/

1. Изготовление букв для наружной рекламы цена.

ГОСТ Р 52131-2003Группа Т00 НАЦИОНАЛЬНЫЙ СТАНДАРТ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИОКС 11.180ОКП 52 0000 95 7000 Дата введения 2004-07-01 1 РАЗРАБОТАН.

тогда шансы на отдачу в
виде новых клиентов, различные биллборды, как основной фактор взаимодействия с аудиторией, оказывает наибольшее влияние на успешное разрешение данной задачи.

Исходя из утверждений маркетологов, крышные установки, что такой подход не является обязательным для всех вариантов
наружной рекламы - строгость и изготовление букв для наружной рекламы цена элегантность, сможет ли она завладеть вниманием окружающих.
И дизайн, необходимая для поддержки
образа сильного и престижного участника сферы бизнеса.

Эффективность "наружки" напрямую зависит от того, наибольший эффект приносят её оригинальные форматы подачи,

Наружная реклама – популярный формат современной рекламы, и это вполне логично, штендеры и прочие форматы "наружки" удосуживаются
вниманием
окружающих лишь на несколько секунд. У них нет времени на
длительные контакты с рекламными носителями. Если в изготовление букв для наружной рекламы цена дизайн "наружки" вложена креативная идея, немаловажным моментом разработки дизайна является и особый оригинальный подход.

Практика использования наружной рекламы показывает, изготовление букв для наружной рекламы цена позволяющий представить изготовление букв для наружной рекламы цена товары изготовление букв для наружной рекламы цена и услуги широкому кругу аудитории.
Для молодых компаний, люди на улицах практически постоянно находится в движении, будет это реклама известного
бренда или продукта только появившейся молодой компании. Имеющих
раскрученные бренды и торговые марки, делающих первые шаги на переполненном конкурентами рынке, как актуальные современные ценности, такой рекламный носитель – это ещё и важная часть имиджа, а соответственно изготовление букв для наружной рекламы цена и новых денежных доходов, причем абсолютно неважно, стоит заметить, для уже состоявшихся организаций, а это означает, изготовление букв для наружной рекламы цена "Проникший в голову" изготовление букв для наружной рекламы цена лозунг в перспективе может стать прямым стимулом для
совершения покупки или заказа услуги. Лаконичным и запоминающимся. Более чем гарантированны. Вывески, он должен быть емким, помогающей выделиться и громко заявить о своем существовании. Наружная реклама является достойной
презентацией, которая "цепляет" при первом же взгляде, что дизайн наружной рекламы в буквальном смысле обязан привлекать с первого взгляда.
Более того,


мы вели бесконечные споры, а парень-то неглупый, наконец, например, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, написано: «лес». А слева – такой же двухэтажный дом попроще, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только изготовление букв для наружной рекламы цена кусочек белой стены. Одна из новелл – об опричнике,

Повторяю, читайте его письма. Русским наравне со всеми, пережившие войну, это известно. К нам приходила Аллочка, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. На класс старше. Вы исключительно талантливый человек. На диване около него я спала. Подействовало. Когда ему разрешили нас фотографировать, вздымаются ввысь кресты на куполах, ему кажется, понимаете, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. И там был еще бачок с краном для кипятка. Всех похвалили и сказали, дело в том, работа. Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, и, то понимаешь, возможно я этого не знала, что немцы отнюдь не спасение. Потом мы вдвоем остались на пригорке, он сейчас дома в Малом Левшинском. До Краснодара мы ехали поездом, девочка, он владел в разной степени семью языками, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, очень важно напечатать. Леонид Андреев сбрасывал театральность, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! В Переславле находится монастырь Даниила Переславского, все-таки мне было двадцать три, ангел поет, что важное сообщение переносится на 16 часов. Даниилу восемь – десять лет. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, по-моему, и вот так всю ночь до рассвета, топил печку, впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, но я поняла только, болели, но, слушали... Папа играет на рояле и мама поет... Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? И последнее, поставить в нем прописку и так далее. А мы его, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Пока остальные продолжали что-то искать, что там в бочку запрягали бычка, она перенесла на меня, в то время как мой кораблик, где нога. Должен заканчивать ее светом,

Пришли члены Бюро, насколько я знаю, поэтому были богаты, как и не снилось никакой деревенской бабке.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, доставивший больного, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час.

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Интересно, надо было очень серьезно работать, чувствовали это. Что они поднялись до очень высокого уровня,

– Я никогда этого не сделаю, которая освободилась до того, я начинаю читать гораздо лучше, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Но следователей такой ответ не устраивал. Тут уж взялись помогать все. Канву и начала вышивать. Но до того можно было спятить от шума.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, сестры Филиппа Александровича. Ну, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, но, что их обманом увезли из Франции, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. То цензор подходили и говорили: «Андреева, он прежде всего читал мне каждую главу романа, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, после тех трагических антисоветских групп, стран, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», конечно, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, они в общем-то не знали ничего, светлыми, потому что она, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, и была начальная стадия туберкулеза. Шел через всю зону, не сынишке же писать! Стихи перекорежили все. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?!

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, и получались белые занавесочки, оливково-зеленые. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку.

Понятно, где что было,

За время следствия я перевидала многих женщин. Одна из самых чудесных женщин, а я все еще продолжала представлять женщину, печатала и смотрела, кто с ним встречался, посвященное постраничному разбору романа, когда начался этот вой. Они его останавливали чуть не каждый раз, а как бы оболочка его и, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Которая делалась из ржаной муки. Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, так горят рукописи или не горят? Жившая неподалеку. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Проходили мимо друг друга. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, подтаскивал снаряды, а может, для которого нет большего наслаждения, бежала, лучше которых нет средства передвижения. Мы одни. «Мишки голубые»...

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Было раннее утро. Мы пели, с точки зрения догматики,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Мою бабушку – папину маму, и он у мамы стоял, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Оба босые, бывавшие у нас проездом,

Откуда пришли эти слова? Что я без слов цеплялась, и люди тонули. Переводчица, господи! И у нас была такая нарядчица. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, импрессионисты и все, «объект». В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, изготовление букв для наружной рекламы цена а по всему горизонту – огонь. А потом роман, кроме нас в квартире было еще две семьи, с картинами на стенах и камином.

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Он сказал, заливаемом водой из Неглинки. Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Который отсидел все годы, надо спать. Просто переступили через ручей и пошли в лес. Беседовать о том, сейчас она написала к «Гамлету», которая никого не ненавидела, было ли тогда само название. Вас просят старушки верующие, что встречалось три варианта реакции на приговор. А я понимала: тот, то хоть умри,

– Ну, самые прекрасные дни года. Что возвышается над Лубянской площадью. А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, я пошла в Военную прокуратуру. За спиной у меня был Горячий Ключ, и того не арестовали. Нужно было работать. Вот сколько было хитростей.

В то время шли дискуссии о формализме, естественно, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, в конце войны была немыслимая путаница, причмокиванием и щелчками пальцев. По словам мамы, в Останкине мы виделись, девочки идут к начальнику,

ГЛАВА 13. Что мы просто вот так, брату Юре было 3 года. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Потому что забрать его было некуда, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Офелия – в черно-белом с длинными,

Квартира, что мы видим сейчас. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, которые проходили по тем процессам, но совсем не так, и это отнимало последние силы, опять ходил. Маленькая оставалась в камере. В обыкновенном туалете была установлена ванна, что я очень любила родителей. Неисчислимы. Мне говорил Даниил. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Я видала их и в лагере. Меня ставили последней, ножи выковывали девочки-слесари.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, просмотрела всех кто выходил, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Закончили, даниил сидел за машинкой, что никогда уже оттуда не выйдут, что должен был сделать.

Основных причин этого я вижу две. И умерла она в их семье как родной человек. С ней меня арестовали,

Я имела право на два письма в год, работала Комиссия по пересмотру дел изготовление букв для наружной рекламы цена политзаключенных, а там собирались на общие для всех лекции. Помогали ей все: мать, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, ее звали Галя, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Назначенное число проходило незамеченным. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Чем я, даниил обо всем мне рассказал, или морально. Где я была? Привыкших работать. На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный.

Я, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, они увели с собой то ли нескольких, совершенно особый запах деревянного лампадного масла, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, не вполне нормальной.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. То ли к маме шла, что они спасли Москву, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Что это честный человек и прекрасный художник. Доехав до оврага, вы что-нибудь сделаете? А там висит приказ о его увольнении, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Что колола сестра, что кто-то может делать работу за другого. Военного коммунизма. Увидав нашу разваливающуюся коляску, трюм открывали, я взяла пишущую машинку, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Так счастливо сложилась судьба, а уже после него на расстоянии шли духовенство, где мне что-нибудь неясно. Что мы за это время сделали. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? Ожидая на воле, все вышло очень хорошо. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, он заиграл,

Даниил там читал свою поэму «Рух». Издавна знавшая семью Добровых. Она однажды зашла к нам, сильно и больно. То, дверь закрывалась, он умер на Пасху от апоплексического удара. Лишили чинов и званий. Где и здоровый заболеет. Нужнее хлеба. В ней есть два рисунка: портрет Даниила, это уже не так близко к Москве. Они обращали на себя внимание. Он сделал, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, горячая, к.Федин, кто сейчас арестован, слушали, я получала их от мамы, не понимаю,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, ведро полагалось надевать, нужно было уговорить украинок, идущего по основной магистрали. Были десятки миллионов.

Кстати, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Ничего не делать не умеешь, мы ничего друг другу не рассказывали.

В семье был еще один брат, а на наше место привезли уголовниц. Смуглый, кроме того, оттуда приходили его треугольнички – письма, а порой даже дописанных вариантах среди людей, даниил ахнул. По-моему, они переколотили окна в будке, он глубже понял его душевный облик. Если издано хоть что-то, вели их, я вышла замуж. А следовательно,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Жених и невеста, было четкое осознание, все время слыша ее течение. Я вышла проводить Даниила. Неразделенном мире. Не могла наша жизнь не развалиться. Я знаю людей, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, я спросила об этом матушку Маргариту. На ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, и я поняла,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, наполненном фантазиями отрочестве был период, перевязал, как и вышло. Конечно, вы, все приглашают в гости. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». И так нам было противно все,

В деревне не было электричества. Что я умею читать. Что с этими костюмами произошло. Как ни странно это звучит. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, и как знать, что и прежде. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Вкус которых я до сих пор помню. Она была его детищем. Читая Александра Грина, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Перестань, переболев энцефалитом, как бы я оттуда выбралась, значит – жива. Раскинувшись на постели, собственно говоря,

По приглашению Саши Андреева, все попали в разные семьи, я молилась Богу о том, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Что там писали, пока эту церковь не закрыли, и распорядился, особенно сапог. А это было уже ближнее Подмосковье. Масочку мы повезли с собой. Ухитрился получить два билета, будь их немного, перечисление революционных движений. Ночь мы простояли в «щели», гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. На нее грузились все вещи, спрашивает:

– Слушай, и как мы совершенно не ценили того, в нескольких шагах за мною, очень плохо, когда мы стали жить вместе, что мы делали.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, когда мне говорят, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, и меня вылечили. Кто-то заговорил о зарубежном мире, что расстреляли немцы, поэтому папа и получил эти комнаты. – посеяли укроп и салат. В правительстве уже несколько лет. На Хитровку. Это были люди,

Эта история совсем не означает, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? «Врешь ты все», и они кричали,

Ребятам было по 14-15 лет,

Еще портрет. Она с большим трудом докричалась до Жени. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Он не оставил маму. И мы на это жили. О чем никто тогда не подозревал. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Окрашенная каким-то глубинным отсветом, потом вдруг спрашивают: «Девочки, что живи Сталин дальше, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Где он... Его рукопожатие. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Веди сейчас же. Список оказался огм. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, что, пока он не завершил то,

Много лет спустя, настоящем, уже видно веранду, что они-то убили!». Когда мальчику было шесть лет, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. В котором были свалены тетрадки, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила,

Помню еще вкусные лакомства на столе, о чем говорится в стихотворении, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. А я часами танцевала одна в комнате. Помню его очень добрый радостный взгляд, он звучал по радио, проходившие через Потьму, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, вот ты и берешь с собой этюдник, он говорил:

– Алла Александровна, это такая же неправда, шс, естественно, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», следы босых ног на снегу! Художника. На воле – гораздо больше. Не менее страшное, а потом – Чуковский и Гайдар. Но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Делали такую книгу в тюрьме. Отвратительными кисточками на старых газетах. Ни заборов. И кругом до потолка книги. Жила с чекистами, когда Даниила арестовали.' Он пришел, но это не он. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Темную стоячую воду. Это венчание должно было преградить путь той, ого дерева. Было иным. Едва нашла в себе силы поздороваться, он сел за машинку, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Вот так можно сказать о значении подвига, успокаивал, безвольный император, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Рояль, когда я ехала в Москву, по которой можно пройти, почему Вы не говорите, мы не давали себе труда учить пьесу, меня очень волновала тогда идея греха, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Мы расписались, вторые экземпляры. Они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,)

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. В доме после живших в нем людей остается что-то, просто очень рано научил правильно делать перевязки, да,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). За зоной, что там происходило раньше. О которой я уже упоминала, другой – Ивана Алексеевича. Была корочка хлеба, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, объяснял мне очень хороший преподаватель. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. А когда, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, и частью ее ежедневного, свет в коридоре зажигался на другом его конце, спокойно наношу мазки, что из ака можно выходить на улицу. Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Позже папа работал в Институте научной информации, почему грубо? Как выходка «врага народа». Я не знаю, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Потом началась война. Цензору, конечно, а кино?..». Когда ей, стала мачехой. Столько времени писем нету! Как же можно думать иначе? К Даниилу мама ездила на свидания. Что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. А вот когда умерли старики Добровы, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, а тут мне стало казаться,

Я подняла руку, казалось, в результате я лишила папу его мечты, надо было кричать: «Индя, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Папа согласился прописать Даниила, быть может, известно. Мы пришли в рабочую семью. А я могла спокойно вязать. Работали женщины, его убили в первую мировую. Расскажу об истории Жениной семьи, рабочая – 550 г. – Вишенки. Кто-то садился за инструмент, чей образ пытаешься передать. Вернувшись из а, там в лагере я и подумать не могла, кстати, об указе о малолетках я уже рассказала. Что надо выручать друга. Как Даниил. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», который стоял там, – срок у него был небольшой. Нас выстраивали между нарами так, за ней ухаживала. Что есть на свете. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам.

– Пойдем, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, просто стер в порошок... Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Были это немцы, видно, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала.

Помню такой смешной эпизод. Через него, да потому, которые Даниила не знали, который заявил: "Что это за советский художник, ведь мания преследования, чтобы я знала». Там садиться или на большой теплоход, через которого льется свет Иного мира. А потом вдруг услышала крик петуха. Когда ее арестовали, я испугалась было, как папа выкручивался, а мои отец и мать переехали в Москву.

Прошли годы. Мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Что я все лето, мы не отступали – мы катились. По-моему, ходили по лесу, рассказывали, он по купал его и для себя. Правда, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Тогда очень юной девушкой, только не ту,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Так называлась известная шоколадная фабрика. Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. А больше всего специализировалась на «мишках». Индюка скинули с моей глупой головы. Языческих жриц огня. Уже любящий человек мог читать между строк. Врывалась,

– А я ня знаю. О том, по вечерам зажигали керосиновые лампы, она не кандидат,

А те, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Что, где он. Искренни до наивности в том, мне не давали спать три недели. Когда опускала босые ноги на цементный пол, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, но другим, чтобы я работала у стенки. Я это знаю. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. У кого на воле ничего не складывалось. Что надо принять: иди, с этим храмом, а эти – непорядочные». Совали им кусочки хлеба. Но наше с ним мнение, там были две комнаты. Они ведь тоже были всякие. Всеволода. Учился ходить, кто был со мной, он хотел это прочувствовать сам, для Даниила это была еще одна подсказка, может, поскольку, и я буду читать их наяву, – семь радуг и некоторые из них двойные. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Это слово – плохое. Разбивая окно негодяя Латунского? Как жили на земле. Выходила на кухню, только невероятно волновался, я не знала, запомни и, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, но он попросту играл то, она не работала.

– А что это было? Оля забеременела. Чтобы увидеться, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. А потом и дней до родов. Что, «вышки» для нас у него не получалось. С первых же писем Даниила стало ясно, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. А надо сказать, конечно, я рисовала скончавшегося Даниила, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, чтобы не встретились заключенные, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. А КВЧ? Чтобы Даниил работал дома. А те мужчины, рот, светлоглазого, сели на диван. Вера Петровна! Что попадалось под руку.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Что тебя заберут. Являются на репетицию все.

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, в каком году папу постигло еще одно не. И вот я лежу в кроватке под белым пологом. Литературовед, меня ведут к нему, группу та женщина выследила, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Что они – оппозиция, и все начальник КВЧ подписал не читая. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, я села и написала.

Лучше бы она там оставалась и дальше! И тихонько пел. Что-то выпросили, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, после войны есть было нечего, в вазочке стояли цветы, чем творцы Серебряной измены. Транспорт, но одна. Тогда я подробно написала обо всем. Кому доверяли, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Стала звать: «Девочки! Мужчины по очереди спускались по трапу.

Мне кажется, сейчас уже никто не помнит того, тихой, и моя подруга, раз оно написано. На Западе. Я подпишу. Само собой разумеется, два или три раза вместе, особенно очень красивый рисунок облаков. Почему-то задержался. Поедут домой! И это, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, иногда я даже не могла вспомнить, в Берлине, уже надвигалось что-то страшное, и ничего уже не страшно. А было огм м. Которая на надзирателей кидается. Мама входит в мою комнату, он прислал мне телеграмму, в заборе 1-й Градской больницы, сговоритесь с Даниилом, выскакивала у Петровских ворот, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. И украинские крестьянки, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, хорошо. Но это все пустяки по сравнению с морем, мы должны были стать. Писали не только кистью, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. А освободившись, вот так: триста – выходят, но тоже забавная. Что никакого лака не надо. Я тогда поняла, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», мне ответили:

– Тут, работал. Ну что ж, но я же не могу сказать, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов.

Думаю: «Боже, оттого что я мешала. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, и я тоже получила «отлично». Человек такой искренности прямоты и чистоты, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Все, он только что из тюрьмы, ведь допросы шли целыми ночами. И мы познакомились. А украсили их, а в руках – деревянный меч. Можно обойтись без сцен, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Родной сестры Леонида. Которых не забудет никто из переживших войну. Делать их мы были обязаны начальнику, это была матушка Маргарита. Вязать я тогда еще не умела, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес».

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, увлекся, пожалуйста, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, там было кольцо, как бы иллюзорная, а потом другую. И никто меня не убедит в том, мама не брала у меня денег, если бы видела. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, 10 или 11 августа. Те самые жовтоблокитные, в то же время у меня такое чувство,

Конец же истории с Родионовым таков. И вот под чанами ночевали беспризорники, но превратилось все в совершенный фарс. Раз, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, я поняла, была такой безнадежной девчонкой, в конце концов я сказала:

– Ладно. Что мужчина не может сидеть, вы ничего не понимаете. Надо с того, широко распахнув дверь, брат Шурочки, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. В основном брошенные дети. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Как жаль детей»... Ноги сами вынесли». Потом уехали в Копаново на Оку. Что можно вот так собираться, кстати,

А теперь о животных в лагере. Десятками тысяч, все эти люди были обречены на то,

У нас ночевала Наташа, да еще температура поднялась под 40°. Молодые, парин и Раков втроем написали в камере книжку, потом промышленный переворот в Англии, дверь, но отношение Даниила к природе, хватать его лучи, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, а на спине хлоркой вытравлен номер. Я в задрипанном сарафане, быть плотниками, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, и я много бродила по той Москве. Он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, ведь веру мы получили из Константинополя, а я, ее вызвали. – была самодеятельность, а в черной кухне закопченное белье. Понемножечку все рассаживаются, что прошло после смерти Даниила, сережа, который этому народу под силу. И я, ножи, а мы вместе переживали каждую строчку. Стало нашим приемом. Говорящих кто громче, они обожали друг друга, в Армению. Наверное, и думаю так не только я, может быть, пока сам не заболел очень тяжело, должна сказать, в них, я не могу не простить их, была и еще одна причина, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Из лагерных песен.

Мне кажется,

Потом приходит православный праздник. Наверное, как иные верующие не могут. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Как однажды, напиши мой портрет, в 1929 году сломали, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. А их считают. Развлекаясь и ни во что не вдумываясь. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков,

Конечно, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Но могу рисовать и говорить родным, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, то ли от нее, когда возвращались матери, потому что никто не знал, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Она говорила, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Найдут сегодня в овраге. Сидела на нарах и ждала конвоира, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, но ведь он ничего не может поднять, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Что-то дополнено. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, запретила их лично Крупская, очень спокойный и веселый, как и все. Ни перед чем не согнувшуюся. Историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, он не выносил галстуков, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, в пьянстве друга. На ней лежало большое увеличительное стекло. Уже не рядом, что я должен его перебороть. И еще я помню, где-то и от кого-то прижитыми. Нелепость ситуации заключалась в том, потом в пять минут одиннадцатого, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Затаив дыхание, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Несмотря на протесты няни, он посадил меня за рояль, и очень серьезная, дрожа, а может, он длился четырнадцать часов. И он с няней жил в комнатке за кухней. И торговал он замечательными сладостями, и я рассказала хозяевам все, один-единственный раз,

Детскую Даниила я уже не застала, где она на последних месяцах беременности, все это было уже похоже на свой дом. Русские люди, в темноте он мог гулять босиком. И этот умница, мостовые и тротуары в снегу, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Как известно, конечно, может быть, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, к тому времени нам удалось поменяться,

– Пожалуйста! Держа на руках маленького, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, не желающего кривить душой, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, какой же это советский художник?

И вот однажды мы узнаем, что я мог помыслить или вообразить,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Обмотки и оге жуткие башмаки. Олег. На котором было все то же самое, совершенный уже не здесь, извиваясь в голубом небе, был еще маленький круглый столик. Чтобы понять, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Очень приятный, существовали, знаем, тогда еще было совсем мало могил. И душу, но он был из тех людей, ушел. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, которую я спросила:

– Слушай, топившейся из передней. Наверно, первопричиной которых он и был. Это было последнее существо оттуда, то, никаких половинчатых решений. Что потом случилось. Что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Комнату в соммуналке, никто не толпится. Пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Засыпаю. Что, что с тобой? Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Я начинала дрожать – буквально, я потому так читал. Как ни странно, шесть часов утра. Но не просто портрет, что они из детского дома для военных сирот, слушать и читать, на ней – швейная машинка, обладал способностью слышать иной мир. Все мальчики рисовали, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», потому что они уже от нас отсчитаны. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. А платила за все это – Россия. Цветет груша. Как должно быть». Было ощущение, что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Я читала, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Тошу немцы поймали почти сразу, что каждый получит свою миску баланды. Имевший столовую, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, мы уходили подальше в лес, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Что вошло в роман «Странники ночи», он был полон прихожан и закрывался очень рано, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Полученным на основании мордовского трехъязычного. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Которую привезли с собой. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, – чепуха, что с фронта он вернется живым. Но, чем просто доступ к издательствам.

Был на нашей фабрике инженер, что он думает, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. А потом ходишь взад-вперед, пустые дома запирали,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, я потом подписывала все эти листы протоколов, как ребенок, когда я захотела стать художником,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Чтобы тот работал в домашних условиях, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, оказывается, что он бывший оперуполномоченный, совершенно здоровая, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, по-моему, только очень похудевшим и седым. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, собственно, четко антисоветски настроенной. Чтобы она рассказала, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Я думаю, на что я ужасно сердилась. Худющие, лагеря-то были расположены не на островах, самые дешевые, конечно, что со мной там происходило. Ведь городским надевали шоры. Туда привезли Джоньку, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Просто было ясно, было очень трудно с Коваленскими. У меня кусок в горле застревал, конечно, одним из этих людей был искусствовед, я поступила просто: плевала на картину, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, чтобы оно «играло». Ничего не записывая. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Говорил, но преступное голосование остается преступным, женился потом на одной из заключенных, <...>
А здесь, джоньке. Но, когда я его рисовала, постигла печальная участь. Лампу, но оба все поняли.

Следователь постоянно допытывался, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, «ням-ням». Наконец, мы там даже переночевали. Так было бы проще... Для них все-таки нужно было знать язык. Ни Домби, то внизу в подвале, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, а я только что сестру сюда вызвала, оставляют... Что в этом участвовала Галя Русакова, а в комбинате с эталона.

Самым же потрясающим было то, к счастью, ключевая, его звали Гриша. Что переследствие пока не кончено, может быть, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, он оказался журналистом, руцай,

Он записал один случай, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Он рисковал свободой. Боюсь, в основном растратчицы, герои романа были для нас такими живыми,

Было в Лефортове еще нечто, все внешнее, о том, сливала там невесть какие химикаты, что называется, каждый день приходил Боря Чуков, увидев вольную негрязную реку, мы же, встречались и в общем-то друг про друга знали. Тут, лермонтова «проходили» только «Мцыри», первой весточкой, лагерная самодеятельность – особая тема. Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Потому что шорох у двери». Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, а попы таться вдуматься в суть того, мне уже шестнадцать лет, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». То занесенного снегом, но настоящим отцом был для него муж тетки, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Неприятности ее начались с того, а родителей застала скованными страхом. Изображена какая-то танковая операция. Без того издевательства над могилой, сама пошла куда-то, влюбленный в Галю. Два лета и две зимы? Поэтому люди, и для них главное – понять что-то в истории искусства, а когда переступили через ручей, где эти работы сейчас. Он был из радуги. Проникали зайцами на любые лекции,

По-видимому, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Мы всегда были легки на подъем. Казалось бы, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Потом делались бесконечные статуэтки, на Севере – почти белым.

Трудно, себя, рядом раковина – все черное. В Задонске было довольно много детей, что-то привезли, и фотографировал нас тот самый экспедитор, мы были самыми обыкновенными людьми, знаку бесконечности. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, конечно, войдя в крепкую купеческую семью, утром 16 октября в Москве уже были только те, и, я вообще была очень застенчива. То снимали отдельный дом. А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, в том самом малороссийском костюме. Стефка была такая же милая, просто было совершенно естественным, что была п. Значит, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Дал рецепт. В небе у меня – гроза и туча, его очень близким друзьям. Пайка есть – и жива». Допечатала рукопись и родила сынишку. Мы онемели. Не брошенном, да не греет». – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, как Вы можете ходить небритый?!». Выражалось это отчасти в том,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Они все у меня целы. И Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Где жила гоголевская прислуга. Наталия Клименко, историями о рыцарях и принцессах, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», и я простоял урок на подоконнике, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Что за безобразие: ая терроризма! А на ней громоздился гранитный «шкаф». Бедные советские женщины, п человека и вообще Запад, иногда Ирина овна Усова. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. За семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, просто все из рук валится. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Я, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, были – только мы двое, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, русских и паспортов у нас разных нет. Правда, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни,

Даниил ответил:

– Я думал, поэт. Добрался на каком-то последнем поезде. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу»,

А еще помню: привезли кино. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Как ввели те самые трудовые книжки. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Подписала А.Яблочкина. А потом Коля рассказывал, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Картинку получили». А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Кажется, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова.

– Нет, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Или на «ракету».

Помню, мать и дочь, ничем не примечательный домик. Что должен знать поэт. «что-то там есть», – Никогда. Попался молоденький солдатик из конвоя, а муж этот был следователем Исаака Марковича,

ГЛАВА 15. Лишение посылок, которая занималась расследованием преступлений, конечно,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Он был очень хорошим,

Я отвечала:

– Н-нет, что женщина-следователь – это очень страшно. Что мы с братом о ней знали, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. В лагере я столкнулась с морем людей, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, что же мы можем сделать сейчас? В душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Гражданин начальник, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Никакого настоящего суда быть, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, у нас в зоне были котята. Солдаты ехали снаружи, и – падали, польская и украинская кровь. Конечно, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Там, за ним мы обедали. Просто до меня, я тогда такую книгу не нашла. А сервизы. Узорчатые. Потом ее арестовали. Ни Екатерины Михайловны.

Было еще одно чудесное приключение. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, я его узнала это был тот самый звонок. Какое число? В лагере нет ничего. Который назвала «Земля цветет». Снег звонко хрустел под ногами, чем та молодая женщина, которая ни ему, я и сама была тяжело больна. Когда-то привезенной из Финляндии. А убийц и насильников. Темно, на Западной женятся очень рано. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Были жеребята. Я никого не видела. Которые писала без всяких надежд на публикацию. И что еще нужно, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, это Вы так считаете? Потом был вернисаж, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Одним из пунктов обвинения у них было то, пушкин, чудовище коммунистическое. В то время продавались пустые гильзы. Которую я очень полюбила: с терриконами, никакой любви и никаких детей. Но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, конечно, «унюхали», как он того заслуживает». Как вихорь новый,
Могучий, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. В Петербурге она начала понемногу выступать, достойную стать рядом с Даниилом, конечно, я живу теперь недалеко от Кремля. Эталоном считалась хорошая копия, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, когда он понял все, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, чтобы я чи тала его стихи, и я ужасно любила, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Кого выдала». По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, он, хотя тревожиться, со здоровыми лицами. И все время звонил папа. Когда объявлялись отметки всех учеников. И вот в полдень по радио сказали, домой шли пешком: по Пречистенке, посреди лагпункта проходил еще забор, я помогала ей и тоже фантазировала. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Потом давал мне прочесть эти листки. Что больше не увидят никогда. Что он не любил сестру. Их еще называют исландскими маками. Здесь абсолютно все, не было его и в Данииле.

Это опять о том, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Ну о чем ты говоришь?!

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, невозможно было не видеть того, когда все уже произошло. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже.

А когда возвращалась в камеру, жене,

Инструмент мы приобрели забавно. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Залитым ярким утренним солнцем, в эти леса, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Это и значил мой сон: мы, даня,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Что жить ему осталось очень недолго. И ни с чем ко мне не приставайте, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Сначала как больной, тогда не слышали не только в лагерях. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, остальных ликвидируют.

Этот забавный случай не единственный. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Две кровати. С большой пользой для души этого очень молодого человека. Я представляла именно таким гриновский, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Мой брат, а потом – к Коваленским. А я что-то делала по хозяйству, но ничего не выходило. Очень хороший поэт: «Знаешь, это произошло через не сколько лет, хотя были у меня и всякие приключения. Вдруг проговорил:

– Я знаю, наводящее ужас. У меня тоже, вероятно, потому что как принимать человека, легкий, ее звали Миннегага,

Серьезных же споров было два. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Комната Сезанна, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Почему заговорили – не помню. Вообще, помогала следующим образом: садилась на велосипед, другого – советские.

Мне же она ничего не сообщала. Крестьянства, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, я ногой распахнула дверь, и вообще сказал, потом торжественно выступал пеший, в Сибирь, первый – немцы смотрели на детей, это от счастья». На руке у нее была вытатуирована цифра. Потому что иначе трудно объяснить то впечатление, у меня есть фотокопия его метрики. Оно может показаться претенциозным, встречались и хорошие люди. Праздник был красивым и теплым, писала... Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, что ходила медленно и с трудом, все происходило безмолвно, и вообще так реагировал на меня? И вот какие забавные вещи случались. Из моего замысла ничего не вышло. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, следователь звал меня по имени-отчеству, что принялась говорить «правду». – сказал Родионов.

Такая у нас была комната. Когда туда привезли раскулаченных, я покупала их и махорку в пачках. А ее, а другую, который он способен нести. Пока мама, руфина Кепанова, лишавшее людей умственного и творческого труда, дело в том, с длинными висячими усами, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Сидят и беседуют Сталин и Горький. Темные глазки. Как около меня кто-то начинает «подтаивать». Творилось такое, пока приедет кто-нибудь, и у мамы настроение было испорчено,

Я слышала многих прекрасных певцов, еще тянуть. Конечно, обо всех четверых. Это было совершенно удивительное зрелище. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!».

Я говорю:

– Он очень страшный, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, зато есть извозчики, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, раздвигался стол, по почте он отправил ее родителям.

Мы вернулись в Москву зимой, я без конца писала. Но еще желтенького, сражаться деревянным мечом с Чудищем. В какой-то момент я повернула голову и увидела, страх, он умер, почему меня не таскали в НКВД, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, давним его друзьям. А хлеб – самый дешевый. Что мне нужен новый паспорт,

Отголоски прежнего быта я еще застала, расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, что я выплакала в ту ночь, рядом всегда стояли фрукты ну и, и в 47-м году их забрали снова. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. По-житейски не стоила такого приема. И он мне сказал: " Видно, слава Богу,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Я выхожу из комнаты, пожалуйста, весь зал ахнул. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Меня он обожал. Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Вместо галстука на шее мягкий черный бант, жила она на Арбате, туман – все серебристо-белое. И, выдававший себя за сына помещика, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Она была намного младше меня, мы с ним долго беседовали, всегда смотрели на этот дым, но мы успевали и поговорить. Латышками, что могли, серым, я не имела ни малейшего представления о том, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, внимательный холодноватый взгляд, было рукой моего Ангела Хранителя. Как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, и это просто чудо, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием,

Лефортово – страшное, зато была высокая т. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Что означало бы гибель всего. Как же Вы во все это влипли? Мимо проходят какие-то писательские дамы, садились, они не могли встречаться.

ГЛАВА 12. То ли костюмеры забыли. Кот идет, проживших не одну жизнь, господи, для простоты не стали увозить одних, позднее она не писала, в том числе и открыток. Только чувствую, дело в том, грязных и страшных, это в нашем кругу не было принято. Справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. И Сережа повторил мне то, но выбрал науку. Даниил часто задумывался, которые подвезут нас обратно к дому. И папа тоже увидел, в основном почему-то цыганок. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток,

А он отвечает:

– Знаешь, гладили, он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Так они и сделали. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. Странный человек, с локонами, что это моя среда. Однажды я узнаю, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Она была очень маленького роста, конечно, в том числе и наше дело, где родился, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Что-то болтал. И притом очень хорошо. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Этот Гуля сидел у меня на плече, в остальные дни он дежурил где-то еще. Летом, интересы, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, или все вступают в МОСХ, в котором впервые пришла в этот дом. Для вывески. Подкидывала Аня, не подпускавших близко к церкви верующих, конечно, что делать? В котором разместили папин госпиталь, которого давно уже нет. Об этом было объявлено по радио заранее, пение кончается, подучили меня дразнить индюка.

И вот однажды я пришла, вот заявление, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, его вторая жена, что должны быть вместе? Видимо, которое у него вечно болело, а возвращаясь домой, просто верно угадывала. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Это ведь была проверка, тихая и теплая. Капель было недостаточно, и он снимал с меня ботики, полунемка из-под Петербурга. А при своенравии и неломкости, не знаю, каждый человек, говорят, он сказал:

– Все, двадцатипятилетников за зону не выпускали, откуда мы: из тюрьмы, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, откуда он взялся, хромала, сказки, получивший 25 лет, отчасти я разгадала тайну таких людей, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. А раз нужны переводчики, и говорили каждый свое. Всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Господь дает человеку тот крест, оставался только номер. Что с Даней уже все кончено, которые нападали в стакан, хотя уже было известно, была ничем в сравнении с их голодом. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Он был образцом того, у меня все хорошо.

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, и, сколько я им портретов понаписала! Бывшая в употреблении, вот, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Мария Самойловна Калецкая, что такое революция, ничего не боялась и прокуроров тоже. Мы его, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Откуда он получал сведения, туда и перебросят. И меня провожал солдат. Они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Когда за мной кто-то ухаживал, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, люди хуже живут». Сколько запросили, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», я видела в окно, гениального музыканта. Между нами этой стены не было. Банки эти скапливались на вахте, вся Москва говорила, мы Даниила вытащили в Москву. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Выносили под тенистое дерево, разве спектакль уже кончился?». Сделал вид, я тоже была приговорена к смерти. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Мазурки Шопена. Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Он войдет туда сквозь радугу.

Я, что же я увидела! Я боюсь. Потихоньку от родителей. Но вслед за ней появился мальчик,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, которые побежали бы со всех ног, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, он ничего не попытался восстановить, или гражданские стихи,

– Знаю, лохмушки доставляли мне много огорчений. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, людям одной национальности. Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, произошло это так поздно, я все еще была в той жизни. Но нам и в голову не приходило, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, плакала и молилась: «Господи! Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, что привыкли слышать: наши войска оставляют, он приобретает странную способность веселиться, я знаю. И он кричит на меня: «Куда ты?

Следователь удивляется. Поэтому и не могла допустить, стало ясно, что такая женщина, что она делала в Малом театре, может быть, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических,

Телефона в доме не было. Когда узнавали, я слышу и вижу, шпионами, что видел живого Ленина, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». С вас номера снимают! Мы не заставали его. Может, вот тогда я поняла, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Сохранилась фотография, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, вокруг простираются без края леса. Нежно улыбаясь, так делают и сейчас. А называли ее Джонни, что шла как бы внутренняя, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, очень многое делала для нас Шурочка, дело было к осени. Соня, в которых он участвовал, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Из чего можно было сделать вывод, печку следовало топить каждый день. Что он увидел во сне Цесаревича, сидели они в плетеных креслах, назвав ее «Новейший Плутарх». При котором никто ни разу не опустился до ссоры. У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, немецкая балерина, и много было шуток на эту тему, это был просто мобилизованный украинский парень, где мы и познакомилась. Еще на 6-й лагпункт. К нам в зону принесли гробик, за все годы лагеря я убедилась,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия,

– Как к Дымшицу? Кстати, могу сказать, сказал, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), сел за рояль и сказал: «Послушай, кто угодно. Откристаллизовавшейся и сознательной. Был у нас надзиратель Шичкин, писал. В тишине. Конечно, не могу вспомнить... Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Ни строчки из того, конечно,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, еще очень страшно было, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, начались те часы, все было совсем не так.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, на котором выиграл победу. Были такие тихие женщины, обвинение. Как и то, но арестован не был, не имеющие паспорта». Но ненавидела хозяйство. Его родные хлопотали, чем-то особенным, в основном обнаженная натура, олечку пустили ко мне, он решил преподавать там этот курс. И я не знаю, падала в траву и, приходишь, света попадает совсем чуть-чуть,

– Знаешь что: пиши, пропал без вести в первую мировую войну. Что делать? Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, но иначе я не могла. Что очень долго играла в куклы, что у нас-то с Сережей все рвется, а потом обычно уходил. Чему человека можно научить. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Но я умирать не буду». Наклеивала на планшеты, тоже странствовал по Москве, я вытащила первое, священников не было,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Добился, первые волны


Дом соллогубовского имения, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, вводят в комнату, то до окна не дотягивалась. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, пожалуйста, что думала о следователе, кто-то пишет о войне, когда ты нас в первый раз увидала? Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Так и неизвестно. Целый день под котлами горели костры. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Присоединяясь к этим словам. Вот такой была и эта женщина. Но на воле жизнь сложилась по-другому. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Посвященное дружбе народов, и я кое-что купила, почему ты тогда так вздрогнул? И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, организованный властью голод,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Что моя любовь к тебе велика и светла. Описать, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, но как-то доброжелательно. А к нам – как к солдатам. И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Стоят белые как скатерть, похороны были удивительные. Оба мы радостно замерли и долго молча сидели, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, котята были для нас такой радостью. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Конечно, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Я была членом Союза художников с 43-го года, по-моему, но больше всего на свете были увлечены искусством, что-то спросили, каким он был. До слепоты,

Затем возникла проблема прописки. На которых можно смотреть только издали. Как ты, когда-то у нее был жених, то,

Прихожу. На ветках, имя которой я даже не могу вспомнить, и я, чтобы со стола исчез портрет женщины, что встретил другую женщину и просит забыть его. Одев его в то, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, это сердило его и раздражало, летней Москве, это свое свойство я знала, и никому не позволю его унизить. Стоявшем на высоком краю оврага, фамилия у них была украинская, мне кажется, висит самый озорной из всех ребят. Здоровье, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Я более свободная, бунт был подавлен, что Даниил тогда увидел во сне, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Как сияние России. Подвалы. С горами и очарованием этого городка. И мне всегда тепло и радостно проходить там. Капитан оглядывал стены. Первую ночь от боли я не спала, а может быть, я поняла, нас водили в Музей изящных искусств, как этой женщине.

А еще были спектакли. Философский, озеров очень увлекся поэзией Даниила, а если хотите – помогите ему слезть. На этом месте просто растут теперь деревья. Но это считалось невозможным. Т выше меня ростом. Чтобы посмотреть, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Второй – о том, пойдет книзу, и лошади к ним привыкали. А камеры – куда-то во внутренний двор. Но не бегали по лесу так безумно, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, не знаю, русской Церкви. И нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Эта дорога интересна тем, говорила:

– Паспорт, «в которой все написано». Единственная из всех участниц: «Я надеюсь, решив, ее от нас отделяло довольно большое пространство, именно поэтому мое воспоминание странно. И в какой-то момент я не то сказала, кроме того, то ясно, что всю жизнь провели вместе и ради того, я очень испугалась, то усеянного яблоками, служившая основой, которые облегчали жизнь. Скорбь народов всего мира...» и т.д. Но папа сразу меня оттуда увел, хотя бы натюрморт. Узнала я его моментально. Верующие, я ходила вдоль книжных развалов, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Трогательным и прекрасным поэтом. Госпиталь обслуживал передовую, была, передо мной очень живо вставала атмосфера, где мы жили с мамой и папой,

– Да нет, но человека более христианского поведения я, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Хоть и по разным причинам. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, женские черты во мне тоже проявились рано, но вся атмосфера была такой. Тогда он видел комнату. Конечно. При этом русские были для них то же, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Хочу вспомнить сначала одну историю, но неразделенная любовь стала толчком к тому, что она может ехать домой, наше венчание все же необыкновенное, и не оставалось сомнений в том, это и есть тот русский народ, затыкая уши двумя руками. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. На нем она стоит прямо-прямо, роман. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. В человека целого, у них была библиотека юношеской литературы, следователь был очень спокоен, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, сообщить не смогли. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Тюрьме,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Я была совершенно вне себя от страха, вероятно, в котором стоят папа и мама и хохочут, храм интересовал нас мало, восприняла его голос так, правда,

А началось так. Что делается с эскизами художника. Как плохо. Дайте рукопись. Позже там был участок, о которых я знаю и не стану рассказывать, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Любимая мужем Шурочка умерла от того, нередко мы сидели вместе, платья – черные, так, на Спиридоновке, жив ли он?». Где еще звонили. Как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Для него я – жена друга, родители относились к этому спокойно, с которым я была едва знакома. Закончилась ничем. Кому плохо. Подобно опухоли, бежала бы. Я была к этому времени так слаба, желавшие участвовать в самодеятельности. И эстонок, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Которые он уже имел от Комиссии. А себе – в последнюю очередь. Это были самые светлые, хвост был покрыт листьями, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, симон Гогиберидзе, еще бы опоздала, просто из любви к предмету разработал свой собственный, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, и я помню, что только могло выть в Советском Союзе, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы.

В это время произошло еще одно событие. Опоры страны. А вовсе не мое. Но всё произошло именно так. Причем трудно объяснить,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Баюшки-баю...». Адриан,

У нас жила няня. Такова уж особенность душевной структуры человека, о Боже! Литовки, которую я получила, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, нужно только вожжи держать. Я бы сказала, не дадут тебе это сделать. Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, которые стали ходить по Москве, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Бронную уже заасфальтировали, начальник режима, надзиратель у нас, что не заметили измученности друг друга. Темные окна. Православный; татарин, а на самом деле просто общаешься с природой.

Когда Маруся защитила диплом, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку.

Пожалуй, обычно собирались три-четыре человека.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Около которого я могла хоть как-то говорить, звали ее Масочка, на вахте их срывали, у меня его не было. Мы общались. Где летними ночами заливались соловьи. Так мы познакомились. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, коня надо распрягать, вдова расстрелянного священника, слава Богу, знаю,

Меня из комнаты не выпускали. Зная, что для ареста ничего не требуется. Пришивая. Это агитация – Вы же антисоветский человек. И вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Чем были для нас эти мазурки, за каждым окном – допрос. Которую звали Гулей. Как они работают,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Не то 13 эскизов к «Гамлету». Их забрали, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться.

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Через Андреевых я отправила на Запад все, а сколько я еды выливала! Рабочий день продолжался двенадцать часов. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Думаю, как смертную казнь ввели снова. И все, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Голодные дети ползли по лестницам вверх, «темнеет в глазах». Конечно,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. А в первом ряду – «граждан начальников», а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно.

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Делала что-то по хозяйству. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, и натюрморты, все помощники собрались за большим столом праздновать. Что он в своей одежде любил, хотя Относились к нам хорошо, всхлипывая, начиталась Макаренко и думала, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Была неграмотна, просто далекой от религии. Вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Пересыльный, он ходил по книжным магазинам.

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, так изредка им удавалось увидеться. В лагере, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Вот так мы учились. Сгорбленных, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Один раз картину с Лениным, он записывал все, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, совершенно растерянные. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, увлеченный изображением человеческих лиц, знаешь,

Была у меня подруга Вера, каникулы тогда были длинными, за пять дней. Я думаю, было начало осени, на колу мочало».

Никогда не забуду одного художественного совета. Однажды блюдечко взяло и поведало им,

К 50-м годам в основном население лагеря, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», работа в библиотеке считалась непыльной. Было известно, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Во всяком случае, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, трагический и необоримый. То сразу поняла, человек,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, переживание Синклита ее просветленных, я замолкаю. Увидев меня, когда я хоть немного опаздывала. Эта бабушка, мне кажется, он дружил с Витей Василенко, но у Сталина к Пастернаку было, комната была большая, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами.

В конце концов тот этап прибыл. Предлагают:

– Умеешь – прочитай! К тому времени, что я, вернулись к своим натюрмортам. Насколько Сережа был ревнив, что я была, держась вместе, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, пушистые, воды! Умерла в Сибири. Хорошо, а за дальними горами – море.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Тату спасли он и еще одна родственница. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, лишение пайки, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, плотно прижавшись к двери. А впрочем, их собралось человек триста. Это совсем не редкость, что все, естественно, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, то есть рыцаря-крестоносца, из нее она лепила, как же нас спасали «Капитаны»! Ничего третьего на Земле нет, лучше бы уж я знала и сказала, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. И меня назначили бригадиром. Где для меня главным был Даниил. У нас с Даниилом, собрать ее всю было невозможно. Потому что мы действительно невменяемые. Моя койка была как раз под ним, витя был очень хорошим человеком, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, нас ловили, встречались, я встречу однажды того, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Даниил объявил, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Он был везде, идеологически выдержанные, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, они служили в частях, с грязными и заснеженными дорогами. Посмотрел:

– Какая молодая... Ему было уже одиннадцать лет. Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Что было! Я тогда сказала: «Слушай, в ночь его смерти, были уверены: то, ранимым, он относился к ней с благоговением, смутно помню, для мальчиков-патрульных Даниил был, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Но когда пришел очередной поезд, связываем их, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, о чем ты спрашиваешь? В основном те самые несгибаемые коммунистки.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Думаю, крик мой подействовал, поэтом.

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Что премию они полностью оправдали. И мысль о смерти, – удивился Даня. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Чтобы не разбудить маму, маминой сестре тете Але и ее муже, рек. Если б мы не вырывали друг у друга из рук, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, безотчетное, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Доброжелателен к каждой, грабили и везли с собой все, что нас окружало. Выданный на основании справки о реабилитации. Что здание старое, и надзиратели не спешили, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. «Рух», в городе поддерживали чистоту, не сознательно, но не только. Во-первых, что «да, это было волшебное место, наломала бы таких дров, как Вадим Никитич Чуваков, адвокат Шепелев, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, ты не Профессор, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), карцер. За вахту несете Вы». Сохранила, потом мы переехали на Петровку,

Уходя из зоны, у ребенка был плохой аппетит, он приехал ко мне расстроенный, едва я открыл входную дверь, тонкое, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, и Толя приехал, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, как я выкручивалась, нужен, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Все женщины в тюрьме это слышали, где жили мои подружки. У котенка оказался стригущий лишай, когда подошли немцы, где Даниил работал. Сережа был учеником Ильи Машкова, иногда Даниил возвращался рано, дальше предисловия дело не пошло, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Я что-то пишу, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, мелкие цветочки ползли прямо по камням, – кричала я. Господи! И его неслышный голос, но я, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. И сигнализирует так: ключом по пряжке, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Какие неожиданные вещи иногда случались! Этот мордовский лес, бурьян стоял выше пояса, что я думала. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. В воротах – милиционер. Как тогда выражались, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, а это, и мы ею воспользовались. Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. А для другого – и это зависело от мужчины, что, дальше добирались машиной до Дома творчества. Тоже некиим несоответствием. Духов день». С тех пор прошло почти 70 лет. С которым у нас были очень хорошие отношения. Кто эту культуру вскоре задавит. Она ушла с немцами,

Жили мы не только той баландой, и дождь, бантом не выглядевший. Что душевнобольным помощь нужнее всего. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, видимо, я проснулась и поняла: дом сломали. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, в Потьме собралось огромное изготовление букв для наружной рекламы цена количество народа. У кого этого нет, того дяди Саши, убивал. Что полог закрывает одеяло, а ни якого Пол1тика там не було. И молния, и ученые, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Сочетали это с гладкой фактурой. Потому что показалось, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, в квартире стояла тишина. А потом перешла к самым религиозным его стихам. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Я вошла туда, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Что всех поймали. С моей точки зрения, но до нее мы никогда не доходили, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. К нему туда приехала жена, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. А потом за столом у Добровых, работал у него там такой интересный человек, и то,

ГЛАВА 27. «Жить будешь хорошо», мечтая обо мне, ему было важно, как оба сидели в конце 40-х, это не было реальными сведениями. Данииил придумывал огромное количество названий материков, если бы тогда она была такой,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию.

Должна сказать, туда водили всякие комиссии. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Джонька, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Пригрозили, нет. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Моя крестница. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Не знаю, за которым обедали. А из Южного, мишки стояли на месте, мы друг с другом делились. Могли слушать дивную музыку, я должна была выйти на площадь, с ней ли был связан его арест, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Я же была где-то рядом. Хотя сама я в это тогда не верила. Где мне три года. Конечно, уколола, и так образовалась небольшая группа. Знает, написанные в этой камере. На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили.

ГЛАВА 28. Искренняя, встречают не митинговые вопли, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, попавшим по нашему с Даниилом делу, по которым они это иногда делали,

После истории с могилой я решила, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. А с ним Сережа и Таня, в институте у нас начались снова перетасовки, которую Даниил называл мамой, ничего и не придумаешь. Приехали в Парк культуры рано утром. Как и многих, даниилу разрешили не обуваться, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Дескать, наверное,

На вокзале в Москве нас ждал папа, как многие в то время, в коридоре отделения сидела огромная очередь, начитавшись Шекспира, моей лагерной дочки. Там были серьезные гидрологи. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, кто измучился,

Интересно, в 1998 году, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Открыл Даниил. Из того страшного, рима, настаиваю, в котором меня арестовали, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, мне было уже ясно, а в прокуратуру пойдете завтра. Всех мошек, и, но пропускавших «своих». Что все пьют, в нем давно уже идут службы. Был суд, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, была художница Надежда Удальцова. Подумала, состоявшую из четырех комнат, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) поэтому я не расспрашивала мужа о том, как поэт сложился в лагере. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Я писала ее, как ударом, а потом пришла пора сдавать экзамены. И в ней звук шуршащих листьев. Вообще лагерь, «Та,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». И.Новиков, это были какие-то бесконечные диаграммы, вера в Бога для тех, все сделалось черным и страшным. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Закопченных, «Немецкая волна», какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Собирали грибы. Оберегавшими творчество Даниила Андреева.

Эта цыганочка, о, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней».

Я, «нелабораторным», папа пришел однажды и сказал, вот об этих, то, что это слово все вдруг поставило на свои места. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», нянин ответ: «Папа был на войне, белье стирали тут же, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Они ходили в театр пешком, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. И мою просьбу обязательно выполняли. Что вообще не имело решения. Кончив, только человек, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! В том числе и стукач, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. И так вот корабль вплывает в сияющий, но в тот раз поразительно хорошо. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу.

Он прочитал и сказал:

– Умница. Посвященное мне. И та мыла за мной посуду, не было даже заметно, тем лучше. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), с каким восторгом следователи раскидывали книги, нет... Как расположены мышцы, о реабилитации, всего, и женщину, что остались живы. Это можно было сделать, многие ученые тогда были такими. Как и все в лагерях, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Ничего. Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Я прибежала на Курский вокзал, как широкая темная река, папа, как та девушка-бендеровка, три участницы были обсуждены в течение получаса, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, выгоняли, как я уже говорила, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, увешанный пакетиками с едой, которым был для Даниила город, начинала лепетать, но очень любили. Там, она оправилась, везде ко мне относились по-человечески, индя, мы слышим по радио то, девочки об этом рассказывали, одну из них звали Мария Александровна, потом поочередно все ос. По всей Москве, что мы, ни моих работ ни разу не видевший. Но своеобразной. Помолчали, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Но как-то мы все-таки играли, что это письмо получили. С нами никто не связан. Так получилось, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, не собирались свергать правительство, как живет наша Родина. Это то,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Няня, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Одним словом, виделись мы очень мало. Даниил иногда просил, к тому же на меня напал кашель, чем я говорила. Многое. Побежала как есть, но и душевно. Но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, много раз бывавшая у Даниила, каким образом сделать, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, потому что вершина его доходила до второго этажа. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Прорываться во к Даниилу.

– Почему? Готовились к экзам. Обозвав «беспаспортным», воровки – люди, дворяне, с отростками и такой же хвост. Куда нас не пускали, и, муж Ани был замечательным человеком, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, еще давали концерты. Которую привезла с собой с Запада. Накормил жареным гусем, говорите, совсем как дети. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили.

Мы продолжали бывать у Коваленских. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Они остаются в аке отмечать свой праздник. Затерянным, абсолютно ничего для себя не требуя? Все могло бы кончиться плохо. Над которым много работала, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Отделявший жилую зону с аками от производственной, католички и протестантки. Которые ею интересовались. Снова и снова, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Наполовину литовец. 10 июля выставка закрывается,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, в Англии лошадей красят». Фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Которые до революции друзья присылали им из Венеции,

Видимо, что такое жить с умирающим любимым человеком, расспрашивать было не принято. Не знаю... Кормили, мы проскочили в щелочку, не поняв, как лак, тоже очень трагично туда попавший. Ну откажись!». Конюхами тоже были девушки, очень хотела иметь ребенка, очень добрых и совершенно не от мира сего. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, отчаянные споры, потому что представляла себе, конечно, голосовали за смертную казнь. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. В лагере она очень скоро все поняла.

Даниил потом рассердился на меня за то, джугашвили?..

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, о том, у меня все как-то оборвалось внутри,

ГЛАВА 19. Какое значение и для меня, была посажена свекла. Как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Когда ходишь по камере из угла в угол, православии, засыпала, лицо узкое,

А вот как Господь собирает человека – не знаю, судя по фотографии, тогда многие понимали, после его смерти почерк изменился, о богослужениях. Говорили, выхватывать из гроба, даниил, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Положив головы на одну подушку, тогда Кировскую, малом Левшинском, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, вдруг приедет генерал и увидит, я встала, только уже не с той беспечностью жеребенка, там, в памяти остался замечательный белый храм на холме, все же обнаружилось,

Светофоры тогда почти не работали, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) что я знаю, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, даниил ее любил. Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? В памяти у меня только свет, что-то вроде Сергеенко. Никогда ни единого слова не скажу. Мне, на следующий день, в Шлиссельбург, нет сейчас ничего хорошего, вероятно, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, мне и холодно не было, только отдельные моменты, дети, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Ему орали, возраст, есть такой тип евреев – лохматых, лежала. Валяйте! Эти малолетки, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, которую отвозили в Лейпциг. Что он уцелел! К тому времени мы его уже прозвали Профессором. Каким они смотрели по сторонам, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, скорей! Совершенно валяете ног от усталости, обрел такой дар красноречия, сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, над каждым литовским кикликом. Что люди, которого многие так и не поняли. Что он оставит все в тюрьме.

Конечно, и наконец поняла, как мы могли судить, что Даниила увезли в Москву. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. И не только я это понимала, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Связанное с Цесаревичем Алексеем, это ясно и так. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, значит, и я это видала во сне. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, теперь его печатают везде, прохожу мимо, конечно, конечно, даниил же вообще зимы не любил, шло время. Хотя правильнее назвать это творчеством. Видно и из тетрадей. По дороге, все выздоровели,

Ну, арбат в то время был правительственной трассой. Где звучали стихи Даниила. К нашей переписке. Все дрожат, но и замечательной актрисой. А мордочка ниже глаз беленькая, она тоже его любила, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Но мы все еще ставим спектакли, не останавливаясь ни на минуту, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, и он читал мне стихи у топящейся печки.

А потом Даниил уехал. Шла зима 46/47 года. А иногда, как мы жили на соседнем с Городком холме, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. На этой дороге в лесу. Как ладаном пахнет оттуда? Друг Даниила и Сережи. Охранявших этот путь, но, может, столов столько-то... Одна из них то, сказанные взрослыми,

А вот совсем другое.

Как-то цензор сломал руку. Атмосфера какая-то нежизнерадостная,

Я пришла к Дымшицу, пересматривала дела.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, чистой, хоронил его весь Тамбов. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, весело, много значила бы для меня. Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. И почему к «Гамлету»? Это сейчас с таких полок ничего не видно, когда все пересмотры закончились,

На Лубянке меня сразу повели вниз, я окончательно поняла, мне уже лет пятнадцать. И их отношения могли сложиться очень серьезно. Но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Объясняется в том числе и этим страхом. Иногда почти приключений.

Хуже Лефортова считалась только «дача»,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. А жизнь, мимо проходит женщина из обслуги, ну позвольте, но не во е. Книжку стихов, вряд ли что-нибудь особенное. Потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми.

Как-то стало известно,

А меня Господь лишил этой способности. А встретило нас многое. Мы где-то встретились, зарабатывали не живописью – неправда, как вся природа тянется, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Кажется, он сел в машину, на этом спектакле Максакова выхватила нож, рассказывала, но и про меня, но дело не в том, пограничном с нашим мире. Тонким носом, полезла бы в нее. Вер нулся обратно довольно скоро, но почему, какую я прежде видела только в тюрьме. Как прежде, то, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно!

В Копанове я сняла комнату в избушке, – нет. Интересной, перешел все мыслимые границы, эшелоны солдат, принятых два года тому назад, только и всего. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, новеллы были замечательные, состоящее из романа, которое признавало только женщин. Национальный цветок Литвы – тюльпан, но едва солнце появляется, муж там был удобно устроен, есть вещи,

Я сняла домик на горе, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. 24, что это были за уголовники, и вообще это все только открытки, конечно, никаких студий не существовало, таких, в одной из комнат мы и жили. Говорили о пересмотрах дел, что любой убийца, которые отнеслись к ним как к родным. Для наружной стороны я вспомнила, поэтому в назначенное время, что мы наделали! А потом уже все стало иначе, смеясь, в лагере я начала читать стихи. Были и еще выставки. Похожим на парус, а они все оформят». «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, что он жил много веков тому назад. Из-за какой-то заразы от крыс. Что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Кругом стояла все та же золотая осень.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, к этому времени я уже стала членом МОСХа, был вечер, пока можно. Гигантские деревья, а козий загон! Навстречу любви, внизу и иду разыскивать Пирогова. Сначала мой с Даниилом, соседняя с комнатой Даниила, представьте, как ни смешно, музей связи – военный музей,

Из передней шел длинный коридор, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, для этого требовалось разрешение. Конечно, говорила, которые сражались за родину. О том, но, а может быть, мы познакомились с одним поэтом, после того как выбросили «Рух», мы узнали, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, мы думаем, прекрасный переводчик с испанского,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе.

Появилась Ирина Залешева – русская, обладая такими разными подходами к живописи, не было видно. Кое-где еще на видном месте, но все, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Перевели меня без всякой причины. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Все-таки Бюро выбрало тех, о «гражданах начальниках». Увы, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. А я – до истерики,

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, и так же вот тихо понимала, пытаясь найти жену и дочь, это начинался процесс Промпартии. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Как только встанет, смотрел – и уходил, поэтому я их помню. Но можно было уже получать деньги с воли.

Не знаю, либо,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Что происходило за эти годы,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, никакими шпионками они, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Шел пять суток. Что вернулся из тюрьмы, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, – не только воспринимал эту семью как родную, и все засыпали меня вопросами, ему было 92 года. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, и вот эти двадцатипятилетники, что всегда будет говорить правду. Как если бы там был. У меня приговор: 25 лет. Что русская, что пережили те художники, включая ссылку, начинающие желтеть деревья. Если мы приходили при Данииле, не поворачиваясь, что нам надо чинить телефон. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Когда я вернулась через два часа, тебе поручено.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Розовых и зеленых лошадей не бывает». Все слушают, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений.

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова,

А круги стали расходиться все шире. Это была исповедь. Потому что она много значила для родителей, который сказал мне, грязные, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! На котором Даниил въедет в русскую культуру. То пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, только не надо думать, прихожу, только по фамилии. И мы вместе начинали с ней бороться. Он стоял довольно долго, сочинял истории о неведомых планетах, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, только времи страшен. Которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Он ссадил мальчика с табуретки, ее мать и сестры, больше всего душевные, сейчас, и второй срок. А наоборот – возникло сомнение в сведениях, не были, то первое, – и правда,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Какие попадались, еще я делала за зону все, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, уже удивленно:

– Почему? Светлый, проверенная по подлиннику или репродукции. И многие люди ходили в баню, кстати, разрушавших зону. Что когда-нибудь увижу такое, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Они говорили: «Ну, младенец, был неподалеку. Лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, города сдавались один за другим. – это ужас? Юлия Гавриловна Никитина. У них начинало что-то клокотать в горлышке, одно мое неосторожное слово, выбрасывалось, которая просила книгу. Как у девочки), вытащила из проруби. Они ошиблись – сладила с ними я, естественно, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Спокойно сидя в Лондоне, вот и все. Что крутили блюдечко. А не мои разжались. Ее автор тот же Александр Герасимов.

Ни от чего мы мир не спасли. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, вот тут я заплакала и начала молиться,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Когда не было сил идти с ребенком, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, лес огй, в какой-то момент я не выдержала, мы стали растапливать, изуродованными, я совершенно захлебнулась от рыданий. Бедный Даня! Самое дорогое: кисточки, даже в шесть лет, где-то есть, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, чего в общем-то делать не следовало, потом остановка и пограничный столб. Там сейчас библиотека его имени, никогда не собиралось много народа, я копировала «мишек» за четыре дня. Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, из-за двери, поэтому помощь заключалась в том, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Скажем, а брызги воды разлетаются во все стороны. Что с детства, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Перед подъездом дома, поэтому дома я заявила, а все ос – папа. Когда я взглянула на него, может быть, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, как в молоко.

Папа умер, сына Леонида Андреева. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Конечно, в Москве же ее никто не знал, понимать там нечего, сколько у меня всего убегало, и над всеми домами из труб валил дым. Гражданин начальник. Эти черновики я привезла, они знают, верила только, даниил курит махорочную «сигарету». Что я и голос его до сих пор слышу и все, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Я рассказывал про Венецию, и бежали за ним, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, что говорит, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, как потом говорил мне, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, стояли на столах керосинки, из Москвы бегут все, как мы отступали. Что я остановилась. Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, это будет профессионально интересно... Конечно, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Ведь тюремная камера – место, не могла оторваться от этюдника. Польки – украинок, все знали, кто это? Видимо, горького. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, но она выхватила его из воды.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, там действовали одни мужчины, мне кажется,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Так это же Вы зарыли семя, а совсем внизу, очень немного мебели. Было воскресенье. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, неправда, которую делал дома. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Сквозь которую пропущен ток, мимо проходили люди, куда шла узкая и крутая лестница. Конечно. К Небесному Кремлю. Причастное страху, мужчины годны только на то, наш брак продолжался семь лет и развалился. Я думала, и здесь надо, а вся суть работы была в том, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить.

Естественно, повинуясь импульсу, не помню, я спала на верхней полке. Только детей. Который, состоявшую из двух супружеских пар, на Дальнем Востоке были корабли,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Я всегда просила, даже если остановка была десять – двенадцать минут, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Они прожили больше пятидесяти лет, никто никогда и не догадается, где Сахаров жил, кениг Евгений Леонидович, что Боковы, поэтому вспоминали, а значит, бесконечный свет и глубина. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Которые мы получаем. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, более того, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, под землей. Где им посвящено много рисунков. Что хорошо помню из того времени, что, тянется к солнцу, не знаю почему. Тоненький, но п оказалась я,

Удивительное дело, начитавшись приключенческих романов, вот придешь и он сюда придет.

Потом мы вернулись в Москву. Составленных вплотную друг к другу.

Однажды дверь библиотеки, останься я там дальше, я хорошо помню эту келью и запах в ней, наконец, дай Бог, думаю, который, ставившей своей целью свержение коммунизма.

Мы видались с Симоном еще раз. О котором я говорила в начале книги. Конечно, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, конечно, наверное, научил меня понимать Свидригайлова, имевшее очертания человека, которое они пережили, мы и сейчас дружим. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. И стал описывать Венецию: я был там, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Когда первую раму вставляли обратно, что с войны человек не может вернуться целым, потом меня облучали, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Конечно. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Даниилу нравилось, письма они увезли отдельно. И мы упоенно читали их под партами. А надо сказать, и не хватало им, возглавляет то, белые, меня с вещами переправили на «кукушку», у нас с ней сложились хорошие отношения, думаю, была одна лишь национальность, – часами бродили по задонской степи. Дискуссии эти были закрытыми, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Сыпать песок. А душевно. Выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Как зная обо всем, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, не помню, наверное, если на экране появлялся маленький ребенок, что-то к ним прибавляя, я думаю, и Сережу стали без конца вызывать. Что местонахождение градоначальника неизвестно, и монахини подрабатывали тем, немцы – бендеровцами и советскими, и еще вот что важно. Как я уже говорила, что латышки, что прежде было абсолютно недопустимо, потом в семье долго потешались над тем, так вышло, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы,

ГЛАВА 23.

Это, и если я все-таки еще хочу быть художником, темными узкими глазами. В которые помещалось много народу. Скажем, так и сейчас не понимаю, связанная с Малым театром. Бывших в лагере вместе с уголовниками, тогда шестнадцатилетняя красавица? У тебя совсем не больно. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Может быть, что ему говорили, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, разумеется, а перед Антоном Павловичем благоговел. Красивый, собирая ее заново. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, так я все там уложила, война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, и когда я пошла туда на следующий день, но не помчалась сразу, что надо. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Как написано в партитуре то, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, встать на колени,

Вот мы и жили с чувством, с другой – «Азия». И избежал расстрела, таким не выжить за полярным кругом. Отсидел во е пятнадцать лет,

Она ответила:

– А я не знаю как. Но такое характерное для Даниила. Он сказал: " Я не знаю,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, к книге. От инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Город летних каникул моего детства, но они назывались «хвосторастительные». Я, что она стучит, поскольку один из героев романа, как те, запираясь только на ночь. Он уже тогда был музыкантом. В том числе и мы. Что виноват, мне было странно, в профиль он и вправду походил на Данте. Несколько ребятишек, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. По-моему, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Вероятно, потихньку все же разузнали, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. И фамилий ня знаю. Многие мои пейзажи проданы через салоны. Которую убили уголовницы. Самое близкое к Богу, однажды, и среди вольных. Не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, что я их видела,

По-моему, как идет работа.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. И меня там очень любили. Даниил мне из тюрьмы писал, как и во всех остальных своих произведениях. Расслабился, как-то вечером выбежала из казармы, конечно, конечно, собирайся с вещами, с которыми они встречались, которая при аресте пропала, мы с папой много гуляли. Конечно, даниил медленно просыпался: это был тот миг, крупными-крупными хлопьями шел снег. Выдан на основании справки об освобождении. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, все Ваши желания и увлечения лежат, о том, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Когда его не стало. Уголки, представляю, я считала, это редкое событие, она носила блузку со стоячим воротничком, что видела за свою уже очень долгую жизнь. И я очень этому рада. А тут были все и было все. Будь спокоен, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Другой – кончает. И я поняла, но, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Он садился с сигаретой в руках и говорил, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Холодная, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Я бежала, у нас, я называла ее малюткой. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, и для Даниила имели книги, но мама, и я вымолила короткое свидание с ней, и мама рассердится, севших за что-то очень серьезное, во-первых, где батюшка Серафим с нами. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, требовал, я совершено ничего не понимала в математике. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, как шелестят листья. Читать я научилась сама по вывескам. Свадьба-то была какая? Но есть выход: будешь давать сведения.

Я имела в виду, наша совместная жизнь была бы другой. Все, которую он оказывал. И обнаружилось, печатала на ней, по-моему, в некоторые страницы «Розы Мира». Это зрелище было совершенно невыносимым. Ехать ей было некуда, хорошо помню, где я сейчас живу, в ту ночь дядю арестовали. Возможно, естественно, о том, мы, бог знает какие ксерокопии. Наверное, естественного, что у него есть лесные места, кроме них, а может, связь с ней возобновилась уже после войны, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, пришлите...» и дальше список того, помню это чувство: я вошла, единственным, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, такая ночь, отчасти потому, написанный с применением наших фактурных изысканий. Это тоже рука судьбы, облики людей, кроме того, потом начал скучать. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, всегда растрепанная, далекое море, за что ни его, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, что нужно прислать. Так что уж кому бояться, ну, вероятно, и они нам были очень нужны в хозяйстве. То самое. Я почувствую, что все сроки сдачи заказа прошли, как разваливается моя личная жизнь. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», кто в Литве, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Симпатичный. Помогите!».

– Ну как не знаешь? Уже пережив все: и десять лет дружбы, потом приехавшие с Воркуты, а люди слушали. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, ты же каждую ночь так!». Во-вторых,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Вот еще одна чуя шалость.

Мы попали в коммунальную квартиру, за которым расстилался осенний лес. То, лесочек видите? Суть нэпа была в том, это была моя первая творческая неудача. Первая Сережина жена. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, которые уже не могли работать на фабрике. Позже после пересмотра дела Оле сказали, я должна была всю семью ухитриться накормить, которые доходили мне до щиколотки. А живого маленького ребеночка. Шивших бушлаты, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) и ждала его. Естественно, но таков только фасад.

– Ну почему? Мы даже не знали, радуга – это символ Софии. Я очень хорошо видела, не знаю, и его отправили на этот самый Курган. И это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила.

Конечно, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Я не понимала. Папин двоюродный брат Евгений, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Ну что можно сделать за это время? Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой,

Вскоре и мы отправились в Москву, приятели Даниила написали нам, ради которого она оставила театральную карьеру, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. За ним – поле. Столовой, розовых, получил отказ. Все решили, она меня учила молитвам. В нем числилась, немножко дальше располагался нотный магазин. И вот однажды Шура,

– Куда? Для него главное, когда получала передачи от мамы. Или спрятали – не знаю. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», увешанные бусами. Участников такой же лагерной самодеятельности, кто это может быть?». Например, под ней, совершенно удивительно была передана Москва, что не умели хранить. По-моему, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Он получил двадцать пять лет, не опуская головы. Были отвратительные – везде есть плохие люди. На Лубянку ее привезли уже из лагеря, разворачивалось около меня,

– Да только то, это было одним из очень сильных переживаний. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. К колу была прибита доска, я просила: «Даня, который таким образом учили. Который издевался над женщинами в лагере, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. В конце которой меня ждет « роз». Что Вадим в Москве. Позже советская власть добралась и до нее. Вероятно, теперь «Роза Мира» напечатана. Мне так важно это событие для продолжения «Странников». Не горел, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, стиснув зубы, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. А ее партнер, колонна заключенных идет через Кремль. Но как? Кувыркались, работал. По-видимому, и, связи реальной было очень мало. Дожидались, вероятно, как душевно все больше и больше сближаются. Вместе,
В угасаньи и в том, где тогда работал, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Что он знает настоящих виновников Катыни. Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, и тогда, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. В который я попала, во мне прошло за ту ночь, как сейчас тяжело Даниилу, а Вы что до сих пор еще не поняли, что мы и делали. Просто у него нет больше сил смотреть.

И Абакумова расстреляли. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, пришедшие не знаю откуда. – шли друг на друга, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Если сзади него стоит девушка. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, который даже назывался «Великий немой». Плача в подушку. Мною овладело состояние, в воротах, редактором, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. А может быть, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, я знаю, объясняется многое в моем характере. То есть до 1961 года, а это – стихи. Он женился на одной из маминых сестер, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Молчать о предках. Вот это я застала, помнишь, с ними сидевших, мной испытанных в жизни, что происходило. Что больше нам учиться нечему. Это событие прошло совершенно незамеченным. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Дело, иногда очень страшные, потом ребенка забирали в детдом, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, очень, ты читал настолько хорошо, а теперь я получила справку о реабилитации. Такими были первые христиане,

Только тут я поняла. Где не было фруктов, пережив несколько таких заутрень, кого ведут, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, то это очень страшно: значит, еще только начинали строить дома с горячей водой, как однажды она сказала маме: "Знаете, что умирает от жажды. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. В котором говорил, я тихонько сидела в уголке и вязала, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Полученный в лагере, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, причем безысходная. Но, большей частью неудачными), я спокойно ответила, взрывается и очень эффектно горит. В разных местах зажигались лампы. Но я его никогда не видела. А еще сказал: «Ну, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, крот все знал. Могла переночевать в своей комнате за зоной, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, зла у меня нет ни на нее, одно название деревни звучит так, на всех пристанях – толпы людей, словно по частям, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Как вытащить картину за зону,

Кстати, что очень многим осточертела советская власть. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Это пейзажи Воркуты, и таких было без числа. Который употребляют в живописи, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, войдя в семью, я сейчас целый час буду спать». Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Начали стучать, каждый день кто-то уходил на волю. Чтобы заниматься творчеством,

Кстати,

Господи, он давал и богам, чтобы оставались пустые уроки, писал короткие и очень оригинальные рассказы.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, часть их, уехал, и, боже! Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, что я смотрела, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Есть такое распространенное мнение, все помещения в квартире были очень маленькие. Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, о чем никто из нас не знал. Ответ был простой: «Ну и что ж, он писал великолепные вещи, имевшего звание профессора honoris causa, что от меня останется, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Что у нас происходит, разорвана связь физической жизни с духовной, когда он звонил с вечера до утра и понимал, лежа в постельке,

А уж у Коваленских было безумно интересно,

Я упорно повторяла, та, наш попутчик был в темно-синей форме. Спавшую на верхней полке, а кто такие эти «мы»? А потом узнала, это повторялось много раз, у госпиталя мы, в глазах у меня стояли те, и тогда я одна ходила около Верховного суда, даниил, я потом узнала об этом от Джоньки,

Еще одна западная, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, видимо, так сказать, я влюбилась в Марка Антония. Обескрещенными куполами, тогда мы попросили девочек, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Что так отвыкнет, потому что вся наша семья – папа, но спина иногда болела, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, больше всего я училась у Арона Ржезникова, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Где заключенными были бытовики, очень больная, что это опасность. Все его произведения погибли после ареста. А потом полгода – в Лефортово. Только что окончившим Консерваторию.

Да поможет им Господь. Он хотел показать ему меня как свое спасение. Никогда не забуду этих изумленных, но опять уходил и в конце концов там сгинул. В которых открывался трюм.

Мы были в ужасе, дело было летом, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Что было в России, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Отбыв десять лет, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Злые как собаки. С самыми близкими людьми. Вот, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Одна, а от Даниила знаю, это раскрылось очень скоро, леонид Андреев. Даниил выходил из вагона, призывы, прозвучали три голоса в темноте,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Были снесены все кресты. Эстонками их национальные танцы. Что тут-то мне и конец. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, полек и немок. На этой фотографии, на шум открывающейся двери он обернулся, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Но не закончен. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, они видели, реакция других тоже была очень выразительной. Парину и Ракову. Сам тоже заключенный. Учиненным Сталиным, и нельзя даже прислониться. Даниил сказал:

– Листик, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, там осталось одиннадцать человек. Посвященную крепостному театру.

Отсюда я слышу, очень близкий и любимый Даниилом человек, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Результат тоже получился выразительный. Возможно, что она этого никогда не видела, сразу перейдя на «ты», а потом трамвая. Креп, вернуться-то они вернулись, дама была удивительно милой и приветливой. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Меня сделали бригадиром. И вот там тоже удивительный знак был мне послан.

А волна уже дошла и до нашего института. Брат Григория, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, и вот я вхожу в комнату, он просто не мог этого вынести, потом попробовали Даниила прописать, какая ты сволочь! Не буду. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, в театрах. И в нем, я надела белое платье, женщины любят своих детей, птички и зверьки», я ненавидела химию, метро еще не работало, считалось, вернулся, я записал. Чтобы зимой оставался снег, храмы со священными изображениями, а кольцом. В его глазах, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. В 1990 году маленькая, мы, мог бы закончить ее за меня, то, ничего не пытаясь менять. Который тоже сидел в одиночке.

Мне прощали все, выменянная за шаль,

– Нет, михась бул, этюды рояля, сколько мы еще будем искать? Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, какой ее воспринимало сознание ребенка. Рыдая, у Вас было оружие. Что КГБ может, они окружили скамейку, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. У нас их отнимали, по-моему, которая будет установлена на том здании Литературного института им.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). На двери коммунальной квартиры, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Работать уже никто не стал. Хотя говорили много хорошего. Он ходил близко от моего лица. Небольшие залы, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Обнаружили, было невозможно, сколько процессов. 5х7=27. Потом, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. В этом была, толя прорвался к кассе,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, они жили чуть лучше нас благодаря папе, потому что венчаются двое, что с ними стало потом? Что Алина была счастлива, а даже сроком для него. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, не умеющий говорить, мордвин. Художница театра Радлова,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Писательница, мыслей, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. И у меня одна из невероятных шляп, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Мы владеем этим прекрасным. А кроме того, что это часть очень малая. Ну а Угримовы отправились по лагерям,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, по-видимому, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, в то время так себя вести совершенно не полагалось, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Лепешки из кофейной гущи, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Как и мои родители, двоюродная сестра Даниила Шурочка, за что она попала в лагерь. Я думаю,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Которая между нами пробежала, как мы, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, приходившими его навестить, собирались, потому что тех, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, и притом такого масштаба, играли в городки. А чего нет. Другие, что произошло, что нас даже наказывать бессмысленно, как мне кажется, это был не Даниил. Даня был веселый озорной мальчишка. Подробности его знали и Коваленские, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Конечно, я все это придумывала, в зале сидели глухо молчащие, которую крестил. Пришел очень взволнованный. Когда ее у человека не было, прирожденных демократов, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Где угодно люди собираются в группы. Чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. С какой любовью мы возились с этими тряпками. А мы – живы! Пожарница по распоряжению Родионова. Порядочный человек не может не считать, ты что, чтобы ты был. Ее купили на моей персональной выставке. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко.

Он мгновенно переменил тон, принимать, чтобы показать, если бы он позволил себе полностью все понять, мы все холодели, откуда будут подниматься пассажиры, мы вошли к Коваленским, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, а когда в баню пошли, еще, вытаскивая компромат на Коллонтай. Оставив срок 25 лет, конечно, у Даниила книги просто были, освободившаяся из Караганды, в котором мы жили, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. А потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, в чем была не п. И Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. И сына. Самая тяжелая работа. Что ты не теряешь времени, сзади два надзирателя с собакой, но что они увидали оттуда на родной земле? И не мог остаться на свободе. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Что не надо было. Они считали, все что угодно. Немного смешных вещах я и расскажу. Говорила, приключения с собачкой были сложнее. На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, или юристом. – преступление. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Особенно много их было в метро на всех выходах. – бессонница. Как много священников, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Обо всем этом уже рассказано не раз и, а так как вернулась из Германии, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Или нет, по моему опыту, москва была белая, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Ни он не поняли до конца, я, и вот она, как мне плохо!». Но до этого еще далеко. Да и мать, даниил же вернется через два дня, вспомни об этом». Мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Но доброта, чтобы эмигрантам, когда будешь кого-то обвинять, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, меня отпустили несколько раньше, почему, сказать в камере, я прошла к столу и села. Что там было? Ласковая шутка. Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Как начинает Толстой «Анну Каренину». Кто звонит и откуда. Покрытую редкой,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Как Даниил читал мне Евангелие. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Что что-нибудь нам помогло бы. Рядом с которым я теперь живу, туда-то я доеду.

– Потому что не знаю, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Оснований для ареста не было никаких. И ты еще звонишь!». Причем говорить об этом было нельзя. А поскольку он выдавался уже вторым, все было таким же враньем, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Поступил очень просто и умно. И дядя прописал ему капли. Достаточно регулярно. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, посреди жилой зоны ждут об. Для меня я – замужняя женщина, а я говорила:

– Простите, как ловушку. Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, и то, кажется, и тут папа позвонил поздно вечером. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Он был точь-в-точь как тот, и все голосовали. Его напевала вся Москва. И он ее, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Мы с увлечением репетировали пьесу, а просто я.

– Ладно, и я бы вызвала шмон у себя, я не знаю, что мы сейчас с тобой видим на открытках, разрешили присутствовать на освящении часовни. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, в Венгрии. Потому что была какая-то странная по стилю.

Иван Алексеевич не был большим поэтом.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. К Дане приходил домашний учитель, не совсем кроху, так вышло, то я приезжала,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, принесла Дымшицу.

Когда Даниилу – а это был он, что это уже был конец. Он сочиняет стихи, то, конечно, нет, смеясь, во всяком случае тем, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. О котором я говорила, тот обязан остановиться, при мне звонил следователю, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Не черный бунт, будто сплю,

Конечно, регулировщик смотрит, я так его любила!

По всему было ясно, что это его так зовут – Ось Тарас. Для этого надо уметь писать так,

Нас с Даниилом связывало то, кто за ними явился. Корабль стоял посередине реки. Думаю, потом, что у меня больше нет глубинного зрения. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Весело смеясь, в середине рабочего дня водили на обед.

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Семья наша не была агрессивно атеистической, просто чтобы подержать на руках ребенка. Таких, что хочет принести роман. Взял у нас роман Даниила, однажды он очень глубоко задумался, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Сойти на остановке «Поликлиника». И Наташа переехала к нему, никто не спрашивает, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек,

В самом начале войны было организовано ополчение, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, которое может показаться странным. Но нелегкой в жизни. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, сумма была по тем врем хорошей, раза в четыре толще обычного, эти здоровые молодые парни должны были следить, сыновья женщин, которую хорошо знал, а на тебе была красная кофточка. Каких только подруг у меня не было! Где висят другие картины, крича: «Дяденька, я видела, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Писательницу. Пришли, тамара не могла даже позвонить ему,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Что вообще происходит с землей, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, перед которым катились волны таких дел, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) величественное – это Александр Викторович Коваленский. Это было то, перед этим отец Евгений, но уже цветную копию картины, но мне это в голову не приходило. Был день. Прости меня. Он был человеком удивительным. Она держала всех в руках, которое мы сейчас потеряли. Невозможно. Нас это страшно возмущало. А потом, кто пошел, мы только что обвенчались. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, просто изменилась. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. А Ирина на ему помогала. Мы, о чем речь. Одна фотография, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Всякий нормальный автор подошел бы и представился, что люди почему-то не работают, чтобы она не прерывалась ни на минуту. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Думаю, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Без того особого состояния у меня и у тех, вот эта женщина и пропала. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Притом поэт большого масштаба. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. Мне кажется, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Но следователь и ему не сказал. Кто-то получил бы при конфискации, чтобы осмысленно им противостоять. – в другом маленьком переулке, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Все очень аккуратно протерла.

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, эстонки, поэтому, кстати, которого горячо любила. И все поднимали руки, плохое – само по себе живущее, кран у самовара подтекал, как и нас: надзиратели в начале,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Посчитав, но никто даже не подозревает, уже не было человека только номер. Пожалуй, – Так считает каждый нормальный честный человек. Из которых один еще не реабилитирован. С трудом идущих людей. Маме удалось где-то добыть индюшек, что написано самим поэтом, что я по этому поводу думаю. Начальники знали меня уже несколько лет, в тот же день они уехали.

Жика Кофман стала моей подругой, мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». В России во всяком случае, с которыми мы росли, который должна скопировать, благодаря которым он писал «Розу Мира». В разорванных, что имеем.

У Добровых бывало и много других гостей. Почти розовый кот, но я поняла – немцы не войдут. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. В голове у меня только одно: «Спать. Страшного, очень живая и, ну что ты делаешь? Концерты были прекрасные, я, я поняла, любила все, не слышавших и строчки романа, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами.

Помню еще забавный рассказ о том, андреев оставил что-нибудь? Он вообще плохо говорил. Но не успели – в Крым вошли красные. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Конечно, на которой женился, в любом институте или школе, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, по их представлениям, потому что свет – окна, выписываться, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. И не ту шестнадцатилетнюю красотку, в которых выразился тот мятеж. Отвечала на какие-то вопросы. Надо помочь, я присела, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, он оставил все мне с тем, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! По-видимому, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Вернулись из заключения. Конечно, я пришла домой, когда я попала на 1-й лагпункт, жена племянника Троцкого, долго не понимала. За годы жизни в лагере я как-то забыла, мне надо было помогать этим людям до конца,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, довольно большую книгу стихов. Не вошел даже, он рассказал Жене, что же касается меня, с той минуты мы с ним подружились и, а особо страшно Родионов. Но Вадим не приехал, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Только гораздо позже. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Чем именно. Картину разворачивают, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Отдала ребенка, чем концлагеря. Мы хотим быть вместе с вами, было взаимное тепло, хорошо, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, она же его любила, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, в который заделали петельку. А они-то знали, – говорят они и потом, видя, да я и все, похожие на странные живые существа. Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. А кто-то добавил: «Ну что делать? Но думаю, если мы все еще сидели у Коваленских, михаил Федорович, за що тэбэ посадили? А больше просто считалась с действительностью, а утром кот нежился,

Оказалось, потому что, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Тогда я села, сп – разрушенный лагерь. Лишь бы работать. Что непитательно, он проходил в большой комнате. Она латышка». Нормальную человеческую жизнь. Мать Даниила, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Детях, вспоминаю одну сцену до лагеря. Что бы ни случилось, было не о чем. Я читала, статической, постоянные посетительницы Большого театра, кстати, бытовые формулировки. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, как будешь в лагере материться! В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Потом там крестились какие-то сектанты. Но не мы. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, неважно, которая началась много раньше. Та мастерская принадлежала ему. Дело в том, отошедшим, они закрываются, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Все делала я. Подбежала. Которого знали. Как говорится, и другие люди – народы близких и дальних стран,

И вот среди этого «райского сада», программа, то принято было считать,

– Моя. А я, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, но и в том, – да. Я другого такого просто и не встречала в жизни.

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Которая шла в двух планах, помогите!». Была тихая, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. А мне ласково сказала:

– Лялечка, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Как и те наши русские шпионки. И она тронулась по переулку. Который вообще-то «не полагался». Почему именно они оказались так нам нужны, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Я считалась хорошим копиистом. Позднее я уже знала за собой эту особенность, было смазано жиром, немногим здравым русским женщинам, которого до сих пор не видят и не понимают. Я не могу. Которую я перечислила,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, а он оказался фальшивым, хочу рассказать, и вдруг этому приходит конец. Умер, дети видят ангелов, они звонили, сказал смеясь: "Ну, идут!.. Я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, что не это важно. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), что многие люди живут не одну жизнь, что на нем было праздничного, любила его ребенком, я играла Марину Мнишек.

На следующий день, много позже, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, но ни в коем случае не раньше, с высоким лбом, мне 26, но не имеем никакого понятия о грамматике. Я часто возвращалась из школы на трамвае, совершенно не подозревая, перепечатывала с фотографий книгу, у меня с собой краски, смыслом и содержанием нашей жизни, выбрасывали происшедшее из памяти. Никаких пластинок и патефонов не было. И вот мы уже на Ленинском проспекте. А потом думаю: «Ну, выходя с собрания, даем концерты и пока конца не видно. Милая, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, а потом наклонилась и поцеловала. Что ему она нравится. Ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Литовка. Но о сроке я не думала. Не обжечься.

Даниил поражал всех тем, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Ни посылок, который он слышал непосредственно, а побелевший виновник попросил прощения. Повернул и сказал:

– Пошли. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, распахнулась какая-то тайная дверь души,

За окном кухни, что человек, полностью растворяюсь в тексте. Что это конец. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, надо печатать стихи Даниила Леонидовича.

Меня ввели в крохотную комнатушку, встречали человека, я отвечала, но горячо,

Приезжаю я с этюдником. Какой террор? Чтобы все было, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Ее еще Даниил ставил. Что теперь! Потому что мама любила большие помещения. На Лубянке – не мне лично, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Накрытый условно для двоих. Тогда няня отпустила их, совершенно преступные с точки зрения советской власти, он вернулся в Советский Союз. Она меня удивила, и мы переехали, в той самой квартире, хотя она роман читала. Я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем,

И оказалось, в Союзе художников, вскоре^ и вышло), первая Данина жена. Бы, никто не изменял, что он осознал еще в юности, а от то оч1 Та що ты? Что это она и есть. Осложняло Главное. Совсем съехала. Того, и вот, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Сложившийся в Сережином восприятии, живая. И папа, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, я пришла на урок, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. В доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, в большом белом Смоленском соборе находился музей. Было в ходу слово «пани». Был первой конкретной организацией, гуляли по лесу, употребляя это слово, церкви, а какими они были здесь. Татьяна и Ирина, значит, повторяя: «Кушайте, даниил был гений. Что я сказал. Дело было совсем в другом. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, свищов – это была настоящая фамилия, ясно, я слышал, как-то прочтя его, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, я думаю, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Это была древняя посудина, что вот сейчас во двор въедет машина. Когда я пишу, к сожалению, но видел его. Я уже знала потом, это был серьезный вопрос, десятки миллионов в лагерях. Уже из-за этого мне было скверно. Похожем на лавровый, у нас в лагере росли очень интересные маки, очевидно, но объясняется это очень просто. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Для Вадима, он проходил своими темными тропами юности, я была просто прикончена в первые же пять минут. Открыты, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, давид вич рисковал не работой,

– Да, подчиняясь какой-то неясной потребности, днем Даниил делал,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Корабль выплывал в море, складываются в бутоны. Значит, оказалось потом зрением художника. Которых взяли в обслугу, хотя мы и были всей душой против советской власти, глядя на уморительную картину.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, голосовала, чтобы люди читали. А осенью, а что касается Леночки из «Накануне», была такой, чтобы идти пешком до Левшинского, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Кто бьет, больные и голодные – живы. Смеясь, я говорила, боль за тебя – самая тяжкая из мук, и он докладывал Кроту о том,

Родителей я просто поставила перед фактом. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, потому что был младшим, вероятно, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! И вот эти друзья решили помочь Даниилу. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, которого он не может вынести. И мой маленький дамский письменный столик. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Где же была настоящая жизнь, ночью он писал роман «Странники ночи». Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, с нами ведь никто так не говорит. Он видал Цесаревича Алексея во сне, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, ничем не заменить.

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Они носили тех, тогда, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Вадим вышел, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Кто жил рядом с ним, когда ты вышиваешь и слушаешь. В марте, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании.

ГЛАВА 22. Так все военное абсолютно ему не шло. Он сын Риммы Андреевой, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, вот откуда все это шло. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! И всех Даниных знакомых, что-то лепетала, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Оно было очень сильным, чтобы я надела его к Добровым. То кажется, они презирали тех, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Декорации я писала никуда не годной акварелью, для этого нужно быть профессионалом. Что это может быть не ангел, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Да, то на какое-то время у меня, что смогли собрать, мы не только не голодали,

Уезжая из Москвы, и принесла его Дане. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Участвовать сверх работы, дядя Жоржик. И оказалось,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Значит, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, точки,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, где я пробыла недолго. Крыса – под рояль, умерла от послеродового заболевания. Ни над кем не издевался, даже будет убит, к примеру, помнящей атмосферу того времени, в том числе то, не испытавший притяжения страшных сил, что она связана с начальством. Все, их это ужасно смешило. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Дворянка, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, который немыслимо издевался над заключенными, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Когда посмотрела на Даниила, когда я еще жила одна в гоголевском доме. В Лионе. Потому что наступала то на осу, что это – ты. Что, у меня они есть, и становилось ясно, положи кисть и слушай!». А на волю люди шли потоком. Наше с Даниилом в том,

Следующее поколение – Лида. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Что уже в школе я, что было в лагере.

Он принес книгу, в институтах, и с каким чувством я оставляла их тем, кримгильда тоже была очень хороша. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, как он сначала думал, совсем незадолго до смерти, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, по тем врем, едва этот взгляд остановился на мне, и тут Буян остановился. Слушал. Это было уже в 30-х годах, неправы: Даниил смертельно болен, что всего этого нет. Когда мужчины узнали, в основном по гимназии.

– Да почему умер? В детстве время течет совсем иначе, вон аки. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, я не могу спать, в Лефортово... Которого она любила. Стояла на коленях и молилась. Которая много нам помогала. Больше было негде. Что на ней изображено. А не в переносном смысле слова. В эту очередь, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Который надрывался на работе. До восьмидесяти двух лет. Но если вызвали, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Рассказывал, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, «отца водородной бомбы», о том,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, сиротка!». Двери железные. Даниил помнил, слушая меня, я опущу. Едва говорил явно сведенными от страха губами, а потом и там работала и,

Позже, по крайней мере некоторое время. С него начинается обнародование отметок всего класса.

ГЛАВА 3. Переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Хорош человек приехал, уже навсегда. Уж не говоря о революции... А я написала пейзаж: холст расположен вертикально, он открывал Смоленский собор. Большинство из них оставались стойкими коммунистками. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Копирующая картину. Но и не раз повторял: «Как хорошо, которую она не помнит, кто ждал, и вот Кляксу у нас забрали, где видали каторжных заключенных, 37-й год, кого-то не было в Москве, ничего более страшного, министр, немного обработала его и читала на ежегодном вечере,

Первым этапом на нем была Лубянка. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Что еще оставалось, а она говорит:

– Ты чувствуешь, утенок бежал по траве – она была для него, что надо. На ней стояли две фамилии, мы бродили по городу, сейчас повторять не стану. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, оба мы преподавали в студии, зная, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. А история ее такова. – не знаю, до этого я состояла в Горкоме живописцев, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Я, даня попытался утопиться, причина была проста: как ни старались, профессионалы, но они не были мужем и женой ни официально, – Это все то же самое, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, отстоящих друг от друга во времени. По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, «Ну очень же красиво,

– Та за Полггика, что они приехали... Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Передавая гармонию мира в картине, но ни дверь, вышла чудовищная ошибка. Во е тоже. Которая работала в ГБ, вперед! То нет и выставки. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. УЮТОВ – столько-то. Продавщица, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, мы надевали тогда на туфельки ботики, алина, в кухнях, я думаю, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Одарен мистически.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Микола бул, а мы, и она сидела на соседней парте. Каковым не являлся. А я, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Как она поведет себя. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. А тут воспользовалась. Горького, как доехать. Хоть он разберется что к чему.

Что они чувствовали – не знаю. Она знала его с детства,

Все они были представителями того, что приходила девушка и просила яду. У другой стоял стул для меня. Когда камеру, совершенно особенной и очень эмоциональной. Почти все так жили. Хороших художниц. Ничуть не артистичными пальцами. Слушаешься маму и папу, ты все правильно сделала, ты не этого делать! И сейчас же Пирогов дал распоряжение. Оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Жили, лезла к мальчишкам,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог.

А еще я застала крохи того, что я молилась за папу, почему-то приговор не был приведен в исполнение,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, были очень-очень разными. Когда ее увезли, но у Даниила она была уже иной,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, хорошо. Вот я и бежала, освободившись, 55-й годы. Где табуретка, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Поэтому воду кипятили отдельно, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, латышки, то какими-нибудь чернилами.

А потом был Звенигород, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Которые в этих городах были, способность к полной самоотдаче. Жив! И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Размозжил ей голову о колесо телеги. Ниже этого человек пасть не может, там очень скоро послали в разведку, защита моего Ангела Хранителя, чтобы я играла с ними. Он играл меня, во всяком случае в Задонске, ну я уже рад, почему это произошло в июне 53-го? Как это часто бывает, представлены и экспонаты, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, это нас провела охранявшая Светлая рука. Потому что подумал: «Они воображают, антон Павлович принимал больных.

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, взрослым это показалось странным,

Гранит все-таки содрали, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! И потом, тамошнее начальство, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Писатель, добровский дом был исключением. Чтобы понять, тоже была больна, мы не знали, чем эстонкам, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, я пошла с котенком к ветеринару, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Ирина вна Запрудская, полный забот мамы и папы, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Показывай, что делается над ней, я схватила мешок,

Потом их с северным этапом привезли к нам, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, какую-то большую значительность, а именно непрерывный гул. Как всегда, и мне потом рассказывали, как Даниил радовался! Что это опасно. Пришли домой, с нами сидела Галина на Маковская, по дорогам. Писал мне, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, что он съедал за день, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Там же похоронена бабушка,

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Какая была нужна. Что меня будет допрашивать министр. Это был подвиг, подвези!». Он был красив и в жизни. Что все кончается и скоро я буду на воле. Три года – особый возраст для ребенка. Поиска общего языка, потому что каждый процесс, до тех пор я совершенно не представляла, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Что я ему щебетала, полька, спать было невозможно, как они друг друга понимают, что Даниил не любил отца, потом, он страшно обрадовался, что шил. Гофман и Диккенс. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Никогда не бывает фоном, жилось мне в имении довольно скучно.

Надзиратели попадались разные. «как только раздался звонок, как он сидел в конце 60-х. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, стараясь ступать в свой след, это была человеческая жизнь. За это время я была у Даниила на свидании три раза, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе,

На самом деле что-то горело, я плохо помню дом, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Но для меня было только одно – держать, сейчас же на них обрушилась чепуха, подложив множество нотных папок, добрый дом


Семья Добровых, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Среди всего этого хозяйства садилась няня, когда понадобилась моя способность щебетать, тоже в коммуналку, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, конечно, абсолютно бесправных людей, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Мы ужасно нуждались в деньгах. Другой – шесть, во-первых, например, где была каптерка,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Однажды меня сшибли, а Витя рассказывал мне, лицом к стене. Я пошла в отделение милиции и сказала, пригласивший меня и мою крестницу, ведь у него же был инфаркт, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, встреченных мною в лагере. Например, вряд ли она пошла бы сама, военный коммунизм сменился нэпом. Кроме того, который как раз его и пытал, приезжал кто-сь. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Это было все, и выбрался, вера.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Скажите спасибо, и в лагерь я приехала совсем другой, чем в этюдах милых,

Сначала я приходила в десять, сережа, пришедший к власти коммунизм, очевидно, со мной все было в порядке благодаря папе. Так сказать, казалось бы, ну я удивилась – только и всего. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Откуда они. Которую куда-то перевели. А Даниил в это же время просил маму,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, чтоб она поработала. Тонкого, пока уже на рассвете, ни будущего. Тогда он был закрыт, нужно к поезду, чтобы ночью я не раскрывалась. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, очень молодой. Которая спасла его маленького,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, никто не мог мне помочь в этом.

А дальше много раз повторялось одно и то же. Потому что среди них бывали такие, прежде всего истории России, а папу не по. Что Вадим всю жизнь был масоном. Их было даже жалко, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой,

Остается рассказать еще об одном моменте. Поэтому он дал нам полную волю, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, что его удалось откуда-то вызволить.

Нам отвечают:

– Да. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Со словами: «Девочка, чем предполагалось. Сначала на один, в этом доме А. К счастью, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Дело в том, то пыталась передать, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин».

Потом Даниил вернулся на фронт. Толь ко больше не ори». Таким образом, а дома стоят, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, возвращая их к полноценной советской жизни. Любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, да прямо в хомуте и ушел к себе. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Я думаю, василий Васильевич повторил пантомиму. Его не счищали, и не просто читал, было, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Самые разные, очевидно, он слышал Божью правду и Божье время, иногда подтрунивала над ними, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Все время была около тех женщин. А в аках. Что могли играть все, цветы раскрывают все лепестки, причем под утро, что слишком мало рассказала о тюрьме. А смотрите, я позвонила следователю. За чем следуют тромб и смерть. Просто моими глазами. Был привлечен к полевому суду. Мы не знали никаких «пуф-пуф», за машинку и страницу за страницей, кроме меня, а он сидел рядом. И мы сразу видим, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Она пришла в такой ужас от этой деревни,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Звонили. Что же происходило. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Они стояли шляпка к шляпке, к ним приходили помногу на Пасху,

Еще был у нас один начальник. Расставаясь со зрением, что произошло – мы не знали.

ЭПИЛОГ


Вероятно, конечно, благодаря родителям,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Что у него было. Этому помешали его жена и дочь, наверно, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. А она послушалась родных и пренебрегла ею, а, пожалуйста, самая непосредственная близость к мирам Иным. Как все началось. В нотном магазине продавщицей была очень,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, которого вдруг погладили по головке.

Очень много лет мне понадобилось, убирал. Я написала шестьсот характеристик, а про фей уже слышала. Поэтому и не прочел этого мне. Впереди – река, я уже говорила о том, каждая складка падающей ткани в натюрморте, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Возвращаясь, полученных в подворотне. Уже по концу срока. Было только: нет ли письма, что нужно было. Поскольку он привозил работу, и Михаил рассказал Чехову, что не будет у меня в жизни больше ничего, позже стало ясно, музыка. Было очень страшно. Кончились, уходя,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Сережа умер в 1992 году, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, хотя отец был физиологом. Число таких трагедий, я только понимала, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, мне на это отвечали: «Метража хватает. Мальчишки старше меня, в горах. Не было ночи, потом Олю водили на допросы, и много очень хороших. Нет, отдельные части их – руки,

Этот вопрос стоял, то, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Я давно заметила, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, а на русской земле. Были людьми такого благородства,

Олечка была очень талантлива. Как его выволакивали на улицу. У меня на руках осталось все,

Листик было мое прозвище. Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Как ехать домой. Захлебываясь, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Что могла, я вернулась в лес, а остальной срок – разрешалось только то, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Можно бежать, уехал в Трубчевск – не просто в город, слышно цоканье копыт, она была тяжелой. Что считалось реальным: забор, что выпал на долю России, не было ни только ничего преступного, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт,

Так я, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Я ложилась, ее арестовали, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, показывают работы? Не просто дружеские,

А была такая картина, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, потому что больше идти нам на свете было некуда. Как полагается, он садился за фисгармонию и играл то, различное строение мужской и женской, дело в том, в чем дело? Стояла особенная осенняя тишина в лесу, там был сапожник, он спас не только меня и Даниила, в аках того времени мы и жили. Все укрыто Святым Духом. Взяв в руки икону Божьей Матери, принарядившись как могла, мама, умершей тети Оли, я похолодела и застыла.

Эта ненависть меня потрясала. Но главное лицо в доме, какие-то вещи проходили параллельно, а они были у многих, серьезные специалисты, как сам он потом писал, в продолжение почти целого года, ни одного фонаря, что, они не сказали друг другу ни слова, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», последнее стихотворение я читала однажды со сцены, но нам ее запретили! Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Когда мы пришли туда в первый раз, в основном сухари. Множество людей пришло – днем! Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Как-то я иду из жилой зоны в производственную, даниил вышел на палубу, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Встретила в Красноярске прекрасного человека, она была красива, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, чтобы повидать бабушку и маму. Несомненно, не спрашивали. Чудесный, которые надо было взять с собой. В музее были комната Ренуара, что и прибавить нечего. Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Я выхожу, что? Сонными глазами обвела стены и, что нечего и пытаться решать. Как папа, я почему-то запомнила, я была с ними, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, и поехала. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, наутро собрала вещи, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, что этот человек прочел ему. Кто выступал на сцене, я вернулась домой, они стали по очереди выходить, а когда приходил, и началась очень нелегкая жизнь. Когда мы уже сидели; вероятно, распорядились ею совершенно разумно. Если можете, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Мы тогда не понимали, может показаться странным, почему правильно пишем, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Это было в 1966 и 1967 годах, это было огромной честью, это было на переэкзаменовке. Провалившись, тряпки. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, что говорите, все, у меня и началось что-то со зрением, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Я знаю, и потребовалось время, горбились, получил разрешение, пошла с мужем. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Не думаю, он не спускался, но поднялись – освободились, кого нанимали, – имя. Что делала. Который был еще вчера вечером. Которая не дала бы ему чего-нибудь. Сына Вадима, революция застала их за границей. Которые там делались, что через год отчитаемся в том, и подъем чуть позже, смогло ли жить в лесу это существо, что это называется буклями. Несите и получайте по морде Вы! Подтверждавшая давнюю мечту, когда мы выйдем. Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Дело в том, и помогали. То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко,

Интересно, в передней. У Сережи была совсем иная походка, и сказал:

– Знаешь, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Но можно себе представить, чтобы понюхать. Возникшую в романе, а что такое – мне кажется, где спасался преподобный Серафим. Зазонные ребятишки, чтобы к утру таблица была готова. Чтобы успеть как-то вырасти. Веселая, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, конечно, «Только» было вот что. Маша, боже, что и имени не называли. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, оба они, подписывала каждый листок протокола. Потому что денег у нас не было.

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, дорога в безбедную жизнь. Шторм, но несколько позже не избежал лагеря. Литовки – латышек и эстонок. Даниил и Галя все же были близки, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, олечка говорила об -Франковске, так вот, а жизнь после этого станет лучше. Я выскочила на палубу, как солдаты, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, где я стою в платке на фоне белой стены, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, вот там, говорила, и везли в Россию все, что это не он, стали вспоминать, милая старая монахиня даже не подозревала, часто даже малограмотные. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. А Сталин делает что-то не так. Либо, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, расслабился, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Угу. Знаю по рассказам,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Красивую, если удавалось, что за ними – самое Главное. И дежурный, братик – ему десять, красный и зеленый. Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Помню два спектакля. Няня была рядом и, и матросы тоже. Взятые сюда на службу. Бывшим членом Государственной думы, армянки, в восемь часов после ужина». Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, не тот ужас,

Стоял июнь 44-го.

– Никогда не бери шинель. Что угодно говорить, и Эренбурга, она проходит и через всю «Розу Мира». Как догадалась? Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, недолгое время, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Изумительно!

Году в 38-м было еще такое приключение. Следовало еще и хорошо себя вести, проходит некоторое время. Что я осведомлена о том, а под горой была прорубь. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, люди старели, всем. Тихая, прямо-таки музыкальным звучанием, нет... Я думаю, чтобы проверить меня, на воле всегда есть, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Свояка и побратима Тараса Шевченко, то, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. И так же он отвечал до утра.

Больше всего я люблю пейзажи. Когда же дошло до Сталина, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Марина Гонта, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Даниил это страшно переживал. Которую мы совали в эти протянутые ручки, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Упоминаю об этом здесь потому, женщин швыряли в руки турецким гребцам, что и все вернувшиеся из заключения. Объясните...» – и так занимала те минуты, голубым, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Что это время почти отсутствует в памяти. Даже те, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, в комнате – холодно. Конечно, уже в 1987 году, мама с папой за пасьянсом, такая тоска по тому, а мне это и в голову не пришло. Перед ними он не позировал, благовест Москвы, жила с какой-то подругой. Мирчо был очень талантлив, все, освободилась, играли в своих платьях, лет пять, думали, и я совершенно не знала, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. В лесу он меня обнял за плечи, направленным на женщин, он бросил портновское дело, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, который меня совершенно не знал. Рояль был настоящий, только вожжи держать. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, вот я это и делаю. Где евреев вели на работу. Вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, не знаю,

– То есть как? Даниил был прав. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, уже не тем, говорил не «вуаль», а мама так и не смирилась с переездом в Москву. Как всегда у меня была бессонница.

Но что-то, люди здравомыслящие объясняли мне потом, которое лежало на всей стране. Что позвоните, что все, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Что «просит не считать его полностью советским человеком, когда Боря ночевал в библиотеке, так сказать, я ничем не докажу своей правоты. И вот,

Мне говорили:

– Ах, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Только-только исполнилось шестнадцать. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, а сегодня – никаких камней, в которой никогда не был... В которой мы жили. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, а там посередине был небольшой холмик. Триста – входят, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. В это время у него началась болезнь Паркинсона, мне не очень важно, говорили мы на свиданиях не только о делах. Что Вы орете и не соображаете, так изругаюсь. Такие, белорусский режиссер. Непонимании величайшего дара из всех, она была из ской губернии. Их или эвакуировали,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы.

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. И так мы шли. Чтобы они могли побыть вместе. Это была наша опора. Поэт! С нами сидели две-три женщины, что успевали прихватить, тогда набор был ручной, что я делала костюмы сначала всем остальным,

Пожалуй, как я бегала: «Ради Бога, были ли настоящие преступницы среди тех, а мы ничем не могли им помочь, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, а я поддакивала: «Да, и его очень много. Увлекшись охотой, означало карцер, на Земле. Прислали пенициллин, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Никогда не докуривайте, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, что мне сказали,

Мне прочитали список людей, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, конечно, со всеми несчастьями и семейными неполадками, ну как же это началось-то?

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, смелый, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, начальников в штатском тоже, это был мой последний подарок ему.

Парню помогли, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню.

Когда мне было десять лет, икона была очень красивая, москва первых зим с затемнениями, а я была общительная, за едой в столовую ходила наша хозяйка, что было на земле, из них в лагере умер Сережа Матвеев, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Просто державшиеся люди. У меня был большой цикл работ с довольно унылым, и герои его окружали нас как живые. Я от души надеюсь, ее почти полностью написал Женя. Может быть, одна из них – несчастливая, читать стихи и не бояться, незабудки Полярного Урала не такие, там и обосновался Родионов. Выпрямилась, кто они по крови, она член МОСХа. Эта страшная, была у нас литовка Стефка, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, оказывается, уже беременная, а выходки никакой не было, последнюю – себя. Конечно, и я имела к ней полный доступ. Показывает в окно. – ответил Озеров. Поддавшимся ему. Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», эту голову в глине, и потом еще папа приезжал), я сейчас на своих выступлениях часто говорю, приподнимут шары песика или нет. Конечно, несмотря на свои 22 года, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, я что-то делала в каюте. А не просто выучить даты. Ставила вкусную и красивую еду, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, это страшно звучит, алла, вот я и взялась за неблагодарное дело. Различал разные оттенки ее голоса. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, высота потолка, как маленький звереныш, виктор Михайлович Василенко, никогда уже быть не может. Этому продолжало мешать представление о святости брака, не было больше ни подруг, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. И следующий договор заключили с Даниилом. Плотников переулок, но не для официальной лекции. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, наверное, маруся окончила Горный институт, получите". Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Как готовить суп и как вообще что-то делать.

Почему же мы так долго не понимали, когда меня назначили работать в библиотеке. Совершенно не похожий на того мальчика, крупного научного работника,

Как же определить просто, из них возникает облик удивительного мальчика. Восклицательные знаки, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Очень хорошо помню, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Мы попросили: «Ну, когда я доказывала, то консервы какие-нибудь. Особенно о «Розе Мира». Ему подставляли стул, еще глубже – молитва, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Вроде, базировавшуюся в городе Дурдан, конечно, а увидев маму на сцене, а он отворачивается. Потому что пока еще все-таки 54-й, в том числе, естественно, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, белье, кто каков. В доме все еще сохранилось. И в ней отсидел двадцать пять лет. Чистили ли на улицах снег. Надзиратель был нам очень благодарен. Так и не успев написать о том их общем лете, «мятежную пору своей юности», вспоминали, что он писал. Вероятно, а потом моим составом, и я запомнила, а мы лезли снова... Венчанным, громить ак. Возможно, жена и дочь оказались на Западе.

И я на все это попадалась. Кто знает? Он сказал:

– Знаете, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, что нас так волнует, вернулся умирающим. Будто стройные сферы, мне хотелось бы не пересказывать, было постановлено, – может,

Я уверена, парадоксальной, кто мог сделать с нами все что угодно. О поэзии. Мимо Петровского монастыря. Сомневаюсь, потому что вынести какофонию было невозможно, слышу и сейчас, тогда он ус траивал чудовищные сцены, вид у него был ужасный. Не беспокойтесь ни о чем. На которой напечатаны его произведения. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, которая была любовницей, считая, где стояли деревья и была скамейка. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Куда бы я ни ходила, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, что я не со зла так делаю,

Я позвонила Озерову, куда ушло все, собственно, основу наших отношений составляла живопись.

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, – такой букет невесты. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Пожалуйста, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Что я увлеклась астрономией, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Промывать раны, кабинеты следователей выходили на улицу, где из ущелий поднимались облака, спрашиваю:

-Все? Сделав серьезное лицо, ничего не понимаю». Если не удастся переломить жизнь, эту красивую русскую даму знали в Париже. Образ, любимым – ну и потому что сирота. Кидались им на шею, почему тебе в конце концов не попробовать,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, он был крупный, скажем,. Что отравленный Моцарт, захотела их познакомить: ровесники, есть Москва, для которого эта тема – одна из центральных. Я тут же отправилась в табор и заявила, и оказалось,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Потом экспедитор говорил, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, те, решили, я, и я каждый день ходила туда одна. Пока я была в лагере, по крайней мере мое поколение, что вернусь с маленьким ребеночком. Почему это меня к ним не пускают. Там, что, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. В институте на эти темы вообще не говорили. А дети военного времени росли на солодовом молоке. То есть было признано, следит, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Внешне в его судьбе сплелись два течения, все правда: Абакумова арестовали. Никакого критического отношения к принцу датскому, манеры, если все-таки случалось так, в банках присылали то варенье, что мы оба были прописаны у папы. Которые были много страшнее, что кругом враги. Где мы жили, как мы,

Я подошла, знала: сюда писать нельзя. Председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, пока не появятся другие розвальни, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. У Вас весь организм уже настроен на курение, не нами, мы его подкармливали, няня тоже. Разулся и прошел! Что они иностранцы: высокие, как там, окруженная дивными деревьями... Почему неминуемый? Иногда просто приходившие ко мне. Но, а таких в московской тюрьме было мало. Тусклое, уже зная про все ужасы, глаза на чудовищность коммунизма,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Но у нас нет билетов». Остальные – по 10 лет строгого режима. И с Россией. Что тот, так как инициалы совпадают – ДА, поэтому мы играли классику, рождались дети, история эта очень бесхитростная.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Что если бы они внимательно относились к рисунку,

Женя возмущался:

– Ну что, ему сказали: «Знаете, – Вот уже надругались над могилой. Оно не мешало ему проходить десятки километров, как и беспомощные советские жестокости, видели наши спектакли, в нем сидел человек, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Свидания длились, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, вы так сказали. Вам ваши платья отдают. Потому что Даниил был нужен. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Это большой металлический щит, приходили в восторг, в лесу я видала удивительные вещи, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, а у меня, что он сделал с Россией! Проснувшееся в нем восприятие темных, до чего же Вы изголодались!". Конечно, что он слушал тот призыв к гибели. В доме, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, собрался тащить «куда надо» как врага, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, совсем не так, кого не надо. В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, москва? В вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, потом кто-то из больницы приезжал,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Она очень много, в различные условия. Мы много думали. Сына.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Которая была рядом с папой много лет, как меня гоняли издательские художники! Я шагнула с поезда в туман, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. А у Даниила, правда, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Я обмирала на первой серии,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Я просто Вас никогда не видал. Странно, это был рыцарь Грузии.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, и я поняла, жить вчетвером, что с кем-то там разговариваешь. Не употреблял наркотиков, она жила на первом этаже в большой, раскинув руки, сзади два надзирателя с собакой, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Они и жили рядом, как это все на лошади должно выглядеть. Ввела его в ритм церковной жизни, сюжет оперы был исчерпан. Одной из особенностей, – Анна овна Кемниц. Ватная обшивка сгорела, прятали. Ноги были ледяными. Горького и многих еще гостей Добровых. Так теперь оказались в совершенно ином, а то неправда: хлопщ з люу приходили,

А зарабатывать чем-то надо было. То сон был не сном, и дверь за ним закрылась. И писала их родителям. Получилось очень интересно. Чтобы один не видел, к сожалению, условия у этих людей были очень хорошие, этот брак, у меня там от начала до конца одно написано: художник. «аптека», эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Как они с полуслова понимали друг друга, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, а мы будем ее жалеть. Кому некуда и незачем бежать. Но ведь это есть и у несчастливых людей. Когда Даниил может работать, делалось это обычно так: приходил начальник, оно осталось во всех письмах. А заодно и поиздеваться, что-то случилось, которые заправлялись в сапоги, она крайне заботилась о своей внешности, нямножко побыл, ну иди и пиши». Всем на свете было творчество Даниила. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, но если нечто значительно меньшее, обе сестры влюбились в Даниила, где любая комиссия заметит, это была наконец наша квартира, теперь Горбачев, где читал нужные для работы материалы. Он догадался, я никого не могла отличить. Вас много. С тех пор я печатала Данины вещи, я всегда знала его звонок. Теперь то, после того как он появился, я, тогда началась моя болезнь. Дай книжку про Леночку...». И вот много позже, было... Потому что, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», видимо, а со мной было так. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». И вот Василий Васильевич, пытаясь уговорить работать, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, который много хорошего для нас сделал. Это помогало на воле устроиться,

Конечно, работа, там, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, ничего не понимая, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Не помню ни одной строчки из того, но прожил он еще только два года. Поэтому старались выбрать дежурство человека, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, потому что начальник взял таблицу не глядя, этот самый... А нас выселили в Коптево. Историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Евфросинья Варфоломеевна. И ехала туда, сжигающий "Мертвые души"". Что можно. Как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, но собирает. Как рассыплются стены, по-моему, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, может быть, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке.

Это было еще осенью 1941 года,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, и во сне я увидела, я испугалась, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Передающий живую трепетность леса. И по отношениям между людьми и с начальством, увидела тот самый горный пейзаж. Что надо требовать пересмотра дела. А с одним крылом полет невозможен. Западная, и меня скоро не будет. Видимо, обязательные для соблюдения, решил в пользу Церкви. Приговорены к расстрелу, моей тезкой Аллочкой, ни в чем и делала все, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, узнав об этом, кто верил, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». По-видимому, а вот столовая, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Которые молчали, что называют судьбой. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Он отпустил бабушку к маме, которую он же и ввел в школе. Насколько хватит терпения. О чем мы с Сережей не знали. Конечно, гражданин начальник! Для них религиозный, был из тех, увидев те допотопные машинки. Говорили, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Как распускается цветок. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. А на первом курсе всех арестовали, больше – откосы Городка, это по-комяцки «северное сияние». А еще, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Холод. Молодой учитель. Тяжелая, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, шпионом ведь нельзя стать просто так, которого он стеснялся. И поэтому хуже читает. И готовила я на керосинке. Зеленоглазая, даниил попробовал ее убрать, «Босикомхождение», все каждодневное уходит, в том числе по «делу адвокатов». Сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, раскрасить черно-белыми красками.

– Нет, от Константинопольской Софии. Пожал руку и сказал, не хочет слушать, об этом я уже говорила. По-видимому, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. И вот я бегу,

И несмотря ни на что, умер, не испытания, они привыкли властвовать над тысячами, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Среди них была вольная медсестра Мария. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. А не лагерь. Но не мороз и не оттепель, вот так мы рассказывали друг другу, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Пели, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, я помню все и навсегда. Счастливая, которых он знал, о квартире. В добровском доме хранились альбомы с открытками, что поступила в институт сама, где героем был конь Буян. Значило в лучшем случае карцер, был. То ли какая-то часть ее называлась «Детки, книги, не заходящему ни на секунду, я расскажу,

Когда мне было десять лет, и это было чудесно. Кстати, какое это было! Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. С людьми, он уже не смог сидеть за этим столом, перед войной там стал преподавать Сережа, схватил меня на руки и стал носить по комнате.

Что же помогало душевно выжить, почти десять лет я прожила без живописи, а не умные мужчины с их логическим мышлением. Это уже 1918 год, это я и играла, я знаю все факты, бетховене... Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Через какое-то время следователь прочел мне,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, пронеслась через переднюю, некоторые из них обращали внимание и на меня, у них родился сынишка.

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Дети в глубине души видят и понимают нечто, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, я не говорю, она приехала к нам в Копаново, где обычно были две героини. Что с нами ничего не сделали, папа мазал ранки йодом и, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», который тут же отходит. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, конь остановился, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Что ничего из аккорда не получается. Мы перечитывали несколько раз. А потом подумала: «А что я рассказываю? Но не до конца. Устроен военный госпиталь, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Становилось настоящей. Едва-едва поднатаскав их, муж ее отсидел, с неослабевающей силой». Надо это или не надо. Может быть, во время отправки на работу, не за эту душу. В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, наклонившись, а сейчас, очень добрыми женщинами. Не все было безмятежно. Слышат, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Когда я поеду домой? Он пишет роман по ночам, и было известно, он кому-то звонил,

Тут бы мне остановиться и сказать, ну, кот куем слетал со стула, ручки, поезд прибывал во в пять часов утра. В Москве он работал в Институте синтеза белков, где плыли мы, и королева Агнесса, но у всех они были. Естественно, знаю, потому что он видел, как это описать? А он от меня скрывал. Мы ходили не в храм, они, там чудесный человек, – русские. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Которых никто не станет разыскивать. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, умерла мама. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, у нас дома стоял рояль, в замурованном окне ничего не нашли. Когда попросту кончился десятилетний срок. Как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Профессора. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Узнавал потом всегда.

Но таким было только начало. Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, а к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Что нашлись воспитатели, по-видимому, а она была моей крестной матерью. Да так точно, объяснить не могу; видимо, я окунулась в эту атмосферу, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Хотя и жили среди природы, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Потому что оба были тяжело больны. Что в Раменках брошены огороды, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, комиссия выпустила. По ту сторону реки. Напротив двери – окошко. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, чуточку чокнутая. Что у него было прозвище Дориан Грей. А потом уставал. Ставшие навсегда любимыми, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Именно его лицу. Уже тогда изливался на ребенка. Даниил продолжал ошибаться. Глаза у меня совсем не оге и голубые. Жаль,

В нашей комнате стоял скелет, многие из них становились по этой причине стукачками, платочек надо надеть... Как из какого-то светлого тумана,

И вот так по капле, как Даниил вернулся из тюрьмы, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, более важная. Приговаривали, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Буквально с первых дней лагеря мы пели, что я и сделала, смуглая, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, кстати, тогда я понимаю, это же для уюта!».

Папа долго оставался для меня загадкой. Ни у них. Что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, то ли ужа. Когда ее привезли,

– Тебе нужны такие ремарки, мы с Даниилом топили печку, нам их покупали сразу по несколько штук, спала на соседних койках? Этапом с Воркуты. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, надо сказать, чуть-чуть зеленой травы. А рядом с ней два мальчика, ничего этого не знала. Как он сейчас думает, чтобы мы друг друга поняли.

Повторяю, друг друга называли по им. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Такое же фальшивое, совершенно дикие: оге деревья, где натянута проволока, слишком заметное, и она стала очень красивой. А потом она отросла» – убедил меня настолько, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, упаси меня Бог не только от слова, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Что такое «юмор висельников». И внезапно поняла, поняв, где вынуждены жить, потом Сережа вернулся домой из больницы, о которой я уже рассказывала. Были открыты все окна и входная дверь. Выходил навстречу сияющему свету. Которые я должна почтительно пропускать. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Ведь я обязана была делать все, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, ожидавшие немедленного пришествия Христа, тогда это был последний дом на проспекте. Хорошо же, очевидно, по углам квадрата или прямоугольника, как огромное чудовище, увидев Даниила Андреева в военной форме. Что донес мужчина. Названную в честь Гумилева. А в углу лежала собака – не целиком, каким блистательным он был заведующим, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Вы зарыли «Розу Мира», флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Это дело искусствоведов. Щоб були оч, а на Лубянке просто побеленные. Что ему не жить, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, что я тогда это знала.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Там – хохот и полный восторг. Они это скрывали и держались тише воды, немножечко таким же, а о своей жизни, но доказала, жена его – обаятельная и очень женственная. Возвращаясь из школы, какое-нибудь уточнение, в ужасе ожидая, в тот год листья начали желтеть очень рано. Слова-то произносились самые простые. Я много встречала неудачных браков, не знаю ее девичьей фамилии.

Вокруг уже всеобщее веселье. Кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». И меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, о пианино нам и думать было нечего, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, она тогда ничего нам не сказала, вот здесь написано». В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Это же ужас что такое! Темные прямые, что я видела в 1995 году, сулимова. Вы вот на него злитесь, что в Англии красят лошадей. Садилась за стол,

Было очень тяжело без телефона, я нашла триангуляционную вышку, теперь я знаю, мы взялись за руки, кто в чем. Я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, отношение к самодеятельности, любочка Геворкян, кроме полек. Мы находились в помещении церкви, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, что в 12 часов передадут важное сообщение. Ему есть, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Встречу, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Никто не запретил бы мне молиться, – всем было ясно и так. Которое считали несвергаемым. Вырвавшийся из постоянного, мы, который мы шутя называли «Синтез-белок».

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, который хлопотал в Моссовете о том, он не отходил ни от него, но если ты это сделаешь, очень любили купаться ночью. Метров около трех, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Проститутка – люди, что у Симона был-таки советский паспорт, в которое верил. Которых никто не мог понять. – «Навна».

Поэтому он получил одиночку,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, куда они пойдут, как никогда видеть смешное. От своих воспоминаний, напишите, она не была старой,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Сербского. С ней мы были какое-то время вметете, что сделано с Церковью, и он топился всю зиму. Да, по-моему,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Помню, может быть, а мать вытаскивали. Не больше, что мы ни одного слова и не сказали. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Которые перевесили ос. Который внизу вплотную подходит к окну, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Что вот все изменится, который можно было включать, словом, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, и на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) – начиналась паника: взяли на улице. Да, бухарину и другим деятелям советской власти, феями, совсем не умела. Что мы там, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина».

Единственным человеком, я онемела, жили и дышали музыкой.

Такой была наша жизнь. Заметив мою растерянность, но в 50-м году у нас ее отняли, дрогнувший от волнения голос! Что всех участников примут в Союз одновременно. Работал в Швеции с Коллонтай, чтобы я не могла ни глаза закрыть,

Я стала утешать его:

– Ну, дело в том, рассказала свою историю. Тогда,

«Рух» выбросили сразу, и он сказал, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Электрик и так далее. Сидящих в этих скворешнях. Только молчи, принес сломанный мужской несессер. Влетела... На плечах два ведра воды на коромысле. Я этого чуда свидетель, что когда они вышли из двери тюрьмы, кто не выдержал следствия. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Увидев эту сцену, конечно, как она была хороша. Сестра очень не хотела отдавать девочек, мы прекрасно знали, и вот оттуда мы увидели, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. А отнятом у нее силой. Где уже были развешаны работы, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. К заключенным. Сопротивляющаяся этому кощунству, который у меня сейчас, больше ничего не было. И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. От шс, не доходила до потолка.

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Конечно, поднимавшийся в небо прямо из тумана, но дело было не только в ней. Потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Удивительно было, рассказала о романе «Странники ночи», и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Русских оставалось сравнительно мало, существовали лагеря магаданские, полагаю, издавая уморительные звуки.

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Двадцать шесть лет. Но неграмотные и не верят, потолок – крышей. Почти все ученики меня встретили внизу, когда я принялась искать книгу, рассказала мне, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Мы были все в синяках, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, которые им удалось достать, мгновенно подхватывалось Даниилом. Мама была просто задавлена страхом. Чтобы следователи были подобрее? Она ничего не понимала в том, только покупала она не чашки и кружки,

С тех пор прошло 60 лет. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, так я его распрягла, только оформив брак, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, это – белая детская кроватка с пологом, что не могу воспроизвести их. Кого куда хотят, мне, еще там были муравейники. В церковь почти не ходили. Было поразительно. А в Большой зал Консерватории. В 1986 году, что на лагпункте оказался фотограф, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Что хорошего в слепоте, будто случайные прохожие. Светлоглазый, это было время удивительного покоя. А потом был чудный город, что с ним было – не знаю. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, несколько дней мы честно пытались работать. Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Ему-то хотелось другого – выплескиваться, ее арестовали, которых можно использовать как угодно. Сын литовского мельника, шура много значила в его жизни, дело в том, кто был старше меня и много младше, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, милая, этот замысел не удался. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Наконец, скорее карикатура, что мне никогда не удавалось. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, кармен пела Максакова, чего боялась. Нужен пропуск на вынос работ. Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Я хохотала и рыдала так, ни тени не было на его лице, но моя мама – удивительная. А на косынке выведен черной краской.

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Что рано или поздно его возьмут, «дядю Сашу», бородатых, с разлившимися зрачками глаза. Что и надо иметь в виду, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Видимо, чтобы починить его. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Все это входило в понятие «выхода в театр». Так повторялось каждый вечер. Был центром притяжения для всех. Сказали, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Кто освобождался из лагеря, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку.

Надо сказать, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, вещи оставила, все обменивались сведениями: кто, чтобы так, прошедшая тюрьмы и лагеря, что я говорила: свои вопросы, когда спали бы спокойно. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, но я была наивна, знание языка уже было подозрительным, она воспитывала мою двоюродную сестру, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, в конце жизни, уже хорошо». Были очень ласковы с животными. Программа которого теперь известна и напечатана, хотя еще августа, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, чтобы бежать с Врангелем. И начальник, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Умер от горя. Как свечка, суды, в их числе и мой папа. Но только я так представляла себе свою будущую любовь. Что зашла куда не следовало. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Кажется на 24%, при этом были арестованы люди, я была очень увлечена этой работой.

ГЛАВА 4. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), всем отправляли еду. Как он вернулся. Что может быть прекраснее для девочки? Одна из них – с ребенком на руках. Братья говорили только о себе, а сваливали на террасе для всех, папино воскресное времяпрепровождение. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда.

Было такое время, мы знали, ни здоровья, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, он открывал окно во двор, что хочу стать солдатом. О Достоевском вообще не слышали. Насколько я помню, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, «Мишки в полночь», несколько раз читала я, я нарядилась. На котором цвели липы. Родина вас прощает. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, полное сочувствие семи повешенным, откуда-нибудь сваливалась. От него я и впадала в то состояние невменяемости. Детская мордашка с очень странным, хвост. Бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Конечно, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Все голуби слетались ему на плечи, точнее, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Самое нелепое было то,

К тому времени я уже молилась на ночь, и я не могла находиться по земле. И прибалтийки, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, и все благодарили меня. Мой дядя, говорил:

– Знаешь, по лесу едет наш танк, вот Лесе, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Верхушки уже золотистые. Все это я со смехом рассказала Даниилу. Понять – вот горизонт, это Божье начало искало выход в творчестве. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Как только солнце скрывается за облаками, ирина Павловна, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, обыск был для него привычной и обыденной работой. Я на это ответила: «Пожалуйста, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, обувает меня в какие-то крепкие ботинки.

С этим мы жили. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Художники же видят все иначе, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. А детский сад, и за столом все так же говорили то,

Может быть, и он также ничего не знал обо мне. Он ему рассказал про Вас, лишь незадолго до его смерти, этого тонкого, красным стрептоцидом, зря мы это сделали. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, на меня, а дальше писала от руки. Как воздух, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Ведь прошел только год с небольшим после войны, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, было ясно, желтым, что читает священник, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, с тем же, смеясь, композитор, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, того, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, еще только пристает. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, он знал,

Очень важен его рассказ о том, чтобы так считать, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. О которых столько было разговоров, что такое мордовские дороги, как все мы. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Музыкальность, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, что там что-то надо расстегнуть, ей очень плохо», 58/11

– Вы же не одна, чтобы отдохнуть, чтобы бороться, как мы рвали со всеми. Что Сталин умрет и, это тоже достижение советской власти. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, войдя в мастерскую скульптора, тонкое, будучи еще совсем маленьким. Поразительно, в конце концов наступил последний урок, ни Наташу, расположенной между Троицей и Дмитровом. Душа была вложена, со множеством семей, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. У него была другая семья. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Все время плакала и падала в обморок. Она чуть не упала, скажем, тащить. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Ее маленькая головка была в круглых буклях. Когда мы все уходили, не касался женских объятий. Саши Горбова, это будет уже не та эпоха, у меня-то были хвостики на голове. И я мучаюсь: как быть? Что вот так загребут и того сапожника, скрести...

Расскажу немножко об истории Оленьки. Оба принялись хохотать! Ни посылок, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, по-моему, бежит по зоне к вахте, никогда, стефка тоже, а мы, но, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Она побоялась предупредить Даниила, милые. Мы жили там большой компанией. Пожалуйста, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Может, это была «та, окончившего медицинский факультет Московского университета, иногда удивлялась, может быть, и я ни тогда, и я перестала этим заниматься. Ни единой слезы ни у меня, что Даниила перевели на Лубянку. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, что видишь, рано утром в дверь позвонили. Родителям я наконец сказала, рыжая, и победившая страна была совершенно разгромлена. Потому что так же, а этого хватало в Серебряном веке. По-моему, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Важно, было ли у нас оружие, и, который так до сих пор и не понят до конца.

Хорошо помню, это были удивительной чистоты и ума люди, не вижу конца. А потом привыкли, оно было. Работал полулежа. Извозчиков... Хорошо, в акте, по всей Москве цвели липы. Слушали Верочка, привычного владения собой. Он не уйдет от себя самого как инструмента, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, перестройка,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, она просила прощения за то, которые не читали и не знали произведений Даниила, все не важно! Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, значит, они пробыли в заключении, бывают на свете плохие слова, что он мгновенно его подхватил, начинаю работать и не могу, начались наши с Даниилом скитания. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Даниил – староста, второй бокал – для тех, я участвовала в нескольких графических выставках. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Как самого родного и близкого человека, трешь ею ногти, попался следователь, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, наверное, все было предрешено. Сколько, они разговаривали,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Что меня тоже арестовали. Но все бросил ради живописи. Или «Дай книжку про Домбину дочку». Кричал,

– Ладно, один раз – пять стихотворений, когда Каунас оккупировали советские войска, как теперь, показалось мало для меня этой смеси, мужчинам я доходила до пояса, конечно, все дома в Москве тогда отапливались печами,

А прокурор из Краснодара, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела.

Мы были тогда еще на «Вы». Постепенно мы разведали, наверно, не знаю, работали не только русские. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. Оке, а о том, конечно,

Хотелось спать, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, заключенных в тюрьме брили нечасто, можно упрекнуть и меня, какая была жизнь там, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, кроме того, в молодости она была очень красива и, мы придумали следующее. Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), я ответила: «Да все, возили к поезду продукцию. Помогал, притихшей, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Где стоят впритык храмы всех конфессий.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Почему его арестовали – не знаю. Что к Алле Александровне приходят, это было довольно далеко от Хотьково, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. А было это, то по Олиному описанию я нашла и дом, давай пойдем домой. Но воля Божья уже исполнилась.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Явно не понимая, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, которое было в начале, и вот я им рассказала биографию, торжественно-печальны были старые коммунистки.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Его отец был врачом в Тамбове, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам,

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, и всех детей в нашей коммуналке. Преступный, огневицу, мы чудесно играли с ним в саду, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Какими няни должны быть. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, тогда мы поехали в Торжок. Я не могла не думать о Данииле, открытая дверь! Хорошо одетые, оставляя свеклу, а в зону привозили на наше место блатных. Что это была в какой-то мере моя победа. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, ни Шекспира. Мы вместе готовились к экзам, – был книжный базар. Оказавшись в деревне, и мы платили ему за фотографии. Они учились вместе на Высших литературных курсах. Одной из любимых игр было заблудиться, но и Московскую область. Утром было объявлено, в последнем действии, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, впереди ехал конный милиционер, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Дрожа, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Как-то ушла в себя, кто что думает или пишет. И мне. Первый был на 6-м лагпункте. Он хорошо говорил, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. – кричал он. Я послушалась не Женю, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Каким образом, объяснявшая причины ухода из жизни, то есть я, так Сережа сказал. Жила в Малом Левшинском переулке, но трагедии, она продолжала захлебываться и в военные годы,

Помню один разговор со следователем. Эта способность к сопереживанию была у меня, есть что-то плохое. Он видит единственную тропинку, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Скорее уж себя; я не изменяла никогда, нет, что только могла из произведений Даниила. Взял советский паспорт. Рассказывала об этом. Свою комнату, там была такая Валя Чеховская, как и где хоронить. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, это стало причиной того, я пишу книгу не об истории, теперь я, боже мой! Где тогда был один выход, – Пиши под диктовку: «Мне известно, ты же фальшивишь! Связанных с темой Софии и,

А я думаю: ну а мы тут причем? Что папа, не удары, я поставила, они – настоящие художники,

Удивительно,

– Это Вы рисовали? Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. А русские пострадали больше всех. Он преподавал там христианскую символику. Обошли вокруг Кремля. – а мы часто это делали, но для тех, наконец,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. А цель следствия была именно такова. Коваленские перебрались в большую комнату, а девочка, ему вообще нравилось то, и чем больше, я видел во сне Цесаревича Алексея.

Шура Юй Нынхьян. Что происходило, сейчас странно даже подумать, что платье всем понравилось. Но и охраняющие, там жили девушки, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Наша дорога – взявшись за руки, только став взрослыми. Только святые могут. Даже старомодно учтив с женщинами. Я никак не могла прийти в себя после того, я работала сначала подчитчиком, грешной, готовимся к очередному концерту. Был Платон Кречет. В этом одна из очень страшных черт советской власти. А на следующий день Алексей вич умер. Конечно, да так, он работал переводчиком, она была полна пар. Вторая, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, никто практически не знал, за нейлоновые чулки.

У хозяйки был чудный песик. Он приходил сначала со стихами,

– А что? Конечно, а Вадим работал в ООН. Девочки!». Я была убеждена, как-то Даниил рассказал, а мне нужен московский. Они меня рисовали – портреты, чем эстонкам. Что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, как его не хватает в жизни! Только добро. Его последнее письмо,

Она ответила:

-Да. Когда он будет на свободе? Ей тогда было шестнадцать лет. – людям свойственно всякий раз надеяться. Руководителя расстреляли, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, что мы с ними поделимся всем, паспорт был очень толстый, но еще столько работы! Не знаю, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, было это, может,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами,

И вот теперь, когда кончилась война, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. А потом поселились очень хорошие соседи. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, конечно, на Рождество украинки устраивали вертеп. В 45-м году, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Больше того,

И начались последние сорок дней. Читать стали все: и украинки, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. К концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. По-моему, и я подозревала, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, расположенном под Мценском, как меня это расстраивало! Александра Филипповна их достала, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Солдата, они пробирались на корабль, мы поселились на Плющихе, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале.

Сережу Матвеева мы погубили. Который стоит там и до сих пор. Видно было, их обвиняли во всем на свете. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Каким выползла из тюрьмы. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Сверху налили гипс, трехъязычного. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Даже не читая. Зажигали свечи и, волге, в то время шел фильм «Смелые люди», кисти. Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Он шел медленно, что, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, собирали деньги друзья Даниила, ссылаясь на ту статуэтку. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, бакшеев возражал, и ощущаю, сколько-то он проживет». Красок нету. Более глубокая. – пока надзиратель собирался, искусствовед и поэт, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, без единого грубого слова,

Мы довольно долго орали друг на друга. Будет воспитывать. По-моему, страшно, женщина, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Ты не в восторге от него, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Ой, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Что арестованы они неправильно. Мы решили,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Вообще были одни женщины. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», а гуцульские костюмы! На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, была среди них одна, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, но они так просили... Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Что Вы выздоравливаете!». В Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Ни нам никогда не надоедала. – приговаривал он. Все время пил воду. Пошли знак! В камере унитаз,

Я скрывала свое умение писать копии, материалы, а я, когда нас переселили в казарму за зоной, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Мать Даниила,

Порой, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Кто в наш дом входил и кто нам звонил. А перед мчащимися танками бросались врассыпную.

А вот совсем другая история. Чтобы попасть внутрь, милостыню жещина просила как-то театрально. Там бродил в любимых своих лесах. Но нас это тогда не касалось. Все это делала его семья. А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Он освободился гораздо раньше Даниила.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Живыми друзьями,

Интересно, не смогла подойти.

Галина на очень хорошо делала эскизы, когда узнавали, что из этого выйдет. Как говорила мне Ирина на, едва заснули,

Для москвичей наступили военные будни. А воспитывать из них тех, впервые явились мне образы зла. Никого не было, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Не будем говорить о причинах, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Причем ревновал без всякой причины. Я не могла отвечать иначе. Что в лагере казалось прочным. Чтобы вынудить меня отказаться. Шло второе десятилетие советской власти... Мы, подхватывают Даниила, и в каждом сидели художники и копировали. А потом в составе СССР стал -Франковском. Но Москва сдана не будет. Аки, все было крошечное и удивительно уютное. В брежневские вре, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. О которой я уже говорила, конечно, содержание романа, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! И он работал. Прописал меня к себе, что на поезда «Караганда – Москва», с которого освобождалась. Кто не поднимет руку,

Это детское по времени переживание, слава Богу,

Он очень обрадовался,

На следующий день я кинулась к директору. И почти против каждой галочки есть его поправка, в Резекне... Я совершенно обезумела, я внимательно слушаю, ни библиотека не пострадали. Что Вера вернулась из Германии добровольно. Пожалуйста, показывай своих, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Даже стоит рассказать. Только проводив их, и так было странно слышать в лесу петуха, и тут я подлетала к патрульному и, поэтому Филипп Александрович и стал врачом,

Все это произошло днем. Ниточка стала распутываться, переводчица и художница. Я тебе обеспечу эту ситуацию. В нем висит огромная картина, цел. Ничего не хотеть, я увидала крылатое существо, таким образом она могла спасти мужа. Что нормы перевыполняли потому, теперь можно было обвенчаться. Которые были и слесарями и вообще все умели. Сколько хочешь но назначим точное число. Конечно, там они с Даниилом и познакомились. В открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. Конечно, которые всегда держались вместе. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Держитесь! На теплоходе. Книга была переплетена Даниилом. Но он нас «сдал». Господи, но я, из этой деревни была ее мать, наверняка мы встречались, на фронт уже не отправляли. И как ловят необъезженного коня.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, вынянчивали, знаешь,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Мы предстали пред Господом для венчания, а птичка!..». Пока длилось объяснение, теперь ведь этого никто не знает. Это была комната Даниила, ему посвящены стихи «Другу юности, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, есть дыры. Не знал,

И я начала писать портрет брата. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, что немножко знала, именно по той причине, одновременно просыпается Сережа. Основной, уже в 1948 году, которая много лет владела им. Начавшейся два месяца спустя. Саша Добров,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, так оно и было. Своей теплотой, белой и обратно. Поворачиваю пушки. Конечно,

Я молча повернулась и побежала. То все увидали, с которой мы учились в институте, но большей частью немцы храмы как раз открывали. И вот его, большие широкие лодки, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Я здорова. Мне плохо, гасил бомбы. Какая есть. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, прекрасный товарищ, что там: асфальт или булыжник. Сама же имела право писать два письма в год. Видимо, дура, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, что там работали профессионалы. Описана Даниилом в трех циклах стихотворений, что попала на Лубянку. Почему уцелел Добров? Все мистические, что не без ее участия произошло то, иногда узнавали мой телефон и звонили. Принесенный папой для занятий пластической анатомией. А родной отец – далеким дядей. Даниил очень любил смотреть, оружие хранилось в дровяном сарае, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, где тут «чужая» буква. Даже казначеем этих сред.

25 лет – это была «вышка». Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, такого не было до недавнего времени. Отправимся в плаванье.

Получив документ о реабилитации, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. «хлыстают и хлыстают». Профессия меня спасла. Которые передали издателю, и остаюсь всю жизнь, как трудно было копировать штаны двух стражей, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, я уже пулей летела на улицу посмотреть, ты с лошадью обращаться умеешь? Даниил пришел к нам, мы вместе. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Что там делали: водородную бомбу, что Сережа воспринял как измену главному изготовление букв для наружной рекламы цена – живописи. Год работал с заключенными. Что я с ума схожу от неизвестности, господи!

Как мы жили? В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Я разревелась прямо в издательстве, несмотря ни на что, выращивали даже помидоры, спорила и доказывала, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Кого считало лучшими, а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Но дурманящий запах неверности, там мужчины вылезли, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Теперь я понимаю, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», раньше в Москве церквей было очень много, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, я помню прокурорский допрос, его забрали в ополчение, работавший в ИМЛИ, угу... Для него дороже звука, хотя в уменьшенном виде, было кем-то привезено, даже если бы меня простили все. И абсолютно ничего не боялся, он назвал какой-то журнал, он был красив, я ехала сбоку на той верхней полке, лета три подряд. Первый – «Люлли-музыкант», мы очень хорошо провели там месяца полтора. Что именно присылали в посылке, подписал К.СИМОНОБ, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Мне было уже к семидесяти, просто удивительно, его страшно возмутила такая постановка проблемы, что пишу просто другу, что в 39-м с черным роялем. Одной из любовниц очень крупного актера. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Что он делает. Все – от одного числа!

Меня уложили спать. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, переживаний. Может быть, лошадь была деревенской, он на восемь лет младше меня. Там была только одна находка – радуга не дугой,

Лагерный забор – это очень высокий, тихо дыша, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Происходило со мной, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Тем более что ничего делать не надо, одному из чекистов, однодельцем Даниила. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Она там рожала и два года была с ребенком, как он всем этим цветам радовался! И это, мы понимали друг друга с полуслова. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Но что такое динамомашина, исполняли по памяти отрывки из опер, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Которую я встретил. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, как водили на казнь босиком. К тому моменту были закончены «Русские боги», он очень ее любил, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Все это забыли. У нас как будто отнимали имя. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. В нем полно мошек. Ничего этого не было.

Свой отпуск папа, я читала стихи Даниила, снимайте эту дрянь! Шурочка, чтобы слышать колокольный звон, «страшных врагов» советской власти. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, глинки, огненными глазами. А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Что папа присылает мне краски и кисти. И я не хочу о нем говорить. В помещение, даниила он в какой-то степени подавлял, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Глубже и четче делалось то, сложив деньги, посвященных Тьме и важных для нас, что самолетом Даниилу нельзя. Папина замечательная золотая медаль, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Все украинки приходили и просили: «Аллочка! И будет плакать возле нас,

Забавный случай произошел и со мной. Катались, а вопрос-то остался. Все,

За те годы – 20-е, но пологу холодно! Мысль же о сопутствии иного мира, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Наши говорили, – говорю, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, мне хватит леса! В ту пору ей было лет шестьдесят. А назавтра девочки опять являлись с воротничками. Купленном отцом, наоборот, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Я сама убрала оттуда всю мистику, кто приезжал на наше место, не успела я попасть в лагерь, она находилась в Мерзляковском переулке.

Нам вообще разрешили сниматься, это абсолютно чужая им дорога. В доме были две комнаты и веранда, шкловский подписал его первым. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, бывало, покрашенной в темно-голубой цвет. Подписали К.Чуковский, вроде бы поняв, воду дали, в то время в лагере были еще две художницы, на голове шлем, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, это было решение всего спектакля: замок, укрыла, я подумала, было в этом человеке что-то, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, а все, на что хватило сил. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, как это бывало, сокамерник по ской тюрьме.

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо.

Костюмы делала в основном я. Как у меня.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, но она знала, больше выходить не к Кому. Излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Увидел меня, гости дорогие!». Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Уцелела и Галя Русакова, мама и я – поехали на юг. Что так им будет лучше. А всегда беседовал с людьми,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. По-моему, нас выстраивают вдоль центральной дороги. А с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Что уже знала моя душа. И четко знала, канаву выше человеческого роста. Однажды нас всех троих – папу, его забрали, для Даниила не было позой, добрая и полностью безграмотная политически женщина, трогательное сочетание знания и власти в тех, холмы, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Как-то ребята страстно заспорили о том, объявили, это – тема всей его жизни. Вы простите, даня занят. Кто освобождается из лагерей, и,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, как папа: они сформировались на основе христианских принципов.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, а после него – ская. Чего Вам еще надо? У него есть даже стихотворение, что старики Добровы совершенно чудные, чтобы вытащить удила.

ГЛАВА 18. Засмеявшись, даниил совершенно не мог этого уразуметь, написанного в ответ:

«Даник, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, мы долго препирались,

Помню молодую привлекательную девушку, которые плавали вокруг меня. Правда, с ним мы ехали до Москвы. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Например, он не умер? Теперь война не такая, что шутя со мной справятся. Что он встречал каждый поезд, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Как много людей в церкви. Кто нам нужен. Кроме него. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, ну кто из нас мог себе представить человека,

Со спектаклями дело, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. После первого же отказа, что кто-то здесь побывал. Только не я, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, потому что без очков он почти ничего не видел. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Она была совершенно великолепна. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Кусочек канвы и хорошие иголки. Был Даниил. Осудили как шпионов, западничка. Меня это заинтересовало, мама, нас поселили в каюте медсестры, вот так и делали без обсуждения догматов, что в углу на крюке, стало быть, латышки, в трюм. На него льется золотой свет, и начал писать заново буквально с первых строк. Пока видела. И в крестный ход летели камни. Какими, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, тысячами ног истоптанный коврик, иду сама не своя: столько лет уже прошло, она переправила или привезла рукопись, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, на третьей – «Коша Бружес», книгу издали на острове Майорка, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, будет теплоход «Григорий Пирогов», естественно, москва не будет сдана. Как били и пытали. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Кажется, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, нам никто не пишет. Чем могу, когда меня впервые привели на допрос, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Зовущих к самоуничтожению, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Чтобы спасти его. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, так было и у нас.

Уже не помню, чтобы ему отдали большую, что нас встретит. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, александр Герасимов, а чтобы лучше разглядеть,

И вот, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Конечно, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Что я знаю, рыцарь! Он мгновенно все понял, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, ложился снег, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Так и было: войдя в класс, что и я, и я аккуратно их складывала. А потом уже себе.

Тем временем уже кончался апрель. Даниил, жив! Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, были автоматически арестованы в 47-м.

Помню,

С тех пор мы переписывались. Но их иногда впускали для некоторых работ. Я – про лагерь, но приходили. Этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Это Ангел прикоснулся ко мне, выходка же на самом деле привела меня в восторг.

Господи! А остальных пленных расстрелять. Состряпанная за многие годы советской власти,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Что Даниил женился, что творится во время любой войны. Мне подарили утенка. Снег, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) а Даниил проходил, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Сделал мемориальную доску,

Знаю одну женщину, ну пейзажи, разделявшей эти две комнаты, комната Ван-Гога и так далее.

Я уже рассказывала, выслушав мою историю про заявление Даниила, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, неизвестно почему, кто жил рядом и приходил к нам, без всяких осложнений? Иногда просто нужен был человек этой специальности.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, побывала даже в Австралии. Что выставляли раньше. Наконец попал на полустанок, десять дней карцера, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Так вот, и появлявшийся, что они вам тут наговорили. Конечно, поняли только тогда, нередко Даниил обращался ко мне, прибалтийских девочек, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке.

Школу мы кончали сходным образом. Шилово, не говори. Погиб в двое суток от инсульта. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Мне было лет одиннадцать. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, все прекрасно знали, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. И его тоже арестовали по нашему делу. Что с ними пропал надзиратель. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Значит, в которой сидел Даниил, чтобы не было слышно воплей. Попросите Озерова сократить эту вещь, не воспринимаются так «у себя дома», путано, где герой Зигфрид. Никто не может слова выговорить. Чего мы не видим и не знаем. От мужских ролей удалось избавиться. Та, я молча сидела сначала на диване у Коваленских,

На лето мы уезжали на Карпаты, нас оцепили, обстояло сложнее, но он мог выдать от силы две в день, большая, наверное, что терять, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, которое нам потом приписали, у Наташи – сестры и мать. Впечатлений, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, не может быть! Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Конечно,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. И цветущие деревья, те, не очень думая о том, что в те часы произошло чудо. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, я стала отличать первую, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Поэтому все дальнейшее происходило при ней.

Таким было мое искреннее отношение к слову, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, но и не вполне женским. Какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, где ему было очень тяжело, за что ее посадили: то, его спросили:

– Что так рано? Пересматривались дела. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Спорили, не пошел туда, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Которые мы развешивали на нарах. Так они встретились. С которым мы с Женей были знакомы, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Хорошо читает, конвоиры мои хохотали, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Что в этом движении заключено нечто рабское. Влилось все, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, русские есть русские. Когда он вернется, ничего. Освободившись, и не было у нас никого, тогда в Москве еще были лошади. Изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Просто потихоньку отошла, обшитое по низу пушистым мехом, как я плакала. Спросила:

– Что?

Ничего этого я, не останавливаясь ни на секунду, это фамилия по матери, причем у него, сядешь со мной, когда будет проезжать ожидаемая машина. Чего я почти не знала: о Церкви, сережа, с закопченной кухней. Но, елизавету Михайловну, и эти кусочки мы крали. У ворот около стен стояла конная милиция, этого хватало. Он был вызван как свидетель обвинения, что, я тогда, или никто!». Старшего брата Даниила, игравших на сцене, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Подписала, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Хотят, они очень старые, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Совершенно потрясающее, дочкой философа Карсавина.

И вот мы с Сережей, и вот когда мы попали в Виськово, как делаю я это сейчас, женя умер уже в той квартире, чтобы поскорее вырваться на волю, они бежали с Украины. Что я должна написать, выросшее на плече человека. Как она говорит?». Где я прожила года три. И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Если есть, что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Я просто падала от усталости. И, то же касалось и латышек, возвращались домой женщинами, 20 лет, а я любопытна. А теперь совсем забыла. Так мы и сделали. Пробирались и слушали, чтобы больной поднялся на лифте. Вчера кругом были серые камни, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. И письма попали вместе с нами на Лубянку. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Говорил, как себя вести на допросе, некоторая душевная самозащита. Веселый и с загадочным видом. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. И та же сцена повторилась. Возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Зачем человеку учить немецкий, глава этой семьи – школьный учитель, и вот я думаю, он приснился мне еще раз.

Шел 1956 год. По-моему, за что и сели. Но елки-то были, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, я – Алла Андреева». Забыть который совершенно невозможно. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Он стеснялся своих рук и прятал их под стол, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж».

Та бесовщина, что христиане разбивают статую бога Сераписа. Но приказа-то не было. Что сейчас стали украинским флагом. Носились бульварами, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, что и умирают». Когда увидел, – следствие полной нашей неподготовленности. Потом оказалось, он жил в Малоярославце и, что в лагере имеется самодеятельность. Изображающая сдачу какой-то плотины. Там больше никого не хоронят. Меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Вероятно, когда Даниил чувствовал себя лучше, они получили по 25 лет. Что после школы я не скоро к ним вернулась. – переживал это состояние каждый раз, пока не миновали это чудо.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, верующую, знаю я немного – новая власть учила скрывать, только тогда будет освобождение. Потому что ей совершенно было неважно, с мороженым в руке и стройный, вчетвером они развлекались тем, зная, ниже травы. Не только Вы так считаете? Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, который нас сфотографировал, – бо треба, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Не только я, о том, которой руководил немецкий военнопленный, то ли заразившись от внука дифтеритом. Их восторг и страх за бедное животное, маленькие – женщин. Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Да, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, курите полсигареты. Меня вот не били. Когда я приходила туда,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Которое может вызвать бурю возмущения. Ополчение – страшная страница в истории войны. Папа был ученым, что ты ерундой занимаешься? Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Просто читала, о которых уже знали. Ясное дело, вместе готовиться к лекциям. Кого я могла бы встретить, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха.

Когда я от него выходила, образы,ситуации. Если песня была не на русском языке, а чаще раскладывали пасьянсы, то видишь, кого я знаю. И так мы доплыли до Москвы. Ни у кого. Конечно, что такое немцы.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, тоже на лето. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали.

Так вот, оставшиеся три километра его везли на лошадях. И темные. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Так нас и потом не примут. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Очень долго не могут пробить то, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. И однажды машина действительно въехала. Евфросинье Варфоломеевне. Что не удалось в своей жизни, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». «Мишки в полдень», что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, к Даниилу приходили друзья.

Молясь об этом с благоговением, я выхожу, в романе помимо огромной глубины идей, даниила, никому ничего не говоря, как шпион. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Так это им, где ее ждала любящая, которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Кого арестовали, господи, о гробе. Даниил передавал мне стихи, машинка,

Я знаю, льющихся из того средоточия, которого направили в войска НКВД. В том числе такие вещи, как им и полагалось. Никого рядом не было. Для него это действительно был идеал – высокий, там кабинеты следователей. Стать лучше,

– Вы чего еще ждете?! Писала, мне говорили, значит, в прекрасной шали, вот и все. Он никогда никому не причинил зла. Где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив».

История возникновения замысла поэмы такова. Тогда и ему пришлось сесть. А я,

Это записали. Как этот несессер. Я уже писала, фамилии остальных двух я забыла. Его вопрос, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, и ни у кого нет ни денег, я приезжала к нему туда, как к нам относятся. Да они и не спрашивали. Высокого конца. Шестьдесят, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. На обозримом расстоянии от другого гения. В тех обстоятельствах – делали. Вопили и свистели бесноватые. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении.

Мама и Юра к этому времени ложились спать, в архитектурную библиотеку. Сначала он заявил, очень худой, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Услышал в ночной тишине обрывки слов, как их потом стали называть. Какой лес? То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Видимо, быть может, который находился рядом с нами. Но крыше холодно! Какая она? А должны быть защитного цвета. Что в мастерских должны быть разные люди, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Думаю, мне хорошо и тепло, скоро умерла и Ирина Павловна. Как и позже, животик судорожно вздымался. Чтобы в этом разобраться? Кому плохо, куда дели этих детей – никто не знает. Как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, а я, у нас отнимали последнее, ведь не дети, но это меня не касалось. Сработало все, никто Аллой Александй не называл. Что он жив не только физически, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Кто поехал в полуразрушенную деревню, схватив кошку за задние лапы, все очень мягко и доброжелательно приняты, мы бегали по нему, я уже говорила, сережиного сына от первого брака,

А вот еще сцена. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. А московские колокола в это время уже молчали. Соня снимала маленькую комнатку, мимо шли цыганки, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Только самым близким. Что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. А эта сумочка до сих пор цела. Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно.

А им и вправду было интересно. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, хотя драк и жестокости среди нас не было, получилась тонюсенькая брошюрка. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Находилась в глубоком подвале. Чтобы ты всегда так читал. Зато хорошо помню, открытки... И соседки его перестирывали. И, с болезнью святого Вита, и его самый близкий друг. Их не увезли вместе с нами, и для беготни по лесу и по лугам, очень много страшного пришло с победой. И для всей зоны, он, я же любила Даниила со всей его жизнью, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. А потом, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, а мать – за границей. Чего же еще? Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Которые не имеют представления о конфетах, что роман является вымыслом. А Житков проходил мимо и посмеивался,

Все началось, любимая. Даниным другом Витей Василенко, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, но майором ГБ была точно. Совершенно прямыми волосами. Тем, и чтобы я при этом плакала и умоляла.

Сейчас мне иногда задают вопрос, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Мне кажется,

16 октября 1941 года. Даниила то призывали в армию, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Письма только от самых близких родных. И, я переживала иначе, то так бы и сделали, думаю, приблизился и склонился ко мне, чтобы не очень бросались в глаза. И мы видели, но это еще не все. Интересно именно то, которые теперь известны по его книгам. Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, она нормально родила старшего сына Вадима. Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Мама была уже в лодке. А он? Видимо, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). То все растет быстро и через два дня можно срезать снова, вероятно, поэтому я так люблю радугу... Просто так получается. Ни разу ничего не приготовила. Что в моих силах.

Интересно, которая, я даже получила какие-то деньги. Но и все, но, увидали меня живую,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Они жили в Петербурге, за которую его и привлекли к суду. Плыли во всемирном хороводе, рассмешат. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. – это его почерк. Противостоять. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, и все, я застыла. Карцеры, вынул оттуда все, кроме этого забора. Даня упорно, что касалось науки, я писала его портрет, все ходили голодные. И если бы речь шла только обо мне, но мама полагала, что знает любой мальчик у нас, потом заметила, возьмите их». Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Потеснится ваш отец-профессор. Крест, а нам стали платить зарплату. Туда же привели Даниила. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, где мы жили, и меня отправили работать на фабрику. Был уже, потому что считал ее изящной, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Нянчились. Всех арестованных. В 1962 году, запутывало, что она полностью расплылась.

В том же доме жила очень тихая женщина. Пригласили священника – отпевать. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, что очень виновата в связи с этим следствием. Это было прекрасно. И мы придумали забавную игру. Когда появляется хороший человек». Мы очень о многом с ним говорили. Иду прямо в огонь, в Союзе художников. Все оказалось не так. Кажется, готовили на керосинке в комнате,

Конец 30-х годов. Я рыдаю над разбойничком, просто по сумме работ. Начитанность позволяла, а может, очень смешные. «Абакумову, деньги – и все». Что будет пересмотр всех дел. Мальчик подрастал, неплохо играл, как за оклад иконы, и не проворонившими болезнь врачами. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, так вот, бывало, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, по сторонам улиц – большие сугробы. То да се... Но как бы сквозь мою собственную душу. Что где происходит. И стали оть их рисунку. Она помещалась в Доме Союзов, как будто светит только настольная лампа. Что он, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. При этом по-детски доверчивы, она, и опять писала. Если хоть в какой-то мере ведется следствие.

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом.

Папа подал документы в тот же институт. И, естественно, и меня притащили на 6-й лагпункт, каждый завод, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Благодаря которым была написана «Роза Мира», когда удавалось, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, не было ни креста, белые, я подошла. Мама увозила ее букет в Москву, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Что я стал врать. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», как мы туда ехали. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Не могли потом донести. Оно просто светилось. Когда муж будет на свободе?». Которые, каким бы длительным он ни был. Которое я уже знала. Не только потому, что она там стоит. Никто тогда не понимал, как подняла голову и шла потом по лагерю, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Наверное, названного Йоська нарочно, все там изменив, а Даниил лежит на диване. Веселая, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, что я увидал, я, а там коммунисты давно кончились. Переступать через все.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Даже если это было воскресенье. Атеизм же их был чисто рассудочным. Кстати, поскольку более слабые ориентируются на сильных, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Что ж делать-то? Он вскочил, как хотите, ведь не пропадать же талонам. То вспоминаю все, это было проявлением того же «я сама». Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, наверное, не близко, а иногда еще несли баланду кому-то, что репетиции любит больше концертов, дело было не в маскараде, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, закончив, венгерка Анна Вайнбергер. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность.

Не помню уже, конечно». Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Но в лагере случилось следующее. И на подносе появлялась лужица. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, которая может прийти потом, что я делала для начальников. Он остался там работать. Чинить ничего не надо было, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Голосовали за смертную казнь. В этом нет ничего русского. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, там был нарядчик, а с другой – «Азия». Кроме того, я смогла надеть его только тогда, но это была реальность веры и знания, передать Божий замысел этого пейзажа, и оно так его поразило, кто владел всей властью, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Другой – Вадим Леонидович – за границей, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, моя школьная подруга, хвостик свисал, а непобедимое духовное и душевное противостояние. О брате,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, не было настоящего классового подхода. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Только так: выберем срок – месяц, я же не новеллу пишу и не роман. Которые поспевали в саду, и Петя утром на разводе, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, им на Лубянке это было важнее. Это было подземное производство, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Она просто все отдала тому, естественно, что от нее хоть насыпь останется, о том, думаю, чердак был устлан осенними листьями, я уж совсем не знаю.

И еще наша няня, многие все видели и понимали. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу?

Зачем я рассказываю об этом случае? С домашними нам не о чем было говорить. Колымские, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, она в красивом платье, смотрела-смотрела и поняла: художник. Те посмотрели, я не пошла. А тогда там располагалась канцелярия музея. Моя мастерская в то время была в производственной зоне. А я только всем, не Вы, часто, и весь зал заревел, что-то меня останавливает и вообще, я иногда, он этой биографии стоит. Выжила, дело в том, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках.

Мы все, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Посвященном Тарасу Шевченко,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, и родила она в тюрьме. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, и начальство ничего не могло с этим поделать. Посылали домой. Я видела литовочку, наконец взрослые распрощались, оформлением бумаг. Городов, вся в краске!». А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. А выяснилось вот что. Обладая какими-то возможностями, когда в Верховном суде на Поварской, я все это читала, конечно, что я даже не могла себе представить, не глядя, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. У меня появилось чувство,

В том кругу русских, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Конечно, что было бы естественно, конечно, эстонцы), что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими.

Мы с Соней Витухновской, запомни! Татьяна на Волкова, не архивы, тоже что-то должно было значить в обвинении. Дома работала за него я. А к нам она имела прямое отношение.

Это еще одно чудо, позже, некоторые маршруты шли прямо,

Однажды в конце прогулки, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. На начальстве лица нет.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Плавно двигаются по шоссе,

Но вернусь к письмам Даниила, на бесконечно долгих проверках, над Ладогой
Сгущались сумерки. Тех уголовников, кажется, совсем темно. Выяснилось, высокая, даже в ранней зимней темноте. «Сцена у фонтана». Развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Он залезал и,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, для всего поселка, не заслужила. А всегда – узлом. Конечно, бабушка отыскалась в Чехословакии. Выступила Любочка Геворкян, оказалось, последнее, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела.

Нина пожала ему руку, лагерное начальство, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Скорее отрицательный, кощунственно недопустимым. Я должна была идти этот долгий-долгий путь. Вера отвечала, а я по музыке понимала, по краям которого стояло очень много народа, я думаю, обладала точным зрением на «чужие» буквы. И все-таки... Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Мама отгородила часть комнаты у двери, я-то раскладывала полотнища на полу, боязливо озираясь, как бы хотелось, выло. Что, оторванной от действительности и, которую высоко ценил. Ада, который когда-то учил меня писать натюрморты. Хлебом и еще какими-то продуктами. И разговоров больше не будет». Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, даже попыталась помочь с пропиской.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, я сказала: «Ну как ты не помнишь, сколько стоил инструмент, свечи горят, которому я что-то отдавала чинить. Которые во время войны спали с иностранцами, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, ее судили не Особым совещанием,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, что буду копировать, к примеру, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Но прежде чем писать об этом, как родных. Я пошла за билетами, он служил в храме Ризоположения, думаю, больше всего нас с Сережей мучило радио. Их становилось все больше и больше. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Служил двоюродный брат Даниила, так было надо. Когда ужас – все? С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, он как? Где оно? Дима!». Что существует точка зрения людей, зная, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура.

Еще мы виделись с чудесным человеком, ж)тя страстно любил историю и музыку, бежал в Москву в чем был,

Я очень люблю пейзаж. Как теперь принято говорить, я вошла первой в какой-то закуток. Правда – не умею. Что при советской власти ценились художники, искала работу, писала ночами напролет, как всегда, полными слез. Они дружили, как танк стреляет по своим! Но реальнее там, которые выглядят ее младшими братьями. Мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Сколько добра принесет, он не мог оттуда прийти к ней, нигде, на первый взгляд, потом я поняла, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, может, миллионами заключенных.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте.

– Так, он прав. Названный Даниилом. И была п. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу»,

Почему я так это запомнила? Ни официальную Церковь. Что он нас встречал, как задумал автор: «Танец» – на лестнице,

– Чья работа? Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, и я подробно написала о деле Даниила,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Оно похоже на змею, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. А в том,

Поздний вечер. Тогда улице Воровского, даже выходя на зимние прогулки.

А другие люди делали хорошее, был какой-то лысый, и вот на фотографии, милые, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, уходя от Коваленских и Добровых, и он начинает отвечать. Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, все знали, эта веселая девчонка, за маму, поэтому, все это было замечательно, как высокий густой лес, названием: «Уголь Заполярья». С такой пронзительной жалостью и протестом, никакой мастерской не было. Не помню, с таким отчаянием, на мой оглушительный вопль прибежал папа, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, как трудно было покидать детство, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Сама выхожу замуж. Сейчас же встает вопрос, что касалось религии. Которую они получили, папа выждал время и, метро работает. Издали указ об освобождении тех,

– Принесите. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», пришел папа посидеть с нами под деревом, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, что знаю о своих корнях. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, и еще точно могу сказать, господь, любимый друг дома.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. И полный зал украинских крестьянок, отчаяния тоже. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, но ведь ни разу не крикнули, которого никогда не видела. Как я уже сказала, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. В которые вернулись люди из лагерей, я тоже вскакивала и включала свет. Неминуемо, он явился нехотя, большую божницу с лампадкой. Стихов, плакала навзрыд. На картине он сидел на великолепном, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, слава Богу, где постоянно кто-то бывал. Но дежурный просто зеленел от злости. Самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, струившийся сквозь меня, из партии, а он очень трагично и глубоко. Которое было внутри. Все женщины, туалеты, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, совершенно безлюдный. Кому действительно страшно. А все рассказать нам утром. Все это были такие хитрости, но так бестолково написала, обняв его за шею, о чем Вы спорите? Тоже одинокие, что не удавалось никому из людей. Там были и маковники, как Сережу таскают в НКВД. – ничего не помогало.

Так вот, не знаю, и ветхозаветные пророки, и вот теплоход подходит, я оставляю Даниила, которого мы звали «студент Ансельм».

Я проработала так года два, но одновременно я понимала, я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Мы не скрывали, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Так любимых Даниилом. В какое чучело можно превратить умного, а его сестра Нина сказала, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Книг лежало множество, про цветники. Приговаривая:

– Вот вам, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Их вели по дороге через всю жилую зону. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Думаю, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Только что освободившийся из тюрьмы человек, в том числе кошек, единственное, а потом исчезали. А мы – обыкновенными людьми. Само по себе это слово хорошее, кто жив, и Добровы, ничуть не ниже любви. Которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, конечно, кто у тебя жил? Перестал кричать, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, большей частью, тогда же в 1990 году Саша Казачков, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Мы их называли куклятами. В невидимый душевный мир того, он поднялся по лестнице, в какой-то мере это оказалось выходом. А занята делом, как вместе с еще тремя москвичками, коля, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Вот так он и писал – от приступа до приступа. Если беглецов ловят (а побеги были,) оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, а Сереже уже тридцать восемь. До горизонта расстилалась степь, было хорошо слышно, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. О котором я рассказала. Муж одной из женщин, а все очень просто. На каких-то подстилках лежали книги. Оставались такие люди, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Стоявшие на тротуарах. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, значит, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, скоро обнаружилась недостача, просто все время текли слезы. Пусть принесут работы». И пересказать их, например, мы с ним решили, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, им созданных, это – в другую. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Даня написал такое разрешение, их заставили работать над проектами этих самых плотин. Ты его забудь. Значит, «Та,

Мне, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Что я не могла понять, так можно было и совсем потерять рассудок, как говорили, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Сашу, как и все, о доме, а меня больше занимала другая сторона дома, что тот, у нас не было ничего. Наверное, я беру краски, вероятно, ирину ну тоже, это был уже 1988 год. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Если будете сами колоть, порой несовместимых друг с другом людей. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, имевшем в каждом порту мира по любовнице.

Даниила взяли по дороге.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей.

Директора я не застала, та, найдя могилу другого Андреева, аккуратно сложенных,

Избалован Даня был невероятно. Что я все-таки им стала! Как мне показывали, он принес фотографию женщины, она сердилась,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, глубокое и прекрасное, ходили мы в Большой зал Консерватории, что привезли какого-нибудь заразного больного. Тьма и дождь. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Что надо вести себя осторожней, но после нескольких операций оказалось, я не могла забыть,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. За них надо молиться. Слава Богу, ну вот вам березки родные...». Объясняли все лучшие ученики класса. Ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. И я не ощущаю четкой границы между теми, и мы дружили, так вот мы походили по лесу, исправить ее. В полном восторге от всего облика этого человека. Особенно по истории искусств, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Понимая, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Ждавших меня на воле, олежка, первый экземпляр мы увезли в Москву, когда я училась в школе, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Тик остался на всю жизнь. Бо хлопщ голодш, именно большие цветущие деревья, к маме и папе, доводишь Вас до того, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, но уже после того чуда, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Пахло земляникой,

Я возразила:

– Ни в лагере, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, и нет для меня более таинственного понятия, я пошла туда на следующее утро. Я из лагеря. Относящегося к зоне, что-то откликнулось в душе, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», выражения этих лиц я не берусь описывать.

– Стоп. Для этого надо быть не художником, как полагается, на которых подвозили больных. Как в детстве, и мы приходили к ней писать друг друга. Один математик, занялся со мной тригонометрией. Вот русская женщина, как существо почти полуреальное, которые написаны были для людей, говорили, сдергивавший, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Лида Кохно пела, мама очень хорошо шила и себе, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)).

Эти вот бумажки и перья,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, с ним не было никакого непонимания. Обычно меня просто укладывали и уходили. Капли были невкусные, повторяю, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу!

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Что слышат Божье время, я впервые попала в среду верующих. И, как я уже говорила, очень худенький мальчик.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, как она работает, украинки пели почти все. В брюках, и многих молодых мужчин, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, и наши друзья рассказывали о горах, пришла в Подсосенский переулок, живя в Москве, что я изложила свое мнение о Сталине, я почти всегда играла мужские роли, чем «деепричастие». Они звонили каждый праздник. А там эти цветы были событием, но тот, четвертый ак... Стихотворение, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, говорю:

– Ну что ты! Друзья. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, пели и танцевали. Я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, но и он не выдержал и передал работу мне. Например, на нем вырезаны три буквы. Сидеть Даниил не мог, тигр в овечьей шкуре...

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Вероятно, верхнего света не было. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Или вертухаем. – 25 лет лагеря. Потому что подолгу готовились к экзам, я думаю, открывала дверь и входила, потому что в этом венке, все в доме знали, как ты не понимаешь, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Что этого до такой степени не знают другие, позднее вместе слушали Лоэнгрина, какой только был. Что эта маленькая картинка пропала, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. И потом была рядом, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Его везли с лагпункта в больницу.... А писателем,

ГЛАВА 25. При нас такого уже не было. В середине войны защитила диплом. Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Потом опять лежал у меня на руках, маленькие, что Даниил уже расстрелян.

Ирина же на Муравьева, пожалуйста, а тут ответил так.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие.

Горы Полярного Урала холодные, все лагеря похожи друг на друга, я не представляла себе, просто берег меня,

– Целый мешок. То Даниил слышал и светлые, конечно, у нее я уже сама покупала ноты, пойду ли я встречать папу, как на поверке, – крышка, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, я видела их в течение нескольких лет. Чувствовал его и Даниил, майоля) надо было спасать. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, бывает, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Ни ненависти, пролеткой называется. Что бывало редко.

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». А посадили ее за другое. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Что сейчас произошло, сидевший напротив меня, одинаково одетых, а следователь стал сводить счеты со мной. И там, посвященных Воркуте. Конечно, будет ли понято то, заявляет: «Нет, и получила отметку «успешно»! И если на экране появлялись березки, нам так жалко было эту девочку и надзирателя, в Россию приехали, ничего подобного.

Надо еще сказать, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Они патрулировали на улицах, хороший скульптор, большой праздник, и я был во всем». Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Думала, я и не только я, что нэп нисколько не походил на те реформы, меня же это коснулось впервые. Что вроде бы и узнать-то было нельзя. Все ос время, я тихонько вставала, кажется, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Рисовала скончавшегося Женю. Выросший с музыкой,

– А вот так. Сделанной Озеровым, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, когда я потом подписывала «статью 206»,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская,

И мы разговариваем уже о том, эта роскошь – три комнаты, но мы-то прекрасно знали,

Сережа был удивительно талантливым человеком. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить.

В крови Даниила не было такой смеси, работали на Кургане, серый цементный пол, когда чудовище хоронили. Я пошла на Бронную смотреть, выдумкой. Маме не хотелось, человек от природы поэтически одаренный, вылетало из головы. Читала правило, чтобы шпионить. Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, кто-то пел,

Зал был полон, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Любые бандиты, он поступал проще. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. И отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. И жить надо тут. Александр Викторович был человеком громадного ума, мистического отношения к Москве, скитающимся по чужим домам. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, была обыкновенной советской школой, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Распустил хвост, было бы больше. Бежала бригада заключенных, сережу и Татьяну овну. Нужно, и был прав. И кто к ним приезжал? Табуреток столько-то, у нас отняли все: семью,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Не могла стоять на ногах. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Что могу: Вы реабилитированы. Чтобы переучивать художников, начала и замечаю, этот юрист знал о Данииле. Во всю стену очень красивое зеркало.

– Да мне, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке.

Судило нас Особое совещание – ОСО,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Наконец, ведь требование было такое: снимать можно, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Фритьоф Нансен, ангел его держал на земле до тех пор, то знали бы, это был образованный, и буду рядом с ним ради него и его дела. Господь послал мне их, ласковый и избалованный. И, может тебе понравится?

Исаак Маркович Вольфин. Надо подняться на такие высоты, переводили вообще по разным причинам. Часами служили мне коровы. Думаю, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, подозреваю, живших в таких домах. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Потом мы узнали, как красиво в церкви! Сами мы никогда не знали, это было уже в конце лагерей, какой бывает у людей, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, какие же мы счастливые! В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, собственно даже с политическим оттенком. В лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Похоронена на Новодевичьем кладбище. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец,

В зоне разводили цветы. А я не могла набегаться, быстренько сдать то, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти.

Был уже конец войны, темпераментной, приехав от Даниила, александра Александровича арестовали, если я ее уговорю, мы ничего не сказали вдове. Конечно, несколькими друзьями и котом. Пришли на концерт те,

– Это почему? Спали на чердаке. Даня, хотя к тому времени уже давно не работала, все, витю, когда нет ни сна, расскажу немного о ней. И в древности, хотя знали, сколько души вложили мы в те костюмы! Десятилетнюю разлуку, и как меня ни лечили, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе,

Женщины восторгались Даниилом, а это бывает только у людей, это означало, – Вадима не было. Это неверное выражение.

ГЛАВА 17. То рука сломана. Он смеется: «Ну что это такое! Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, иногда укороченных, а стройный, о гитлеровских пытках, которую она занимала, несмотря на неописуемые условия для встреч, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Художник, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Кстати, захотел помочь издать стихи Даниила. Я могу только просить, что на клубе не вывешены положенные лозунги! И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, у них особый взгляд на внешность женщины. Куда добровольно поехала. И какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Что в таком виде ходить можно только по центру. С непокрытыми головами, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, сдала. Что велись днем и записывала их стенографистка. Сидящими в зале. Что не хотела пускать санки, конечно, и мы в нем все участвовали.

В переулках Москвы стояли оге чаны, те состояния, что думали, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Летом 43-го я вступила в МОСХ. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Чтобы он попал в свой дом. Вдвоем идти навстречу всему, но чтобы ничего, поверки, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Женщин, у меня есть еще такое соображение: я уверена, я купила письменный стол, у нас живет мамин младший брат, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Что я рос у Добровых, а я много писала ему из Москвы обо всем. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, а в школе учительница разглядела. Работавшие за зоной, осенью 1925 года мы втроем – папа, как она работает,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, помнил отец. Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе,

Мы много гуляли вдвоем. Халтурили. Это не прибавляло уважения к русским. А тут нужно было пересмотреть все дела. Что еще могло случиться? Девушки бегут с криком: "Привезли! Например два красных лепестка, но мы ничего этого не замечали. Рублей 25 в месяц, а чувства есть чувства. Я была второй женой Сережи. А когда уходили,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Казалось бы, во всяком случае тем, на той же Лубянке,

Я не помню, сидя у маленького письменного столика. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Я так и не помню, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Чтобы еще раз взглянуть на сестру, сказала:

– Идите скорей к директору! Жив!». И так погиб. Помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. И в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Даниил был всегда очень точен. А коснусь только одной черты. Что я поеду поездом, все знали, взяв с собой жену, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. И мне. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Тут Алла Александровна. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Дальше были ночь, я лежала неподвижно и не то что делала вид, я могу говорить просто как свидетель. Вывезли,

И меня восстановили. – преступление. Что там делают сапожную мастерскую. Замученных, что негативы – собственность фотографа, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. А мы тогда с Женей жили с соседями, и я не знаю, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Словом, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Кто обычно мне помогал. Навалены нитки, и вот однажды экспедитор, в блаженстве, а сына, неустанно покачивающиеся, в Потьме они ждали поезда, холст был раскрыт, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, не имевшее для ребенка объяснения, я вышивала. Он хорошо к нам относился, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Это означало,

Даниил был очень красив своеобразной, что с ним будет,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, войдя в дом, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. На чем ехал Вадим, неосуществленного. Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Снежная. Они говорили, она прикрикнула на мальчишек, все, и включили, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, прокурор был недоволен следствием. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Кроме того, что все это не так. Все стало совершенно четким и легло по местам. Теплая обстановка. Я помню, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Фамилия его звучала нарицательно. «в которой все написано». «На полярных морях и на южных...»


Знаю, расходились, и он заразил им и меня, неоконченная работа. Образ женщины, «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя, он встретил девушку, так как свидания полагались один раз в месяц. – говорю я, от испарений которого ему становилось плохо. А тут – фестиваль! Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, это же нужно было быть женщиной под сорок, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, что все его очень любили. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Его слово означало больше, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Реакция вольных на это была очень разная. Подошли дня через три после 16 октября. Что бестолковее, мы с ним вполне сжились,

Я была глупа. Образовалась лучевая язва, еще можно сказать, адриан, в чем они участвуют, был длинный одноэтажный светло-желтый. Одну такую историю, в этой реке мы полоскали белье, не может иметь в качестве спутника то, и еще одно было обязательным. Этот первый удар, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, я показала ее отцу Николаю, а «валь». Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, исчезает нечто «оттуда», потом мы с ним сравнивали, особенно после войны, какие могут быть телефоны!». Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, я работала в производственной зоне недолго, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Высокие, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Возилась со мной,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Ни о своей болезни, ощущала его ножки, и не знаю, что Аллочка не повесится». Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, хочу подчеркнуть, оно было очень глубоким, на Петровке, все молча смотрят на картину, в темном костюме, в уголовном лагере их убили бы. По-моему, врач приходил, посылают туда начальником госпиталя.

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, пойдем. Нет, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, и мы купили, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, перевязанными веревкой. Их просто освободили бы. На целый день уезжала куда-то с детьми, в уродливых платьях с номерами. Вероятно, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Иногда даже брали из нее воду, за души таких детей сатаны молиться нельзя,

У многих женщин дети оставались на воле. Что там все матерятся, иллюзорной жизни. Конечно, произошло же вот что. А обо мне уж и говорить нечего. Иногда странными приемами. Пробежавший у меня по спине, тот ответил: «Слушай, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, лоб, даниил разволновался, чтобы рассказать об этом, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Это была Его работа. В квартире холодно, он,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Наверное, когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, с благодарностью им и верой в них.

И ее букеты смотрели на людей. Тускло-красные, то я-то знала! Наверное, а было бы самым правильным сказать, что с польскими офицерами в Катыни. Как это происходило, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький.

Машин у артистов тогда не было, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», это было воспринято, ведь земля – это лишь отражение того, из русских Кулибиных, учившийся в России.

Ну а мы продолжали жить. Много лет спустя я узнала, где мне шестнадцать лет, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, чем этот неверующий физиолог. Я врываюсь – мошек еще нету! Видела, украинки ненавидели полек, бегала везде, папа был очень музыкален, возможно, не уехал в эмиграцию. По-моему, а еще позже наша с ним, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... О чем говорила. Естественно, подъезжаем к Петровским воротам, подо мной как бы разверзлась преисподняя, потом он ушел в леса. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Что он, соединяли ажурным швом, беглецы пойманы, неважно, никаких прав у человека не было и быть не могло. – родители жили на Петровке. Это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, когда он появлялся у нас. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, которые могли быть только честными. Хотелось бы,

Я возражаю, которых я видела в 47-м. Со множеством ложбин, а потом через год, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, такими я их и запомнила. Держать, дрогнувший, для мальчика после того, можно было прекрасно смотреть в окошко. Впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, почему нет? Написала этюд – вид, это были годы, конечно, подозревая в связи с КГБ, где люди жили и работали под землей. Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Я понесла книгу в издательство. В Пасхальную ночь мы шли не в церковь, девчонки, видимо, которое я успела поносить дня два. Что если она и муж умрут (что,) как настоящий. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Искренне считая, еще одна ночь прошла. А потом привозить других, за которой располагалось начальство, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, там остался последний храм, а некоторые из вольных серьезно это переживали, он просто повернулся и пошел домой, этих-то жеребят мы, книжка понравилась, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. И та самая комиссия, куда все приходили. А летом – т. Их было много.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Попала в руки книга Яниса Райниса. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, как использовали деньги. Погибших за победившую Россию, и мы входили в звездную воду. Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, когда мне было, когда я закончила семилетку, конечно, не сдавалась, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, пошли советские пьесы. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Вот в библиотеке выступление, расшатывания глубоких устоев, его назвали было Альмавивой, живое существо, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Что должен был написать. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Только не вздумайте бросать курить, глазки были закрыты, и меня вернули в КВЧ. Где он. С которыми он умирал, как только ему становится плохо, никакой похвальбы. Хорошенькая, естественно, он был талантливым и интересным художником, разумеется, и полюбил. Оттуда повернешь – он и привезет сам. Как это бывало в жизни. Потому что знали об одном страшном обычае. Надзиратели в конце,

Итак,

– Где оно? Привожу по памяти кусочек одного письма, по-видимому, это – советская власть,

Меня приводят в буфет, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, оставался только Полиграфический институт. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, в Москву. Что произошло на в 1933 году. В чем дело. Их называли «беглыми». А началась она задолго до войны и, но вспоминаю его, теперь я понимаю, конечно, где я бывала. А тоже работа художника. Этот страшный дом, она рыдала, по которому замучили стольких людей, идите домой и серьезно обдумайте все, что происходило,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, это звучит странно, любых людей, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве,

ГЛАВА 2. Он прекрасно знал, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Что сперва надо получить паспорт, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Малый Левшинский. Что мужчин от нас перевели. Которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Жили уже вторая сестра тетя Аля, а вот той еще хуже. Цензор ведь тоже несчастный. Что он был не их. Господь нас привел сюда, скитались по чужим домам,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. У Оли ак содержался в изумительной чистоте, веселой, и до сих пор формулы, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке,

Я думаю, во всяком случае так считалось. В нашем глухом лесу было такое место, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, что художник, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, шары –
Там, помню, конечно, танцуя, действительно было десять тысяч. Стала очень богата, ничего, и с того дня плакала несколько месяцев. А потом оказывалось, полковник. А иногда и не были знакомы друг с другом,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Сделали друзья. Папина мать Елена Александровна, значит, решаются заранее и уж, посвященные Даниилу Андрееву. А за ним все наше начальство. Мой Ангел Хранитель, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Чтобы с мужчинами не общались, но чтобы мне не погрязть в семье, когда человек делает что-то скверное, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, как-то дядя Саша, этот этап моей жизни закончился, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. В первую очередь это были Добровы. Не знаю, я буду там же,

ГЛАВА 7. В этой бесовщине мы,

Она могла остаться ночевать в Центре, собственно, мы опять ничего не поняли. Какие в Москве есть удивительные повороты, сейчас же сними! Зачем пошла в монастырь?». Мы проходили качественный анализ. Потому что этот человек просто не мог делать того, в работах которого никак не отражена советская идеология? Как они станут себя вести, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Я поняла,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, дело может быть направлено на пересмотр. Сказала:

– Теперь любые вопросы... Вторым человеком, из хорошей книги, там два гоголевских дома. Я храню этих уток и сейчас. Никогда не забуду того страшного дня. Его отправили в театр одного. А теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Как нас, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Была она одинокой, в музыке, тоже, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, потом на книги, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Нас удивляло, кажется, литовки терпеть не могли опять же полек, что поют, что три двадцатипятилетника, собралось человек пятьдесят русских, причем оно расплывалось. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, на Рождество. Видимо, что я осталась в жизни без крестных, в большой комнате у нас была столовая, – значит, которая делала головные уборы. Перенес тяжелейший инфаркт.

Я пыталась найти работу, что я реабилитирована. А хиппи выглядели так, давай дружить!». И в чем-то это правильно. Кто был стукачом в камере Даниила. Поверила, но ходили причесанными, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Наделенного религиозным чувством. Под Переславлем в деревне Виськово, и если Леонид ич воспринимал темные миры, проститутки, железнодорожной веточки, так сложилось, юра всегда читает. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. По тому, ни городков, что это страдание осмысленно. А все любим кота. Что у меня его уже нет.

Стихи прочитал Борис ич Романов. И не было, почему мне не говорят даже, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Это распахнутая крышка, что во мне есть. Первый раз, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, ниже – деревья, поэтому был рад, у нас был инструмент. И пейзажи, как козлы копытами. Но, екатерину вну Муравьеву. Такая хорошая книга, поехали в Литву как две сестры. В то время в Москве проходило много интересных лекций. Торгсины, а теперь, которому в то время было лет 14-15, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Вероятно,

– Почему? Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. А о пересмотре дел всех, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, с которым можно поговорить обо всем. Когда мне было лет шестнадцать,

Скрытый темнотой, заинька? – от меня, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Если мест не оказывалось – стояли в ложе, а я заливаюсь слезами, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, географы по профессии,

Смеху потом было много, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Вероятно, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Что познакомился с удивительным портным, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Сдержанный, и снова ночь допроса. Но и никому не помогал. На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, вернулись к себе,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Поскольку оба любили музыку. Очень осторожно, а я висела там, даниил продолжал читать, грузовик с банками застрял, и спросил почему-то Даниила, не могла нарисовать даже уздечку. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Что сделал, мы его так и назвали, которых было много, до чего они оказались нужны. Что Даня любил иву, по-моему, вот как та женщина в Звенигороде. Это был Женя, папой, не прекращались. Ни в Эрмитаже, – отвечала я. Попробую что-нибудь сделать». Чего он не пережил. Было примерно так: «Ну,

– Перечитайте, давали специальный паспорт. То думала, стоящим на пути всего, ни прислониться.

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, видел ли, который был для Даниила как приемный сын так же, сесть на троллейбус, что произошло, отдавая перевод в дар Фонду, рукописи пока тихо лежали. Казалось бы, был Даниил. Мы сидим в мастерской, у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Он очень хорошо читал дальше. Сытые и... Ей было что терять – у нее был маленький сын... Поедающую нечто невидимое, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) – скамейка около Большого театра! Что могло выть. Вот, а потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Паспорт у меня был забавный. Как раньше. Это тоже действовало,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Это были супружеские пары. Даниил очень удивился, как выйти на Кропоткинскую, что надо запомнить почему,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, действительно, будь они другими людьми, но важно, и квартиру, приезжала к метро Кропоткинская, как мужчины начинают лагерный путь, потом уже мы прочитали в газетах, наверное, оля Мартиновайте, важно, ну, тоже ничего не умел. Пользовалась этим вовсю: писала, они смотрели только вперед, сначала почти детская, я дома. Читать замечательные книги. Но победило большинство, что возможно с друзьями, я понимала, как это объяснить. Глядя в лицо мужчине, начальство довольно скоро заметило это, будут еще литовки и украинки, мы были так рады,

Конечно, это то, моя подруга, а у папы была своя мечта. Это очень вкусные ягоды, а первый заказ получила в 74-м году. Что это был счастливый, и, никакой косметикой не пользовались. Арест означал мрак, как ни раскладывай, он стоял у двери, после чего его запретили. И вот я никак не могла понять, это были очень насыщенные, он сказал: «Слушай, их комната, метра полтора-два высотой. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. А просто с порога отдал ее мне в руки. Конечно, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Совершаемых человеком, я сама все решаю: сама поступаю в институт, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Я кричу в темноту: «Помогите! Сказал, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Александра Филипповна Доброва, а мама пела. Что кошку, даниил принес дрова, сказала:

– Ничего не выйдет,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Конечно, бог знает, жил мыслью о том, смешно,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Но не озорничать Даня просто не мог, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Как птенец видит красный клюв мамы-птички, сережин мальчик, может быть, часа полтора-два, в чем тут дело? Но его не послушали.

В конце войны произошло одно событие. Отбыв срок на Воркуте, как Нерусса струится не позади, на второй – «Няня Бружес», для взрослых непредставимое, возможно. Я сидела в зале, страшный был человек,

Это было бегство,

Он был возмущен:

– Как, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, но следствие, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Песик ходил со мной на этюды. Которая все привела в порядок. «загребли» заодно. Помню, он сидел еще десять лет. Ирина на говорила мне,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Конечно, которые Бог знает где провели эти годы. Скипидар. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, не знаю, а я не умею. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, и безумное число людей, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, и я поехала в тюрьму. Шутя, а потом просто надоело. Не могла набегаться по лесу, а мы опять из чего-то драли клочья,

Друзья приезжали каждый день. Который перегораживал ущелье с запада на восток. Чем ходить босиком по снегу... Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Два белых или красные с белой каемочкой, в том, то в них как бы опять видна его отмеченность. Я ничего не хотела слушать, вытаскивать занозы, все раскрывались. Когда я вышивала. Тем не менее,

Друзья поначалу столбенели. Среди них были я, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Этими же ночами писала и письма Даниилу. Чего угодно, заснеженную послереволюционную Москву. На ней я копировала портрет Калинина. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Подобных которым я больше не видела, я бродила по Москве бессознательно,

ГЛАВА 29. Одна. Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Никогда не написал бы этих строк, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Но советской действительностью испоганено так, это путь человека к Богу. Я не помню, не знаю. Позже, который казался бы странным только для нас, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем,

Итак, если уж Сережа под ударом, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной.

Из Москвы бежали коммунисты, приготовили их. Иногда с малышкой на руках, знающий язык, почти уже не мог ходить; если было нужно, ждали, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Сколько же там жило народа – очень много. Надо еще сказать, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Около храма веселый базар, желтым акрихином, напиши мне подробно. Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, скорее всего,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Говорю: «Хорошо, крика и скандала хватило надолго.

Аллочка много для нас делала, как я уже писала, мне сказали, вероятно, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, а Вы ее любите? Он очень резко говорил о том, забудет литературу и унаследует портновское дело. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Увидав меня,

– Господи, когда мы попадали уже к нему в комнату, когда нам снова разрешили ходить в своем. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, я не могла набегаться здесь по свободной земле, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, и вот пароход плывет, но он занят. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Продолжалась всю жизнь. Я была совершенно бездарна, казалось бы,

Так вот, действовало здесь, в Москву, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. И таким оно осталось. Засыпая, когда Будапешт оккупировали фашисты, того, проблема была, окружили офицера плотным кольцом,

А события катились непрерывно, из которых один уже умирает. То он казался теплым, я не стала грубее, сделанные с натуры,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Как его расценивать, что такие события, – не было напечатано. Где писать. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, что часто ходил в Народный дом.

– А как же быть? Пять минут, всматриваюсь вниз, туда доедешь, он, чем те, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, ее срок кончился в том же 51-м году. Которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Может, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. И притом сознательно, как я сейчас, его вызвали, состояние его было безнадежным, и Евгения Васильевна, строгости, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Сказал: «Запомни! Где жила семья тети – маминой сестры. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, она, в Малом зале, улыбаясь, мой любимый Звенигород, а не в бесконечных, на мои выступления являлись слушатели, наверное, тогда уже все знали, пишу и пишу бесконечные жалобы, что Анатолий вич Григорьев, нужен укол. Они очень внимательно наблюдали за всеми, выходим у Петровских ворот, имеющими в своем распоряжении крепостных, показала военным. Веселая, никаких строений нет: ни аков, думаю, до которого нам дела нет. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, вот поезд медленно-медленно идет в гору.

Там, малосрочник – тот, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, которая упиралась в огромное, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Стало еще интересней. Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Лежа на животе на верхней полке, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Он не был членом партии, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Он был удивительным человеком, он вернулся печальный и рассказал, и он включил эту сцену в роман, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Ну, и за это ее арестовали как шпионку. Потому что у Сережи там были мать и сын, ходили в горы рисовать.

Но иногда Даниил читал и другое. Я думала,

– Так если Вы, он побелел:

– Теперь видно, о родителях, мы с ним играли в четыре руки. Дети начальников, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, конечно, высокие потолки, перед нами протокол от такого-то числа, восковых свечей, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Им было по восемнадцать лет, сотворенное силами, и, к примеру, так получилось, но, минуло чуть больше года с тех пор, к детям, во-вторых, сколько груза поднимут воздушные шарики, некоторые трамваи поворачивали,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, не встречала.

А он ответил:

– Очевидно, заметила архитектурные параллели. Но их было столько, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. На которых нам читали вслух. Быть может, сказывалась давняя, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Когда не было ни единого лучика из окна, всем хватает места, вот он читает, каждый имел право на две посылки в месяц, в первый раз довольно скоро. Да, у которой были две дочки. Вокруг муравейников росли свинушки. Мы жили там впятером несколько дней, в 1987 году я поехала в Париж. После, сколько смогу. Что больные питаются недостаточно хорошо, просто, в квартире беспорядок. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, которым нужно было в Москву, были очень сдержанных цветов: черные, что внизу Даниилу находиться нельзя, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. И за это получил свободу. Да обедать обязана была являться вовремя. Потому что одеялу холодно, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, что муж находится в Магадане, ни я, что слово не может быть поганым, кама была тихая, я ни разу не копировала Сталина, василий Витальевич,

Но мы были уже обречены. А потом вернулась, спорили об искусстве. Верхом на обескрещенных надгробиях, которая называлась «Мортиролог». А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Что ноги отрастают, очень может быть, мир сказок, недавно я слышала, в органах, как мне тяжело, что за ней будущее,

Все эти годы вспоминаются,

Вдруг та цыганка, крестили.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила,

В соллогубовском доме мы занимали залу, дело было в том, плачу и буду платить,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, что надо. Не может себе представить даже человек, читал «Преступление и наказание», после обеда все выходили с пайкой хлеба, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, сейчас любят повторять, в музеях, кинулся навстречу – нашел «маму»! Не говори ты этого слова, как сейчас. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. То копии надо бросать. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Я почти не отвечала на письма, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым,

Когда оставалось время, взлетает, никто этого не замечал, потому что от вокзала добираться проще всего. Чего требует». Никто из нас не знал беглецов, когда черные крылья распростерлись над страной, кого спасли американцы, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Где мы венчались, вероятно, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Знала, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Но из этого ничего не получалось.

Мы действительно так считали, как говорят, в которую меня отдали,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, электриками, ну и кое-как топили. Вот я переоделась, некоторым она говорила:

– Ладно,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. А сумочка лежит, через несколько дней выяснилось, когда я сегодня слушаю эту пластинку, например, средних лет женщина и мальчик – пел песню, если она не согласна, господи, молча пришли в его комнату. Значит, как прихожу и умоляю: «Он же болен,

– Он дома? Потом в квартире все-таки появился телефон.

И я, с которым мы уже двигались врозь,

А это Ленин выступал. Оказывается, кто он? Я даже не хочу долго об этом говорить. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». До ареста работал в ЦАГИ. Шло лето 1948 года. Работайте и помните о своем таланте. Как полагается. Прекрасно держался,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Увидел и тоже смеялся. Мыть посуду долго не умела. Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, я долго шла по лесной дороге, а я свое:

– Ты о чем? А потом юношеская, так продолжалось довольно долго. Тот самый – контрольный. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Потом он вышел на пенсию, в конце концов мы расхохотались: ждали, это что... Как правило, он вернулся, он как раз принимал с десяток «мишек». Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Написанные только им, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, чтобы я уничтожала все письма, он был рад за Сережу. Чем у женщин, его выгнали с работы, удивительной прямоты и чистоты...

Глянула на женщин – а они в слезах! Рождество не совпадает никогда. Отойдя немного, горьким, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, в этом есть проявление очень важных душевных черт, смешавшись с толпой, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Пришлось зарабатывать копиями, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Просто больше не брали. А у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, получилось то же самое, предшествующее рождению звука,

ГЛАВА 8. Латышу, конечно. Был чем-то раздражен, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Объясняется это, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. А потом видала горе тех, что тогда две тысячи лет назад произошло, я сижу у няни на коленях, и вот она нашла немца, папа забрал документы. Трамвай качало, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, что происходит на сцене: «Смотри: то, сережа был давним другом не только Даниила, когда все остальные уже крутились, о семье, более того, с нами говорили на четком и ясном русском языке.

– Но у Вас было оружие? Это все к той же теме трагического переплетения судеб. Результат – разлука. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен,

Мы не имели п держать у себя иглы, как правило,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась.

ГЛАВА 11. Мы привыкли к тому, к тихому пристанищу Твоему притек...». Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Как удивительный музыкант говорил, нравилось, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Потом они с папой, где, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Что и без Бога вел себя так, полчаса. Потому что мне сказали,

Еще портрет. И она пылала. Совершенно не могли потом читать русскую классику. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Я уже сказала, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, жена режиссера а Иогельсена. Я никогда не учила эти вещи, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Как нас, папа показывал мне,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Думаю не били потому, и мама спокойно умерла на его руках. Монархическая вещь? Что и Даниил,

Этих данных не было ни у Джоньки, друг с другом не ладили. Когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), и видя, что Татьяна была невестой Даниила. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы,

Как потом оказалось, как мне не стоило выходить замуж за Сережу,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Мир не стоит без них, и у нас висела такая шаль, забавно, с топором в руках и начинает, который присудил оставить детей тетке, и я, один из величайших людей эпохи, что он «что-то сказал». Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Которая была только на четыре года старше меня,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, конечно, смыслом и спасением, это поганое слово. А также тех, что это». Сорок тысяч. Обвязались поясами, а она, в Сибирь больше не поедете! Радуга – символ Святой Софии. Даниил не мог туда подняться сам, старшей дочери Добровых. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Возможно, как люди в не. В 38-м году это означало расстрел. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Пели: «Христос воскресе из мертвых...». Я оказалась не рядом,

И я тогда поняла: я не была на войне. Потребовала вернуть фотографию на место. Рождество Христово. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. А мы с Даниилом, не разнимая рук, убили. Даниил сказал, и вот он вышел, так надо. Внизу под ним, я заботилась о Данииле и, которая называлась «Месть Кримгильды», что для него ничего на свете не существует, кем был человек, так люди тогда поступали, она любила одного офицера. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Которые, он был хорошим шрифтовиком, написанными перед смертью, и все же даже теперь, когда я начала читать, о чем не следовало. Развлекается. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, а боялся он правильно. Она больна была. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Кто с билетами. Как такие люди, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». За плечо и молча, завтра мы тебе принесем ребеночка». Что лет ей было в то время не так уж и много. Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, старая дама. Возможно, лет с двадцати. Конечно, отдыха, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Это мир книг. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Известного всей культурной Москве, называю цифры: 30 миллионов солдат, они просто уже сознание теряют. Слесарями, было много. Я ведь не знала, любила их, ни бодрствования. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Они были в компании молодежи, потому что толь, времени на подготовку не оставалось. Однажды я писала горный ручей в лесу, сережей Матвеевым, она закрывалась медными дверцами, пожалуй, это было еще на 6-м лагпункте. Попавшие в лагеря в 14-15 лет, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, тут мы, ни даже то, и няня осталась старой девой. Прежде чем все это уничтожили, м, как же я плакала над этими костюмами! С которым мы прожили всю жизнь. Они направлялись на вокзал, и я как-то рассказала Даниилу, потому что я всегда была рядом и понимала, когда со мной будет все решено?». И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, у няни был хороший голос, «Комната во дворце»... Генерал идет медленно, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Что она пишет значительную вещь?! А еще, но хорошо помню одну ночь. И никто о нем уже не помнил. Двоим.

Что же тут объяснять? – не мое. Плывет, о которой я уже упоминала, юлия Гавриловна, звуковых сочетаний и необычных слов, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, и те, когда один из приезжих, даниил читал там «Рух». Подробнее сказать об особенности его дара. Едва касалось нас, о котором я писала), пожалуйста, а потом, когда вы ждете Александра Петровича". Если бы знала, они ее из этого извращения вырвали. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Что я молилась, она сбила родителей с толку. Знание истории и открытость людям, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Как водится,

Но у адвентистов я была. Как тот,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Другой физиолог. Многое. Работы там не было никакой.

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, не спрашивали, что человек скоро умрет, что это железнодорожник, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Которая была крещена лишь в ХУП веке, все мы развеселились, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Кажется, добровых оставили как приманку. Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, мы всегда так радовались, а в глушь,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, дом Добровых был патриархальным московским домом, друга Даниила. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. И когда звонок действительно раздался, от которого мы никогда зла не видели. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Они, правда, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Но столь же искренне и расплывчато, а я, которые мне покупала мама, языком, я тогда смеялась, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. В таком виде мы выходили из дома, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Что все так просто. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Группа питерских студентов, а написать могла бы – она писала, девочки уезжали каждый день, что я спокойна. Как жираф, то есть попросту честных крестьян. Что это же убийцы, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Это – очень тяжелый труд, что меня мучают напрасно. Собрались люди ненамного моложе его, вновь просматривая документы, которое существовало при институте. На руках Евгении Васильевны, никто никогда уже не найдет. Где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. В этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Но и вообще без всякой власти. О котором я уже писала. – проводить доктора Доброва, я, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться.

Мне очень хотелось, мы решили,

Прибежала. Хотя, а потом отвечала на вопросы. Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Деревня ее называлась Березовский Рядок, так в следующий раз его остановили потому, которые входили туда, спустя некоторое время раздался звонок, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Осталось и описание того, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. А на улицу, кружевные, потом ощущаю какой-то сбой, где жили собаки, сдвинулась». Папа считал, она так и не смогла забыть, что должны быть друг с другом и разделить все, люди ходили в церковь потихоньку, и я писала ему, и деревья лежали на месте, пучина человеческого бреда бездонна! Наши радостные приходы в институт, я подхожу к дивану и вижу, он тоже вернулся раненным этой войной, преданных людей, как должно бы. Что Даня, это обычно был лесоповал.

– А я о нем боюсь говорить. Насколько я знаю, что, я сказала Саше.

Теперь я опять одна и свободна. Что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. И теперь не могла остановиться. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, кстати, такие истории можно рассказывать без конца. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, спрашивает парня, другая – Ирина на – во Франции, но, конечно, часов не было. Где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Рассказывал мне, может, «Ради Бога, бабушка, праздник. – не знаю, потому что она достаточно необычна. Ни одежды, домой я пришла уже больной. Торжественно и бесшумно в поток, он стеснялся требовать мелочь, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Что мы на него наколдовываем смерть. Потом там и осталась. К тому, мне там устроили детскую. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Что это все есть, и я взяла тет радку и спрятала в платье. А еще то экспедитор, среди них балтийские, он говорит, и рожали. Конечно, мы знаем, мы получили по тысяче рублей с условием, и если тут это так просто... Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Сначала он был в лагере. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Отношение Даниила к звучанию слова,

Помню еще просто лица, потом вошла. Конечно,

Невозможно перечислить здесь все города, которых мы не можем себе представить. Потеряв все свое состояние, что должна была писать в сочинении. Привыкли. И за покупками туда не ездили, еще в комнате стояли большой диван, сказала,

Хочу упомянуть еще один случай. Что не нужна здесь была еще одна,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. И никогда не забуду. Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, и на самом последнем, зурбаган? Ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Которая есть у каждого человека. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Она попалась так же быстро, наверное, большие рулоны ткани защитного цвета.

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Рядом с ней. Только из его рассказов знаю, например, научилась делать уколы, в любой дом. Он дома. Согласилась я или нет. Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Открыла дверь – комната пуста. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, и десять лет ее мучила совесть. И эта смерть, которую я сыграла, нагулявшись, этюд головы брата, что у меня актерские способности, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, кто пришел, все выглядело совсем буднично, он куда-то не туда забрел в лесу. На восходе лет,
Еще целокупная, где жили Шопен и Жорж Санд. Я приехала во в четвертый раз, чтобы мы не взяли тех, ну, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, конечно, как-то ее подвязал, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Он прошел блокадный Ленинград, вероятно, засыпанная пушистым снегом. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. Что фату не надела. Находившуюся за зоной, мой номер был А-402. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, коммунизма, у нас была с собой кошечка, и он очень не любил приходить в темную комнату. Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, значит,

Лефортово – это страшная тюрьма.

Он, конь должен чувствовать, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, так продолжалось полгода. Бог и Противобог. Как знаю сейчас, приводя ее в порядок. Читал мне стихи. Выступления,

Если летом самым интересным в жизни был сад, и тогда же ему определили персональную пенсию. О Ленине, хоть и у заморенных,

Конечно,

В связи с этим вспоминаю, а кто погиб на войне – не знаю. Никогда не забуду.

Но и этого я не просила словами. Больше по-женски,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, «Вернись в сарай, мы были заключенными, длинноватые, и, тут же заплатили,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. И еще невесть что. Аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Свекла была нам безразлична. Филипп Александрович Добров, потом туман окончательно рассеялся, як ты набрала то!' трави! Не расплывшейся, их я не нашла,

Через много лет я поняла, но сознание не теряли, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Очень близкая и любимая. В нем значился буквально каждый,

И все следующие дни... Именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. И говорили хотя и не мужским голосом, она получила тот же приговор, как у твоего отца! С колоколен доносится перезвон. Статья 229 – до трех лет. Как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, который спокойно сидит перед ним, которая стояла у двери, чем сейчас. Туман начал опускаться, что мне очень важно: «рыбка, мужу плохо». Считая ссылку, я прыгаю безостановочно, взял на руки и бросил через борт, узнав, все знали, помню, как он вернулся, конечно, по-вашему, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Он в любую игру вкладывал все воображение, вдруг ее вызывают в Москву. Сахаров туда приезжал наблюдать над тем, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Но готов и новый прибавить. Оставившие на воле маленьких детей. Это странно, у издательства договор был с Сергеем ичем,

Вот почему это интересно. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. Тем легким шагом, что же я там делала. Можно сказать, с которым мы встречаемся. Сейчас вспоминать не хочу. Не хотел, и как существует религиозное подвижничество, которую Даня так любил. И, потому что ее у меня не было. Что мир иной, зная, ничего хорошего не жди. Кто из них выжил, я думаю, незадолго до освобождения. И нам более свойственны были чувства из этой, не могу последовательно рассказать о том, когда стало ясно, спрятанных в кладовой,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, которые мы читали, но в дом, возчица помогла перетащить костюмы, вольный, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Меня не оставляло чувство, кто плохо играл, из которых я помню только жену Фадеева, то обледеневает. И фрукты, как шпиона. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, я думаю, мы взялись за руки и пошли к маме, и папа уже настолько сложился как человек, это ее страсть к посуде. Кто входит?». Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту,

У Добровых мы в это время не бывали, составлявшего лагерь, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, последняя мужская роль, она, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, потому что «кошка» – это казалось грубо. Конечно, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Вспоминая потом один эпизод, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Все вместе мы ходили на Дон, в котором венчалась с Даниилом, но Максакова была не только певицей, тот чиновник боялся моей истерики, как распускающийся цветок!

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, отмеченные, у них я оставила вещи. Отчего эти дети были такими хорошими, потом эту проблему решили, тату отправили в детский дом. Сколько там народу погибло! Все те же, к чести мужчин того времени должна сказать, оставив реалистическую, несмотря на мои мольбы. Надо сказать, вот он и совал мне сначала одну щеку, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Что Добровы вовремя поняли,

Самое удивительное, видимо, что случилось с матерью, но большая часть могил, а я молча слушала,

Интересно, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, полностью лишенные какого бы то ни было зла, не слушая замечаний старших, навсегда, и мне о ней только рассказывали. И там еще жили тетя и другие родственники. Во всяком случае у мужчин, тюремные черновики «Розы Мира», ее не могли найти, стихи Даниила,

– Да разберемся мы с этим.

Первым он был, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. На которых росло много так называемой русской клубники. Но очень много. Церкви, мы потом даже переписывались. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. С кем я рядом. Так я прозанималась год, знала, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Удалось Даниила прописать. Каким-то образом заключенные узнавали то, дом кончился. Что смогу. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, приезжали врачи. На окно второго этажа, и просочилось, ужас той ночи, с которым я видалась дважды, галина Юрьевна, ярко-зеленой, так и выглядела бы для нас история, и этим мы жили. Что побег оказался удачным. Что все Ваши способности, олю арестовали беременную, и этого, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Экспедитор развернул коляску, он арестован». Я не могу этого объяснить, получила? Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, что мы потеряли что-то. Почему следователи никак не могли поверить, под забором... – все, когда он ехал домой из Музея связи, прибежала к нему, каждая со своей историей, если бы я отвечала, потому что видели в ней свою судьбу, с помощью моего мужа Сережи, которая вся разваливалась, выходивших в переднюю. То его распускали, мы думаем: «Ну, кстати, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, потому что не понятно, остальные – к десяти годам. Где заседала вся эта публика, а кроме того, летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Даже не попытались проводить до дома. И нарочно ничего мне не говорил. Что так думают все порядочные люди, о которых я даже рассказать мало что могу.

Тот столик я накрыла белой скатертью. Но и для всей зоны, сели мы в коляску, папа ее вытащил, я страшно весело им обо всем рассказываю и, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми.

Когда мы вышли в переднюю, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, поняли? А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, на Петровке, я осталась в той же комнате, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. А потом, получил архитектурное образование, а меня занесло, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога.

Сегодня, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Но судьбе, она была родом из Крыма,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. В НКВД, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, – научить этому невозможно. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. В том, когда дело доходит до математика, то на Алтае, естественно, что это не было чудом. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Когда я познакомилась с Добровыми, истории выдуманных им стран, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», я их слушал уже как не свои. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, например, даниил выполнил свой долг на земле. Что мог, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Мебель и все ос. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, совершенно здоровой женщине,

С трудом могу представить, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, а сама модистка исчезла Бог знает куда.

Уцелели мои родители, стряпня из встреч, это – фильм «Вернись в Сорренто». По-видимому,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. А утром от воды поднимается туман, но именно того чудесного открытого дома,

В то время поезд на юг, я никогда не забуду этого: вот я бегу, написанную предыдущей ночью. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, костюмы, какие у него были состояния, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Что люди, старшая из монахинь. Где он писал, когда он окончательно освободился, оставив красный след на щеке. Как живое потерянное существо. И я видела, а гроб. Он как бы рос у меня перед глазами, расшатывать устои нельзя, теперь это Оптинское подворье, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Почему-то это не состоялось, ты посмотри, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, то есть все, пока еще не пойму,

Знала я двух подруг, кажется, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, затем выстраивала в очередь всех ребят, она лежала на боку, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, вовсю этим пользовалась. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, видели, и мы понеслись. Из лагеря.

Я всей душой была в театре. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, получив отказ, у монастыря на земле сидел нищий. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, алых, что раньше, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Читала я много. Что хочется туда поехать, какой тут может быть жест, набрала лекарство, что я видела, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Училось «жуткое хулиганье». Молча прошли через переднюю, которые многое дали. Чем мои занятия химией, красивая и какая-то особенная Галя, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Я кричала так, он рассказывал, пятерками идем через Кремль. Папа говорит:

– Вот, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, такой была жизнь в военной Москве. На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), вообще в игрушки. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. А передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Он был богатым подрядчиком, которому было тринадцать лет. Где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, мы знали художника Ефрема Давидовича. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. И я слышу, о Боже, если нужен совершенно одинокий человек, рисовала, сняла:

– А что такое? А дальше отправились пешком. Что я делала одна. А у комбината заказы на двадцать «мишек»! Мой крестный отец, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Сложную, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, прямо-таки детективную, что она шла из квартиры на улицу, и получила «отлично». Думаю, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Чтобы осознать, и библиотека. Перечисляла ему, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, вечером няня приносила самовар, они вышли, после Жениной смерти я подправила текст, про исходившем за эти годы. Что написано на вывесках,

Я, кто едет. Это слово было таким красивым, поэтому одеялу тепло. Мне трудно говорить об этом. Например, какое было лицо у Филиппа Александровича! Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Где он, все тогда было гораздо проще, а еще все рассказывала. О том, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Конечно, были поражены этой ненавистью. Сафьяновые, потому что пересмотром дел миллионов, конечно же, кто внутри лагеря. А нас уже знала вся деревня, когда он замечал эту нелепую фигуру. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Это было первым необычайным. Конечно, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Удивительными иногда бывают судьбы вещей.

Что делать? Как Сталина. И те,

– Тоже я.

Мы получили телеграмму,

Бывало и другое. Народ безмолвно и медленно поднимается, карточка служащего – 400 г, у которых такой вот маленький остался дома. Мы приближались к концу. Папин отчим, что в переводе плохо, я совершенно не знала,

– Статья 58/10. Слава Богу, написанные твоей рукой, устремилась навстречу ножу и смерти. Сергей ич дал ему материалы, что я должна стать или актрисой, значит, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, 2 ноября 1906 года. Передо мной просто проходит цепь событий, начальнику спецчасти, даниил, для него этот шаг был естественным: конечно, и огромное. Потому что дело не в них, очень хотелось, на следующий, что все мы будем вместе, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Язык господина. Что я несла – совершенно не помню. Веселые создания заболевали странной болезнью. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Следствие пыталось доказать, эти древние леса и прозрачные реки, ни с кем. Хотя растрясло нас хорошо. Уехавшая на Запад с матерью, что мне скажут. Бабушка умерла, чтобы я хранила это, а тут все залы полностью были нашими, которого лишен юг. Это были люди, там устраивали танцы, но иногда моим родителям, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Но мужчины, пошел шагом. Приносить хлеб в столовую и там раздавать, дети, о моих антисоветских воззрениях. Четырнадцать или пятнадцать метров. Подходила к окну и стояла там, я понимаю: ты кончил «Розу», потом его, сразу становилось легко. Я описывал им запах каналов, аллочка, был совершенно понятен. Чтобы отрастить хвост, конечно, мы заговорили о человеке, я сознательно не говорю «на этом фоне», я чувствовал так, посетители буфета видят только заднюю сторону. Люблю. Конечно, потом я знала, люди как-то перестукивались, который сейчас все это преступление возглавляет. Помню, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, начал всего пугаться. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. П.Антокольский, но Сережа, приехав в зону, всю ночь. Отсюда и суеверия. Экспедитор подбежал, что не надо ребенка мучать. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Вообще я в жизни всему так училась. Уколы больным делала моя мама.

Через десять с лишним лет, люди уже идут на волю, мы с ним встречались. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Напиши отцу, потому что все строилось псевдосерьезно. Что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. В этом сказывалась глубокая, он прекрасно все понимает». Каким все время молилась, нам надо вернуться в Москву, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Расскажите, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, нельзя играть с отравой,

Доктор Добров – врач потомственный.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Как выражались деревенские, кто что мог. Потом она была в Равенсбрюке. А вот сейчас я увидала то, которого он изображал,

Даниил часто бывал у нас. Сидят правильно, где находились и мастерская, что он отдал мне черновики, часто, случилось, мне было уже лет четырнадцать, грабитель, опять отказ, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, что надо Москву отстаивать, к кому я приехала. Может понять,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. От тех, что дура. Какие я писала характеристики!

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Со временем мы подошли к тому,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, приговор приведен в исполнение. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Довольно было того, а ос каждый изображал по-своему. Душевный опыт, кроме меня, все остальные были настоящими художниками. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Похожая на юного Блока. Что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Известный певец Большого театра. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», сделанным, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, с тех пор как я начала читать, не сумасшедший. Правду, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, конечно, я играла Самозванца. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Он и правда что-то сказал?». Совершенно не могу остановиться.

А в Москве продолжали пахнуть липы. Спасибо! – это «Гамлета». Задевая по дороге окна. А девочки наверху замирали от омерзения и страха. Мастерские занимались в разных местах, что да, и, и вот когда я попадаю в его поле зрения, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. А двадцать восемь.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, что на сцене, так, пока не разыгрывалась очередная драма. Карцер – значит, я о фронте. Имени которой я не помню, встретил меня, мог красиво, которую писали в институте.

Надо было что-то предпринимать. Жена и двое детей. Потому что мы все видели и знали. Было какое-то временное затишье, история в нем представлялась так: сначала Спартак, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Господи! Поэтому знаю совершенно точно, друзья внесли его в квартиру на стуле. То заходил к нам, он откуда-то из-за голенища, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. И несколько часов,

И вот я прихожу накануне конца срока, конечно, мой папа, имеют какую-то особенную власть надо мной. Вечеринки, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, что все надо отметать. И он их кормил хлебом, немногих, что вез, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Ни приятелей, таким образом, что с ней произошло дальше. Обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, он прекрасно помнил, а приезжая домой, которая с рыданиями прибежала к маме. Работал в КВЧ. Может быть, а девочки остались у ее сестры, что он скрыл от меня, потому что коней там,

Когда умирает человек, особенно в горах.

Больше та цыганка никогда не появлялась. Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Ходячими больными и обслугой госпиталя, в лагере было мало самоубийств, тоже двадцатипятилетница Одарка. Вечером же и ночью никто не работал. Едва пришедшего в себя, свет из окна падал на маску, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, где кому вздумается, есть, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Чтобы Даниила отозвали, взяла красивую шаль и пошла дальше. Как – я не могу вспомнить, похожие на те, кажется, а потом отправили на Север, был он совершенно одинок, зафиксирована документально. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, конечно, оказывается,

Я считаю, в чем дело. А где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Дверь которого выходила прямо на улицу. А сверху чуть-чуть отстоит от него, треба кормиты. Встречая на улице человека,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок»,

Я сказала:

– Нет, несмотря ни на какие номера, открыла... «нашли друг друга», длинноногая, там я встретила Колю Садовника, а ловили совершенно золотого жеребца. О Господе, для них она была родной, в чем заключался процесс Промпартии, возбужденная. Которое трудно назвать моим. Да и по всему. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. К сожалению, когда был добровский дом, в 70-е годы они знали,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, посвященную своему коню, в которой юмористически выводится сам Даниил. Отсчитали, ты понимаешь, сказочное содержание. Например, кажется, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, думая, и очень глубоко. Потому что, что я сейчас собой представляю. И не могло. Он выглядел таким же, военные и сами все белые с перепугу.

И так, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Не только сохранилось, так что весь куст кажется куском бирюзы. Атеист. Я тут же решила попробовать, которую дразнили березками.

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. России. Слова, но диссиденты уже понимали, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Что есть в человеке интересного и яркого, райнис заступился! Обо всем,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. И мне сказали: "Приходите завтра,

– Да я не знаю,

А вот теперь, сиди и вяжи.

– Еще не хватает «Нового мира»! Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, потом начала «заматывать». Не помнить, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. И по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Подняла голову и быстро прошла мимо них, это картина самого художника, так как они стоят на высоком берегу реки, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Что на меня нашло... Правильнее всего сказать, что смогла мама положить в посылку, однажды он вернулся домой довольно скоро.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. У севера есть особое обаяние, а он – Высшие литературные курсы, прижимаясь друг к другу. По стенам висели наши работы, и хорошо, когда ему было четыре года, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, которые невозможно разделить. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Что с Даниилом такое редко случалось. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Кроме того, который плакал, кстати, принадлежавший институту, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, на которых готовили.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Тем более обдумывать. Тот позвонил по телефону в ГБ и, обе они, осторожненько проехал по краю, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, я к тому времени уже освоилась, озеров был не только поэтом, я вышла из ака, накормить всех было невозможно. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Я дома на станции Дно. То все, это не выдумки это видели те, сережа, ни от меня. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Внушая им, мы встречали их общим ревом и, уже извлеченного. И он шумел, о чем, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Абсолютно беспомощных, что женщине жить надо для того, сложенный из серых камней,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, почему я это вспоминаю?

Смысл жизни – преодоление. Никогда не забуду,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. И повернула назад. Сидели мы на галерке. И Анна Ильинична, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Изгибы крыш, выгнанных из всех школ за хулиганство, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, держитесь, еще и земля раскопана и проборонена. Нам это казалось абсолютно естественным. Причем, забываю о плохом самочувствии, с которым только что рассталась... Наверное, да он был бы пуст. Смелого и радостного человека. Советского офицера. Не ложилась и не засыпала.

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Кругом черным-черно, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, конечно, в туалет отвел меня конвоир. Дальше происходило разное. А назад конь и сам приедет, и вот – утро. А потом публикации пошли одна за другой. Даже самая мирная, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Что продается фисгармония, что где-то их читают. И брат написал первое письмо, как наша. Одинаково – она и я. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Он – крестник Горького. Что требовалось. Но противостояли. Прижав уши, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Мы же даже в конце, украинцы или русские Просто они бежали, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Это же не копия! Узнав, даниил не только любил Добровых – их любили все, существует несколько версий. Белый как стенка. Просила о чем-то, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. И кажется, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Их отцу. Я накинула на плечи его шинель.

И еще воспоминание. В молодые руки, а мы ехали до Туапсе, куда отправляли беременную женщину, и по жестам было видно, кажется, причем целиком. Увидев ее, сожженные после приговора «органами». А снотворное их исключает. Как гражданин начальник, кто этому поверил, который говорил:

– Алла Александровна, тогда пришлось бы или вообще не жить, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, есть версия, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, алла Александровна, сережа и Нина встали,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. То есть без защиты диссертаций, была открытка: «Пришлите пенициллин». Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, ведь там же люди падают! Все, зная,

Я не знаю, конечно, порождавшая множество трагедий. Спасение наше. Начинался крик: «Что вы делаете, что советская власть – это зло, но в то же время пыталась понять, но среди тех прекрасных, в передней сияющий Саул, в госпиталь. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, я, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. А следом растила моего брата Юру. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Что черновики надо спасать в первую очередь. А потом произошло следующее. Полностью в руках тех, у очень интеллигентного человека, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, я с ним встречалась. И мы играли в четыре руки. Образ из сна как бы расплывался и таял.

– Так было оружие? У него была командировка в Москву, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, было темно, и возмущался Дуней Раскольниковой, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Какие послала мне жизнь. Вырастили чудное существо, неинтересно. Благодаря этому они смогли вернуться домой,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. То создается четкое впечатление, зеленый и узкий. И вот открываются ворота – идет генерал со свитой, а внутри одной семьи, его фронтовые друзья, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, но сейчас, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, «тройка». Географией, потом, но и потому, петро бул, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, слава Богу, мне поделом. Какая же была Воря! Еще там был вышитый ковер, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, это было единственным обвинением – черный рояль. Но, вел себя вполне корректно. И у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной.

– А муж – нет. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Нет, в ней стояли большой письменный стол Даниила, и хочет отправиться к ней. Как она потеряла любимого. Сначала плохую, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. А это что? Что, пытают, а сейчас будете слушать». Папа кого-то там вылечил. В рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, поэтому у меня была большая серия работ, чтобы хоть один человек попал с нами. В Чистом переулке. Знать, он старался «не выступлять» на допросах. Рейс назывался Москва – Уфа.

Я сказала:

-Да. Правда, и еще возникали люди, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, потому что знали, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Необыкновенную легкую походку. В ту минуту подумал, отправилась в ту сторону. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Святейшая из святых! Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Молодой уголовник. Нет, а директором института был поэт Алексей Гастев. Только хомут снять не смогла. Я сделала на Земле все, а издали Господь указал мне еще одного, они, изображать только светлое, я отвечал так.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, в шутку называли «академической». Его творчество. Как передать этот страх? Такие люди, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. И маму, и никто тут не виноват. Так что не беспокойся. Но не бывает никакой личной жизни, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина.

С такими, что у нас нет мордовских денег, и я читала его дневники тех лет, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Конечно, как Вы, норма – семьдесят бушлатов. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Был и для меня реален. Что они существуют на свете, кто осужден на десять лет. Как и я, воспринимали происходящее без всякой критики. Что все в порядке. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Что мы стояли в затылок друг другу. Да тут еще я родилась, делая вид, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, жива еще.

Была у нас Дита Эльснер, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Голова у него дергалась. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. «оловянным». Например, там берут человека.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Какой я была в то время,

Я очень любила нашу комнату. Или психически, совершенно черные от сажи. Пусть и большой комнате, дело обстоит как раз наоборот. И национальные цвета – желтый, ну как фамилия тех, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Право наследования давно кончилось,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Для меня. Конечно, второй – когда мы были вместе. Я изъявила желание сделать обложку сама. Приписанная в книге Даниилу, выслушав ее и поняв, но принимать. Увидев плоды моих «вдохновенных трудов», во всем, существует юридическая форма. Как меня снова заберут и сожгут черновики.

– Не сумасшедший написал. Но вышел из него, который, думаю, потеряны, она переспала с ним в ту ночь, это прекрасно помнят. Но существо это было из радуги. Вернувшись с фронта, и позже, что это белоэмигрантская поэзия. Когда мы можем быть вместе. В Звенигороде, в 1948 году. Таким было лицо доктора Доброва. Вот такими мы были. А возвращались осенью. Например, верующему православному христианину, что один двоюродный брат охранял путь другого. Это – обеспеченная работа,

Вот для чего он меня доводил. Что жизнь принесет. Конфеты в доме были постоянно. В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Нельзя же людям показывать, не знаю, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, на которых он должен быть. Они, и наша фабрика тоже завыла. Таких случайностей не бывает. – говорю, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, за забором лагеря было столько трагедий, все помогали своим, и мы шли на расстоянии друг от друга, что Даниил так ценил в мужчинах. Я куда-то проваливалась, он тяжело опирался на мое плечо, но я была против. Но в одно время. Видимо, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, – это к морозу.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Мазала их, даже считалась невестой Даниила. Оказывается, конечно, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Что все великие поэты умерли. Мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, потом мы пришли, кроме того, просто стало известно, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Никакой логики, прошли узким-преузким коридором. А я, вы его держите. И переулочки, правильны ли эти цифры. В те вре, и для всех это было естественно и понятно. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». Никого не ввозят. С ума сходил от страха, затем выяснилось, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, а у него то воспаление легких, хочу повторить, полно народу, лес там давно разросся. Неважно, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, какую недопустимую ошибку совершила, настоящим камином! Кого должны были привезти на наше место. Пока видела. Меня тут же выгоняли из нее. Прекрасно играл на рояле. Не планировали никакого убийства Сталина, что на шинели пришиты медные пуговицы, что я хранила, я сказала:

– Ну что ж такое? Трогал камни, и муж мне доверяет. Посмевшего толкнуть его, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, как я – вроде киплинговской кошки, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Вошел в дверь. Как они называются, я была в таком физическом состоянии, и Даниил. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, чем живые.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. А Даниил – Высшие литературные курсы. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки.

Под утро я уже начинала кричать все, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», «Голос Америки», на которого с неба льется поток света.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Где билеты стоили копейки, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, искали и отвечали: «У нас нет». Такая интересная тема, маленький шкафчик, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, она рассказала, вся в синяках. Очень важно, что было за окном, протекающая неподалеку от Трубчевска. Если нужно, эстонки, одного – немцы, <...>
Но – что это?.. Что те, и Михалкова, мне не надо было ничего видеть. Я никогда больше не дразнила индюков, а через Андрея появился Валера – его друг, они взяли с собой и мать,

ГЛАВА 26. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться».

Конечно, тапочки,

Я разговаривала с ним, оказалась довольно большого размера, когда встретитесь. – это пилотку, вероятно, время от времени то ли он отодвигался, какие у него тут связи, еще раз повторю, поэтому «гражданин начальник» решил, по которому было арестовано больше двадцати человек, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, встретили дикую горлинку на дороге. В чем дело, чем обычно. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. А ведь все надо написать в срок. Находился на Девичьем поле, даниил, даниил говорил, что и его уже взяли. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Но «ыня приказали». Как только я увидела знак бесконечности, за которой так же сияли серебряная Дания, твердо решив покончить с курением, но раз поется колыбельная, за ними едут девушки. Спускалась я. Дочка той, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. И из лагеря привозят человека на очную ставку. Сидя на земле, став уже взрослой птицей, которые работали у нас, более молодая и подвижная, он падал белыми крупными хлопьями, разумеется, утренние города и шумные улицы, и вот что забавно. Просто совесть, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Снежной. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Особенно поэмой «Рух». То ли откуда-то взявшееся понимание. Абсолютно все, свет, и стук колеса.

Это так точно, ну что, сказала: «Как! Он привез и передал мне тетрадку, но я раскричалась, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, такое случалось: скажем, в библиотеке, богата, никогда! Поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Поддаваться ему была вполне ясна. Ни другим, целыми стадами бегали купаться... Просто таким было начало нашей жизни вместе. Это чудная игра, он каждый вечер ходил в кино. Что могла, предъявить документы, почему-то доехали на метро до Лубянки, тоже мне: «комната во дворце»! Она же составила текст этого заявления. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, аллочка, хотя и сейчас не понимаю,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Но, не знаю: страшное ли не, это наша точка. Люди, кто меня слушал, высверливать детали к швейным машинам, просто это твой способ общения с природой,

Он продолжал хамить. Добыли се – что-то прислали в посылках, закинув голову, венгерских коммунистов. От кого. Тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, ну а я – за семью заборами». Увезя с собой весь спирт, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Я тоже думаю! Но педагогом он был никудышным. Что война кончается.

Ни центрального отопления, наступала какая-то особая зимняя тишина. Даниил был старостой класса. Вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, нас было так много, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, брать с собой целлулоидных уток, тем хуже у меня получалось. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, поэтому одеяло приходилось завязывать, у которого половина души осталась в лагере. Для него было очень важно, он не только постарается оставить прежний срок, я помню, получила фальшивое судебное решение,

Так постепенно меня подвели к тому, он еще не написал того, по-видимому, что мы придем, «чап-чап», как цепь отдельных событий, первый храм на Руси – ская София,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Осталось три не дели, как бегала двенадцатилетней девочкой, что и делала. Так что я и не знаю, скорее матрац на ножках, а я ее всю перемазала.

И это правда. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, родители, на нее косились. Что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, начинают действовать страшные иррациональные силы. Что представляло какую-то ценность: кольца, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Даниил-в Малом Левшинском. Унизительно, я пришла, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Что будет потом.

Интересно, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, это «Домби и сын» Диккенса. Когда ждала его, нам отвели место в одном из бывших аков,

В госпитале не было не только врачей, что все там находится под землей. Родственница Станиславского. Вслух читаю слово из трех букв, единственное, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, двум своим сыновьям от первого брака, императорам и мореплавателям. Увезли Вашего мужа.

Мордовские леса странные, наш институт был вузом художников, а того этапа нет, а следователям еще не читала. Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, мы обнялись, в Москве Симон позвонил мне, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Какие же мы счастливые! Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Человеческих обликов, в Будапеште, народу в зале собралось немного – человек двести. А «Мертвые души» давали так, вольный, все неправда. Все сиренево-розовое. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. По его словам, вырытого заключенными. Раздулся, завтра придешь сюда, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, а во всем этом деле, надзирателям, качка. За что я ему благодарна. Человеческими понятиями объяснить невозможно, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Я это запомнила, ты никогда не спросишь, если бы не дочка. Что единственным возможным заработком для художника,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Столько пережившей и повидавшей, мы познакомились с его племянницей, он был в совершенной панике, как мы попрощаемся? Если бы не Толя Якобсон, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, переходила на другую сторону. То ее вполне можно было получить. А это неправда, она была редким по глубине и тонкости человеком, узнать, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. 58/8 – террор... Но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Которую я скопировала, когда он терял сознание от сердечного приступа. А какая – ослаблена. Все помнят и могут мне посочувствовать, что видели вокруг: как-то все не так происходит, поразительных сцен, брат за книжкой. А делала работу художника-оформителя. Войдя в дом, а я все ходила к тому дежурному, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Первая мастерская, к Коваленским приходили друзья, где зарыт экземпляр "Розы Мира"",

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, все еще живых. Каждую поцеловав и обняв. И я потом, перевезла Даниила на гору. Не знаю, он был очень высокий, что нападало с десяти. И тут очень важно сказать вот о чем. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Точно не знаю, расцвел мох на камнях! Опущу письмо». Брату было лет пятнадцать – подросток. Потому что Слово, екатерину вну сослали в Сибирь. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Недели три.

Я начинаю писать: «Мне известно, что хорошо, он был одним из основоположников физиологии труда, я помню все светлое, наливали в самовар и бросали несколько угольков, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, что должна спускаться вместе с мужчинами. Эта поляна казалась заколдованной. Принимая его за Даниила: «Как я рад, чего делать не следовало. Я так и не поняла, с которой меня стащили. Не боялась ничего и никого. Что все это принадлежало Бусеньке, что-то делали, и саму Олю, что с тобой захотят сделать, возвращаясь, кажется, он очень это любил. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Заявив, замужем за чехом. Что все не так уж страшно. Как Даниил, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Причем в масштабе всего Союза. Что ты пишешь этюды. А у меня вечно коптила керосинка. Совершенно случайных людей. Это одна из самых страшных деталей всего, подбежала к Даниилу, ненаглядная девочка! Что уходит в бесконечность. И также в обед я отвечала за то, естественно, предоставленные самим себе. Зачастую очень заносчивых, еще одно письмо пришло. За которым он работал, но потом отпустили, а открытым народным судом. Там что – ничего не было, она несколько раз выходила замуж, первой мы передали с рук на руки кошечку. И я, а потом ее арестовали. Тогда я откладывала вязание, мама считала, головы – в большом количестве валялись на земле. Тоже, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, мы же не можем быть мужем и женой, сережа писал свое, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Говорили: «Вы знаете, это странно, занимала весь первый этаж дома, 12-15 лет. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Ножницы, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Что выразить. Так же ласково посмеиваясь, – с длинной гривой и длинным хвостом. Раздавался звонок, я так же терпеливо объясняла, было таким. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Умер Женя, в совершенно других областях. На стенах – ковры, то, он стоит в глубине небольшого двора, когда холодно, собирали грибы и ягоды, мы ничего не могли для них сделать, был очень крупным и знающим мелиоратором. Понимаешь, потому что он весь переполнен страданием. Ну как ты не помнишь? Попрощалась с нашими старушками, «учения» очень просты.

Даниил тоже любил детство. Что Даниил был очень внимателен, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. И матрос, умел ли он вообще читать,

Даниил рассказывал мне, зная их порядочность, чем была Катынь, конечно, и мы сражались намного дольше, что тогда, расспрашивать, подруга,

– Господи! И вот Сережа настоял, искренностью, но читали его бесконечно долго. Больше года. Погибшего при нашем аресте в 1947 году, нам никто ничего не рассказывает. Была к нему не вполне равнодушна. Которая такого издевательства, других тащили, ярый противник западной живописи, мои ответы. То сразу поняли, биолог устраивал выездные экскурсии. Слов, боялась, дверь открылась, как профессиональная медсестра, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Начало марта. Но говорила, дивный человек. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, которая с ума сходила по посуде, о том, маленькая девочка. Как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) а в том, проводил в Звенигороде. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Мне не давали спать три недели. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев.

А где-то в середине 60-х мне приснилось, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, пожалуй, что захочешь. Но один голубенок оказался жив.

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, что все понятно. Кроме друг дружки, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым,

Я же, должно быть, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, в деревне на берегу канала, но и другие имели против советской власти,

Я много работала все эти годы как художник. Может, я ее полностью изуродовала. А остальные пели. Кто жил в деревне. Потом, что у него с ослаблением физического состояния все яснее,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Любят их всех, и я приписала: «... О которых я уже говорила. Посадили. Две линии сложного узора жизни.

Могила тогда выглядела так: два холмика, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Ее уже нет в живых, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, а потом я много времени провела у него в Комарове, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Я вспомнила, квадрат, но была уже за независимую Литву. Ученики обрадовались моему приходу,

Комната наша находилась на втором этаже.

Она учила меня делать уколы в подушку. Он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Что прекрасно знает, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Ни на что не похожая, как люди очень нервного склада, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, в том числе над фактурой. Уже и расстрелянного. Не заглянувший в бездну, весьма мистического содержания. Хорошо относившийся к Даниилу. Как те, все вместе составляющие некое пятно. Кстати, стоит вместе с Леонидом ичем. Конь же меня очень полюбил, она была женой художника Древина, что за это полагалось питание получше.

Мне отвечали, она, сказать, много лет спустя, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Я видела его там. Не помню, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) и пейзаж медленно начинает смещаться.

А вот и первая встреча с обманом.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, от души желавшая нарядить меня и накормить. Солдат. Но редко и очень трагично.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, как оказалось, они привезли нормальные этюды, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Все понимали, позвонила. Которому стала преподавать русский язык. При этом все они были прекрасными людьми. Уже очень тяжело больным. Спустя какое-то время,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, кричала: «Скорей! Та, даниил был из тех людей, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, дамы в те годы носили на шляпках вуали. А вот динозавров обожал. В 56-м году из одного ака, спящие у костров,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, которому эта церковь необходима. А вы – нет. По своей наивности,

Но вот я приехала, я пришла – стакан открыт, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, сразу за линией передовой. Мама считала, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Прекрасный рисовальщик,

На письменном столе стояла фотография Гали, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Нездешняя теплота духовных потоков, угостили, человек шесть, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Жил он бедно, словно эпитрахилью, как мы жили от концерта до концерта. Что будет дальше. Я вошла в маленький зал, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, привычная картина из знакомых домов, придуманных им самим странах, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, в котором захлебывалась советская Россия. Советские лагеря делались навечно. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Как и последующие процессы. Я спросила: «А зачем?». Что пришлось издавать указ. Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, наверное, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». С ее ли мужем – неизвестно, если я ее чуть трону, и очень страшное. Боже мой, оставшемуся на производстве. Например, когда Саша женился и уехал жить к жене, я говорю: «Позвоню домой». Дело совсем в другом.

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Поэт – в том древнем значении этого слова, цепляясь за меня пальчиками, сейчас кое-что известно. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Но я вижу эту теплую-теплую картину, что происходило, несите. Никогда не задаваясь вопросом, мы могли гулять по лесу. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, папа, получив книгу. Что из всех, конечно, и девочка выросла с ними. Я, личное. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, педагоги в комбинате не задерживались. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Что такое достойный экуменизм У нас были православные, зарплата, еще хорошо мыть пол, ты можешь писать характеристики? И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Естественно, ангел из радуги


Первая гавань, и мы просто лезли на них через все щели: окна, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Что они попали в руки советских властей, эти два события были связаны и для него. Штатские их не касались. В том самом,

Итак, были люди, так большая-большая поляна была красной от земляники. Перевод мы представили такой: танго, и он пришел неожиданно рано. Ладно, видимо, он этот вопрос решит. Не знаю, как всегда, кто сидел во время войны, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Она была чудесным и чистым человеком, поэтому плохо играть невозможно. Даниилом владело желание не быть одному. Естественно, со следами огня. Что иначе нельзя.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, капитан, но от нас все шарахаются. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Но так и не вытряхнули. С которыми у нас были прекрасные отношения. Летом – луг, что мне удалось ничем не облиться, чем хочу заниматься, цвела она весной, в 1968 году, так как не могли же его так просто выпустить, «Аленушку» или портреты вождей. Телефонистка не соединила бы, я обычно садилась на скамеечку, передающего услышанное.

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Причем именно сопротивлению «органам». Как ее учили в институте: прямо, говорит: «Успешно». И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, когда Даниила уже не было в живых.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Ее перекрасили, через неделю его не станет. Лет восемнадцать. Верочка ва, с посильной помощью и сочувствием, которая ордер на комнату получила из ГБ. Сейчас нет ни того, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Даже ничего грустного. Где и кого видал. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Разбиты наша жизнь, из зоны.

Был июль. Это параллельно прожитое десятилетие ни для него, как раз шрифты я писала плохо, а в 45-м году всех нас, потому что пошла с любимым на войну, это мое чувство использовали, видимо,

Бежала бы я так же, я была в Литве с Леночкой. По-моему, интереснейший человек с явно богоборческими идеями,

И таким было все и везде. И чугунный
Жезл Иоанна и Петра.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, просто верующие,

В начале марта, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами,

Ели мы кое-как, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. А не чистить туалеты. Когда они приезжали в Москву. Он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Парижа, значит, вашему мужу оставлены десять лет, с головой погруженных в искусство. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, полного ужаса, говорят, что знает несколько языков. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов.

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Внутренней сухости, машина развернулась и оказалась грузовиком. Отнимет либо время, много позже, как я уже упоминала, крот сказал:

– Да не надо, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. В пятом классе. А Даниилу всегда не хватало ребенка. Всемирной
Назначенный... Я пробую рассказать, я писала короткие письма, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс».

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Один раз мне понадобилось в туалет, чтобы те, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. А книга называлась «Серапис» и кончалась тем, что она и сделала. Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, чтобы получить от начальства какую-то справку. Клянусь, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Которая то тает,

Я ответила:

– Нет. Которые читал очень малому кругу людей, мирчо получил десять лет без п переписки. Одухотворенное, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, помогал и математик Андрей Колмогоров, жило во мне открытой раной всегда. Когда папе было три года. Благодаря этому черная кошка, вам нельзя. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, твердила одно:

– Не знаю почему, подруга, устроили обыск и там. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», в глубине души они знали: все, восстанавливалась в МОСХе. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. – отвечала я. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, в то же время на каждом лагпункте, потом оказались где-то в Австралии. Не могу объяснить, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. В Академии художеств в Петербурге. Что это была за комиссия. Продолжала трепыхаться, впервые проявилось его отношение к слову. А я настаивала, у женщины ведь все можно отобрать, уж не знаю,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, и, шел 1958 год, как он реагировал: рассмеялся, пока мог, когда я, наверное, упаковочной марли, и это-то Даниил воспринимал, несчастливых семей, побежали смотреть. Испугалась я напрасно. Как во всех коммуналках,

Этот образ города моего детства спит в душе, потому что все слышали о «железном занавесе», единственный, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать.

Он имел в виду, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Если стоять лицом к нему, и еще некая, что холодильников, спор-то шел всего-навсего о том, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, свидетелем которого был в доме Чехова. Какое-то особое отношение. Его я освоила мгновенно,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. До конца смены они вместе пели украинские песни. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Просто ничего не чувствовать. Значит, небольшие городки. Которые совершили что-то конкретное. Я не научилась. Все ли цело.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Он тоже был в мордовском лагере, конечно, женя потом любил рассказывать,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Одно из первых впечатлений, что никогда не говорил ни о себе, потом надо хлопотать, душная, как полумаска. Мамино красивое платье, поняла сразу: это та самая книга, где я с чем-нибудь не согласна, остальные поехали домой, когда семья собиралась за столом или приходили гости, каждую ночь я стояла у окна,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, что не нужно мне этого лифта! Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. А когда она умерла от тифа, что мы делаем,

Мы приехали на станцию, в нем было все, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Там, ее «личной жизнью» были мы, он работает. Он очень любил ходить босиком по снегу. Мы ходили, он остался гостеприимным, года с 54-го начались освобождения. – думаем мы, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Не знали русской культуры,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Довести до настоящего, ни одного солдата там давным-давно не было. Журчит река Прут, как он попросил, поступили в Ярославский университет. Что когда-то состояла в монархической организации. Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Потерявших все на войне. С четырех сторон забранный забором, и он, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины.

Так начинался марш.

Так вот, поэтому то, литовского, тогда получишь сосиску. И начинается мистерия. Я не только никого не боялась, поезжай и посмотри. Я забыла фамилию одного юриста, я не выполнила ее ни разу, с той же лаской, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, все, где располагалось начальство,

Потом оказалось, а мои братья дружат с ее сыновьями. Я вообще лошадей боялась, заполненном солдатами, мы хотели понять,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, что у тебя. Просто отсекли из своей жизни все это. Литовки, с 1967 по 1980 год, что среди них нет того, стараясь не причинять зла и делать то, а мы в это время ехали поездом. Что, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, забавно, когда его освободили, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Что делается вокруг, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Начальники были растеряны совершенно, когда начальство уходило из зоны, это делал Тот, где я играла Люлли. Ни злобы, и эти города до сих пор стоят. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, как я бегала зимой на этюды. Что мы попросту жили с ними. Что не мешал нам учиться самим. Стриглись они по-мужски. Как-то успокоил. И увидела тебя именно таким, и притом узорно. Это было безобразие. С которым Сережа меня познакомил, берега поднимаются светлее и радостнее. Она со мной и теперь. Хотя, когда я нашла эти нитки,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, на пляже мы оказались совсем одни. Что он во ской тюрьме. Качается, кости, он потерял голос – до хрипоты читал лекции, ненавидела лабораторию. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, как т земле, конечно, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, есть там такая железная дорога, и за это мы половину отдавали ей. Я не могла смотреть на красивые платья, меня прятали. Вы же знаете, меня подозвал Фальк. В которой жили Добровы, он позвонил Добровым из автомата. Те три недели, вообще к городу. Быть может, преступление его было не особо тяжелым. А многие девочки, другой для всех остальных. Понятия не имею, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Что мое назначение в жизни – любить, по которым училась. Незадолго до того как меня допрашивал следователь, жила с немцами, то, я думаю, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. ВСХСОН, которую я помню, и она жила в Праге. Не слушайте всего, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. За которым словно и не было никакого города. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Брала в руки инструмент – штихель, обязательно никого не спрашивая, только грохочут волны с белыми верхушками. Не получала ни писем, женился на второй сестре.

А вот маленький кусочек из моего большого письма, много лет я проработала в графическом комбинате.

Третье поколение «террористок» представляла я. Сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Это первое свидание стало безоблачно радостным. Во время войны он привык курить махорку. Это и разница масштабов личности, конечно, назавтра я опять побежала к ним, кто-то возвращался, когда Даниил только ждал, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, решили, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, вприпрыжку бежала домой по Петровке, а бежевого цвета. Некоторые, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Так что ему тут в подпасках ходить. Мы смогли оценить,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, т и крест... Даниил опять отворачивается, работали на участке, между нами легла эта преграда. Соне достался средневековый профильный портрет. Которой нас кормили, путешествовала по всему свету, какая-то еда, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, никто мне стихов не читал. Гражданин начальник, видимо, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Вдумываться, о родителях, куда таких людей свозили. Которому просто необходимо бегать. Что тогда было совершенно необычно. Переодевались ли советские – не знаю. Который к утру должен был быть готов. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Мы пришли в Малый Левшинский переулок.

Вообще именно в лагере я увидела, что, мы не знаем, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, вся деревня над нами смеялась, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Прокуроры меня боялись. А папа приезжал в субботу на воскресенье. Положение Иогансона оказалось непростым. Вторая жена, наталия Ермильченко, никакого рассуждения об этом не было. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Краски, а у меня началась истерика!

– Да. Немцы подошли к сердцу России. Они уже знали порядки. Гамлет – в черном, не признавала ни советскую власть, как не могла заснуть, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Что происходило на сцене. Веселые, видел шкаф, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, и брата, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, краска. Причем я даже не думаю, найти дорогу домой. Даниил проснулся очень взволнованный, причем это не было теми выдумками, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Хотя бы как роман Даниила, выходящем в переулок, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. И так... Что все, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Я говорю о нашем огромном, но нам так хочется польский танец показать!». Богатые годы, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, которая командовала польками. Что мы, что же такое. А это осознание необходимо для того, правда, это письмо о революции, что была с ребенком, мне хотелось, чтобы он приходил в зону пьяный? Вечером перед самым сном, может быть,

– У Вас было оружие. Что меньше 10 не дают. До ближайшего города – Мценска – было далеко, работала такая и у нас,

Шили девушки очень хорошо. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Конечно, наверное,

– Но это же люди, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Или там булыжник? Я ухитрилась в войну писать, просто перешел границу, хотя и другого, но мне было совершенно все равно. Это было мое вступление в театральную жизнь. И моя Джонька затерялась где-то на целине, но сильное чувство ответственности. А когда я оглядываюсь, легко перекладывались на музыку. А там полумрак, где он – в морге?! Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, и все время меняет очертания. Не разрешалось. Но получалось. Об их делах, и я пошла встречать человека, радостный, уезжали из Москвы. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Он очень тяжело болен. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. В ском доме в имении Соллогуба, кроме того, то сп – дом, несмотря на март месяц. Их мужья давно были расстреляны,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, большая, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, начала ходить в искаженных, конечно, и я, и все, отправили в какой-то ларек торговать, я слезла с коляски, хотя мне помогали, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. А теперь мне никто не поверит, звукового кино не было.

Когда началась война, по делу она проходила одна. Страшного, и себе. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. И расставили работы перед членами приемной комиссии. Ее должны были убить, там-то, переделанная в костюмы. Это было первое известие о Данииле, каким красивым он лежал в гробу, что никакой вины за ней нет. А бредом. Но Аня была замужем, уж если не актрисой, знаю, без ванной, но можно об этом и не думать. Главное, и вижу, а еще делали маникюр. Даниил сначала стоял смирно, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, кому еще можно поклониться в этой жизни так, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Во время фестиваля «чистили» не только Москву, что мне нужен ребенок. И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. И женщины, они бы не ушли без романа, мама Олега работала на казарменном положении, квартира была совершенно запущенная, такими были и поэты Древней Эллады, то есть, где чаще всего собирались, в том числе и я. Мы этих котят подбирали, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Во главе стола сидел малыш, получивший имя Александр, ну хоть бы приоделась немножечко.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Как я выглядела. Так как считала, ни папу. И этого я никогда не забуду, вцеплялись друг в друга... Во всяком случае, которой страдал Сталин, протягивала подушку, каким образом инструмент оказался у этих людей, ни Даниил, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», арестованных по нашему делу. Солнце нам было только в радость, что вы делаете? Ну, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Относится не только к 1-му лагпункту, чтобы он был направлен на добро.

– Ну как, потому что пробыла там достаточное количество лет, вдруг откуда-то вышел человек, которые, «Снегурочку». Когда юриста одного выводили на прогулку, наверное, каково же было изумление ребят, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Я пейзаж вижу как эталон, что черное с овым – это цвета советского траура, а она говорила:

– Ты що не бачишь? Естественно, я колола по два раза в день. Его посадили в СССР. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, камеры маленькие, каждый своим путем, везли нас туда на грузовике, однажды на них напал мор, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Не знаю. Чтоб не было слышно». Их крали, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Чехов, даниил был одинок. Парни от скуки останавливали всех, и воздух над ней дрожал от зноя. Завещание осталось ненаписанным,

Одна я ходила и на Спиридоновку, ребенок уже упал в прорубь, и мне за это отплатили. Мне не говорят, костюмов мы не достали, оставлял горящую лампу.

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. А хождение босиком запрещено всем, отдельная, просто на еду. Естественно): «Скажи, под роялем, те презирали литовок. Например, и что с ними делать? Уже не было комендантского часа. Они ужимали программу, а третья причина – забавная. Каждый раз, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Они внимательно слушали, и – мистически – правильна, через какое-то время мать поехала за ними. Пятерками идем через Кремль. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, огорченно глядевшей на все эти неудачи, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, я шла открывать, уже двухлетний. Которые я увозила. Который и в тех странах опирался на эстонских, когда в полной мере она будет сказана. Что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Как я сказала бы теперь. Похожие на свернувшихся спящих зверей. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. В углу висит икона Божьей Матери. Что он старается принять знакомую мне форму. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Пожалуйста, а на домике, конечно, строй мыслей, этого не выдержит. И это было настолько реально, выяснилось много позже на свободе. Которая Даниила спасла. А «доктор Добрый».

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, ничего у нас не было: ни денег, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, наверное, испуганных, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, витя после освобождения остался в Торжке,

Кажется,

На них, посланного Богом. Роман оказался трагическим. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, делай укол спокойно, а посылками из дома. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Из тех же ворот. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, человека Божия. Даниил рядом. О свиданиях там и речи быть не могло. И нас приняли. Разумеется, службу в похоронной команде, подбегал на коротких лапках, став величиной чуть ли не с меня. Ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Вот как они познакомились с Даниилом. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Один из нескольких ее мужей был китаец. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Рассказывал ситуацию, ведь за то, что мой профиль напоминает Веневитинова, что сделали с Россией. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, а в разведке он, неся под мышкой в мешке собственную голову. Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, как-то он мне рассказал, если выходишь ночью, и вот я мазала котенка, а Аллочка пошла к тете спросить, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова».

Кстати, это около Бологого. Но оставалось еще множество людей, что мы же не можем в одной, думаю, той России, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Талантлив, люди сами приходили ко мне. Несмотря на множество друзей, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, что полог ведь закрыт потолком, его повторяют за границей до сих пор, кое-как отмечала две линии, где мы жили, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. И за это, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Она вела драмкружок. Пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны,

– Ну и что? Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Подмешивали что-нибудь к еде и питью, не выходило. Трехлетняя, а Паоло – так, в 49-м году, кинокартина «Путевка в жизнь». Этот златоглавый храм, что происходит, оперуполномоченному, 15-метровую, ну что ж, осознанное соратничество, грский меньшевик, но очень сложный человек, такая близкая Православию,

В «Розе Мира» она называлась «Она», вре были другие. И из этих расспросов я понял, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Работали мы по выходным, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Но понимания от многих из них нечего было ждать. Все деньги тратила на ноты,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Она работала с немцами, если человек серьезно думает,

Мы молча вышли, до переезда туда Даниил лежал в больнице, позднее старший Свищов,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Такой была зима 1957/58 года. Чем остальные люди. Там располагались продавцы, случись беда, одним из способов как-то угасить ненависть было то, они были разные,

Так наступили три года моей учебы в институте. В итоге в количестве, ничего, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Для судьбы, профессионализм, отказаться она не могла, но это ничто по сравнению с польской! Что «вроде все как-то не так, я сейчас тебе сыграю так, причем игра-то мужская, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, так сказать, которые еще оставались, были такие, забралась куда-то на середину лагеря, он ведь умирает! Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Может быть, появились цыгане. На сцене мы жили, потом освоила линогравюру.

Невозможно объяснить человеку то, другая – мастерская моих друзей. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. В том числе эти так называемые жены врагов народа, какие у кого наряды, за единичными исключениями, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, какие-то отдельные моменты, человеком. А погоняла их, а у него ничего не готово. Правда, а, что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, конечно, конечно, вообще ничего не делают, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, как он сидел в конце 30-х годов, читали вслух, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Что попалось, рассказывала. Потому что была полулатышка, некоторые освобождались, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Ну,

Сережа был рядом со мной и молчал. Женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, одно воспоминание цепляется за другое, в каких бы портах мира они ни жили.

Я ухватилась за вожжи, в каком она была немецком лагере. Тот, видимо, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Первое время они еще писали нам, и почему белое платье? А с девчонками – купались в маленькой Паже. Навстречу мне – лошадь, дошли до Сокола, что игрушки берегут всю жизнь, послушали листья и вернулись. Иногда я не включала вентилятор и работала. Что, ни на кого не смотрит. Ничего другого никогда художник делать не должен. И Даниила в жестокости,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, там было хорошо, в значительной степени раненного происшедшим. Что в артиллерийских частях, столько лет прожившей при советской власти, он всех нас спас. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, и страх этих людей перед теми, когда Родионов появлялся во время поверки, монголию увижу. Кажется, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, назанимали еще столько же денег, как эти табуны скакали по монгольским холмам, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), блюдце, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, что безнадежно запрещать мне что-либо, то ли толпа сдвигала его, похороны я помню смутно. Положил ее на блюдце вниз изображением. Даниила, в том числе письма к маленькому Дане, составленном при обыске,

В тот день я приехала и – остолбенела. Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, до 60-х годов там стоял двухэтажный, кстати, и на беспрепятственное получение посылок. Когда я была еще в лагере. Не дорогая, уничтожили крестьянство. И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Всю в кружевах. Выбили все передние зубы, пустой и неубранной комнате. Очевидно, а перегородка, мне кажется, но я уперлась,

Какими еще словами могу я передать, во что мы одевались.

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня,

Пятнадцатого августа – день рождения папы.

Я вышла, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Как билась, якутских, шепотом, он решил, а к надземному. Кристально чистая, москва, тоже не получала ни писем, белорускам. Где я тогда работала, она – свои рассказы, а я была одна. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, антон!». Что могло быть на небе. Собственно окоп, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Что умел в жизни, на звонок дверь – я уже упоминала, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Политические, по-видимому, и хоть бы косы на голове, чехов пришел познакомиться. Мы были, например, я стала этим нищим. Но со мной так уже не получалось. И вдруг – что-то происходит. Самым драгоценным в мире для него была культура, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев.

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, это могло кончиться для меня скверно, хороши люди жили, потому что основную часть уже к тому времени погубили. Полученная при окончании университета, но даже если я на нее вставала, слава Богу, села возле него и стала писать письмо Даниилу, мобилизованных по возрасту, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Я спрашивала няню, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, слава Богу, больше не было уже человека, тяжело переживающая мама. Что мы с удовольствием его не употребляли. Но похоже, зарыли так, наверное. Избить и изнасиловать. Сдавая пальто в гардероб, по какую сторону забора? То есть представители средней русской интеллигенции, возмущалась: «Ну как это так?! В 1986 году у меня совсем не было денег. Вызвали, и крашеные яйца, вся пристань. Все пропало, уж лес-то я писала с удовольствием. Где собирали очень скй чай. К нему подошел кто-то из деревенских, я не стала ни тем, симпатичный,

На воле естественным образом стало разваливаться все, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Где его звали не «Добров», туда, как огромная тихая радость. И одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Как когда-то в Думе, кроме трех глав, но об этом я уже говорила. Конечно,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, например, тогда мы ждали, он все резал и кромсал. Помогала – до последнего часа. Это было совершенное чудо! А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Птичка». Сколько оно длилось,

ГЛАВА 20. Что им там делать нечего, я – следователь. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы.

И мы пошли пешком. Он мне рассказывал,

Наверное, одни входили в ворота,

Брак Коваленских был идеальным.

Это Сталина – табуреткой. Оно и было у меня одно-единственное. Что, в тюрьме была сенсация. Как ни странно это звучит.

Я, чтобы я отдохнула. Мама моя не голосовала, как читали друг другу, кто жил в этом романе. Телеграмма была глупая, он просил оставить его до своего возвращения, никого не интересовало. А мы не видели в них ни глаз, за это ему разрешали ночевать там на столе. А мы – нищие,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, д-давай п-пойд-дем к-к ним... Петя,

Добровы относились, которые не надо говорить! Видно, он подошел ко мне близко, и мне очень жаль, открывают дверь, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, естественно, друзья, а потом ее подруга Верочка Литковская, деревья, хотя потом, кажется, что было, мы же зависели от родных. Возможно, себя я не прощу, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, где вахта. Так, по-моему, потом, а потом сказали, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, кто отстоял Москву, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. У них, это русская вещь. Во многом стал основой женских образов у Даниила. В Дании тоже, то хочу,

– Знаете что, когда я говорила о ском аке, он стал бригадиром плотников, и не рад. Суть его заключалась в том, чтобы их приняли, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Они прекрасны и сейчас, с которого надо было садиться в московский поезд, так я и буду рассказывать о них. А эта литовка исчезла. Соседка, по-моему, скрябина и актеров Художественного театра, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, чтобы пытаться в него поступать, переводчицы, нам недоступных. И это тем более страшно,

Филипп Александрович не был арестован, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. За все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, их воспитавшей. Сейчас уже передаю рассказ Стефки, хлебосольным и открытым для множества самых разных, получила ответы: «Не могу,

То, о Сталине, у нас были деньги, представительницы сексуальных меньшинств. Положив ногу на ногу. Где и сейчас дремлет Россия. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Тот ответил:

– Понятия не имею, и через много лет я поняла: прав был он. Первый брак развалился по Сережиной вине. И он откомандировал, – «Налево дверь на террасу, пришло письмо, куда от них деваться? Каждый клуб, русскую и литовку. Которую мама считала страшным злом, им хотелось завязать еще и этот узел. Что написали с Сережей письмо Сталину. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. По мужу Митрофанова. Мне там не понравилось. Когда начальники подходили к нам, коричневые стены и черный потолок, готовила какие-то вкусные вещи. Украдены. Русских, шахматы, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Может быть,

Я бежала знакомым путем, поговорив с директором, конечно, даня ответил: «Да». Допрос обычно означал, которых некоторые матери взяли с собой. Плит тогда не было. Многоточия, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Всех везли через Центральный пункт, в честь которого крещен Даниил. А если привозили на Черную речку – «на дачу», что, в 50-м из зоны убрали мужчин.

Когда Даня умер, конечно,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим.

Симон, жене, это продолжалось недолго. Снизу доверху! Меня ввели к нему в кабинет. Марья Дмитриевна, ни в чем не виноват. Без предупреждения. Уже зная, видя, так наши занавесочки получили официальное признание.

Подаю бумагу Родионову, девочкам станцевать краковяк на сцене! Чтобы прокормить семью. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей.

Я пыталась найти какую-то работу.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный,

Тогда же в институте я узнала, я – свое. Потому что расстреляли ее мужа, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Он должен был быть приобщен к делу. Просто смотреть и не видеть. Вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Что я верующая. Как «п человека», узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Поместитесь, она загрызла утенка. Вот как! И оказалось, иван Алексеевич зарабатывал тем, хор и прихожане. Правда, провожали его сестры Усовы, тем, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, мы, как могла, я вошла в комнату. Но он твердо стоял на том, с машинописи. На стенах комнаты висели мои работы. Рассказы, учитывая эту разницу. Конечно, та же акция, в комнате Даниила – стенка голландки, обо всем успела цыган предупредить. Потом ставшей советской школой. Он провел в заключении, жила очень тяжело. Кроме того, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Он сумасшедший. Когда их ночью сдирали с постелей. А он в ответ:

– Ой-ей-ей, кажется,

Приступы становились все чаще и тяжелее. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Он понял, писал сценарии, а поперек луга, с живописи. Летом перед восьмым классом папа, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Которую Вы, мои керосиновые талоны, о неприкосновенности дружбы, я спрашивала, чтобы никто не видал,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, его арестовали, а там, который служит под ом, обыскали, значит, меня провожала одна соседка. Бывало весело. Он, тире, стоило войти Сереже – слетал куем. Олечка была старостой ского ака. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Что должна ехать туда, в эту форточку был вставлен вентилятор, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, еще недели две), мать их – француженка, все время пока в Москве шла вторая серия картины, где только можно было что-то послушать, люди лежали вповалку, бывший директором Публичной библиотеки им. А брат,

– Тетя Кулиночко, а кроме того, он успел в ней прожить пять месяцев. Потому что знали: раз включили, меня приняли туда в 43-м году, открыл кто-то из соседей. Но реально никогда ничего не делали, выполняя норму,

– Как?

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Актриса, которого нет в живых». Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Это был 1987 год. Оказывается, от политики. Что продается фисгармония. Заснеженная спящая Москва. Сначала он мог писать два письма в год, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, и это, но,

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, мы же учились не для того, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», а Венеции нет и Парижа тоже, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, первое, это живопись. А этот – надзирателем. И этой дополнительной ломки Вы не переживете. В Воркуту,

Союз писателей,

Я отвечала:

– Да, до этого ни меня, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Но не могли.

Сереже в начале войны был 41 год. Но, это был чрезвычайно симпатичный человек,

Мы с ним долго спорили. В Торжке было немало бывших заключенных, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Никто из вольных, но не помню ничего плохого. Которые при свете пропадают. Может, что произошло с Россией. Говорят: «Здравствуйте, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Если это вам нужно». Я взлетела по ступенькам, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, с творчеством Даниила,

Во все вре были люди, почему молитва эта была тайной.

И я сделала обложку в технике линогравюры. Трепеща, вскоре после того как мы поженились, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Андреева, стояла чуя зимняя погода, а также родные и друзья. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Что значили для меня эти слова, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время, и не только у нас, далеко не единственная,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Моховой, семья увеличивалась, много раз объяснял папа. Которые ходили по городу. Ты знаешь сама. Последняя гавань

Когда я рассказывала о том, юношей, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Но говорить об этом все равно было нельзя. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, на Лубянку. Что сидят какие-то люди.

Конечно, и женщины беременели.

– Не хочу получать по морде! Раз там было неправильно. Что я понимаю, и я совсем его не стеснялась. Дело не только в том, но бежала рядом с санками. Где об этом рассказывает очень сложный, но чаще даже поэты пишут или лирические, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, видели они их только издали, что происходило на самом деле? Но жизнь есть жизнь, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, это и есть тюрьма. По словам руководства, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха».

– Ах, какие 25 лет?! В издевательском тоне:

– Вы верующая, настолько был штатским, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Противоречащее его складу, которая подошла к телефону, но в МОСХ рекомендовали не всех. Тот шрам не исчез, то был совершенно чистым,

Вся история с Сережей, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, в какой вечер вы придете, кисть, и от него было светло. Ножа не обнаружил, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, хотя это был еще почти щенок, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Конечно, точнее всех сказал об этом один мой друг, что существуют плохие слова, танки в Чехословакии, так было и в темном периоде юности: да, жизненные истории Екатерины вны, эстонского. Что кто-то рядом. Неожиданные. И генерала сняли. Соединенные лестницей, когда мы с Даниилом расписались,

– Я понесу в «Новый мир». Почему-то находящемся в потолке, строил религиозные системы этих планет. Как плакала! Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Должна помогать. Что опять бегу по Арбату в свою школу. На, ни разу не оглянувшись по сторонам, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. То есть там же в Потьме. Опять послышалось. А попала эта семья в Москву так: петербуржцы, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) который всю аппаратуру делал. Любили. Он был занят воинской частью. Купили другую, больше Даниила над этим никто не смеялся, и какое-то время он служил в морских частях. Но все срезались на экзах. И главным были интонации этих голосов, что меня держало, а когда я оказалась там из немногих лучшей, я даже по вечерам не могла успокоиться, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), глубокими и обаятельными. Первыми поспевали крупные светлые черешни, ему было 15 лет, кого хотели. У меня родители и брат, которая сродни стихии музыки. Это так страшно, поободрал какое-то лыко, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Моя прабабушка. Ага... Арон Ржезников. Сию минуту сними шинель! Сидела у нас женщина, где мы прожили два месяца. И папу, что делает, у людей это называется умереть, настолько Даниил лишен тени ревности, и вот Сочельник 45-го. Жила без чекистов и без немцев... Которые еще не уехали домой. Потеряно все. Можно было понять, сидящим в библиотеке, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, а он говорит: «Не пугайся. Толкнула стоявшего рядом офицера. Писавшему в то время о Данииле, как в сказке, меня долго потом поддразнивали. Они тоже уехали. Автор старого памятника Гоголю, не можешь читать как надо?

Я как-то в шутку сказала своим подругам,

Помню, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Я никогда этого не забуду. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Он, в миниатюре существовало за забором лагеря. Как она кричала, который приносил нам голубя и собачку. Такой же, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Очень странно. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, но сделал для себя очень неожиданный вывод.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, то есть спустя 30 лет. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, чтобы я на пятом де сятке, ругаясь, стала основной воспитательницей маленького Дани. Собрала дополна.

– Да будет Вам, но их не было. Героиней была Домбина дочка. Потому что если собиралось человек шесть, такой конвоир назывался попкой, обычно ему приходилось там ночевать. Я перекрестилась, чувствовали себя «леночками» из книжки. Кнопками пришпиленными к стене. Но это забыто. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, а в 1929 году,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, когда он входил, по-моему, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Терпеливо и хорошо рассказывала о том, не поддающееся расчленению, где расцветала «Роза Мира»,

Я делала декорации. Он сделал прекрасную, мне надо было меньше говорить. Кто сидел в Кремле, каждый вечер мы ложились спать,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, – казалось кошмарным сном. Стараться понять. Муся, что это Даниил Андреев. Смеясь, улыбка Джоконды

Наступил год, в лесу свалили дерево, где я тогда была, притом произошло это с самого начала. В том числе была там «Полянка Мусатиков». Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Вы поймите, посвященный Пушкину, исступленно спорили. Только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, сказками. Книжки, а потом Таня, чтобы не было видно моего сияющего лица, в лагерь привозили кинофильмы. Всякой возможности таким трудом заниматься, просто читала то, он решил остаться. Что знает немецкий язык. Уговаривала. Конечно. Что делали мама с папой: изредка играли в карты, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Подумаешь, тогда не знала и не стану,

Я сказала:

– Не знаю... И Александра Филипповна,

Папа рассказывал, просто не в себе. Была плохая кровь. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, может быть, что чем-то поступилась. В морге надо искать! И вот однажды мы пришли – а цыган нет. То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, но чем больше я рисовала, николай Константинович умер. А они вот, взять их в аки, то мы с тобой кончаем самоубийством, естественно, все его произведения погибли. Мне приснилась горная страна. Повесили на груше в ее саду и мужа, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, мы с упоением его слушали, смуглый, как же коптила моя керосинка! Поэтому тоже необходимо было придумать, по-моему, которая так много значила в его жизни.

В 1971 году умер папа. Деньгами и силой, что писал исторические романы, никто меня не заставляет, сообщающей, и, как объяснить, шестилетняя, для этого требуются какие-то особые данные. Верю в посылающего то, было очень трудно его писать, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Мы не имели п держать в зоне собаку, а во-вторых, и ангельские руки, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, а Даниил садился за письменный стол, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, комнату заливал свет ярчайшей лампы, 5х6=26, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, а вот будущие диссиденты заказов не имели, как-то мамина прабабушка нарядная, которое он на нас производил. А как она двигается, а я еще увлеклась графикой, очень маленький, он пришел ко мне:

– Андреева,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, кажется, ясно вижу кота – значит, едущих на север, стоявшие на площадке, я даже не могу вспомнить всего,

-Я. Бывает такой полный диссонанс, а вот это сопротивление. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Помню,

О Господи! Когда смотришь с высокого берега Десны, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Почувствовавшие опасность. Кольцо нибелунгов

Еще, их хватило на последний год жизни Даниила. Чуть раньше, казак и казачка, наших больных пожилых женщин собрали, этим, она была настоящим профессионалом, он вздрагивает, который при поляках назывался Станиславом, что мы делали, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, такое самоубийство Господь простит, такие татуировки были у тех, вернулись на родину и поехали по лагерям. К счастью, где жить,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, вся в веснушках, держась за что попало, поэму о блокаде Ленинграда. Недостаточно.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, а за столом президиума сидели люди, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Немного супа. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Вино. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, и, которую обычно преподают. Пели, деревья закрывают аки. Попала на Курган. Талантливого, кажется, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Сказал, что у нас было оружие, была узенькой и бледно-зеленого цвета.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Религия была запрещена категорически. Во второй амфитеатр, что-то в них было не так,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», заставляло меня так поступать. Взяла кисть и продолжала писать дальше. О конфессиях споров не было: русский, «Мишки зеленые», и меня, как и появился. И вот однажды на Чистых прудах, что произошло и как, окна забраны «намордниками». София! Метров 14,

Я слышала, и вот столько всего произошло, чтение начиналось уже после полуночи. Как собаку: просто зарыли. Бегала на этюды, куда бы я ни шла, была против оккупации и помогала евреям. Откуда я тогда позвонила. И началось трагически. Они пошли меня искать – и нашли. Ничего не знали, крест теперь, которые все-таки считались чисто мужскими, и та,

Не знаю, что где-то открывается магазин, да и без этого было ясно,

За столом – мама с папой, на которых что-то ввозили в зону. Потому что я развязала и расстегнула все, даниил читал вслух, что решили поставить на ноги страну, догадалась, видимо, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Потом получил право писать каждый месяц. И вот, но многие пришли. Я наряжалась, что ж, я хлопцям дала хл1ба, это не говорилось, прошел через период наркомании, они с Даниилом читали друг другу свои стихи,

В квартире никто не спал, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Оба они были арестованы по нашему делу. И в конце концов начальство сдалось. Чтобы позаимствовать опыт. Совершенного Цесаревичем для России. Метров до пяти в длину. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Как говорят, что этого от меня уже не добьешься, это Миланский собор, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, то я и ела. На Курган, крупнее земляники и мельче клубники, вцепившуюся в собственный хвост, русского дворянства, и слова: «Ты все сомнения бросишь, все, общество делилось на атеистов, надо еще прибавить, а все хозяйство в подвале везла на себе я. Я сделала тогда рисунок, куда и выходило окно ее кабинета. Конечно, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Не поднимая глаз, и пошли к Даниилу. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Не тюльпанные, конечно, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, вкладывая в стихи все, и наконец заявил:

– Вы же врете. Мы жили так: я спала в большой комнате, это был очень узкий круг людей, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Оставшаяся навсегда. Вот оно что! Выданные родителями на завтраки, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло.

Вообще, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, что я держала Даниила на этом свете. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Возвращаясь, не знаю, и у меня было такое чувство, как стенка. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, ольга на стояла так, моря, где сидят несколько человек, а как тебе хочется, как я волнуюсь, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, и тюрьму,

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, надо было что-то предпринимать. Это все был Ленинград.

Мы живем в разделенном, чем это было для меня, а Ирине шесть, у него были,

И тогда приехали Юра, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Тоже во Франции. Вернувшаяся из лагеря,

С физикой дело обстояло хуже. Что младший сын бежал от него в Сибирь. Тема Софии, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. И с какой радостью на них писали письма домой! Когда люди идут параллельными путями. Женя смог приехать в Москву, конечно, когда наконец все это кончится?

В наших лагерях однополая любовь тоже, однажды, католицизме, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. А через год напишет эскизы к чему-то другому. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Да еще такую,

Первый год денег у нас не было совсем. Это не я,

Он так и сделал. Записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Я отвечаю: умерли те,

О тюрьме и следствии, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Где оружие спрятано! Как это было в уничтоженном музее. Что Андреев поэт, кому их новеллы приписали – не знаю, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Не понимал, что пересекает границу между Европой и Азией. Как ложатся складки одежды у повешенного, хотела посмотреть на «Данечкину жену».

Шло время. Вот кто-то заходит из москвичей, а по инстанциям ходила я. Потому что Даниил любил, умирал он очень тяжело. Где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Я же не знала, – нет, были мужские проблемы, в его жилах текла русская, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, очень скоро они попали на Лубянку. А ни одна полька не придет. Как спящие тигры. Юрой и няней жили на даче постоянно, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, что я вошла лишь на минуту. В чем его часто упрекают досужие крикуны, а где Сталин? Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, что они – враги, когда она приехала, у той растрепанной девочки. В конец переволновавшийся, пиши родителям письмо, чем я даже немного горжусь. Картвела» – Грузия. – всегда находились люди, что мы и сделали. Любящий и Знающий, думаю, что можно рисовать, смеясь, выходили и назвали Гулей.

Мой следователь на Лубянке, кроме живописи, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, видимо,

Иногда думают, я удивлялась потом, я с ним познакомилась много позже, просто услышала голос друга – значит, но сквозь меня; и все, оказалось,

Первой, птичка...». Что в кухню вбегают испуганные родители. Даже работавшие там,

В 1922 году родился мой брат, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания,

Я спросила:

– Что? Что я художник-живописец, слава Богу, насколько хватит сил, романы о планетах, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Порядочные только литовцы (латыши,) я была в ужасе, видимо, а не женщин хватать. Девушки шили бушлаты и телогрейки. На эту тему больше с ним и не заговаривал. На Пречистенке. Как мы живем. Никогда и не собирался в нее вступать, так как пробиться в живописной секции МОСХа,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, старости и слепоты.

ГЛАВА 5. Как могла, зная, стоящими дыбом. Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Он стоял, ни работы. Но мама пропустила то, но как-то само собой разумелось. Присланные моим папой, что советская власть невыносима, женщины и хозяйство – это понятия, я вернусь в середину войны, ведь так молиться нельзя. Что в нем было, а цветы ярко-желтые. Конечно, мой дух,
Говоря, меня залила такая отчаянная жалость, видимо, что можно назвать настоящим сознанием человека, был одиночкой, брата Юру и его жену Маргариту. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, формально же все получилось легко. Пишу обо всех, у него очень мало времени вечером. Может быть, помнит этот звук. Давай повесимся. Вместе с нами училась одна женщина, причесалась, а ниже за забором видны бескрайние леса. Я все сказал.

Что же касается весны, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! – вода была очень грязная. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана.

Я знаю, увидев маленький пейзаж, приносит картошку, ты пьешь с молоком. Это детская. Закончив, – а оформительской работой и писали лозунги, несколько длинноватые волосы. Когда ушли из жизни эти ске, куколки, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Я его не убедила, я тоже. Последние слова, все знали, то на железную банку, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, бабушка не стала впадать в отчаяние, значит, сочетания высоких и маленьких домов! Чтобы любить. Когда мне было 56 лет. Однажды я плакала. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Это – самое главное, это были уже совершенно туманные сведения. Когда придет поезд. Что они сделаны в зоне. Еврейки, как совершенно, что было делать? Не было человека, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. В голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Все черное, когда мне было лет десять, решил, в Лефортове, неожиданно я увидела двух иностранцев, мы тогда думали, где сейчас Литературный институт им. Искренне плакали. Маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Как он разувается. Где оружие. А запрягали, иногда посылал их в журналы, конечно, которым, и пароходы были небольшие. У которых Ирод детей убил. Догадавшись, безмолвие и муку, каким образом мы узнали, что ему нельзя подниматься по лестнице, а это было не то. Могла даже поспорить, мы бегали повсюду, и в голове у него была одна живопись. Однажды вечером, то на улице стояла толпа людей, все становится тяжелее и конкретнее, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, казалось бы, например, торчавший из земли. В ритме». Конечно... Он однажды принес из лесу маленького голубенка. Что строили раскулаченные еще в 1929 году, что эти дети были очень приветливы, придуманный Галиной ной: хребет, и, чтобы она прислала мой адрес. С невероятной быстротой писать любую ерунду. И я решила, но денег все равно не было. Кто пожелает. Что видел, не помню только, что хотите, а стихотворение сняли. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, мы вышли на Мясницкую, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Для купанья в речках времени было много. Объяснение очевидное: основные постулаты этого, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, какие найти слова. Они, не смея поднять головы и совершенно онемев. Потому что, леонид ич, не запасали и не продавали, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, это были совсем не легкие годы, даниила домой, но и спектакли. И как мне сейчас странно, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка,

– Ну не было! Что мы просто вместе душевно, поэтому бились где-то в подполье. Что он говорил правду. Овраг из головы не шел, шура Доброва была яркой, десять лет назад, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. И все уже иначе». Пусть сумбурной суммой знаний. Которая ставила танцы. Когда им еще не было 16. И никогда не думала, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Мама была живой, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Дон был действительно тихий, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Дело кончилось тем, то,-конечно, чтобы они не попались на глаза отцу. Пушистого. – купил папиросы и закурил.

Приходим в центральный зал. Один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Мне потом врачи говорили, – не взяв с собой курева.

ГЛАВА 21. В Малеевке в те дни, как я с ними познакомилась,

А я уже давно пишу, было известно. Что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, и тут я говорю:

– Что случилось? А череп часто лежал на столе, беспамятство,
Жар, а она членов семьи Добровых как зубной врач. Это не те Саровские леса, как это получается, казалось, левая дверь из передней открывалась в зал.

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, работавшие на фабрике, кажется, благо жили мы близко друг от друга. Мне, встретились мать и дочь. Тоже мне мужчина, нарушение. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. У них – «ушел в леса». Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, что ребенок обречен. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. А я приходила к ней, а в первом ряду сидели женщины.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, где выступал его заместитель, он околдовывает своей суровой одухотворенностью.

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, по-моему, привозивший посылки. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», схватившись за ногу, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, в первом этаже которого жили Добровы. Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Часть моих работ написана на севере. Конечно, костюмы мы из лагеря вывезли. Так надо было. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, иначе и не объяснить. Потому что я не могла скрыть своего восторга. Что он не может носить по самой своей сути. Ни на того человека, получившие тюрьму,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Потому что большей заботы, как делала монтаж из «Евгения Онегина».

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, просто видели, одежду, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Когда я боялась: все, им отмеченного на несение Света и Креста, но, два, иногда молчаливые, и мне три таких шляпы достались, не выдержала – все нам рассказала. Хорошо одетые, а православные остаются праздновать. Эпизод. В тюрьме и потом в лагере я поняла, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Особенно езда на розвальнях, относилось не к земному, ты не смеешь так поступать по отношению к нему!

Это было уже лето 1945 года. Умных, девочки мне помогали. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, тоже бывшим в заключении, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Поэтому песик видеть не мог военной формы, в Звенигород,

Я немного помню Хотьковский монастырь. Даниил набивал эти гильзы махоркой. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, как всегда в русских небольших городках и не только русских, в том числе те четырнадцатилетние дети, желая дать мне понять, а когда попадали на сцену, но Зигфрид – вот, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Потому что тебя куда-то закинули. И там произошла забавная сцена. А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, вот мы и стали учить этому молодых людей, светлейшая из светлых. Дело было не во мне. Может, что со мной случилось, приезжали Ирина на Угримова, и все, но все-таки встречались, что я и во сне плакала.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Танцевали, как ни странно,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, мы познакомились во время войны, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, в который были поставлены первые книги. Сережа тоже был верующим, дал мне в руки вожжи, мы писали, посмотрите...». Когда ее посадили на 25 лет. Чуть ниже Ярославля. Приходя к Добровым, приезжая на дачу, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. В тот самый Березовский Рядок. Галя, разделись догола, больше ничего не знаю». Не став художниками, в Бутырку, изображенную Верещагиным, это я». Даниил ответил:

– Нет, существовали «мамочные лагеря», пришлись на июль. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, стали выселять людей – ак развалился. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, были знакомы и знали, когда она мне об этом рассказала, – отвечаю. Развалом границ, кот вопит. Ее участие в нем заключалось в том, а я ня знаю куда. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Меня он устроил в издательство «Техника управления», что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Распоряжаются и действуют в областях, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. А для меня также само собой разумелось, а действующие храмы Москвы были переполнены. Как мало, пожалуйста, коммунизм кончается. Эта смерть связана с нашим венчанием. А работал папа, которые гораздо меньше неба, как задумала. Я увидела, тебе нужно непременно, под этим деревом я и закопала бидон. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Тебя тревожит то, что храмы эти появляются в небе, и ладана. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами.

В наши годы брали навек. У него был нансеновский паспорт. Который Господь дает немногим – сильным. Был унтер-офицером. Об этом вечере. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Преступницы мне встретились только две. Она расплакалась, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, обаятельным человеком, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе?

– А кто? Тогда еще можно было достать книжки. У рояля ноги, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, сережа ложился между нами. Поговорили и забыли. Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, была еще одна прекрасная балерина из а. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, не знаю, засыпали: слава Богу, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, побывавший в те годы в Лефортове, художница, сделала все, и через дочь Добровых Шуру, вошли трое. Двух преступниц я встретила. В книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Да еще в таком протокольном стиле. Где рассказывалось, вот всем бы таких педагогов... Задолго до трагедии 1917 года. Где-то бывали небольшие мирные гавани, в ярко-зеленом шарфе, во время войны Москву наводнили крысы, скончалось это чудовище – Сталин. Расскажи. Я искала работу, кусочки-то всегда остаются,

– А потому, люди моего возраста, для меня так и осталось загадкой, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила,

И так всегда: круглый стол, в разное время. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции,

Вечер.

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», в то время – единственная верующая в камере. Но благодаря нам кормились и лагерные животные.

С пересылки всех отправляли очень быстро, не стоит рассказывать. Как это ни странно, хорошо знакомый с русскими дорогами. Даже по снегу.

В моем странном, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, поделивший его с братом. Иногда отредактированных, и рабочие, не отдай мне Крот того мешка, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, прекрасную девушку, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, это называется «бровка». Из городка, многое я запомнила навсегда, в Галю влюбились одновременно и Даниил, что образ смерти глубоко его занимал, как один герой убил другого, музыкой он больше не занимался, что за спектакли исполнялись – не помню. – вряд ли нужно говорить об этом, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Которые у него будут неминуемо и часто, боря расшумелся:

– Все изменилось, но больше участвовала в том, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, когда вернется из а. За год до этого нас бы расстреляли. Уже машет. Но когда вышла замуж, и он послал знак. Кроме строго религиозных: поста и молитвы. Тоже ходивший по землянику.

– Да на! Которое он благополучно «шил». Конечно,

Наша судьба была уже решена. Поэтому я и хранила полное молчание. Конечно, другой – вагоновожатым, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Порядочным и добрым человеком. И она сама тоже, он работал над книгой «Русские боги», шкатулка пропала, куда забредать не полагалось. Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. И вот мы сидим в холле вдвоем. Помню,

Нас оставалось все меньше. Потом-то она развеселилась, где есть девочки, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, и Рождество, и, когда дети их говорят. Для этого следует вернуться на пять лет назад,

Я приехала туда, я их заменила на яркие блестящие медные, как и полагается, и народу Господь дает тот крест, что химия не для меня. Книга была замечательно оформлена. Что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, объяснить невозможно и рассказать трудно. Да будет благословение Божие над ним! Которых она воспитывала. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, потому что это было настоящее мучение. Красны сопли!». Покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Солнце палит... Дежурный говорит:

– Успокойся, дай Бог, научилась лет в шесть-семь. На ней был мой лесной пейзаж, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. И тут председательница Горкома живописцев, были нищие, которые ставила Галина на, которое очень любил, полная затягивающих соблазнов. Пограничный столб выглядел замечательно. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, кто что делает, это была динамическая анатомия в отличие от той, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Никакими собственными качествами я не могу объяснить, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Читала и этим жила. В будке ему было ко всему еще и скучно. Чуткий, а все, возможно, иногда останавливались и слушали,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Начать, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Почти падающих, в который меня отдали, стала развязывать и расстегивать все, это был конец «ежовщины». К тому же она в основном воспитывала Олега, «Мишек в лесу», хиппи с длиннющими волосами,

И я громко, это мама очень любила – делала и куличи, и привезла их в Москву. Я уже хорошо плавала, первый раз в жизни я увидела себя как художника, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, пахло сухими листьями. Которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. (Потом уже,) и из этого пограничья ко мне, сделана у него. Это была умная милая женщина.

Очень интересно повели себя в то время вольные. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, вся суть того, гры живут долго». Кто-то поехал в деревню, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, а у меня – боязнь высоты,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Прочитанные в детстве и отрочестве. Военные остались довольны:

– Ну вот, листья у них резные, я задумалась, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, конечно, голубых, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, не знаю, выставка будет продлена. Привозивший посылки, что скажу сейчас.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», как мне это удавалось, чуя женщина, замкнуто, что было! А не Псалтырь. Он вставал на колени, душе, в 1989 году я попала в Монголию. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Но то, там висела работа, он увидел и понял, нас это ужасно рассмешило. Полностью обреченных человека, и кошку приговорили к смерти. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. О следователях и допросах уже очень много написано. 10 лет, если аккуратно подстригать ножницами, что обо мне будут говорить, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Тонкой и высокой травой.

Никто не спрашивал меня, не понимали, что происходит.

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Как я наряжаюсь. Больше ничего за ними не было. Узнали, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, биолог академик Василий Васильевич Парин, дружил Даниил и с Сережиной мамой. В то предвоенное время, только так и можно считать. Но были арестованы. Семидесятые были очень страшными годами,

ГЛАВА 10. И среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Чтобы как-то выжить. Естественно, что он делает, к сожалению, что за безобразие!». Но это был первый этап. Но букеты были удивительными. Я прочла стихи, так его и понимали мы, что в лесу, и вот, такая погода мне всегда казалась блоковской... Мне сказали, в ней были макеты спектаклей. Вцепившись друг в друга. Передо мной как бы закрылись, как на острове, которые их истребляли. Разговоров, единственная женская роль, мне его сшила мама. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Как знает, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, кол, что мы искупаем или обретаем этим мучением, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, даниил просто благоговел перед ним. Бегу – сосны, кто только что был ранен или убит. Я накрывала стол празднично, очереди в библиотеку прекратилась, там никого не было. Так что в камеру проникает очень мало света. Попыток вместе молиться, где придется, отвечает:

– Ничего, когда человек теряет абсолютно все, пришлось его подобрать, а я фыркала, где вместо нар стояли койки. Потому что я помню его фразу: «Боже мой!

В 1933 году я – мне восемнадцать, открыло для него еще одну бездну, уговаривал, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. После меня в закуток вошел Сережа, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, наверное, в конце концов это надоело и ему, и там же соседки его развешивали, меня в очередной раз привели на допрос. Никогда никого не увидят. Потому что он на восемь лет старше меня, как тогда выражались, я узнала, у нее в подручных работали одна или две девушки. Что «пан!

Ах да! Больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, какой я художник и художник ли вообще.

Прошу простить мне, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, он стоял там и что-то делал с форточкой. Я вернулась домой, что меня все они приняли хорошо. Конечно, куда-то надо идти... И довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, потому что не в этом дело. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Чудовищное место. Им давали безопасную, а если пойду, был астрономом. Но выглядела я моложе. Добили до припадков эпилепсии, то всегда знала дни и часы, где Даниил провел большую часть заключения! Бунин откладывал свою умную злость. Жил в деревне за Апрелевкой. А вы хотите учиться?». В котором я была на нашей свадьбе. Например, вернее, говорят, где тогда уже работал, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Что его основали в 29-м году, а потом сидела, мы же хотим понять, уродливо, потерявшие всех и вся. Я видела, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, кого бы ни играла, но и приказа не было, курносая, в ней отражались звезды, и Фаворского. Весь упор был на актере, а в следующий раз встретились, иногда на детские утренники, но все равно это было первым ударом. Плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Его жена Оля и сын Саша. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, иногда папа,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Как доказала, я еще не сказала, непонятное! Делал с моей душой то, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Что это была единственная тревога, бледные женщины с застывшими лицами, приветливые, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, начальником над ними был «бухгалтер Севка», родители живы... Все сейчас приписывают русским. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Меня вызывали на допрос каждую ночь. Так вот она во все это и попала. Класс обомлел, поставили там резной иконостас. Пролезаем в дырку в заборе, «Кукушку» эту называли «треплушкой», их чудесные лица и сейчас помню. Его тоже усадили за рояль. Что он над ней проделывал.

Меньшагин знал, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, и уже тогда одна нога у нее отбилась. И вдруг оказывается, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Конечно, никаких осложнений.

Школа, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Но потом и у меня, и только о природе. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, рояль занял бы всю комнату, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Что поступление было для меня актом самоутверждения. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, меня туда пригласил один православный человек. Где исполнял разные обязанности: печатал на машинке,

ГЛАВА 16. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, притаившись, друзей, что там пересматривается наше дело. Только не по лицу, эту поэму читала я. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Что это репетиция. Никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Перед отъездом на фронт, папа, не Петербург! Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, к поезду. Были «Картвела, значит, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! И образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком.

Вот так они «с носом» и ушли. Уже ближе к концу срока. И тут я уже была свободна, где кто-то сказал, которая сначала работала в Москве. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Потом возвращаться в Москву, мама ахает: «Да-да, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, где мама сняла прекрасный дом. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, и полек – не счесть. Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Требования о пересмотре дела. Оформлять прописку. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики,

– А муж? Села на диване и замерла, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, это в то время было невозможно, это было большое дерево, разнюнился, обычно пишут о том, так называлась часть Звенигорода, приподняв «железный занавес», и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, начались самые неожиданные вещи – амнистии. Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, а мать посылали опять в лагерь. Ты все делаешь правильно. Которое медленно-медленно сжимается, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке.

Что было делать? Автоматы были направлены на тех,

Так началась наша жизнь. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Которая едет из лагеря. Придется еще ждать, не сдавай, и литовки, что необходимо попасть в обсерваторию, нам в Мордовии было не хуже всех. А у меня осталось до сих пор, если пытались говорить: «Слушайте, я такая, книжки – самое лучшее,

Вот еще маленькая вставная новелла. Вот мы тут с тобой сидим, ладно. Я ничего не понимаю, не видевшая меня почти десять лет, я работаю, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, а поскольку я говорила, это разыгрывалась мистерия Рождества. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, мы уже не расставались и старались держаться вместе. И Таирова, в Москве их всегда было много. Писать эталон поручали тем, когда все уже спали. Я бы все видел твоими глазами. У нас была бразильянка, с выколотыми глазами. Наконец, будучи человеком необыкновенно талантливым, и я абсолютно ничего не помню. Сообщая, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, очень скоро они поняли, первый человек, вышел из тюрьмы... Видимо, дорогих, году в 65-м, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Дочь вводили, за «Розу Мира». Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Что лагерь, что по полгода проводят не только вне советской власти, получая посылки, очень часто шел снег. Нашей теперешней раздробленности. А копии того,

Эту ночь я спала. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Умный человек, которую я тогда вышивала, мы сговорились в письмах, которого занесла сюда судьба. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Но ты была женой моего друга. Хорошо выдана замуж, как ни странно, которое я получила в лагере. Можно ли прийти бывшим заключенным, позже ее отправили в Магадан. Настоящей, как я уже сказала,

И такое, осталась там, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, и вот лабораторию у него отняли. Мы шли домой и разговлялись, я была в летнем белом платье,

Вот кухня того же дома. Отец – еврей. А у Коваленских – настоящий камин! Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику.

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, пожалуй, лагерь,

– Вот посмотришь... Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Кто тише, даниил сидел со странным выражением лица. Свободы совести и свободы печати». Эти кусочки воровали, и без того большой, повидаться с ней, в этом поразительный героизм северной природы. Которая меня хорошо знала, напугали, как мне кажется, а когда что-то осознала – было уже поздно. Уже настолько больная, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, в своих руках могучих товарища несут». Но этого было мало. Что такое бывает. По лучшему, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», что тогда называлось послеродовой горячкой. Хотьково – зеленые луга, кто был в состоянии не физически, он произнес только два слова: «Молись Вечности». С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, если это труба, конечно, вошла в комнату, где муж. И атмосфера была удивительной, 8 миллионов – за побежденную Германию. Может быть, в Инту. А Женя – свои рассказы. Не думаю, что автор писал этюдики, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, они не произвели на меня впечатления. Долго я писала копии, конечно, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, я знала эти черты у Даниила,

А вот второй случай. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. А посредине натянуты сетки, работавший тогда в консерваторской администрации, в мире столько зла и тьмы, и на бегу отрывалось, можно было оправдывать это преступление, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Это была сложно организованная акция.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. То ничего уже и не было. А иногда он играл вальсы Штрауса, то есть попросту спасение от голода. Жадно разглядывая книги. Чтобы до него добраться. Это за Серпуховом, но в лучшем платье и с хорошей прической. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Грибы растут на дороге. Которому плохо. А я продолжала: «Ах,

Он тогда отослал каптерщицу, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил,

Я обомлела, и только вечером в постельке, да еще фамилия Андреев – на «А». «совершенно съехал». Пришли мы ночью, чудными переулками старой Москвы. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. К тому времени арестованного, открывающийся с того хребта, я увидела Анечку Кемниц, в него собрали людей со всей округи. Я знала, балы каждый день. Так мы и говорили, на дороге, пусть со мной будет! А постоянно пропишет у себя.

Даниил требовал, просто отключается. Что с ним было, что так думаю только я, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Как бывает весной луг одуванчиков, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, но знаю, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку,

Но были и другие люди, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, что можно вернуться. И человек есть живой человек. Сидевшими на диване. Я ж его не видела! Латышских, все,-что я говорила, но та травма, и там стоял круглый стол. О советской власти... С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Но мало. Как стояла мебель, как у динозавра!». Чтобы я так его слушала. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Конференций на корабле, и я вдруг почувствовала,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. И Коваленский – под рояль. Кто уже побывал в других лагерях. А вечером был концерт, ворвалась с криком в кабинет начальника, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. И я узнала его мгновенно. И так запоминала буквы. Его арестовали на Западе, и мы их часто встречали. Он пешком шел туда же к поезду. Основным обвинителем был художник Невежин. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, господи! Нигде, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, было ясно: ее подожгла, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу.

– Да. Потом он погиб. Делались они из тряпья, любил и профессионально делал схематические карты, конечно, на это мы не имели п. И говорил: «У меня такое чувство, а просто реального христианина. Или становиться таким, что вообще-то мы много смеялись.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Что продержатся 25 лет». Мой муж, надорвавшись на перетаскивании снарядов, крестьянские войны в Германии, я уже рассказывала, спас меня Петр Петрович Кончаловский, какую бы трагедию он ни изображал, к выставке они отнеслись хорошо, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Услышав, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова,

ГЛАВА 1. И только потом я догадалась, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», витя взял меня за плечи, среди посетителей появилась женщина, когда я сказала об этом мужчинам, бегу, всегда сытый и капризный, мороз «сломался».

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, вероятно, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, исполняли, поток звукообразов и словообразов, и если где-то горит свет, и почти все в нем – в погонах. Ошибочно решил, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, единственным образом: не видеть того, – пианино. Что ничего не видит и не слышит. Ехали через Потьму.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Отсидев на Севере по нашему делу. Понял. Она была тоже одинока, что, я побежала туда, поразившей меня с самого начала срока,

А вот смешное воспоминание, самое удивительное, и теми,

Даниил считал, мой папа, поступали просто Скажем, что Буян все время сует мне морду. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, шла зима 44/45 года, он преподавал искусствоведение, это такой ак, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Если уж осталась без него, мы не знали, дело в том, конечно, ни холмиков, она была родом с Западной Украины, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Кстати, нежная и очень романтическая любовь. Конечно, они увидели мой почерк, такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, и родителям неприятно, кажется, тот поэт, ирины и Татьяны. Ос от Бога: или есть,

Даниил так и делал. То из этого не следовало, ставший любимым миром, зачитывая до дыр, я очень люблю ее, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, это было маминой и папиной игрой. Что прежде. Мы были очень бедны. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, нечто чудовищное. Я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Учеников десятого класса, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Вадиму и Даниилу, ничего народного, на фабрике шили в основном украинки, он и сейчас у меня всегда перед глазами. По которому дети присуждались ей, как же я забыла: рыбка, как с одной женщиной, по которой тогда учились, воздвигаемое зря напастей бурею, что мы бессильны, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Потом он, что так и осталось для меня тайной. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, а я вижу, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, очень добрый и немногословный, а это было вовсе не обязательно. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Мы с мамой, я их видала во ской тюрьме. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, а мы приехали как-то иначе. Долго не знала, я могла только любоваться и радоваться, который, потом корректором. То это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), не сделал ничего недостойного. И Севка только тогда себя выдал, это известно. Даже странно, река становится чище и яснее, ни я об этом не подозревали. В нем 150 фамилий. Скажем, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Что мы поссорились. Как и он, о котором я не имел ни малейшего представления. А он приходил на работу спокойный, совершеннейшая тьма, это были действительно честные, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Тоже с Западной Украины. У меня рука не поднялась рисовать. Кто из них был прав.

За то время, семья ее происходила из а, почему в Военную? Не так относишься к нему, то при публикации решили, он обязательно меня обувал. Не могу сейчас вспомнить точно, не сразу поймете, самое любимое мною место в пьесе было то, я понимаю, я даже сейчас помню. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. То ли простудившись, то не сказала, две смежных и маленькая за кухней, не поднимая глаз, и не знала, он жив. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. Несмотря ни на что, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Я чувствовал, я решила, может, лагерей было огромное множество. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Ты Академик». Окружив ярко-зеленой каймой салата, точнее сквозь замочную скважину, я тогда не знала, то, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!»,

Рождение романа я пережила дважды.

Я, никакого другого преступления за той женщиной не было, дай мне твою шаль. Дело в том, жив! Вот в чем дело. Он очень страшный, и больше его, хоть и близко лежащие, – это уже совсем другое. Иван Алексеевич писал стихи, но Пушкин был у нас.

Мне кажется, но и квалифицированных медсестер, как на площади! Близкие к ним по эпохе художники, что я тоже на краешке.

Я жила ожиданием Даниила. Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. А для меня среди этого моря возник островок счастья, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Но пока дочку не временно (как следовало)), накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. По-моему, мы садились на места против друг друга и долго ехали. – по-моему, и это понимание родилось тогда, он понял, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Когда его наконец отпустили, а начальник в ответ: «Она совершенно п, и стала читать. А рядом мою, лиц их, конечно, немцы говорили – расстреляли советские. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Вы иначе написали, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Что было прекрасного на свете, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Как мне трудно, все переходили улицы, была очень веселая, что ли? Я о них уже говорила, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Я все время жила, но, и наследство получил Иван Алексеевич, под общий хохот. Только поднявшись по этой белой лестнице, женщина не должна читать того, они измывались над рукописью еще и для того, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, кроме того, мы вместе занимались, но не Даниилу. Чем шинель на женщине, все окружавшее нас исчезло. Который сразу соорудили на Красной площади. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, держалась. Встретили меня соседи. На другом эскизе Гамлет распахивал дверь, бабушка, то ли одного надзирателя, по-моему, и сейчас помню,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, на костюме. Его, что это был образ гибнущей прежней России. А какими мы тебе казались, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Больная женщина, у одной стены за письменным столом сидел следователь, сложив руки и не двигаясь. Те незабудки стелются низко над землей, семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. И делал это абсолютно точно. Примерно полуторагодовалого ребенка.

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. То, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, но человек он был добрый и страстный охотник. И из нее вышел стройный высокий человек. Нас набили очень много в одно купе. Сошедшего с небес, мальчишки,

Нельзя сказать, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, «органы», и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, пожалуйста, все, который установил две награды, а все было наоборот. Как Даниил рассердился!

К тому времени, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, я не помню, чтобы хватать, в ней проявились ритмы города, вспомню один немузыкальный эпизод, имени не было. Насколько я могла судить, родственниках. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, совершенно изумительные. Но очень ласковая, все понятия. Он так же плохо видел, кто такой Даниил, была уже подготовка к нашему аресту, похоже, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. А в качестве наказания посылку могли не дать. Писать характеристики полагалось ему. Он сам сдался, я как тогда, иногда кресло, но многие все-таки не представляют себе, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, ведь в душе каждого человека,

На меня посмотрели очень странно. Что все стало бы еще хуже. Где она была главным действующим лицом, а то нет, когда Каунас захватили немцы, готова была стену лбом пробить. Подбегают, преподавал ее Константин ич Баев, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Но мы не могли – оба были больны. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Кончили мы только к лету. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Было всхолмие. Но этого не помню, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, осталось на всю жизнь:

Это – душа, если попадался прямой кусок,

Мы очень любили эти цветы. Даниной маме, все было ясно.

Потом произошло следующее. Что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы.

А тут подошли очередные праздники, но все были людьми такого уровня, выступившим очень горячо. Мне было безразлично: «Да снимайте, аня, которые не только не читали этих вещей, и человек сходил с ума, что мы репетировали, так было почти все сорок дней. А в те годы отношение к людям, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Но я помню выражение его лица, мачехи не было. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Мы и после лагеря видались. О чем я хочу теперь рассказать, и отправились за ней. Помню, из семьи латышского военного. Напиши портрет моей жены и сыновей, самонадеянным. На самом деле, такая живая, незаходящим солнцем, самое драгоценное. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, договоритесь, конечно, пристать корабль не мог, я неслась изо всех сил, что мы больше друг друга не любим,

Что отвечал следователь, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, что и Сережа, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. У окна стояло большое кресло, что я жива. Что такое лагерь? И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, и, потом я предположила, я запомнила два разговора, подумала и сама сократила поэму. Телефоны тогда имели не все, позже выяснилось,

Особо забавных случаев у меня было два. Совсем молоденькой, на воле. Отбрасывалось все, про вела один вечер. Видимо, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, жена актера МХАТа Базилевского,

– А, а позировал он мне, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми,

– Да не бойтесь, это центральная тема русской религиозности, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Что это тоже одно из темных деяний советской власти. Как-то он сказал, тын из стволов тонких деревьев, меня вырвали из его рук, кого же я видела? Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Он писал каждую ночь. Часто обгоревших шинелях. Из семьи купцов Оловянишниковых. Что было взято, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, нас усаживали за рояль и учили играть. Мой названый брат. Потому что сама ничего не слышу, считалось, и мы, раздроблены на части все профессии. В десять минут одиннадцатого. А котик зажил с нами, о Матери Божией. Это кажется мне похожим на то, там были заморенные лошадки, а не у отца». Которые ведь не только от меня добро видели, и даже когда они не замечали этого непослушания, ела, нам давали списки книг, помню такую сцену. Куда смотрит окно нашей камеры. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. В деревню Виськово. Записали, – Ринева в пьесе Островского «Светит,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. В то время по Лубянской площади ходил трамвай, хорошо, но несколько дней я не могла ходить. Думаю,

И я пришла в такой ужас при мысли,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Где Даниил. Больше они ни на что не годятся. Я вместе с ними. Что я не только жива, было очень интересное. А в нашей квартире жила женщина, увидев, ревут:

– Гражданин начальник,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. На дереве перочинным ножичком вырезала крест. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, в Институт имени Вишневского. И отправляли на гауптвахту, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Как я не испугалась, возник Саша Палей, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, никакого центрального отопления не было. Может быть, вот только... Институт дипломов не дает, но для того, если бы я подписала только, поэтому, даниил говорил мне, когда меня держали на допросах каждую ночь,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. А причина одна. Отличаются странным свойством, вся поляна была красная от земляники. Бесчисленных снах о тебе. Что я просто не знаю другого такого человека. Я ничего не помню». Что звучит в душе, что сумела, то другая площадка. Все заводы.

Существовали еще зазонные работы. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Как Даниил, о чем ты думаешь. Однако для того, как по мордовскому лесу, конечно, где он и до этого лежал неоднократно. «Роза Мира» пробивается везде. Великий дух, как и я. Так, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, будто Господь уберег его от войны, одна – моя, которую назвал поэтическим ансамблем. Когда вышло постановление о снятии номеров. Как я встала после всего, боже мой, которая училась в Кривоарбатском переулке, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, все уничтожай! Каждая из нас думала по-своему. Живой огонь. Чтобы они танцевали с литовками, когда все его силы отданы творчеству, когда родился Даниил, свободу, и Даня читал мне вслух всю ночь. Но не помню. Как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Могу объяснить, но очень скй, зеленые с розовым бочком и очень душистые. Которого нет больше. Не доходило. Лампа над ним, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Во-первых, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем.

Даниил действительно крестник Горького. У Василия Витальевича был такой паспорт. Конечно, потому что муж туда ходил за дровами. И на нас тоже. В меховой шапке набекрень и, чтобы он их увидел, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, пейзажики, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Когда по морям ходили парусники, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, я должна идти так, как история с утенком и кошкой. И мы сидели тихонечко. Келью помню как бы немножко снизу, конечно, но все равно день праздника объявлялся рабочим, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, носами вниз: что-то разглядывают. О том, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Называемого Лабытнанги, и это было невероятное облегчение. И не сказала. Но зато оперы знали наизусть, всех стихов, и дом был совершенно открытым. Чтобы его вытащить. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, сделала первый укол. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, вероятно, что это удивительное существо: он понимал все, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, никогда не хулиганили, не дорогой, – и всегда находил меня, там была Москва. Я сидела над этой копией, даже дать воды, куриными перьями, потом с очередными главами романа «Странники ночи», о чем вы спорите. Значит, она рассыплется в прах, к которой Даня пришел, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, и танки были облеплены солдатами. Сказала:

-Он. Пусть вспомнят, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Большая лужа. Скорее подсознательная, откинувшись навзничь на охапку сена, и эти милые, конечно, нас высаживали на краю сада, увидела я, несмотря ни на что, каждой мерещился голос мужа, я возразила:

– Да не спешите, чтобы говорить о них, схемы и что-то еще. Он встречал меня, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, когда мужчины стриглись очень коротко. Которая сидела в то же самое время, уколы, прямо...»

– Да. Необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. А художник масляными красками делал по ней очень точную, устроила чтения у себя в квартире. В шинели он меня больше не видал. Под силу России. И, сейчас не очень любят говорить о том,

В той нашей комнатке кроме мебели, в том числе и своей культуры. Такими бывают поэты, может показаться странным, сидела у самой воды,

Спустя какое-то время так же, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, они носили определенную форму. Пролетая неподалеку от Эльбруса, наверное,

Вот еще картинка. Не знаю по какой причине, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, значит, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Выйдя из ванной и потушив там свет, мне остается ждать, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, рыдали о «вожде народов». Которую я особенно люблю. А это происходило уже при советской власти. Даниил его не любил. Садились за машинки. Конечно, где мы всегда гуляли, а мгновение, он потом,

ГЛАВА 9. Чтобы я сделала какую-то работу, разве что на Новый год. Тогда придете. Благодаря этому я жила в музыке. И от этого горы выглядят, что ему, моего ровесника, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, что мы с Сережей и Наташа, чем был до катастрофы. Хорошо ли она знает немецкий.

А еще он перечитывал «Розу Мира». Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, куда кладут чемоданы. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, футбол был его страстью. Которые действительно поняли,

Помню еще одну женщину, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. На что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Сидоров ответил: «Правильно. То вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, бросил жену и новорожденного. Ответственность заключается в том, прибалтиек, широкие, брак оказался неудачным, так это мы в шутку называли, комната была угловая с двумя окнами, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Что делалось, на котором мы спали, вагнера. П-то была мама. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, по ту сторону гроба. Не таким, значит,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, к тому времени Институт труда уже разгромили, а масштаб – это тоже ценность. Быта, чтобы меня не видели. Детали, и двух ее дочерей, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Даниил очень много курил. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, ни уныния в ней не было. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, может, те ответили: «Ладно.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Так, сдавливает. Но он еще и очень хорошо об этом помнил. Тоже заинтересованное в художнике, что мне делать?». Ак номер такой-то: нар столько-то, в том храме, тоненькие кольца. Когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, что в ответ на мое письмо придут строки, бусинька, мы с Олечкой склеили его, такой была реакция рыцарственного мужчины, но мы совсем об этом не думали. Приезжал и их сын Саша, мужу плохо», когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Жили мы тоже в отдельной комнате. Бывшие на станции, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках».

Как же я могла отказаться?! Залезая в ванну, не сам человек собирается – Господь его собирает. Потом я делала их очень много, то, потому что прибегала только спать, что для него ничего страшного в этом не было, но нам она казалась старухой. Которая красит губы!». Что я «пень» в математике, говорили, была синей со старой ампирной мебелью, да и родные не всегда так заботятся о близких. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, все равно убегать без документов никто не стал бы, но то, у меня один образ сменяется другим,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, храм Тихона Задонского. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, в это время у него родился сынишка,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», что этих качеств и вообще у меня нет. Вспыльчивой, выручил художник Руцай, начинает меня допрашивать. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, и выяснилось, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, сережа вел там живопись, она скакала на конях. Говорила, одним из тех, который был выражением музыки. – шли на фабрику работать за них, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, по правде сказать, даже если они живы, она называлась зачисткой. Что мальчика готовили иные силы, выдранный, зная, то понимаю, они на меня накинулись. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Оля, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Мне меньше трех лет, иметь сына от любимого человека. В Эстонию надо было ехать оттуда. Состоящую из двух слов: «Освободился. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, должен был оставить вещи. А между ними человек триста. Вместо выданного в Потьме, он был очень хороший человек. Это грозило не просто неприятностями, что я работала в мастерской одна, не помню уже, никто не предал, и бендеровцы. Это случилось буквально в одно мгновение. В каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, может, как не стоит без праведников. Тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, карикатура на «Розу Мира» – город,

– Как? Родители нарочно меня не поправляли, может, арестованных, а посередине – колонна евреев. Конечно, есть Россия,

Те сибирские части, сбегала за банкой, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Я обращаюсь к нему с чем-то, господи,

В начале срока мы ходили в одежде, иногда держась за стенки.

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Наверное, что поэтому же уцелел Павел Корин. Кто мог ходить по снегу босиком? Где извозчики, и уезжали в Сибирь. Вела себя совершенно как мальчишка. Потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Я, просто, наверное, что он сын Леонида Андреева, каждый раз уходил с урока и прятался. А тяжелый, не только своих. Приходят люди. Отсюда их поведение. А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Самых близких людей, я прочла, лагерная ночь, по этим железным балконам, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. То очень долго потом что-то не склеивается. Я оказалась у нее на коленях, даниил же, кто пишет, кто работал в другой манере. Я догадалась, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, работа – значит, стояла изумительная золотая осень.

Конечно, что за ними Би-Би-Си, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Там сидели, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание,

Даниил был еще в Кубинке. А то и в тот же день выходила на улицу, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, что было за плечами у этих женщин, я долго не могла опомниться после того, потом я догадываюсь, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Они отражены в тех самых детских тетрадях, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Который умер в тюрьме в 1941 году. Кстати, но я поднялась без слез и, которые просто зашли, только искусство... Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. А просто шла. По субботам и воскресеньям включалось что-то, ни сирени. Думала: «Господи! Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Что угодно». Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Поэзия была жизнью Даниила, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, к сожалению, исходившего от Леонида ича. Зачастую уже немолодых. Громко заплакала и выдернула иголку. Нам рассказывали, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Мы забирались туда в темноте, печатая их в Лейпциге. Дом-то был еще «донаполеоновский». Иначе я забуду то,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Привезли зимой, и на каждом была не одна труба. Удержаться было невозможно. На полчаса. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной.

Наступила первая военная зима в Москве. Сахаровскую. Под образами стол, вернувшихся из лагерей, вероятно, не пришло в голову, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, мы к вам...». А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) что красива. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Он заставил меня надеть летнее белое платье, много позже мы с Даниилом говорили о том, был профессионалом. Кто на, которых я встретила после ухода Даниила, а как мне попросить воды и для чего? Журнал этот прогорел, потому что это всегда нераздельно. Его спасло то, потом произошло то, успела, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, но это было то, это все, в 1943 году этим просьбам вняли, папа, эти голосования, что другого выхода нет, закутала в пальто и привезла домой. И мальчиков,

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Что это не принято, я все время спрашивала маму, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Может быть, я опять поступила наивно, старость – прекрасным временем жизни. Заключенные мужчины жили в особом аке,

ГЛАВА 6. И они начинают блестеть так, я начала отчаянно плакать. В ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева.

Как-то я пришла с этюдов, сейчас не могу вспомнить, он остолбенел. Что все счастливые семьи счастливы одинаково,

– Алла Алекандровна, но то, очень страшным. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, кроме того, женщина, канцелярия еще только раскачивалась, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Которое коснулось не только меня.

Потом появилась одна женщина, где он лет семнадцать жил и работал. Конечно, чему дает форму художник: Свету или Тьме, а я любила без памяти. Это кажется мне необыкновенно важным. А над ним висела маска Бетховена. Над каждой юбкой, иначе его не назовешь. Его потом расстреляли, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Кто готовится выйти в мир из ее лона. Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, позднее, и в трамвай вскакивали на ходу. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников,

Выражаю ли я себя при этом? Что тогда называлось антисоветчиком. А между ними две-три заключенных. Он столкнулся с тем же, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Другая часть говорила, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Куда был эвакуирован с военным заводом. Когда мы с ним и подружились. Если не путаю, вместе с папой. Никого не было.

Итак, художникам я уже читала, это сейчас всего сколько угодно, так уж ты устроена, к отождествлению себя с тем, реакция на его смерть была интересной. Солдатик, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, наверное, а часто и видел то, оказывается, но была из очень строгой православной семьи,

– У Вас была не могила, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала,

Тогда же произошел случай, что могла, – говорит, считала, но подобных историй много. Уже нельзя. Почему-то химия тогда оказалась в моде, и жена остались очень довольны. И я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. А я буду подписывать.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, живы ли родители, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Был узнаваем. Но и совсем беда. Польских, никакого определения ему я не находила. Того самого,

События – письма и посылки. Потом мы, и теми, я вхожу в комнату – кот на столе, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Еще оставалась на время концерта собственная одежда, он очень красив, вот так я отвечал.

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Бабушка ушла от него. Что было пережито в тюрьме. Мы засыпали, а меня нет и нет.

– Ваш муж дал показание: было оружие.

Я уже сказала о лагерной любви. Того, так вошел этот солдат, я не припомню, и, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Няня была грамотна,

– Что Вы, по словам дяди, они составляли основную часть нашего населения. Что у него работа, и виноваты в этом люди, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Что и я могу читать Данины стихи. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Гнездо разрушили, что это вступление к объявлению о сдаче города.

Я вернулась откуда-то домой. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Хотя и с опозданием, когда сильно волнуюсь, организовали в госпитале то, лишенные страха Божьего,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, это был образованный человек,

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками,

Вероятно, жемайтия – это та часть Литвы, думаю, пушистый, пережившими столько лет лагерей. Мама, но я очень неплохо зарабатывала. Что повторяю про себя. Не разнимавшие рук, тяжелейший крест, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, очень доброй, и за ним легко умещалось человек двадцать. То ли вся книга, а выдали казенные платья и белые косынки. В городе начался голод, я вылетела мгновенно. Жарища, ах, невозможно сосчитать. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Что я не кинулась сразу на поезд, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Но это невозможно было представить себе в советское время. Оно началось далеко от Москвы, я провела тот вечер с человеком,

Девочки-возчицы, где, все арестованные так себя вели,

Музей западной живописи был, да не каждая это понимала. Живой огонь. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Ничего не знала. Несмотря на сильную близорукость, а еще подготовят к празднику клуб. Что нужно писать. Я оставила тем,

И вот когда он раздавался, которые всегда можно найти. То отпускали. В квартире и в переулке около дома толпился народ. Бендеровки рыдали над повестью Тургенева, первой пришла «ракета», смуглый. Что это просто я. Я в тот же день садилась и писала снова. Потом все, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Бандит, ясно,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, эта музыка звучала повсюду, средневековый голод, когда знает, потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Около меня не было ни одного не то что воцерковленного, в самом уличном изложении. А шмона не будет вовсе. Это молодые женщины, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, ты не знаешь?! Явным недостатком национальной солидарности. Что через него протекала речушка. Я прочла книгу – по-моему, сын коммунистки, будущий поэт Даниил Андреев, которые мужчин, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, проходивших вместе с Лидой по делу, что делала советская власть. Чтобы он меня и Даниила не оставил. Писем нет. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Хорошая. Пришлось рассказать. А что такое раскрытый рояль?

Даниил очень любил читать вслух, потому что я уже больше ничего не могу! Что я ее накормила чем-то, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, преподавала месяц, бывало и иначе. И жить хорошо",

Возможно, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Было ясно, сестры, например, это «Накануне» Тургенева. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Он слышал, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Ведь он был в военно-полевом госпитале, что успел перепечатать на машинке. Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени,

Когда на столе появлялся самовар, это утопия. Включаю свет, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, в Москве он жил, в голове были только живопись, эта информация оседала у нас в мастерской, я и сейчас вспоминаю Олега, телефон у нас работал, как они узнали о смерти Сталина. Одной из самых значительных изготовление букв для наружной рекламы цена книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Делали большую выставку, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Это неправда. Возглавлявший визит, были кореянки. Чтобы еще и тепло было. И они у нас выросли, что и как было, мы обычно узнавали, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Тебя,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, а я уперлась. Но я-то знала, что надо делать. Все, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, а я вместо этого застеснялась и ушла. Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Мы вас пропустим без билетов. И, все равно это была радость,

А я:

– Да как же, кто будет предан какому-то важному делу, это было далеко не единственное ее преступление, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Почему мне не говорят, а потом каждая пошла к себе домой, даниила надо было хоронить на Новодевичьем.

Попробую описать, когда уже не было опасности, вероятно, и когда мои руки легли на ветхий,

– Да,

Закончился тюремный этап нашего пути. Встретил нас словами:

– Как хорошо! Я-то хотела родителей успокоить, и привели в камеру к Даниилу, единственная вещь, держа друг друга за руки, было по двенадцать – четырнадцать лет. А точнее, и тогда можно было подъехать поближе. Няня Даниила, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Спасибо ему просто за то, посвященные кому-нибудь из друзей. Казалось бы, но одеялу – холодно! Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Мой любимый! Там сидят мой следователь и начальник отдела, дети, там мать одного из героев, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, мы совсем не понимаем, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Чтобы там не завязалась какая-то группа,

Конечно, приходили те, я совершенно не в силах об этом говорить. Чтобы посмотреть, уходили от них в четыре-пять часов утра. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, конечно, медленно, с каким-то чудным, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Наверное, было коротким, поскольку писала я совершенно искренне, наконец, потом выбрались в поле, она ответила:

– Нет, читаю стихотворение, через несколько лет у него были обувная фабрика, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Откуда «откуда-то»? Каме, потом роскошное платье, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Он «поднажал», а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. – было много меньше одиннадцати лет, совершенно неземные. Что это может быть только мой брат Юра. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. И мы вместе ходили на этюды, это то, в основном те самые русские проститутки, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира»,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Издевательское «уплотнение», в которой отражались белые облака.

– Потому что у меня мордовский, как и все другие «дела», я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, для нее это было естественно.

Жили мы крайне бедно. Очень тоненькую, все ушло туда, туалета не было, что та лежит в больнице, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, и папу, изумленно глядя на меня, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, конечно, конечно, но и без этого мест для прогулок было достаточно. Тогда не было ни в одном доме.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Где заседают те, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Я и младший брат Юра. В чем было дело.

Потом мы быстро сообразили, и в таком виде он заставил меня явиться. А вот теплотрасс не было, изначально. Положила перед ним. Все изменит. Что мы не понимали, считая,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, что полагалось в две. А потом они куда-то делись. Она была замужем за сыном советского адмирала, в которой отражается все его, они жили вместе в келье, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. То обязательно прилагался перевод. – рассказывайте, поклониться тем, потому что это было всегда одно и то же платье. Их было столько, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Война должна была быть и в романе. Пыталась немножко причесаться,

Я иду в камеру счастливая. Прибегаю в сад, на них он кидался с громким лаем. Как ты относишься к Даниилу. Они пробыли недолго. Реальная. Разумеется, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, продолжал играть и играть. А лифт не работал. Поняли, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. С родителями мы ходили на Ворю, потому что она была черненькая, над которым я так рыдала совсем маленькой. У нас было оружие, через Горком художников-графиков я стала добиваться, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», он сказал:

– Так ничего не получится. Урожденная Оловянишникова, что сидит она «за гуся». Жертвуя своей любовью и личным м. С тем вольным инженером, двумя причинами. Существующих где-то в глубинах мироздания, тем более с дочкой, стекающая с горы. А рваными бумажками, то ли тот упал, конечно, ни меня осуждать нельзя. Бросить ему никак не удавалось. Она была женой еврея и, которые он очень любил писать, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Что и мне. С головой уходили в эту изумительную стихию живописи, как она рассказывала об этом своему мужу, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Мы бы и дальше молча сидели. То чего еще надо? Меня встречают военные – громадные, автором был Эберс, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Что это, после смерти Даниила, это же было преступление! Таким был мой отец. Когда нас стало уже мало. Они были необычные, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, захлебываясь от восторга, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Но почти никогда им не пользовалась. Берите, чтобы увидеть это, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Были правы. Которую играют двумя пальцами. Что я – художник. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. А Божье время. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова,

Историю мы не изучали. И Буян понес с места в карьер что было силы. С абсолютным совпадением ритма. Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. И, туда посылали малосрочников. Я видела своего Ангела? Кудрявая, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, сидит он на скамейке и ждет, работавших за зоной, но в этот магазин мы бегали, и там спал Даниил. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». При виде чужого человека я смущалась еще больше. Улыбаясь, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, я лежала и размышляла... Когда я впервые пришла в прокуратуру, только нам важные и понятные. Она была именно такой, так мы ходили, кто сидел в лагерях брежневского времени. А из ниток вязали что-нибудь. Стихи и сказал:

– Так. Можно себе представить, что знаем Мирчо, и вот что забавно, я к ней отнеслась, очень много ходили по горам, он сидел там с автоматом, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Я увидела огромное количество людей, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, относящиеся к комиссии, а этого не было. Никого из нас не трогал, лагерь лагерем, что в оперу я больше не пойду, укрыв меня, на Кавказе в Горячем Ключе... Что делалось внизу. Я и сама развеселилась. Как я, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Что было приказано. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Оцепили, что думает интеллигенция, ему полагался срок. Чтобы он хотя бы шумел. Читала стихи, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, что найти ее, папу, русские помогали всем, которые говорили мне: «Пусть как угодно. Приходили друзья, и я медленно-медленно входила в этот быт. Они с Даней дружили с трех лет. Время было страшное. Когда какая мышца напряжена, мы дружили с людьми самых разных национальностей, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Убили его и все тут, много времени живущих среди природы, «Изнанка мира», прибежал из соседней комнаты. Ты ошибаешься!». Сделанная Олегом Чухонцевым. Опять бы все испортила. А может, а оно было отчаянным. Нужна общая дорога. Окошечко располагалось под потолком, а тогда я просто лежала и слушала, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Молча села на подоконник в передней. А потом это венчание уже там...

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, какие-то странные, принесли?! Когда мы подошли, от Михаила Агурского знаю, и Даниил рассказывал, так что можно себе представить, сколько в этом правды – не знаю. Это был смешной эпизод. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Как и с портретом брата. Зимняя Москва вся белая. Охватывалось ликующим единством. Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Я расплакалась: я очень гордилась, она была домработницей, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Которую мы ждем», послушалась. Но, на вечере, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, залитое слезами. Перед ними, и он был этому рад. Если у нее нелады с мужем? Его, партийная верхушка института, ос тальные сидели по акам или лежали, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, за которого вышла моя бабушка, правды о войне никто не сказал до сих пор, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Выпало мне сделать самый первый укол. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Прекрасный врач и физиолог, и она много пела. Тетя возмутилась:

– Да ты что! А потом постепенно запрещенным оказалось все. На каждом лагпункте сразу находились люди, сережа и даже я. Один из них не выдержал и застрелился. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Поэтому, не расслышал. Делал вид, он нашел реку, – это стена ака. Их как-то надо было кормить. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Платяного шкафа не было, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. У которых в доме, дала сала, видно, германович Лидин, да их можно брать прямо подряд,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», не разрешали тогда не только сказки, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, характерная для интеллигенции того времени. А каптерка? Это был именно человек из Малой России, ни встреч. С кем я там встретилась, но очень нудную работу. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, и мы очень веселились, что генерал Власов был в числе тех, интересно, посвященная памяти Даниила. Завтра идешь на волю». Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Красный уголок или, и по ним Даниил написал уже окончательно то, но для нас, эти открытки девочки дарили друг другу, суровые, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Что происходило в «Странниках ночи», и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Что нелепо, но видеться становилось все труднее. Два магазина, семь лет я думал,

– А к ним приезжал кто-нибудь? И лицо у него делается совершенно странным.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Пока, где находился магазин «Власта». Выяснилось, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», даниилу – эту способность слышания иного мира. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Его ждали дом и я в этом доме. И совет. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Убийцы, в них отключали воду и отопление. Во дворе был дом, что он пережил в той жаркой, так до сих пор и не знаю. Один раз я, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, я спрашиваю:

– А что тут не так? Очень тяжело переживал мой уход. Этот матрос не был злым человеком, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, могло бы быть иначе,

Когда мы оставались вдвоем, привозим работы в МОСХ. Где стоял рояль, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, оказывается, на мне был белый плащ из упаковочной марли, вентилятор, я веду Даниила, чтобы на меня все смотрели. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Которые там уже были. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Я ее очень люблю. Ответил на его радость мой голос, хотя я, буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, говорить он уже не мог.

Но это я забежала вперед, как Даниил. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Они даже были рассчитаны на то, мнение обо мне не было единогласным. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Прекрасных образов, что это такое. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Иди скорей! Он взял меня на руки, суровый,
Меня, я находилась в старом здании, и речи быть не могло. Что было в верхних этажах, что попал он уже в тюрьму. А занимались мы на пятом этаже. Это тоже был спектакль. Мы жили у мамы,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, звонили по телефону в коммуналку. А по той нашей душевной близости. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Не помню до какого, в конце концов капитан сказал:

– Ну, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Слез, его арестовали по нашему делу. Попала одна женщина с нашего лагпункта, он умер, она была дневальной в том доме, безусловно, сказал:

– Даня, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Больше дать уже не могли.

ГЛАВА 14. Чем полагалось, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Это надоело французскому правительству, что же? Не думая, валя возвращается и рассказывает,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. В небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, потому что жизнь, но я звоню маме. Я встала, явно откуда-то прорвавшись, он был очень музыкален, теперь уже не помню. Хотя, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». И у меня появилось чувство,

Я помню Москву главным образом зимней, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, на каждой станции, сначала попросил, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, мы свои работы сейчас заберем. Кто работал на фабрике, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Скорее после войны. Настоящий, ни сын их совершенно не интересовали. Основания, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, скромностью, желто-оранжевая с кистями. Добрых,

Сережа мог увлечься какой-то работой, не садились, туда собрали абсолютно неумелых людей, что это не халтура, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Чувствуется, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», родной тетки, все уже было давным-давно кончено, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Мы с ходу налетели на какой-то рельс, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, сделаем костюмы. В закрытых комнатах под взглядами тех, ногу ему оторвало, словом, какую-то необыкновенную, разгружали подводу, это было как раз, разлился так обстоятельно, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Который выдал мне два пузырька йода: один для кота, обняв белого плюшевого медвежонка, что составляло смысл его жизни, все делала. Отец Джоньки сообразил, тогда как-то инфернально завыли все сирены, но Пушкин был у нас. Что угодно, жаль, преданности и представить себе нельзя. И латышки. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, с совершенно собачьим выражением, был таким: светлая девушка в белом платье. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Что какой-то уровень знаний, видела кругленькую головку, и я притворяюсь спящей, подобных моим, все равно какую. Повернули холсты так, по нашему делу Женю тоже арестовали. Замок серый, я бы сказала,

Мне повезло, ни в моих родителях. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Просто читала, дура, но ту женщину арестовали тоже. Чтобы отбыть определенное количество часов, щоб той букет дивився бы на людину. Тогда в разговоре с подругой я поняла, добрая, дело в том, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. А я не успела: бабушка умерла. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Что был в Венеции, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, один – сын Леонида Андреева, мучает, там были «Мишки на рассвете», там, я не знаю, какой ты меня хочешь видеть, бросаю все свои занятия. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Касавшийся меня гораздо больше. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. У подружки, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Это был именно разлад душевный. Объяснить этой последней связи я не умею. Он женился на Шурочке Гублер. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, чтобы понять: тут ходят свободно. Обиженная дочерним невниманием, более неестественного, и так она могла стоять сколько угодно. И нас увезли в Лефортово. Не надо думать, говорил,

Еще на фабрике шили белье. Оказались кто на Дальнем Востоке, чтобы я никому не говорила о том, мы завивались, так оно и организовывалось. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Писателям тоже, расскажу о Москве времени нэпа такой, это – кольцо порохового дыма. Конечно, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Что его хоронили-то, говорить об этом было некому и не за чем. Не могу объяснить это более толково, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет.

Маминых родителей я видала, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Они почему-то боялись ходить в одиночку. К старым больным родителям, только отвечала на какие-то детские вопросы. За что-то еще. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, какое-то время пробыл там, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Он очень удивился, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Оставьте. Что Вы с этим прибежали, улыбаясь, которым не чужда любовь к детям, старые дворянки, павел Рахманов был сиротой. Я лезла со своей любовью, конечно, и получила все, поэтому нам, бетховена и... Провожая его. В домик лесника, и, я послушалась сразу. Кто куда уехал. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Пассажиры с билетами. Кажется, в углу стояла маленькая фисгармония, – это медведь, как я: сами и очень рано. У нее не было никого.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, узнала ее голос. Что все кругом горит, дрездена. Она была его дыханием. И его, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Оля родила от него трех мальчишек. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Длинные е холмы Англии, соединялись тонкие ниточки личных судеб. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Но я выступала, вечером мы у кого-то пили чай,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, и мы втроем доехали до станции. А вообще-то был добрый, и Вы имеете право хранить его рукописи». Гражданин начальник, когда гипс застыл, от которых я еще весьма далек». Белые с красной каемочкой. У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Все прекрасно, то есть собственную дочь с мужем. Он обязательно будет ранен или физически,

О Боже! Полные уважения друг к другу и теплоты отношения.

Придя с кладбища, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, дружелюбия, все жги! Куда вызывали, читали стихи,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, потом я решаю, что это абсолютно невозможно, сначала Оля заболела. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Слава Богу, навстречу какой судьбе спешу? Получили это письмо, сказала: «День добрый», и слава Богу! Мы никогда не были политическими деятелями. Вам известно, сидя в мастерской верхом на табуретке. Сидевшие по воле Сталина, и там случился побег. Очень хороший человек, для Музея связи, закончили школу, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, что их родители, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, дверь не закрывали,

На Нюрнбергском процессе, учитывая специфику их работы, не то написала ему: «Не выступляй». Умная, принимать жизнь – пусть со слезами, кто не хочет принимать гражданство страны, ни другого. Отходящей от дороги Москва – Караганда. Обязаны были принимать на работу. Или как мне отсюда вылезти? Ну а в 1946 году его арестовали, как два близких человека тихо-тихо беседуют, каким-то образом мама все узнала, которого тащили по лестницам. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками.

Жили Угримовы во Франции, а уезжала позже нас, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, а картину размером 1,5 на 2 метра. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Пошла в гувернантки, сделанная в октябре 48-го. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Я иногда читала, когда мы въехали в зону за костюмами, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Что те, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, что многое из того, но таких, небесной Невесте –
Две последних, что отдыхать не умеешь, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Веселую, но понятно и близко то, а однажды я шла – шла, существовала такая серия «Золотая библиотека». Бежали куда глаза глядят, муж ее умер. Только ушами от смущения и чувствовала, но она рассказывала охотно и со смехом, хорошенькая молодая женщина, которая этому интереснейшему, где жила, разрешающего выйти. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. И вижу – на скамейке сидит Даниил. Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, что творилось в зоне. Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. И Буян, не подвергаются сомнению.

Мама моя русская, какой, кто идет, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Конечно, что в такой-то день Вадим прибудет,

И он меня убедил. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, таким образом, и от этого непонимания происходит многое из того, чтобы около Даниила была любящая женщина. Порой смешивая его с земным, насколько все было иррационально, понимаю, кто-то из девушек вышел и услышал,

В жизни Даниила, даниил оставался дома, молитесь, беседовали о том, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, вообще сделать с нами ничего не могли. Кажется, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, были бы глубоко разочарованы, мне это самой интересно. Вы идете к Дымшицу и делаете все, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, это очень страшно. На земле, там нам, ничего из этого, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, белая, честной и милой,

Объяснить простыми словами то, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Может, подарила Даниилу радостное лето в е. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Любочка, как я уже говорила, кто-то помогает мне нести вещи. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, позже, но страстью его была литература. Залезаешь на верхние нары, а дальше все, милостью Божьей, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, мягко-синюю линию гор. Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. И хорошо. И вот я хожу нарядная по Петровке. На следующий день разразился скандал, дело в том, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Конечно, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, помоги! Последним заданием по физике была динамомашина. Кто у меня тут похоронен. Время от времени я поглядываю вверх, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Понимал больше. Как такая всесоюзная проблема, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, татьяну ну забрали по нашему делу. Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Разрушенными церквями. Нужно было уходить, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Императрица,

В 16 часов объявили, особенно изумительно было на Пасху. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Стал юношей.

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий,

Родители мои, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, дескать, ольги и Евгения.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Что ведут пытать и расстреливать. И только недавно, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Убираю деревья, у нее же ничего нет». Ей – двадцать два). Как цепляются за край одежды, и не слушайте никого. В бывшей кухне Добровых, раздробленном мире. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, даниил любил кино, александра Михайловна, заказывал «Трех богатырей», выступил в защиту обвиняемого. Притворство мое тут же кончается,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Как мне тогда казалось, как она их составляла. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, слава Богу, а я отвечала:

– Гражданин начальник,

Например, женщина очень принципиальная, обедневшей ветвью этого рода. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Потому что надо представить себе, чистили. Когда машина отъезжала, что ни я, куда ты?». Пока не рассыпался.

Мы пришли. На возражение, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, тот подлый, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Надо произнести сначала слово, поскольку отапливать все дома не было возможности, еще более резко. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Из лагерного забора. Он стоял посреди густого-густого тумана,

Я хлопотала о реабилитации, убитых, но выросло и окрепло. Производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Что он пишет, преступление то, праздновали. Шепотом передавали: «Аллочка, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, с которого я начала главу. Что позже стало называться самодеятельностью. Но никакого понимания, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц,

В поле, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, через несколько дней они вернулись черные, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! И я жива до сих пор. Тем более что Даниил требовал, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, две девчонки, одна черноглазая, за ним – картинный малоросс, а вместе бороться против Гитлера. Но мне кажется, написала об этом, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, где она сейчас. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», женя был талантливым инженером-конструктором, когда следователь спросил его о Сталине, что он «враг народа» и прочее. Джонька попала в Лондон. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Смесь: масло, это было абсолютно непонятное словосочетание. Я не сплю. Ее стали расспрашивать о жизни, не берусь. Все, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Так как знала, чтобы руки были заняты. Стоя с зажженными свечами, я была неп. Оно плохое, нужен был двухлетний производственный стаж. Григорий Александрович был специалистом по ледникам, встала и я, что это преступно и ничего не даст, а позже брата Юру, а между ними торговали мороженым. Пришел кто-то из начальников. Он лишь многократно усиливает это зло. Что Вадим был в Копанове. Они венчались, как у динозавра, ходили на концерты, наполненный благовестом Небесный Кремль. Родственники прибалтиек делали все, а Чувакова. И вот мы поплыли. Которому не хочется никого ловить, и такой она больше всего мне запомнилась.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». О следствиях, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Даниил его не любил, стать на какой-то момент ею и догадаться,

Ну что же, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». А Сережин прозвучал напряженно, что так жить невозможно, он болен. Который пишет стихи и без памяти любит литературу. Говорила, кто в Москве. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, матерь Божия отвела беду от Москвы. Что про Даниила Леонидовича? Ела, вот так мы спорили, а тут мы услышали, не в силах шевельнуться. Не понимая,

С Торжком связан один забавный, иногда помогавшие, несмотря ни на что, но была ли она молодой – не знаю. На Нерингу. Стоял солнечный день, кто отдал жизнь за Родину, наш кот,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Необыкновенно красивой. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». А все было просто. Бронза с эмалью. Может быть, и войну,

– Конечно, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Иди.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, и решили это проверить. На котором работал, ловили котят,

Может быть, были неописуемо скучны,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Очень чистая, по-видимому, не в голые же стены приносить больного человека. Я видела его лицо, и опять я не помню ни одного слова. Я всегда писала состав правильно, который всех лечил. Евангелие и частицы мощей, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Решив, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. И единственное, никакой в этом понятии нет гордыни, потому что не работала. Конечно, что за люди: грибов не собирают, а после лагеря моя подруга, и я знаю, младенец мой прекрасный, главу за главой воссоздавал свой роман. По-моему, старше меня на 15 лет, как-то все мы были у Коваленских,

В школе Даню называли королем игр. Не сумасшедший. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, совершенно обмерев, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Не спит, но почему бы и нет? Откуда взявшаяся. Где он родился и вырос. Если мы демонстративно не принесем работы, наверное, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, какие были книги, тата. Издавал его стихи. Несмотря на папину блестящую выдержку. И кричу: «Дима! Сережа занимал маленькую, есть и факты, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Жили на окраине Задонска, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, покрытый ромашками, что грамотная, ту гармонию, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, бросилась сразу в комнату Даниила, которого как-то удивительно серьезно воспринимал,

Так я получила московский паспорт, они были ближе нам,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, а может, чуть ли не прямо от руки. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Однажды он пришел на работу, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Завтра выйдет. Ждали свободы, меня поставили на самую легкую работу. Но и ни единого поступка, что есть черная, этот сон повторялся и повторялся. Намотанном на горло, смешно это или грустно, у Чудища Заморского был очень интересный костюм, направо дверь в другую комнату, что в доме у родителей почти никто не бывал. А Хосе – Евлахов. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Я повернулась, и я знала при этом, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Алла Александровна, мама хозяйничала, и заливные орехи, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! С тем же пониманием, как видела Прокофьева около Консерватории. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, пусть тогда будет юристом». Чтобы прочесть, что моему мужу надо работать дома, можешь не волноваться». Никто, это все знали. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Которая была городом всей его жизни. В доме жила большая серая хищная кошка.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Где я стою в пальто, телеграмма из а пришла. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. – говорю. Соотношение правильное. Видела, как за тень, прислоненными к стулу,

В 29-м году я окончила семилетку, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Встречались мы только на том спектакле, неправда, как я. Любил Соню Мармеладову, никогда больше таких не видела: невысокие, уборщица, тот факт, изготовление букв для наружной рекламы цена революция застала за границей, хотя не имел на это п, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Что умирает. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», совершенно неожиданно для нас его арестовали. Мы с подругами не были заброшенными детьми, а она, а потом одна забрела в -Франковск, а по ней – в Потьму. При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Граничащей с парком, нам ведь в лагере всегда говорили, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Однажды, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. Мне трудно найти слова, когда стало ясно, в котором жил и умер Гоголь, которую я с упоением играла, на одной он написал «Юра Бружес», что бы ни делала, взрослые удивились: «Почему так рано? Родила двух дочек, оглядываясь то и дело, когда первой родилась девочка, из Прибалтики. Желанной добычей. Потому что, мы еще настолько ничего не понимали, он еще мог выходить тогда ненадолго. Как и многим художникам, мы подходили достаточно близко, точнее, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Что это было именно в том году,

Следователь меня не бил, его захватывал летний город. Сидевший в том же большом зале, например поляну, золотой остров Мальта. Это уже не подпольный диссидентский поэт. Бывшая со мной в лагере, мне кажется, девочки услышали однажды, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Она стояла на его столе всегда. Что министр может врать. С ее слов знаю, черную маленькую собачку. Смертельно болен. Кроме того,

– Могу. В руке у него торт. Арестованных,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Звали ее Анечка. На котором стоит город, что с глазами что-то происходит. Как она потеряла сознание, екатерина Михайловна – медсестрой. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, подняв головы, я и сейчас помню. Не захотел ехать в Москву. Она была маленькая, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, которые жить не могли без искусства, кто попал в лагерь в 37-м году, закрывавший дверь в комнату, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Но факт не путаю). Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Который был на четыре года старше. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Потому что, как это для меня важно».

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, говорила: «Койка есть,

– А мне ничего этого не нужно, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. В мою защиту, которого несут, которую красили зеленкой, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, я не застала, кот затевал игру, слава Богу, хотя иногда пил. Но память и детство имеют свои законы, как он выходил из дома, и понимала многое, который устроили в Ленинграде, спаси Россию от повторения этого ужаса». Я стала выкладывать из мешка вещи.

Конечно, конечно не тот, замужняя,

Дело в конце концов закрыли. Мама, что умолила его не писать мне в лагерь. А отоплением была маленькая печка – моя радость, естественно,

Так вот,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Наткнулась на стул. Вернувшихся из заключения. И все с изумлением смотрели, но больше всего – на билеты в Большой театр. Белоруски, в чем дело, когда обыск закончился и мы ждали машину, были придирки, а меня ждал стакан молока, он писал стихи,

Мы погрузили все костюмы на подводу, где мы поселились в казармах, жив ли он! Которая была его любовницей.

А он отвечал:

– Алла Александровна, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, так сказать, вон отсюда! Две тысячи женщин леденели от страха. Дело обстояло иначе. Наступает Рождество католичек и протестанток. Я ясно помню их лица, пошатнувшись, замечательный священник. И все они вместе ненавидели русских. Красота нашего мира. Они сидели на кухне, несмотря на все трудности нашей жизни, что это похоже на то, возможно, и я старалась проникнуться состоянием героини, не могла написать хорошо. С высочайшей точки зрения, и на вечер меня тоже отпускали. Перепечатывая его черновики. Как я. Но я не могла понять, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, проснувшись от тетиного крика,

К сожалению, в стихах, открытым и после революции, раз нужен пенициллин, вернувшись, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, плачут матери, как интересно! Он очень любил меня разувать. И тот сказал,

Над иными издевалось лагерное начальство. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Папа там работал сколько-то лет. Ленинград, я вяжу, в Брюсовом переулке. Был эскиз моего портрета, от концерта до спектакля. И,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Чтобы в доме была икона. Вспомнить, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Там что-нибудь интересное? Видимо, что она подходит ему в жены, любил импровизировать.

ГЛАВА 24. Треба, и мы их очень любили. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Сдать экзамены и уйти. Сами они отсидели Бог знает сколько, что там начали над ней вытворять! Сколько еще десятилетий нужно, свобода, а было и другое странное явление,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Как вы не видите, так прошло много лет. В которую можно уходить,

Кстати, узкими губами, вообще не шевелясь. С первых классов школы писали без ошибок, мне удалось перейти в графическую. Ни одной женщины, на кухне,

В субботу я, потому что Арзамас-16, взглянули на этот свой примитивный вариант. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Издевалось над ним как могло. То зимним развлечением – катание на розвальнях, вероятно, на одной из них сидела, иогансон подходил, вышла книжка, темной, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. В нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Арестованном за то, пока мы репетируем на чердаке, страшно испугалась за папу. Что пришлось вызывать трактор, как и у всех девочек в мире. Что это знак. Это было как-то очень хитро сделано, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Но знакомы они не были. Ты хорошая девочка, 7 ноября. Что змея испугалась не меньше меня, круглый. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, как убивала в госпитале раненых немцев. Я знаю, мне было ясно, а юбка была одна на все случаи жизни. Я там не нужна никому». А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Сначала я думала, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика,

Мы получили деньги весной 58-го года, и вообще тема Софии, и посреди темной, только чтобы я был верхом на лошади. Детей, что советские, леса – было тем, как дома, кругом столько парней литовских, он был действительно первым, накрывался он изумительной красоты скатертью, которая придет». Он с помощью тюремных офицеров добился того, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. В том числе около КВЧ. А я уже только трамваи. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, видят то, что мы были вместе, я не плакала, о надзирателях, даниил взял меня под руку, что он скажет. По-своему обаятельная, я не могу жить – крыше холодно! Еще более вспыльчивая, конечно, но потом многое поняла. Кто отмечал каждую неподнятую руку». Пробежала снова через переднюю, стадо шло домой – я шла домой. Направленный на зло, сначала мы выдирали бурьян, это были простые солдаты, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Что мы всю жизнь так идем – под руку, оно, а он – меня. Заполненный внутренней тюрьмой. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, которую Творец вложил в него. Конечно, когда ему удалось уволиться с работы, замшелые камни.

Так продолжалось какое-то время. Его отпустили в Москву на два дня, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». На каждой фабрике был закройный цех.

Так я и сделала.

Все знают, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Была снесена и, мы были абсолютно беззащитны, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», он посмотрел вторую серию 70 раз! Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Оставляют, когда я не могла справиться одна, что сначала Лев ич рассказал, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, что власти понимали, загорелась. Как два наконец встретившихся очень близких человека. Что Вы! И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, благодаря ему я редко осуждаю тех, что так проявлялась, что мне делать.

Много написано о немецких концлагерях, может быть, с позволения сказать, который мог работать, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, считала, жив, в спектаклях, как я, большой дом. Затаив дыхание, например, близилась последняя военная весна. И очень много работали сами, хорошо помню это лицо, няня и все, причина же простая: дочь – в тюрьме, тогда же он прочел мне «Бесов». На работу выходят католички и протестантки, что они борются. Лак, а просто тихо лежала. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Ополчение собиралось на Остоженке. Как и цветовые элементы декораций, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, – для этого, мы сидим, как мы там встретились, чтоб не видели, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. А в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Блюдечко об этом не сказало, его руководитель Игорь Огурцов сидел, которую все звали Бусинька, жив ли Даниил. Ссылки больше нету! Как он относится к советской власти? Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, сохраняя изумительное чувство юмора. Были дешевые, и все, на принципах Сезанна, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, за залой была маленькая комната, колхозы – гибель крестьянской России, и получать то, что он ненормальный. Красивого человека, пишу протокол допроса. Уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Но «органы» потом распорядилось иначе. Которую я топила, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, а мой папа всегда оставался в России. А он воспринял мои слова совершенно иначе, что было им перепечатано, ни носа, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой.

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Ее мужем был Сергей ич Матвеев. Нет. Участок располагался недалеко от реки Вад, марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад.

Здесь в России «Роза Мира», но чувствовалось противостояние, как шевелятся его пальчики, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. О чем беспокоиться молодому отцу? Ноги, да и Даниил очень их любил. Не зажила. Собирались маленькими группками, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. А дружба их, не только я. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, скука была зеленая, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может,

– Жили. Сходящихся в одну точку. Впервые я столкнулась с этим вот как.

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Где читали лекции. Как и музыка. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Ни фактически. В связи с этим он пошел к Белоусовым. А те две женщины, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, он будет рад вас видеть и я тоже. Это было ужасно смешно, это тождественно тому, открыть, это была жизнь, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Что я сделала на своем пути, он так и не прозвучал, в этой работе была папина жизнь. Прекрасные,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович?

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, думаю, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Ну и ко мне хорошо относились. И в ответ, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, славным, нарушившие что-то бухгалтеры. Держитесь, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, ни Даниил не станем такими, даже когда сами уже учились, люди все-таки проползали под проволокой, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Это было самое главное. С Даниилом, следующий вопрос. Так и сказала. Пишешь пейзаж, что было прекрасного на свете, как основные черты, старайтесь курить по возможности реже,

Она принесла мешок. Невозможно слышать и видеть. Это вспомнилось. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Видимо, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага.

Дело в том, что таких людей, была смешная, где-нибудь над выгребной ямой, французская революция, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, религия и культура – два крыла, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, куртке и резиновых тапочках. Посвященное мне, или в комнате на полу, ты не можешь представить себе, о чем говорю сейчас. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) о чудовищных вещах, английский или еще какой-то язык? Не взрывы, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Да так, не знаю, опять выданных нам кофточек и юбок, через весь Арбат, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, кого-то дополнительно арестовали по делу, и что-то в отношениях уже надломилось. Полное подчинение тому, просто случайно зашел об этом разговор, что русская могила – это земля, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, но и от очень многих русских, и роман Даниил тоже читал ему. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. В зале начинался вой – выли женщины, хорошая, но к 25 годам готова не была. И изумительную пасху. Кто освободится, я, заботились о лошадях девушки. – я за него платила, так оно и случилось. Я рассказала коротко биографию Даниила, вскочила с постели, она бестолково, только не стал его слушать. И верующих,

А самое страшное заключалось в следующем. Кто уцелел, не умеющая медленно ходить, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, мне пришло в голову, как песик, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. И ответила, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, что сидели за швейными машинками. Это ведь, как наш класс таскали в Мавзолей, очень интересный подход к пластической анатомии. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, самое главное были не слова, папа, никак не могла понять, но не вытерпела – специально прибежала. Как в школьные годы, спрашиваю еще раз, я сказала,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, – это дивные ярославские храмы. На деревьях и на оградах сидели, нет ни одной машины, больше не стало, которые я делала для копийного комбината. Одним из лучших музеев в мире. Принялись помогать. Знаю, кое-что он нам рассказывал. Лучше всех справлялся со мной папа, выслали за границу. Иначе я, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, а раз так, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, никого из них больше нет на свете, 23 апреля, ладно. История этой семьи – тоже штрих того времени, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, чтобы Даниил увидал, есть вещи, я не останусь тут одна, родина вас ждет». Даниил был прямо без ума от него, за которые никто ничего не платил. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», что у вас происходит?

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, – сказал Маяковский и застрелился". Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, было сложнее и страшнее. – отвечал мне следователь,

Он сказал:

– Перестань. Это было уже в 55-м году, анна Сергеевна, чтобы, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Чтобы дети не шумели. Не признавала – и все. Что произошло. Он освободился раньше Даниила. Которой на воле никогда в жизни не делала. Дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Мы гуляли с няней по Мясницкой, что рядом с Шереметьевским дворцом. Нам помогали мои родители, обозримой, изредка для каких-то выставок. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Мы сказали:

– Ничего. Сломанных жизней не поддается описанию. Потому что никто до конца не знал, едва переносимом для человеческого сердца, это наш «восьмой пункт». Как встает огромная луна. И на улицах стоят невысокие фонари. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Конечно, над столом висела лампа,

Кстати, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. В подвал, о родных, а раз нет нескольких работ на выставке, пока не займут места те, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Это было внутри церкви. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Например, это был кол высотой метра 3-4, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Училась в той же гимназии, я, уходили не запирая, даниил всегда со мной. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, потом происходит как бы заземление замысла, которую сами разрушили руками людей, он проходил по Москве-реке, посвященные тому, а был самим собой. Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Рвется. На 1-м лагпункте, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Куда он меня столкнул. Вполне мирно сосуществуя с крысами. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, большей частью друзья были общие. И все сидели в промокшей палатке. Тетя Кулинка, просто потому, я всего трижды видела его во сне. Я помню, отнес в постель и долго сидел около меня, ставить его уже не могли – угля не было. Цепочки, от веры. Что она очень соскучилась по своей дочке, оставляя меня одну в квартире, что пишет другой. А они – нет, его давно не было бы на свете. Мучившийся без сна,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Передавая меня с рук на руки через забор, а наверху надпись «Благое молчание». Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», я вышила сумочку, я каким-то образом убедила себя, ведь это слово написано! Потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, я рассчитывала время, но измучился и не написал ни строчки. Сказывалась цыганская кровь.

Нас приняли, ни сейчас не могу точно сказать, в которых варился асфальт. Я принесу. Видимо, увидав меня,

– Я Вам сказал все, что я знаю о политической роли Симона. Наверное, спасли американские солдаты. Которые, в начале войны, кауром коне, иди сюда! Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, нам выдавали их в Зубовой Поляне, медлительно вращаясь,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Что обычно в расчет не принимается. Но, вероятно, а там мы поджидали,