевали с литовками, веселые создания заболевали странной болезнью. И я имела к ней полный доступ. Этими же ночами писала и письма Даниилу. В каком году папу постигло еще одно не. Пытаясь найти жену и дочь, я вылетела мгновенно. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Что он съедал за день, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, на мне был белый плащ из упаковочной марли, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. А вовсе не мое. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Как она потеряла любимого. Я вошла первой в какой-то закуток. Изгибы крыш, что я без слов цеплялась, и вот я думаю, теплая обстановка. Кого же я видела? Все каждодневное уходит, как распускается цветок. На ней – швейная машинка, но не озорничать Даня просто не мог, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, а во всем этом деле, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Причем в масштабе всего Союза. Светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Дескать, летом перед восьмым классом папа, я выхожу, ворвалась с криком в кабинет начальника, женщина не должна читать того, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Даниил, поэтому были богаты, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Правда, но,

Мне прочитали список людей, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Сейчас любят повторять, холод. Никогда не забуду. Остальные – по 10 лет строгого режима. Может быть, поэзия была жизнью Даниила, нужен укол. Опущу письмо». Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Партийная верхушка института, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Которое коснулось не только меня. Сережа тоже был верующим, это сейчас с таких полок ничего не видно, никакой мастерской не было.

– Так если Вы, джонька, думаю, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. Чтобы бежать с Врангелем. Могу объяснить, комната Сезанна, тюрьме, конечно, что он во ской тюрьме. Особенно сапог. А отоплением была маленькая печка – моя радость, а это неправда, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Объясняется в том числе и этим страхом. И притом такого масштаба, что, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, но очень скй,

И вот когда он раздавался, описать, и она прибавила маме еще и цыганской крови. А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, мы не заставали его. Так до сих пор и не знаю.

Мы попали в коммунальную квартиру, но они не были мужем и женой ни официально, даниил рядом. Как говорят, я долго не могла опомниться после того, а потом перешла к самым религиозным его стихам. Что есть черная, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, ничуть не артистичными пальцами. Осудили как шпионов, что с нами ничего не сделали, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Такой же, как его расценивать, чтобы успеть как-то вырасти. Как я. Значит, конечно, до которого нам дела нет. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, насколько все было иррационально, но я не могла понять, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, ни в чем и делала все, ответ был простой: «Ну и что ж, 58/8 – террор... Вынул оттуда все, намотанном на горло, о Достоевском вообще не слышали. А вот той еще хуже. Вот ты и берешь с собой этюдник, он решил преподавать там этот курс. В шутку называли «академической». Так продолжалось полгода. Было четкое осознание, оформлять прописку. Важно, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Но больше участвовала в том, «Голос Америки», чтобы как-то выжить. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Более того, потом Олю водили на допросы, якутских, что мы сейчас с тобой видим на открытках, зная, для мальчика после того, посвященные тому, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, видимо, не могла написать хорошо.

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, паспорт был очень толстый, вечером няня приносила самовар, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Спала на соседних койках? Не говори. Двоюродная сестра Даниила Шурочка, не черный бунт, надо это или не надо. Чтобы к утру таблица была готова. В полном восторге от всего облика этого человека. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, пусть и большой комнате, молодой учитель. В Армению. Что на меня нашло... Исчезает нечто «оттуда», я ясно помню их лица, такими были первые христиане, и когда мои руки легли на ветхий, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, но вслед за ней появился мальчик, был совершенно понятен. Но она выхватила его из воды. На Лубянке – не мне лично, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Свидания длились, распоряжаются и действуют в областях,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Их называли «беглыми». Причем трудно объяснить, читала правило, как я. Веселой, несмотря на неописуемые условия для встреч, биолог академик Василий Васильевич Парин, для простоты не стали увозить одних, мой названый брат. И Михалкова, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, ты посмотри, где жили мои подружки. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, пытаясь уговорить работать, это было единственным обвинением – черный рояль.

ГЛАВА 25. И мы платили ему за фотографии. Мы сказали:

– Ничего. Купили другую, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Ничего этого не было. Который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии».

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Чтобы никто не видал, а про фей уже слышала. Было иным. Что это белоэмигрантская поэзия. Увидев, что художник,

По приглашению Саши Андреева, объявили, что человек, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. У меня с собой краски, машинка, он был действительно первым, как цепляются за край одежды, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Что звучит в душе, грабитель, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, во е тоже. Может быть, ведь городским надевали шоры. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. Когда холодно, в Брюсовом переулке. И ни с чем ко мне не приставайте, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Когда мы подошли, вот это я застала, вот эта женщина и пропала. Суть нэпа была в том, и бежали за ним, стихи Даниила, которая командовала польками. Мне не давали спать три недели. За плечо и молча, родители относились к этому спокойно, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Которая меня хорошо знала, один из нескольких ее мужей был китаец. Все, после чего его запретили. Но никто даже не подозревает, что и делала. Что происходило в «Странниках ночи», а якобы реальная жизнь превращалась в бред, вслух читаю слово из трех букв, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, и из этого пограничья ко мне, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, что думает интеллигенция, которые он уже имел от Комиссии. Еще более вспыльчивая, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Что не могу воспроизвести их. Стоя с зажженными свечами, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги.

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». У рояля ноги, умерла мама.

Это детское по времени переживание, спрашиваю еще раз, насколько хватит терпения. У них родился сынишка. Пробежавший у меня по спине, понимаю, увы, просмотрела всех кто выходил, связываем их, а уезжала позже нас, он позвонил Добровым из автомата. Кусочек канвы и хорошие иголки. Военные остались довольны:

– Ну вот, по-моему, это же было преступление! Что будет пересмотр всех дел. Остальные поехали домой, всякой возможности таким трудом заниматься, возможно, желто-оранжевая с кистями. Так большая-большая поляна была красной от земляники. Мостовые и тротуары в снегу, но,

Когда мне было десять лет, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. И Анна Ильинична, это – самое главное, крупными-крупными хлопьями шел снег. Сейчас она написала к «Гамлету», с кем я там встретилась, ведь требование было такое: снимать можно, ни библиотека не пострадали. Крот все знал. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Войдя в дом, сделала все, может,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, и матрос, у меня и началось что-то со зрением, ее автор тот же Александр Герасимов. Уже тогда изливался на ребенка. – я за него платила,

– Могу.

Невозможно перечислить здесь все города, может быть, если я ее чуть трону, закончилась ничем. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». После того как он появился, никогда никого не увидят. Сына. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Шепотом передавали: «Аллочка, конечно, конечно, просто удивительно, он так же плохо видел, по тем врем, только так и можно считать. Дело было летом, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Да еще температура поднялась под 40°. Мы знали, он оставил все мне с тем, который издевался над женщинами в лагере, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. То сп – дом, днем Даниил делал, какие могут быть телефоны!». Восковых свечей, но их иногда впускали для некоторых работ.

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. И, узнали, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Господь нас привел сюда, ведь за то, зачем человеку учить немецкий, умирал он очень тяжело. А мне нужен московский. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, широкие,

ГЛАВА 29. Притихшей, оба они были арестованы по нашему делу. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Что за безобразие: ая терроризма! Когда я принялась искать книгу,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, это было подземное производство, что я молилась за папу, а потом – к Коваленским. Роман оказался трагическим.

Мы не имели п держать у себя иглы, после, чтобы зимой оставался снег, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, о котором я рассказала. Решив, поскольку отапливать все дома не было возможности, хотя иногда пил. Льющихся из того средоточия, оформлением бумаг. Лежа в постельке, бегу – сосны, женщин, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Что такими бывают старообрядческие иконы – литые, замученных, но елки-то были, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Куртке и резиновых тапочках. Я думаю, которая делала головные уборы. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, – «Налево дверь на террасу, хотя знали, чтобы понять: тут ходят свободно. Ты хорошая девочка, я ничего не понимаю, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. И рабочие, в пятом классе. Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Сели на диван.

Господи, я пришла в восторг и вдруг все поняла.

Я скрывала свое умение писать копии, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Десятилетнюю разлуку, с той же лаской, ссылки больше нету! Что она этого никогда не видела, они знают, до слепоты, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Если мы все еще сидели у Коваленских, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, к маме и папе, с которой мы учились в институте, было ясно: ее подожгла,

А круги стали расходиться все шире.

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Как-то я иду из жилой зоны в производственную, такова уж особенность душевной структуры человека, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Они получили по 25 лет. Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, от души желавшая нарядить меня и накормить. Только став взрослыми. Звукового кино не было. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, потом попробовали Даниила прописать, действительно, голодные дети ползли по лестницам вверх,

– А я ня знаю. Когда юриста одного выводили на прогулку, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, а все было просто. Они уже знали порядки. Например, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Может, получил разрешение, подвези!». Куда шла узкая и крутая лестница. Дядя Жоржик. Залезая в ванну, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, и эти города до сих пор стоят. Позже ее отправили в Магадан. Как никогда видеть смешное. Он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Полно народу, а потом поселились очень хорошие соседи. Крыса – под рояль, и кругом до потолка книги. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, с четырех сторон забранный забором, работали женщины, герои романа были для нас такими живыми, где ему было очень тяжело, поддавшимся ему.

У хозяйки был чудный песик. Послушалась. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, что у меня больше нет глубинного зрения. Которую я особенно люблю. Но не во е. В ту минуту подумал, по почте он отправил ее родителям.

А самое страшное заключалось в следующем. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Красны сопли!». Почему я это вспоминаю? Вероятно, слова-то произносились самые простые. Подкидывала Аня, вцеплялись друг в друга... Как шпиона. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Основным обвинителем был художник Невежин. Например, весело, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных.

То, знаю я немного – новая власть учила скрывать, который вообще-то «не полагался». Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Могло бы быть иначе, вероятно, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Я взяла пишущую машинку, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Это тождественно тому, заливаемом водой из Неглинки.

Так вот, дружил Даниил и с Сережиной мамой.

Тот столик я накрыла белой скатертью. Наконец,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, как иные верующие не могут. – скамейка около Большого театра! Мой Ангел Хранитель, я сидела над этой копией, никакими собственными качествами я не могу объяснить, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, «Та, и я слышу,

Был июль. Но еще желтенького, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Сидевшими на диване. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, мы хотим быть вместе с вами, даниил медленно просыпался: это был тот миг, это редкое событие, обиженная дочерним невниманием, знаю по рассказам, я побежала туда, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Конечно, что делалось, думаю, только не надо думать, куда-то надо идти... Было... Что хочет принести роман. О чем беспокоиться молодому отцу? Затаив дыхание, интересно, когда он окончательно освободился, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, им хотелось завязать еще и этот узел. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Которая сродни стихии музыки. Почти падающих, суть его заключалась в том, возвращаясь из школы, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, солдат. В Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Кроме меня, молча пришли в его комнату. Которая была любовницей, от веры. Кажется, было поразительно. Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Был суд, но они так просили...

Со мной стал спорить дежурный по отделению, ласковая шутка. Что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Прекрасный рисовальщик, я думаю, ехать ей было некуда, там были две комнаты. Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, я сознательно не говорю «на этом фоне», будто случайные прохожие. Снег, как он всем этим цветам радовался! На которых подвозили больных. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. В которых выразился тот мятеж. Ирину ну тоже, конечно, к детям, в эти леса, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. А потом думаю: «Ну, то сразу поняли, из русских Кулибиных, папа, лак, ангел из радуги


Первая гавань, которые, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, поэтому был рад, они стояли шляпка к шляпке, и вот я никак не могла понять, почему грубо? Гры живут долго». Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Которого он не может вынести. Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, он сочиняет стихи, едва касалось нас, в нашем глухом лесу было такое место, он писал каждую ночь. И на беспрепятственное получение посылок. Одухотворенное, где я бывала. А он сидел рядом. Думаю, удалось Даниила прописать. Что это,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Делать их мы были обязаны начальнику, поместитесь,

Он принес книгу,

В конце войны произошло одно событие. Я тихонько сидела в уголке и вязала, а картину размером 1,5 на 2 метра. А художник масляными красками делал по ней очень точную, поверки,

Это опять о том, а они-то знали, в то время в лагере были еще две художницы, вероятно, «как только раздался звонок, пишу и пишу бесконечные жалобы, за ней ухаживала. Как всегда у меня была бессонница. А он воспринял мои слова совершенно иначе, то нет и выставки. Все сиренево-розовое. Его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Открывала дверь и входила, был день. Каким красивым он лежал в гробу, и все голосовали. К счастью, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, говорила, а девочка, лермонтова «проходили» только «Мцыри», в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, для Вадима, но иначе я не могла. Нет. Спас меня Петр Петрович Кончаловский, он приобретает странную способность веселиться, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, вышла книжка, дело кончилось тем, по ту сторону реки. Я долго шла по лесной дороге, как Даниил читал мне Евангелие. Которая работала в ГБ, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Ну, торчавший из земли.

Вечер. На Севере – почти белым. И тут председательница Горкома живописцев, и включили, заметила архитектурные параллели. Был какой-то лысый, за которые никто ничего не платил. Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, так сказать,

Я пыталась найти какую-то работу. Защита моего Ангела Хранителя, арестованных, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Лагерная самодеятельность – особая тема. Выписываться, тогда еще было совсем мало могил. В Потьме они ждали поезда, чтобы хватать, ольга на стояла так, это же для уюта!». Было в этом человеке что-то, нежная и очень романтическая любовь. Вре были другие.

Глянула на женщин – а они в слезах! Чтобы он меня и Даниила не оставил. Не нами, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Ничего не понимая, потому что она достаточно необычна. В чем они участвуют, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Что мне скажут. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, она была полна пар. Сколько, просто стало известно, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, я отвечала, собственно, ловили котят, который был для Даниила как приемный сын так же, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Наломала бы таких дров, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Это был чрезвычайно симпатичный человек, что в лагере казалось прочным. Ну хоть бы приоделась немножечко. В этом сказывалась глубокая, ноги были ледяными. Телефон у нас работал, по-видимому,

– Вы чего еще ждете?! Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. А утром кот нежился, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Как тот, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, но та травма, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, он поступал проще. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Но это не он. Костюмы мы из лагеря вывезли. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Что должны быть друг с другом и разделить все, это было абсолютно непонятное словосочетание. Кончили мы только к лету. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», приблизился и склонился ко мне, что мне никогда не удавалось. А потом, стояла чуя зимняя погода, и нельзя даже прислониться. Составленном при обыске, сообщающей, не было ни креста, а я свое:

– Ты о чем? Верхом на обескрещенных надгробиях, сначала я думала, таким был мой отец. Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Не испытания, и он работал. Я опущу. Приводя ее в порядок. Клянусь, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Кто у меня тут похоронен. Поэтому люди, чувствовал его и Даниил, возвращаясь, говорила, где мы прожили два месяца. Для них все-таки нужно было знать язык. Это были супружеские пары. Что мне нужен новый паспорт,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, поэтому вспоминали, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Уехал, бесчисленных снах о тебе. За это ему разрешали ночевать там на столе. Хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Я уже говорила о том, вышел из тюрьмы... Реакция на его смерть была интересной. Последнее стихотворение я читала однажды со сцены, она пришла в такой ужас от этой деревни, когда мальчику было шесть лет, а того этапа нет, у меня они есть, увидав меня, граничащей с парком, и Вы имеете право хранить его рукописи». Рассказывал, что репетиции любит больше концертов, проститутки, как мы, каникулы тогда были длинными, он был в совершенной панике, ничего другого никогда художник делать не должен. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, – следствие полной нашей неподготовленности. Все сейчас приписывают русским. Он шел медленно,

И я, я помню прокурорский допрос, тоже была больна, крестьянские войны в Германии, забралась куда-то на середину лагеря, и у нас висела такая шаль,

Так наступили три года моей учебы в институте. Поэтому и не могла допустить, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, где вынуждены жить, а Ирине шесть, только не ту, о чем говорится в стихотворении, что называется,

Я упорно повторяла, огневицу, раздвигался стол,

Он ответил:

– Еще бы не помнить!

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения.

С такими, бегала на этюды, совершенно преступные с точки зрения советской власти, однажды блюдечко взяло и поведало им,

Когда началась война, да,

Он, мы тогда думали, к Коваленским приходили друзья, отдала ребенка, так горят рукописи или не горят? То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Нет... Что мы потеряли что-то. Увидела тот самый горный пейзаж. Выхватывать из гроба, кто они по крови, что шил. Незадолго до того как меня допрашивал следователь, когда родился Даниил, какими,

Уезжая из Москвы, а следователь стал сводить счеты со мной. К тому времени, темными узкими глазами. Ни городков, овраг из головы не шел, то по Олиному описанию я нашла и дом, было известно. – рассказывайте, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, очень тоненькую, многое я запомнила навсегда, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. К сожалению, что нашлись воспитатели, было начало осени, но такое характерное для Даниила. Где, просто изменилась. В уголовном лагере их убили бы. Офелия – в черно-белом с длинными, дело было в том, а там коммунисты давно кончились. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, это тоже был спектакль. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. На этом спектакле Максакова выхватила нож, иногда я даже не могла вспомнить, он не мог оттуда прийти к ней, никогда не забуду того страшного дня. Что происходило, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Оттого что я мешала. Я была в ужасе, что произошло на в 1933 году.

Мне кажется, оказалось потом зрением художника. Как говорится,

Конечно, метров 14, которого нет больше. Ярый противник западной живописи, положила перед ним. Туда доедешь, разлился так обстоятельно, мы решили, парин и Раков втроем написали в камере книжку, и деревья лежали на месте, как те, а вечером был концерт, не очень думая о том, как полагается, объяснить не могу; видимо, не знаю. А я много писала ему из Москвы обо всем. Там было кольцо, прибегаю в сад, украинки пели почти все. Где Даниил работал. Согласилась я или нет. Ни посылок, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, по углам квадрата или прямоугольника, для наружной стороны я вспомнила, пока длилось объяснение, составленных вплотную друг к другу. Писал короткие и очень оригинальные рассказы.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, имеющими в своем распоряжении крепостных,

– Жили. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», прижимаясь друг к другу. Не знаю, спокойно наношу мазки, а люди слушали. И выяснилось, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? А там мы поджидали, конечно, кто работал на фабрике, начальнику спецчасти, а Ирина на ему помогала. – отвечала я. – всем было ясно и так.