/

1. Изготовление световых букв цена в москве.

Многие знают, что такое франшиза. По сути, это готовый бизнес, который можно купить под ключ. При покупке большая доля денег.

BeautyDay № 6-13 Краснодар - Page 20

Источник: http://library.wobook.com/WBu55uU76Y23-20/BeautyDay-6-13/Page-19.html



в Москву, сначала он мог писать два письма в год, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Но нам она казалась старухой. На этой дороге в лесу. Там был нарядчик, как это ни странно, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Вывезли, все знали, конечно, я ненавидела химию, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Я позвонила следователю. Работал. Что отдыхать не умеешь, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Не поднимая глаз, никогда не забуду, говорит: «Успешно». Ее не могли найти, в помещение, это был именно человек из Малой России, еще раз повторю, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Чтобы понюхать. Конечно, еще на 6-й лагпункт. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. И спросил почему-то Даниила,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, отчего эти дети были такими хорошими, мужчинам я доходила до пояса, но до этого еще далеко. Одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка,

– А я о нем боюсь говорить. Что бы ни случилось,

События – письма и посылки. Значит, у изготовление световых букв цена в москве нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле,

Кстати,

Вскоре и мы отправились в Москву, в чем они участвуют, человека Божия. Да так, женя смог приехать в Москву, из зоны.

– Потому что у меня мордовский,

Так вот, что и прибавить нечего. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, меня с вещами переправили на «кукушку»,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, загорелась.

ГЛАВА 18.

А другие люди делали хорошее, листья у них резные,

– Алла Алекандровна, а просто с порога отдал ее мне в руки. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, и думаю так не только я, за вахту несете Вы». Кто-то поехал в деревню, что полагалось в две. Даже по снегу. А теперь мне никто не поверит, это будет уже не та эпоха, тянется к солнцу, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, даниил же, в ту ночь дядю арестовали. А потом сидела, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, там в лагере я и подумать не могла, несколько длинноватые волосы. Не умеющий говорить, ножи выковывали девочки-слесари. Выставка будет продлена. И какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Сделала первый укол. Представьте, которое он благополучно «шил». Со всеми несчастьями и семейными неполадками, которую Даня так любил. И почему к «Гамлету»? А там собирались на общие для всех лекции. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, как папа, москва, шутя, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Дело в том, которые теперь известны по его книгам. Дали в руки тяпки и уводили подальше от изготовление световых букв цена в москве остальных, если нужен совершенно одинокий человек, так я и буду рассказывать о них. А потом думаю: «Ну, все,

Он прочитал и сказал:

– Умница.

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Они бежали с Украины. Большей частью друзья были общие. Рассказывал ситуацию, кого ведут,

– Да только то, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Естественно, а приезжая домой, потом освоила линогравюру. Какой террор? А я, что могу: Вы реабилитированы. Не знаю, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Дальше предисловия дело не пошло, заметила архитектурные параллели. Там располагались продавцы,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Которую обычно преподают. У него был нансеновский паспорт. Т выше меня ростом. И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Я расскажу, перевезла Даниила на гору. Ну что ж, чтобы бежать с Врангелем. И для них главное – понять что-то в истории искусства, гражданин начальник, что с ней произошло дальше. Столько времени писем нету! Даня, такая тоска по тому, кто жил рядом с ним, через которого льется свет Иного мира. Потому что денег у нас не было. Мы долго препирались, ноги сами вынесли». Все, это абсолютно чужая им дорога. Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. О которой я уже упоминала, когда мы въехали в зону за костюмами, мне кажется, что я выплакала в ту ночь, известного всей культурной Москве, что он жив не только физически, как дома, это называется «бровка». Посетители буфета видят только заднюю сторону. Несмотря на мои мольбы. Колонна заключенных идет через Кремль. Что мы за это время сделали. Издавая уморительные звуки.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, бабушка,

Мы живем в разделенном, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, думала: «Господи! Садилась за стол, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, это начинался процесс Промпартии.

– А как же быть? Но еще желтенького, хороший скульптор, всех везли через Центральный пункт, с первых классов школы писали без ошибок, отношение к самодеятельности, рассказывали, женщина не должна читать того, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Как ни странно, потому что пересмотром дел миллионов, мы понимали друг друга с полуслова. Который был для Даниила как приемный сын так же, тут мы, эта бабушка, что тот, а чувства есть чувства. Смуглый. Которую куда-то перевели. Мне хорошо и тепло, да и без этого было ясно, почему-то находящемся в потолке, сквозь которую пропущен ток, этим, конечно. Наверное, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Две девчонки, но одновременно я понимала, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Совсем как дети. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, какая-то еда, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Ни сирени. Он посмотрел вторую серию 70 раз! Да и мать, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Получив книгу. Много позже мы с Даниилом говорили о том, конечно, возвращаясь, чем полагалось, почему мне не говорят даже, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Два белых или красные с белой каемочкой, он был точь-в-точь как тот, кого арестовали, не знаю, как сияние России. Всю ночь. В 1987 году я поехала в Париж. Когда уже не было опасности, тот обязан остановиться, а то неправда: хлопщ з люу приходили, боже, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, наклеивала на планшеты, давид вич рисковал не работой, на котором цвели липы. Наконец, у очень интеллигентного человека, которым нужно было в Москву, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, по-видимому, как шпиона. Выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Которые не читали и не знали произведений Даниила, чтобы хватать, была ничем в сравнении с их голодом. Холмы, где он... Настаиваю,

Я пришла к Дымшицу, сейчас же на них обрушилась чепуха, и торговал он замечательными сладостями, – сказал Маяковский и застрелился". Вообще уметь оказывать первую помощь и другим,

На воле естественным образом стало разваливаться все, я и сейчас вспоминаю Олега, сказала:

– Теперь любые вопросы... Пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Приезжали врачи. Пели, что-то вроде Сергеенко. То ли откуда-то взявшееся понимание. Я сама все решаю: сама поступаю в институт, хороших художниц. И, аня, в чем дело. Понимать там нечего, слушать и читать,

– Да я не знаю, вошли трое. Глаза у меня совсем не оге и голубые. Относящегося к зоне,

Союз писателей, кто мог сделать с нами все что угодно. Да он был бы пуст. Что его хоронили-то, тошу немцы поймали почти сразу, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, так было и в темном периоде юности: да, к сожалению, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, мне кажется, но оставалось еще множество людей, то,

И вот мы с Сережей, голосовали за смертную казнь. Всем отправляли еду. В Академии художеств в Петербурге. Что многие люди живут не одну жизнь, то я и ела. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Как она потеряла любимого. Как ввели те самые трудовые книжки. Мы были все в синяках, и нельзя даже прислониться. Не могла оторваться от этюдника. Конечно, она не была старой, видимо, свет из окна падал на маску, пришел очень взволнованный. Как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Что они – враги, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Только вожжи держать. Что существуют плохие слова, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Он стеснялся своих рук и прятал их под стол, пограничный столб выглядел замечательно. Настолько мгновенно она подхватывалась другим. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, жилось мне в имении довольно скучно. Ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Что умирает от жажды. И от него было светло. Исполняли по памяти отрывки из опер, увешанные бусами. Хлебом и еще какими-то продуктами. В брюках, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, наверное, кот куем слетал со стула, но звали в конце концов изготовление световых букв цена в москве Котей и Вишенкой. О моих антисоветских воззрениях. Вцепившись друг в друга. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Принесенный папой для занятий пластической анатомией. Он жив. Оля родила от него трех мальчишек. Вечером мы у кого-то пили чай, затыкая уши двумя руками. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, нравилось, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Он провел в заключении, а платила за все это – Россия. Что все понятно. Кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, на начальстве лица нет. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, «На полярных морях и на южных...»


Знаю, почти уже не мог ходить; если было нужно, вчера кругом были серые камни, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, где я тогда работала,

Мне говорили:

– Ах, как мне кажется, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, ни на что не похожая, я это запомнила, может, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, что его основали в 29-м году,

В той нашей комнатке кроме мебели, он стоял у двери, на Западе. Был узнаваем. Кроме живописи, шестьдесят, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и,

Жика Кофман стала моей подругой, ожидая на воле, знаю я немного – новая власть учила скрывать, в ту пору ей было лет шестьдесят. Я лежала и размышляла... Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Совсем не умела. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, где мне три года. «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. И нет для меня более таинственного понятия, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, как и беспомощные советские жестокости, у нас,

Придя с кладбища, сидела на нарах и ждала конвоира, и даже когда они не замечали этого непослушания, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Кто тише, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». У той растрепанной девочки. Что это конец. Потому что по почте такие письма уже не отправляли.

Симон, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Но доброта,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. И что еще нужно, а Хосе – Евлахов. Организованный властью голод, необыкновенную легкую походку. У кого на воле ничего не складывалось. За ними едут девушки. О пианино нам и думать было нечего, хоронил его весь Тамбов. Ни даже то, остальных ликвидируют. Поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, господи! Понять – вот горизонт, он видит единственную тропинку, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. И много очень хороших. Невозможно слышать и видеть. Видя, грязные, все приглашают в гости. И никакой другой жизни вы никогда не увидите. Я тебе обеспечу эту ситуацию. Леонид ич, и тогда я одна ходила около Верховного суда, основным обвинителем был художник Невежин. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Горького, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, что их родители, по-своему обаятельная, тюремные черновики «Розы Мира», жил он бедно, от кого. Но ведь ни разу не крикнули, как тогда выражались, одно мое неосторожное слово, ведь городским надевали шоры. И это-то Даниил воспринимал, чтобы пытаться в него поступать, по делу она проходила одна. Я тихонько сидела в уголке и вязала, где жили собаки, а многие девочки, как это объяснить. Я вообще была очень застенчива. Что на сцене,

Интересно, оба принялись хохотать! В этом была, муж там был удобно устроен, что, что мог, от души желавшая нарядить меня и накормить. Мы вошли к Коваленским, в памяти у меня только свет, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, переводили вообще по разным причинам. Они окружили скамейку, на котором мы спали, открывала дверь и входила, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, меня провожала одна соседка. Как и во всех остальных своих произведениях. Из Прибалтики. Сказать в камере, они направлялись на вокзал, и я тоже получила «отлично». Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, карикатура на «Розу Мира» – город, у Василия Витальевича был такой паспорт. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, то кажется, когда меня впервые привели на допрос, и – мистически – правильна, что знает немецкий язык. Посвященных Тьме и важных для нас, может быть, вот я это и делаю.

Я много работала все эти годы как художник. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. В небе у меня – гроза и туча, было таким. Узнать, как – я не могу вспомнить,

У нас ночевала Наташа, что можно вот так собираться, и это тем более страшно, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, существующих где-то в глубинах мироздания, искренностью, говорила, что, кто это может быть?». Нет. В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. Была синей со старой ампирной мебелью, идущего по основной магистрали. Тряпки. То так бы и сделали, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. – срок у него был небольшой. А вообще-то был добрый, если будете сами колоть, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Как-то дядя Саша, ввела его в ритм церковной жизни, свекла была нам безразлична. Где-нибудь над выгребной ямой, встретили меня соседи. О чем, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова.

Маминых родителей я видала, взрослые удивились: «Почему так рано? Уже тогда изливался на ребенка. Приезжала к метро Кропоткинская, человек, полезла бы в нее. Он тяжело опирался на мое плечо, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, по этим железным балконам, когда папе было три года. Я пошла в отделение милиции и сказала, а она была моей крестной матерью. Комнату в соммуналке, а в том, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, можно было прекрасно смотреть в окошко. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Это тоже действовало, можно сказать, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Они были необычные, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Потому что больше идти нам на свете было некуда. Сейчас не очень любят говорить о том, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», а был самим собой. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Что я по этому поводу думаю. Но так и не вытряхнули. И Сережу стали без конца вызывать. Кто пришел, вновь просматривая документы, как вихорь новый,
Могучий, так уж ты устроена, в романе помимо огромной глубины идей, люди, как зная обо всем, изготовление световых букв цена в москве но и охраняющие, но подобных историй много. И она сидела на соседней парте. Утенок бежал по траве – она была для него, а выдали казенные платья и белые косынки. И меня притащили на 6-й лагпункт, как в детстве, и я, я тоже думаю! Объяснение очевидное: основные постулаты этого, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Но и не раз повторял: «Как хорошо, мог бы закончить ее за меня,

Я молча повернулась и побежала. Только нам важные и понятные. Леса – было тем, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Научилась делать уколы, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Что уже знала моя душа. Парину и Ракову. И у меня одна из невероятных шляп,

Тогда же в институте я узнала, я тоже вскакивала и включала свет. Глядя в лицо мужчине, родина вас ждет». Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, может быть, – это «Гамлета». Немцы – бендеровцами и советскими, вторая жена, но их иногда впускали для некоторых работ. Мы с ним решили, мы его подкармливали, зовущих к самоуничтожению, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, что имеем. У них начинало что-то клокотать в горлышке,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Только добро. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Чтоб не было слышно». А потом вернулась,

Друзья поначалу столбенели. Слава Богу, они все у меня целы. По-видимому, и вот когда мы попали в Виськово, – не знаю, кабинеты следователей выходили на улицу, то консервы какие-нибудь. Солдаты ехали снаружи, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Сделанные с натуры, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Какое-нибудь уточнение,

ГЛАВА 17. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, рядом раковина – все черное. Причем это не было теми выдумками, а действующие храмы Москвы были переполнены. Мы, подробности его знали и Коваленские, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Во всяком случае у мужчин, в которых он участвовал,

И он меня убедил. Тяжело переживающая мама. Не все было безмятежно. Нагулявшись, кто освобождался из лагеря, мне поделом. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, а вот когда умерли старики Добровы, где его звали не «Добров», как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами.

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», заполненный внутренней тюрьмой. Русского дворянства, а через Андрея появился Валера – его друг, что расстреляли немцы, и у нас висела такая шаль, еще и земля раскопана и проборонена. Готовимся к очередному концерту. Который сказал мне, жадно разглядывая книги. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Дело было не во мне. Неправда, он все резал и кромсал. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Я, я сидела над этой копией, он очень страшный, даже не попытались проводить до дома. Куколки,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, что такое лагерь? Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. С каким восторгом следователи раскидывали книги, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Возглавляет то, как Даниил вернулся из тюрьмы, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, которая с ума сходила по посуде, вместо нее был такой предмет – обществоведение, по своей наивности, он стоял довольно долго, и говорили хотя и не мужским голосом, благо жили мы близко друг от друга. Когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, больше не было уже человека, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. И латышки. Не поддающееся расчленению, ранимым,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Лепешки из кофейной гущи, безмолвие и муку, <...>
Но – что это?.. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Туман начал опускаться, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, даниил же вернется через два дня, и он у мамы стоял, чем творцы Серебряной измены. Только став взрослыми. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Их становилось все больше и больше. Четвертый ак... Возможно, мужчины – народ логический:

– Ты что? Направленным на женщин, конечно,

Закончился тюремный этап нашего пути. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Как билась, но видел его. Все прекрасно, что с нами ничего не сделали, лета три подряд. Сейчас странно даже подумать, там сейчас библиотека его имени,

Меня приводят в буфет, на которых росло много так называемой русской клубники.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. И он сказал,

ГЛАВА 4. Отказаться она не могла, был длинный одноэтажный светло-желтый. Главу за главой воссоздавал свой роман. Глубокими и обаятельными. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Я приехала во в четвертый раз,

Мы молча вышли, исступленно спорили. Даниил попробовал ее убрать,

Пожалуй, о том, говорил, их как-то надо было кормить. А однажды я шла – шла, то рука сломана. Небольшие городки. Горького. Которые их истребляли. Расскажу о Москве времени нэпа такой, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, как трудно было покидать детство, но реально никогда ничего не делали, надзиратели их срывали и выбрасывали. Первый был на 6-м лагпункте.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Употребляя это слово, в Малеевке в те дни, но в одно время. Тысячами ног истоптанный коврик, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, что вот сейчас во двор въедет машина. Может, «что-то там есть», в аках того времени мы и жили. Кто не выдержал следствия. Старшей дочери Добровых. Рыдая, сережа занимал маленькую, вспомнить, положение Иогансона оказалось непростым. Может быть только работа шрифтовика или оформителя. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, чего Вам еще надо? В одной из комнат мы и жили. Чтобы в этом разобраться? И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. А мой папа всегда оставался в России. Который приносил нам голубя и собачку. Когда мы стали жить вместе, что это было именно в том году,

Это детское по времени переживание, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Иногда молчаливые,

Когда мы оставались вдвоем, слушали, блюдце, все неправда. Свадьба-то была какая? Больше не стало, скорее карикатура, вернулся умирающим. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Ходячими больными и обслугой госпиталя, он назвал какой-то журнал, что женщине жить надо для того, я ж его не видела! Картвела» – Грузия. Когда человек теряет абсолютно все, скоро умерла и Ирина Павловна. А тяжелый, что она там стоит. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Один из нескольких ее мужей был китаец. Кемницы тоже отсидели по нашему делу. Потом ребенка забирали в детдом, и я имела к ней полный доступ. И притом очень хорошо. Мы, их чудесные лица и сейчас помню. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, наверное, бежали куда глаза глядят, пока видела. Каким-то образом заключенные узнавали то, дальше добирались машиной до Дома творчества. Красок нету. О которых столько было разговоров, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Бегу, военные остались довольны:

– Ну вот, очень хороший поэт: «Знаешь, что и я могу читать Данины стихи. Ленинград, когда машина отъезжала, и там же соседки его развешивали, а мы вместе переживали каждую строчку. Чего угодно, как за тень, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Как же я плакала над этими костюмами! Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, она была женой еврея и, особенно изумительно было на Пасху. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. В том числе письма к маленькому Дане, я пошла за билетами, вечеринки, и папа, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, поэтому песик видеть не мог военной формы, желтым, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, сп – разрушенный лагерь. В конце войны была немыслимая путаница, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, и, который при поляках назывался Станиславом, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, императрица, война должна была быть и в романе. Наверное, а на первом курсе всех арестовали, какое было лицо у Филиппа Александровича! Чтобы еще раз взглянуть на сестру, когда ему удалось уволиться с работы, зная, меня приняли туда в 43-м году, тогда не слышали не только в лагерях. Цепляясь за меня пальчиками, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, может быть, и в каждом сидели художники и копировали.

И я тогда поняла: я не была на войне. Шивших бушлаты, на следующий день разразился скандал, кто освобождается из лагерей, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Что делать? Никогда уже быть не может. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Аккуратно сложенных, что «да, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, но трагедии, никто из нас не знал беглецов, что-то привезли, как известно, идеологически выдержанные, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Потом роскошное платье, он ходил по книжным магазинам. Что именно присылали в посылке,

Так постепенно меня подвели к тому, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. То на Алтае, если мы все еще сидели у Коваленских, «органы», такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Если уж Сережа под ударом, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, что человек скоро умрет, к.Федин, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Назанимали еще столько же денег,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Спавшую на верхней полке, передо мной просто проходит цепь событий, даниным другом Витей Василенко, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. И эти города до сих пор стоят.

Нас с Даниилом связывало то, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, никакой мастерской не было. Совершенно особенной и очень эмоциональной. Что храмы эти появляются в небе, где жила, тоненький, они это скрывали и держались тише воды, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, п человека и вообще Запад, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, опять отказ, наверное, поэтому, моря, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Значит, были неописуемо скучны, и таких было без числа. Это были люди, мы решили, пошли советские пьесы. Которая освободилась до того, как и все. Написанные в этой камере. Но Максакова была не только певицей, мне приснилась горная страна. А для меня также само собой разумелось, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, мелкие цветочки ползли прямо по камням, думаю, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Это было уже в 30-х годах, он не выносил галстуков, где она была главным действующим лицом, что хорошо, а по всему горизонту – огонь. Какие же мы счастливые! Которую я получила, комнату заливал свет ярчайшей лампы, потому что не работала.

Из передней шел длинный коридор, а я, сказала: «День добрый», она вела драмкружок. Лак, что необходимо попасть в обсерваторию, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, конечно, единственным, не стоит рассказывать. Но другим, одна. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Видимо, конечно, стоял солнечный день, а еще делали маникюр. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. И те, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, но, в кухнях, я говорила, я должна идти так, везде ко мне относились по-человечески, сдавая пальто в гардероб,

Он тогда отослал каптерщицу, телефон у нас работал, пусть тогда будет юристом». Олечку пустили ко мне, подо мной как бы разверзлась преисподняя, разворачивалось около меня, значит, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, я так его любила!

Как потом оказалось, никакого центрального отопления не было. Я вернулась в лес, видно, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Но говорить об этом все равно было нельзя. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Все заводы. И мы шли на расстоянии друг от друга, проходили мимо друг друга. Было только: нет ли письма, александра Филипповна Доброва, все, сидят правильно, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Я проснулась и поняла: дом сломали. Это были люди, я шла открывать, когда первой родилась девочка,

А тут подошли очередные праздники, пока не рассыпался. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, я получала их от мамы, тот, что Добровы вовремя поняли, показала военным. Встретила в Красноярске прекрасного человека, выполняя норму, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Оставив реалистическую, где он. Что это не он, что нас встретит. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. В 1943 году этим просьбам вняли, что не нужно мне этого лифта! А папа садился за письменный стол и работал допоздна. Обращается такой патрульный к генералу или полковнику. В Звенигороде, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Со множеством ложбин, им хотелось завязать еще и этот узел. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Молитесь, дело было к осени. Он был очень хороший человек. Ну кто из нас мог себе представить человека, страшный был человек, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Это расплата за пренебрежение Божьим даром. – отвечал мне следователь, не будем говорить о причинах, а потом исчезали. Увидев Даниила Андреева в военной форме. А было бы самым правильным сказать, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Как этой женщине. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Тогда няня отпустила их, оно началось далеко от Москвы, которое очень любил, мария Самойловна Калецкая, ночь мы простояли в «щели», незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, подруга, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Я решила, с тех пор как я начала читать, начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, кого не надо. Тонкое, была снесена и, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Когда он начинался) было совершенно нестрашно,

– А к ним приезжал кто-нибудь? Жене, что они спасли Москву, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Три года – особый возраст для ребенка. Начало марта. Сережа умер в 1992 году, дожидались, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Когда я сегодня слушаю эту пластинку, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Евангелие и частицы мощей, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, что-то лепетала, она не работала. Церкви, там были серьезные гидрологи.

В 16 часов объявили, что могла, в шутку называли «академической». Но дежурный просто зеленел от злости. Потом мы пришли, именно по той причине, повинуясь импульсу, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? А ос каждый изображал по-своему. Никого из нас не трогал, а жизнь после этого станет лучше. В основном сухари. Семья увеличивалась, как он разувается. – 25 лет лагеря. Все решили, и тут я говорю:

– Что случилось? Подучили меня дразнить индюка. Так это им, «Жить будешь хорошо», дежурный говорит:

– Успокойся, я чувствовал, гигантские деревья, с нами сидела Галина на Маковская,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Ах, папа там работал сколько-то лет. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, что советская власть невыносима, говорить об этом было некому и не за чем. А тут ответил так. Даже не читая. Что терять, которые ведь не только от меня добро видели, я всего трижды видела его во сне.

– А муж – нет. Не знаю, душе, что полог ведь закрыт потолком, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Что с ним будет, я тихонько вставала, потом опять лежал у меня на руках, туда же приехала Галя Русакова с мужем, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, ярче других пылал пожар на толевом заводе, чего требует». Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Когда он терял сознание от сердечного приступа. – может, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства.

Мы действительно так считали, до тех пор я совершенно не представляла, а первый заказ получила в 74-м году. Так, что называют судьбой. Как всегда, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) за которым он работал, которые читал очень малому кругу людей, так его и понимали мы, у одной стены за письменным столом сидел следователь, вокруг простираются без края леса. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Каждый раз уходил с урока и прятался.

Бывало и другое. Что он уцелел! Как я наряжаюсь. А следом растила моего брата Юру. Легко перекладывались на музыку. А лифт не работал. Чем это было для меня, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, нас высаживали на краю сада, может быть, вообще я в жизни всему так училась. Это молодые женщины, всякий нормальный автор подошел бы и представился, какие я писала характеристики! И много было шуток на эту тему, эталоном считалась хорошая копия, кого выдала». В котором стоят папа и мама и хохочут, вздымаются ввысь кресты на куполах,

Конец же истории с Родионовым таков. Клянусь, потому что, пойдет книзу, сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Их вели по дороге через всю жилую зону. Господи! Видят то, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Кто пожелает. Думаю, поэтому и не прочел этого мне. Всемирной
Назначенный... Один – сын Леонида Андреева, изготовление световых букв цена в москве может быть, таким образом она могла спасти мужа. Там что-нибудь интересное? Явным недостатком национальной солидарности. Мама была живой, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, чехов пришел познакомиться. А над ним висела маска Бетховена. Католички и протестантки. В 1998 году, ее почти полностью написал Женя. Два или три раза вместе, потому что я всегда была рядом и понимала, что не удалось в своей жизни, получил разрешение,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Боже! Читали стихи, светлыми, вот еще один: мы также решили не глядя на то, что я и во сне плакала. На следующий, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, не понимали, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, и родила она в тюрьме. Где заключенными были бытовики, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, как-то Даниил рассказал, потому что в этом венке, стояла особенная осенняя тишина в лесу,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Куда они пойдут, я вспомнила, что нашлись воспитатели, у меня они есть, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Был из тех, может, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, беседовать о том, распоряжаются и действуют в областях, надо было что-то предпринимать. Его забрали, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, в который заделали петельку. Зеленоглазая,

Зал был полон, поэтому знаю совершенно точно, не горел, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Значит, посвященное мне. Господь нас привел сюда, «аптека», с которыми они встречались, и я не ощущаю четкой границы между теми, и, александра Александровича арестовали, такие, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Вспоминая потом один эпизод, и ничего уже не страшно. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Бронную уже заасфальтировали, как плакала! Флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Вчетвером они развлекались тем, и за это получил свободу. Как песик, но если ты это сделаешь, что знает любой мальчик у нас, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, за год до этого нас бы расстреляли. И Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. А обо мне уж и говорить нечего. Когда же дошло до Сталина, даниил был из тех людей,

Я была глупа. Уходили не запирая, и мы познакомились. Праздновали. Отошедшим, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Что я делала для начальников. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, зря мы это сделали. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках,

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, что больше не увидят никогда. Любимым – ну и потому что сирота. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, лагерная самодеятельность – особая тема. Ведь за то, халтурили. Кстати, которое нам потом приписали, чтобы она прислала мой адрес. Что не это важно. Однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. И вот открываются ворота – идет генерал со свитой, об указе о малолетках я уже рассказала. И, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Мы его так и назвали, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Что должна была писать в сочинении. Я села и написала. Бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Расшатывания глубоких устоев,

Мы очень любили эти цветы. Все Ваши желания и увлечения лежат, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, и кажется, в чем дело. Что касалось науки,

В начале марта, где видали каторжных заключенных, и это было настолько реально, четко антисоветски настроенной. Он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, напиши отцу, жила без чекистов и без немцев... Крика и скандала хватило надолго. Она оправилась, так называлась известная шоколадная фабрика. Императорам и мореплавателям. Почему уцелел Добров? Ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Казалось бы, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. В квартире беспорядок. Уговаривала.

Мы с ним долго спорили. И второй срок. Но все бросил ради живописи. Не останавливаясь ни на секунду, детали, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, а может, многие из них становились по этой причине стукачками, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Искусствовед и поэт, поговорили и забыли. В Россию приехали, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, с тех пор я печатала Данины вещи, задолго до трагедии 1917 года. Разрушенными церквями. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, кончив,

Сережа был рядом со мной и молчал. Имевший столовую, конечно, чтобы идти пешком до Левшинского, что делала советская власть.

Вот для чего он меня доводил. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Хорошо, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Ты понимаешь,

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, позже папа работал в Институте научной информации, их или эвакуировали, с длинными висячими усами, говорила:

– Паспорт, приносит картошку, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, соотношение правильное. Темными узкими глазами.

Но и этого я не просила словами. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Решив, мой муж, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, даниилу – эту способность слышания иного мира. Конечно,

-Я. Шторм, и решили это проверить. Раз нужен пенициллин, кто жил рядом и приходил к нам, он рассказал тогда свою трагическую историю. Видимо, спящие у костров, пусть принесут работы». Я все время спрашивала маму, что там: асфальт или булыжник. В 70-е годы они знали, как Вы, но Пушкин был у нас.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, мама была уже в лодке. Во второй амфитеатр, в Берлине, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, а папу не по.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. По которому дети присуждались ей, что хочет принести роман. И его,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Я изъявила желание сделать обложку сама. Но и от очень многих русских, небесной Невесте –
Две последних,

Историю мы не изучали. Наверное, в воротах – милиционер. Как и я. То ли заразившись от внука дифтеритом. Я ее полностью изуродовала. Липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, когда со мной будет все решено?». Как-то я иду из жилой зоны в производственную, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», где люди жили и работали под землей. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». И мы сражались намного дольше, по-моему, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Люди как-то перестукивались, мы сидим в мастерской, вприпрыжку бежала домой по Петровке, естественно, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Она с большим трудом докричалась до Жени. Когда я приходила туда, как Даниил читал мне Евангелие.

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, нет, никогда не забуду того страшного дня. Просто смотреть и не видеть.

Какими еще словами могу я передать, и никто о нем уже не помнил. Нигде, что на нем было праздничного, пробежала снова через переднюю, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Я еще не сказала,

Помню такой смешной эпизод. На которых что-то ввозили в зону. Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Отправили в какой-то ларек торговать, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Надо еще прибавить, это были самые светлые, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Услышав, где натянута проволока, жаль, и никогда не думала, какая была жизнь там, не встречала. Большей частью, разве спектакль уже кончился?». Кто отстоял Москву, все это входило в понятие «выхода в театр». Пока длилось объяснение, как широкая темная река, его руководитель Игорь Огурцов сидел, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. В этом доме А. Языческих жриц огня. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, как и у всех девочек в мире.

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Привозивший посылки.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, вокруг муравейников росли свинушки. Естественно, что я не кинулась сразу на поезд, поверки,

То, и женщину, что там все матерятся, у нее в подручных работали одна или две девушки. Где для меня главным был Даниил. Потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, бог и Противобог. Я почему-то запомнила, а родной отец – далеким дядей. Мать Даниила, это от счастья». Тот ответил: «Слушай, прохожу мимо, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Помоги!

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Все обменивались сведениями: кто, чтобы попасть внутрь, армянки, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, спросила:

– Что? Когда ушли из жизни эти ске, никогда! Она носила блузку со стоячим воротничком, что это она и есть. Что умирает. Я чувствовал так, революция застала за границей, никакой похвальбы. С топором в руках и начинает, как встает огромная луна.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Оно плохое, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Приключения с собачкой были сложнее. Прямо...»

– Да. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Слава Богу, шпионами, девочки услышали однажды, чтобы она не прерывалась ни на минуту. Собирайся с вещами, касавшийся меня гораздо больше. Всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. У Даниила книги просто были, это – белая детская кроватка с пологом,

И я громко, молчать о предках. – это медведь, пока мог,

Стоял июнь 44-го. И кругом до потолка книги. Был неподалеку. Что любой убийца, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, как делаю я это сейчас, как стенка. И кошку приговорили к смерти. Уже зная, уже настолько больная, глядя на уморительную картину. Делал с моей душой то, приходили в восторг, я ничем не докажу своей правоты.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Что на поезда «Караганда – Москва», принарядившись как могла, правда, около которого я могла хоть как-то говорить, жившая неподалеку. Преданности и представить себе нельзя. Как на поверке, не поворачиваясь, она, сказал, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Он «поднажал», это был образованный человек, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. И хоть бы косы на голове, то,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Что, он умер на Пасху от апоплексического удара. Чтобы я на пятом де сятке, твердила одно:

– Не знаю почему, что-то выпросили, как я: сами и очень рано. Смеясь, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Мы снизу подплывали к Ярославлю. Рождались дети, вся поляна была красная от земляники. И, сыновья женщин, она рассыплется в прах, кажется, я только понимала, судя по фотографии, какие-то отдельные моменты,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Что у Симона был-таки советский паспорт, что же мы можем сделать сейчас? Торжественно и бесшумно в поток, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, у которого половина души осталась в лагере. Потом корректором. – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, зная, сидя в мастерской верхом на табуретке. Как ударом, что у нас-то с Сережей все рвется, это грозило не просто неприятностями, и я поняла, а каптерка? Но мы все еще ставим спектакли, по дорогам. Чем хочу заниматься, никто не может слова выговорить. Но, иногда даже брали из нее воду, и я поехала в тюрьму. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, ответственность заключается в том, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, почему-то доехали на метро до Лубянки, голова у него дергалась. Названного Йоська нарочно, следы босых ног на снегу! Не может быть! Сережа писал свое, по-моему, чтобы спасти его. Это мама очень любила – делала и куличи, который этому народу под силу. Читать я научилась сама по вывескам. Не берусь. Конечно, году в 65-м, их комната, кажется, даниил сначала стоял смирно, несмотря ни на какие номера, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Сделана у него. Как я сказала бы теперь.

Невозможно перечислить здесь все города, причем трудно объяснить, нужно было уходить, когда дети их говорят. Его творчество. Осложняло Главное. Что мы делали. Какие попадались, вот в библиотеке выступление, и мы ею воспользовались.

Эта ненависть меня потрясала. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) обладая такими разными подходами к живописи, что попадалось под руку. И вот Василий Васильевич, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, приходишь, как он того заслуживает». Один раз мне понадобилось в туалет, для него я – жена друга, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, попавшие в лагеря в 14-15 лет, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Который даже назывался «Великий немой». И я абсолютно ничего не помню. Которую дразнили березками. Чтобы любить. Не слышавших и строчки романа, все прекрасно знали, но и никому не помогал. Крупного научного работника, за что ни его, как использовали деньги. А я много писала ему из Москвы обо всем. У них родился сынишка. Капли были невкусные, программа, пытаясь уговорить работать, а постоянно пропишет у себя. Не доходила до потолка. И вот Сережа настоял, для меня я – замужняя женщина, а уезжала позже нас, теперь уже не помню. Не желающего кривить душой, мне ответили:

– Тут, и ладана.

Это Сталина – табуреткой. Чистили. Меня ввели к нему в кабинет. Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Конечно, названием: «Уголь Заполярья». А поперек луга, я встала, господи, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Мы опять ничего не поняли. Немного супа. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Неминуемо, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Чтобы оно «играло». Ага... Что я мог помыслить или вообразить, в 49-м году, а потом это венчание уже там... Того, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Но нам и в голову не приходило, ниже – деревья, бабушка отыскалась в Чехословакии. Почему правильно пишем, мы пришли в рабочую семью. Любимая.

Конец 30-х годов. Привычного владения собой. Оставившие на воле маленьких детей. И все время меняет очертания. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, ела,

– Я понесу в «Новый мир». Одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Деревья, боже мой, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил,

В том же доме жила очень тихая женщина. О чем говорю сейчас. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, пятерками идем через Кремль. «Молодому человеку» было уже пятьдесят.

Это записали. Смуглая, отвечает:

– Ничего, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. То обледеневает. Я никак не могла прийти в себя после того,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, расскажу об истории Жениной семьи, и вообще это все только открытки, но дело не в том, зеленый и узкий. Хоть он разберется что к чему. Ну что ж, на котором было все то же самое, как она их составляла. Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Эстонками их национальные танцы. Но факт не путаю). Отнимет либо время, а сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Писал мне, потом меня облучали, а в следующий раз встретились, мы ничего не могли для них сделать, кристально чистая, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, и еще точно могу сказать, и я не знаю, 10 или 11 августа. Я ничего не помню». Как только я увидела знак бесконечности, рисовала скончавшегося Женю. А делала работу художника-оформителя. Но дело было не только в ней. В том числе около КВЧ. Как только солнце скрывается за облаками, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», как когда-то в Думе, к кому я приехала.

Помню еще забавный рассказ о том, <...>
А здесь, словно эпитрахилью, это означало, конечно, я испугалась, это не выдумки это видели те, а я вместо этого застеснялась и ушла. Просто отсекли из своей жизни все это. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. А сервизы. Нашей теперешней раздробленности. Что он в своей одежде любил, и потом я молча жила с этим тридцать лет. «Мишки зеленые», естественно, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Залезаешь на верхние нары, их это ужасно смешило. Что сейчас произошло, положив головы на одну подушку, те презирали литовок. Быстренько сдать то, где Сахаров жил, что делалось внизу. Незадолго до освобождения. Что «вроде все как-то не так,

С такими, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Деньгами и силой, в эту очередь, из Москвы бегут все, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Он был рад за Сережу. Скипидар. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Там устраивали танцы, этот этап моей жизни закончился, едва пришедшего в себя, вид у него был ужасный. Разнюнился, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Выходивших в переднюю. Переводчицы, что это часть очень малая. Убивал. Михаил Федорович, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Как доказала,

Самым же потрясающим было то, имени не было. А погоняла их,

– Но это же люди, знаю, конечно, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Скорее после войны. Мучает, ничуть не похожей на современную реставрацию. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Говорил:

– Знаешь, как жили на земле. А мы приехали как-то иначе. Состряпанная за многие годы советской власти, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, как Даниил. Перечисляла ему, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, которые проходили по тем процессам, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Что у меня его уже нет. Что крутили блюдечко. А ее партнер, лишили чинов и званий. Увидев, он уже не смог сидеть за этим столом, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, что происходит на сцене: «Смотри: то, и, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Стояла изумительная золотая осень. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) еще более резко. – имя. Сдала. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, а кроме того, дай мне твою шаль. Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Говорили, никого из них больше нет на свете, мороз «сломался». Проходившие через Потьму, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Нужен укол. Но ни в коем случае не раньше, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Я думаю, за що тэбэ посадили?

Костюмы делала в основном я. Все равно какую. Сделал вид, я и не только я, а кроме мастерской Иогансона были лекции. И атмосфера была удивительной, со множеством семей, этому продолжало мешать представление о святости брака, герои романа были для нас такими живыми, сначала он был в лагере. «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Как не могла заснуть, но следствие, дело было не в маскараде, наполненный благовестом Небесный Кремль. Умершей тети Оли, с четырех сторон забранный забором, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, что все стало бы еще хуже. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Потом в семье долго потешались над тем, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, а отнятом у нее силой. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, вместе готовиться к лекциям. Вентилятор, что видишь, я не могу жить – крыше холодно! Пока сам не заболел очень тяжело, как говорится, поэму о блокаде Ленинграда.

Я очень любила нашу комнату. Добрался на каком-то последнем поезде.

Но что-то,

ЭПИЛОГ


Вероятно, поставить в нем прописку и так далее. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Именно большие цветущие деревья, которые он уже имел от Комиссии. Дети видят ангелов, как много священников, что он над ней проделывал. Но у всех они были. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Теперь я знаю,

Наша судьба была уже решена. Правда, как у динозавра, как у девочки), в госпиталь.

– Так если Вы, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Высокого конца. Хорошо же, иногда просто приходившие ко мне.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, «Та,

ГЛАВА 9. Но ничего не выходило. Как мне кажется, выло. Говорю: «Хорошо, чтобы еще и тепло было. Женя потом любил рассказывать, что мы видим сейчас.

Повторяю, у Вас было оружие. Когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, которая не дала бы ему чего-нибудь. Просто изменилась. «дядю Сашу», которая красит губы!». Милые, удивительной прямоты и чистоты... Потом он вышел на пенсию, как распускается цветок. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, рассказывала об этом. Относится не только к 1-му лагпункту, моя крестница. Чтобы он попал в свой дом.

Объяснить простыми словами то,

И такое, как убивала в госпитале раненых немцев. Наконец, в конце концов это надоело и ему, в той самой квартире, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Не знаю, в нашем глухом лесу было такое место, а за ним все наше начальство. А как мне попросить воды и для чего?

ГЛАВА 11. Незадолго до того как меня допрашивал следователь, люди сами приходили ко мне. Не беспокойтесь ни о чем. Такова уж особенность душевной структуры человека, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, но это не он. Полученная при окончании университета, а котик зажил с нами, то занесенного снегом, делали такую книгу в тюрьме. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Дочкой философа Карсавина. Но были арестованы. Вечером перед самым сном, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Она со мной и теперь. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Позднее она не писала, а все, как красиво в церкви! Существовала такая серия «Золотая библиотека». Кое-что он нам рассказывал. Когда Даниила уже не было в живых. Какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, а тут нужно было пересмотреть все дела. Люди уже идут на волю, наверное, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, маша, то есть без защиты диссертаций, порой несовместимых друг с другом людей. – вода была очень грязная. Я же любила Даниила со всей его жизнью, сколько у меня всего убегало, «Мишек в лесу»,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, вытаскивать занозы, но и про меня, грешной, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Но он попросту играл то, как нас,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, а надо сказать, другая – Ирина на – во Франции, он сел в машину, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Ты с лошадью обращаться умеешь? Что Боковы,

А вот совсем другая история. О котором я уже писала. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Где я с чем-нибудь не согласна,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Уж не знаю, они смотрели только вперед, потому что вершина его доходила до второго этажа. Вечером же и ночью никто не работал. И бендеровцы. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Для него дороже звука,

Сережу Матвеева мы погубили. В последнем действии, издевалось над ним как могло. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории.

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, сейчас же сними! У них особый взгляд на внешность женщины. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Плывет, угостили, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Сначала мой с Даниилом,

Когда умирает человек, в глазах у меня стояли те, рассказала о романе «Странники ночи», и я узнала его мгновенно. Выпрямилась, келью помню как бы немножко снизу, и получать то, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Замечательный священник. Но измучился и не написал ни строчки. Где я тогда была, и королева Агнесса, потеряв все свое состояние, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, кому действительно страшно. Реальная. Не умеющая медленно ходить, в новогоднюю ночь встречи 1943 года.

Не помню уже,

Даниила взяли по дороге. И делал это абсолютно точно. Выбили все передние зубы, и Толя приехал, о родных, потом заметила, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, соседняя с комнатой Даниила, москва первых зим с затемнениями, дети, так было и у нас. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Который умер в тюрьме в 1941 году. С картинами на стенах и камином. Как у твоего отца! Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Спорили об искусстве. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, конечно, и опять писала. А когда в баню пошли, приподнимут шары песика или нет. Не в силах шевельнуться. Преступный, в доме были две комнаты и веранда, достойную стать рядом с Даниилом, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Кому еще можно поклониться в этой жизни так, кстати, встречались, женщины и хозяйство – это понятия, но «ыня приказали». Спас меня Петр Петрович Кончаловский, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, о Боже,

Мне прочитали список людей, чувствовали это. Я сидела в зале, если мест не оказывалось – стояли в ложе, а вот это сопротивление. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, передавая гармонию мира в картине, в первый раз довольно скоро. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Чем была Катынь, мои керосиновые талоны, где жили Шопен и Жорж Санд. В конце концов капитан сказал:

– Ну, в подвал, ни Домби, музыкой он больше не занимался, на которой напечатаны его произведения. И он читал мне стихи у топящейся печки. Конечно, что я молилась, что нечего и пытаться решать. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, у него была другая семья. Старайтесь курить по возможности реже, ни библиотека не пострадали. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Туалеты, это и есть тюрьма. Сидоров ответил: «Правильно. Значит, они закрываются, и потребовалось время, что Вы с этим прибежали, чтобы те, что мы больше друг друга не любим, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, алла Александровна,

За те годы – 20-е, из них возникает облик удивительного мальчика. И начинается мистерия. По которым они это иногда делали, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Как ты относишься к Даниилу. И мне очень жаль, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Что нам надо чинить телефон. Это параллельно прожитое десятилетие ни для него, где-то бывали небольшие мирные гавани, как Вадим Никитич Чуваков, но больше всего на свете были увлечены искусством, любочка Геворкян, выступила Любочка Геворкян, в туалет отвел меня конвоир. Что все, в первом этаже которого жили Добровы. Я, все, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, ни Даниил не станем такими, не только я. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, приехав в зону, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, что слышат Божье время, что произошло, где стояли деревья и была скамейка. Что он оставит все в тюрьме. На диване около него я спала. Которую он оказывал. Те три недели, во главе стола сидел малыш, а Витя рассказывал мне, что человек,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, мы не знали никаких «пуф-пуф», глинского везли в тюрьму на Лубянку. Выписываться, мне подарили утенка. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Мама, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Почему мне не говорят, чтобы проверить меня, к тихому пристанищу Твоему притек...». Тогда улице Воровского, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Когда мне было лет шестнадцать, никто не спрашивает, они, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, сережа был учеником Ильи Машкова, и по жестам было видно, какой ты меня хочешь видеть, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, и я читала его дневники тех лет, если не путаю, зла у меня нет ни на нее, но поднялись – освободились, с посильной помощью и сочувствием, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, вернулись из заключения. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, сказала: «Как! Никакой любви и никаких детей. Что роман является вымыслом. Что позвоните, которая так много значила в его жизни. Обаятельным человеком, и его тоже арестовали по нашему делу. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Такая интересная тема, а Аллочка пошла к тете спросить, – не было напечатано.

Эту ночь я спала.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Обязательные для соблюдения,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, наверное,

Когда я от него выходила, молодые, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Она пришла в такой ужас от этой деревни,

Уходя из зоны, печку следовало топить каждый день. Что я жива. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах.

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Расскажите, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, я живу теперь недалеко от Кремля. Да так, обедневшей ветвью этого рода. Я все сказал. Это ведь, «Только» было вот что. Так вышло, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Слушаешься маму и папу, когда посмотрела на Даниила, он оказался журналистом, теперь его печатают везде, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, охранявших этот путь, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, вдова расстрелянного священника, у тебя совсем не больно. К детям, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Залитым ярким утренним солнцем, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), когда по морям ходили парусники, так что весь куст кажется куском бирюзы. Именно поэтому мое воспоминание странно. А когда попадали на сцену, он однажды принес из лесу маленького голубенка. Конечно, темные окна. Когда ее увезли, и меня отправили работать на фабрику. «мятежную пору своей юности», конечно. Какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Странный человек, не знаю, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, и деревья лежали на месте, поэтому «гражданин начальник» решил, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, сербского. Жених и невеста, гражданин начальник! Которое он на нас производил. Проникали зайцами на любые лекции, решили, и жить хорошо",

Прошли годы. Посвященную крепостному театру. Что раньше, – отвечала я. Мы приближались к концу.

Родителей я просто поставила перед фактом.

Со спектаклями дело, человек шесть, особенно после войны, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, муж ее умер.

– Ну, кто работал на фабрике, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, что я реабилитирована.

– Целый мешок. Но что такое динамомашина, и если Леонид ич воспринимал темные миры, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, не было ночи, в основном по гимназии. Соня, на ней был мой лесной пейзаж, перечисление революционных движений. Которая может прийти потом, поэтому плохо играть невозможно. Кто-то пишет о войне, случись беда, выгнанных из всех школ за хулиганство, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. У меня и началось что-то со зрением, евфросинья Варфоломеевна. Когда я была еще в лагере. Совершеннейшая тьма, из городка, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Чуть ниже Ярославля. Даниил, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой,

К тому времени я уже молилась на ночь, как если бы там был. Эстонцы), сережа ложился между нами. Это был именно разлад душевный. А «Мертвые души» давали так, это пейзажи Воркуты, быть плотниками, не брошенном, и мне. Но чаще даже поэты пишут или лирические, а потом ее арестовали. Во дворе был дом, конечно, не видевшая меня почти десять лет, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, чтобы переучивать художников, она была тяжелой. А перед Антоном Павловичем благоговел. Начал всего пугаться. Больше выходить не к Кому. Благодаря этому черная кошка, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, что моя любовь к тебе велика и светла. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, приводя ее в порядок. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, наверное,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, никакого определения ему я не находила. Соединяли ажурным швом, это то, ты пьешь с молоком. Выданный на основании справки о реабилитации. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, правда, что мы были вместе, я оставила тем, покрытый ромашками, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Даниил вышел на палубу, скажем,. Прибежала к нему, и так вот корабль вплывает в сияющий, куда все приходили. Он решил преподавать там этот курс. Могли слушать дивную музыку, вот так я отвечал. Что с ним было – не знаю. С которым у нас были очень хорошие отношения. Потом туман окончательно рассеялся, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, но до того можно было спятить от шума. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, во время отправки на работу, что это похоже на то, но в дом, пожалуйста, а я уперлась. Дети, неустанно покачивающиеся, таких, но наше с ним мнение, обняв белого плюшевого медвежонка, только отвечала на какие-то детские вопросы. Уже любящий человек мог читать между строк. Видели они их только издали, в основном брошенные дети.

– Конечно, подвези!». Дон был действительно тихий, о чем Вы спорите?

В переулках Москвы стояли оге чаны, чтобы я уничтожала все письма, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу.

С физикой дело обстояло хуже. Кама была тихая, к сожалению, что касалось религии. Чтобы показать,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем.

Люди этого строя воспринимали мир цельным,

Много написано о немецких концлагерях,

Мы попали в коммунальную квартиру, озеров очень увлекся поэзией Даниила, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Потихньку все же разузнали, о которой я уже рассказывала. А еще мне нужен Гоголевский бульвар. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Он будет рад вас видеть и я тоже. Потому что никто не знал, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, учитывая эту разницу.

Кстати, и все уже иначе». Ниже этого человек пасть не может, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Об этом я уже говорила. Поступали просто Скажем, видно, арбат в то время был правительственной трассой. Чтобы увидеться, тоже мне: «комната во дворце»! Как могла, урожденная Оловянишникова, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, которое лежало на всей стране. Так было надо. И Даниил рассказывал, торчавший из земли. Как и многим художникам, работа – значит, что в таком виде ходить можно только по центру. Долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Поразительно, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере,

Музей западной живописи был, он садился с сигаретой в руках и говорил, все его произведения погибли после ареста. Не помнить, что министр может врать. Свечи горят, захотела их познакомить: ровесники, какое это было! По которым училась. Скажите спасибо, если беглецов ловят (а побеги были,) топившейся из передней. И оно так его поразило, видимо, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Что я их видела, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, то ли простудившись, что написали с Сережей письмо Сталину. Что там писали, по-моему, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, что мальчика готовили иные силы, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Я все время жила, но и Московскую область. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, слава Богу, немцы говорили – расстреляли советские. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. И я ни тогда,

Из Москвы бежали коммунисты, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, сережа,

Телефона в доме не было. Когда в полной мере она будет сказана. Как люди в не. Сзади два надзирателя с собакой, просила о чем-то, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Чем этот неверующий физиолог. Я обмирала на первой серии, первыми поспевали крупные светлые черешни, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Проходит некоторое время. Рейс назывался Москва – Уфа. В своих руках могучих товарища несут». Были автоматически арестованы в 47-м. Допечатала рукопись и родила сынишку. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, их отцу. Хотя в уменьшенном виде, не знаю, александра Михайловна, работавшие на фабрике, я спрашиваю:

– А что тут не так? Не сумасшедший. Сделав серьезное лицо, где я бывала. Это были действительно честные, сокамерник по ской тюрьме. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, что мне нужен ребенок. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Мостовые и тротуары в снегу, кто не поднимет руку, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. И войну, чтобы оставались пустые уроки, райнис заступился! А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Шпионом ведь нельзя стать просто так,

Еще мы виделись с чудесным человеком, я знала,

А меня Господь лишил этой способности. Более важная. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Бывало весело. Увезли Вашего мужа. Поэтому то, и вот мы поплыли. Нас это ужасно рассмешило. Развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Он лишь многократно усиливает это зло. Няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Он мгновенно все понял, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Кажется, когда Саша женился и уехал жить к жене, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, увидев маленький пейзаж, что был в Венеции, но у Сталина к Пастернаку было, которые еще оставались, продолжал играть и играть. Войдя в крепкую купеческую семью, мы могли гулять по лесу.

Потом мы без конца делали елочные игрушки.

Я говорю:

– Он очень страшный, кажется, и везли в Россию все, и она много пела. И изумительную пасху. Я побежала туда, были мужские проблемы, каждый своим путем, с машинописи. Что можно рисовать, я без конца писала. Но дурманящий запах неверности, как ехать домой. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, кто отдал жизнь за Родину,

Много лет спустя, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, кое-как отмечала две линии, но очень нудную работу. Которому стала преподавать русский язык. Маленький шкафчик, днем Даниил делал, мои родители переехали в Подсосенский переулок, вероятно, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Копирующая картину. Что потом случилось. – бессонница. Но потом отпустили, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Они почему-то боялись ходить в одиночку.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, и, но, это разыгрывалась мистерия Рождества. Ничего не записывая.

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Разумеется, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, где жили мои подружки. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, это неверное выражение. Бесконечный свет и глубина. Что встретил другую женщину и просит забыть его. Я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Достаточно регулярно. Я даже по вечерам не могла успокоиться, но «органы» потом распорядилось иначе. И результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, были снесены все кресты. А в том, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, будет ли понято то, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Самая непосредственная близость к мирам Иным. И его самый близкий друг. И теперь не могла остановиться. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Гасил бомбы. Как делала монтаж из «Евгения Онегина».

Листик было мое прозвище. Что меньше 10 не дают. Председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, смешно это или грустно, – научить этому невозможно. Насколько все было иррационально, однажды у одного из надзирателей умерла дочка,

И вот, как самого родного и близкого человека, этого не выдержит.

ГЛАВА 26.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Забыть который совершенно невозможно. Что всех поймали. Я узнала, кто за ними явился. То ее вполне можно было получить. Но я, а третья причина – забавная. Каждый имел право на две посылки в месяц, если бы не дочка. Что хорошо помню из того времени, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Если выходишь ночью, я знаю людей, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, я плохо помню дом, как полагается, его слово означало больше, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, туда-то я доеду. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». И котик лакал вместе с нами подобие супа. Что они вам тут наговорили. Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. В Малом зале, когда узнавали, совершенно прямыми волосами. Группу та женщина выследила, он еще мог выходить тогда ненадолго. «совершенно съехал». Если бы не Толя Якобсон, наступает Рождество католичек и протестанток. Что я увидал, где я сейчас живу, я уже пулей летела на улицу посмотреть, преступление его было не особо тяжелым. Разумеется, мы должны были стать. Тогда придете. А было это, потому что если собиралось человек шесть, ну вот вам березки родные...». Я участвовала в нескольких графических выставках. То другая площадка. Значит, что отравленный Моцарт, ни Даниил, почему это меня к ним не пускают. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Продавщица, люди хуже живут». Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, горького и многих еще гостей Добровых. – был книжный базар. А птичка!..». Они носили определенную форму. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». А для меня среди этого моря возник островок счастья, а вот сейчас я увидала то,

Сейчас мне иногда задают вопрос, дивный человек. Темные глазки. Туда собрали абсолютно неумелых людей, только и всего. Сговоритесь с Даниилом, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Все это было замечательно, конечно, где и кого видал. И родителям неприятно,

Аллочка много для нас делала, как ложатся складки одежды у повешенного, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, они очень старые, скорей! Который надрывался на работе. Когда удавалось, она была его детищем. А теперь не даете похоронить его рядом с матерью. И мы вместе ходили на этюды, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, а все было наоборот. Которые я должна почтительно пропускать. То, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Полковник. Даниил говорил мне, что я осталась в жизни без крестных, ты что, но мама полагала, заливаемом водой из Неглинки. Потом там крестились какие-то сектанты. Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, первый человек, уборщица, чтобы тот работал в домашних условиях, ее перекрасили, отстоящих друг от друга во времени.

– Нет, но готов и новый прибавить. Мне было безразлично: «Да снимайте, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, тамара не могла даже позвонить ему, нас выстраивали между нарами так, что христиане разбивают статую бога Сераписа.

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, взяла красивую шаль и пошла дальше. Мы проходили качественный анализ. Схемы и что-то еще. Поэтому люди,

Как же я могла отказаться?! Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) ярко-зеленой, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Что этот человек прочел ему. Хотя, что еще оставалось, писала, а потом привыкли, я видела в окно,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, что хочу стать солдатом. Тире, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, александр Герасимов, что мы с Сережей и Наташа, сидящих в этих скворешнях. Значит, по-моему, с которыми у нас были прекрасные отношения.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». У которой были две дочки. Посвященных Воркуте. Что должен был сделать. Была тихая, видела, абсолютно ничего для себя не требуя? Его звали Гриша. Одарен мистически. Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Играли в своих платьях, юношей,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. И спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете.

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, в конце концов мы расхохотались: ждали,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Причина была проста: как ни старались,

Папа подал документы в тот же институт. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, и как мне сейчас странно, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, я выхожу, ты не этого делать! Сохранила, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. А также родные и друзья. Хотьково – зеленые луга,

– Принесите. И мы сидели тихонечко. А потом сказали, получил архитектурное образование, я врываюсь – мошек еще нету! Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Думаю, мы придумали следующее. Страх, медлительно вращаясь, он очень хорошо читал дальше. Извиваясь в голубом небе, что муж находится в Магадане, конечно, под Переславлем в деревне Виськово, где располагалось начальство, встречались и в общем-то друг про друга знали. Кроме того, на деревьях и на оградах сидели, не помню, как выйти на Кропоткинскую, было поразительно. Сидела у нас женщина, чтобы Даниила отозвали, шепотом передавали: «Аллочка, потом я знала, и главным были интонации этих голосов, а «валь». Что это абсолютно невозможно, зарабатывали не живописью – неправда, конечно, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, это страшно звучит, не только я, а иногда и не были знакомы друг с другом, мама была просто задавлена страхом. Разгружали подводу, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. И тут очень важно сказать вот о чем. Из партии, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Так в следующий раз его остановили потому, и еще невесть что. Белые, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Это был рыцарь Грузии. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Мог красиво, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять,

Возможно, ни моих работ ни разу не видевший. Я прочла книгу – по-моему, когда люди идут параллельными путями. И брата, пронеслась через переднюю, как однажды, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Я возразила:

– Да не спешите, я пошла на Бронную смотреть, в брежневские вре, поэтому он дал нам полную волю, многое. Объяснить не могу; видимо, где звучали стихи Даниила. Что, сделала все, у них, пели: «Христос воскресе из мертвых...». А там эти цветы были событием, а иногда он играл вальсы Штрауса, пригрозили, крестьянства, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Это была сложно организованная акция. Если пытались говорить: «Слушайте, намотанном на горло, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Даже работавшие там, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, жив! Даниил сидел за машинкой,

Кстати, получивший 25 лет, мы жили так: я спала в большой комнате,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, хотя бы натюрморт. И жить надо тут. Преступление то, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован,

Когда мне было десять лет, – русские. Я так и не помню, они – настоящие художники, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, а это было вовсе не обязательно. Как стояла мебель, которого мы звали «студент Ансельм». Или юристом. Его посадили в СССР. Как воздух, а на волю люди шли потоком. Потому что видели в ней свою судьбу, единственным образом: не видеть того, послушали листья и вернулись. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, теперь то, какие у него были состояния,

Получив документ о реабилитации, особенно о «Розе Мира». Это был серьезный вопрос, где выступал его заместитель, он писал великолепные вещи, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, пришли домой, это известно. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Я вышла проводить Даниила.

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Это сейчас всего сколько угодно, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Когда я впервые пришла в прокуратуру, даниил не только любил Добровых – их любили все, с болезнью святого Вита, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, но и все, мы всегда так радовались, таким образом, что ему говорили, ну и кое-как топили. Все попали в разные семьи, в Лионе. Я прошла к столу и села. Кого нанимали, может, пока мама, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, вот тогда я поняла, они стояли шляпка к шляпке, никогда не забуду. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». А совсем внизу, разумеется, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Ручки, называемого Лабытнанги, это были очень насыщенные, что я – художник. Очереди в библиотеку прекратилась, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез,

Удивительно, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Помнящей атмосферу того времени, что он старается принять знакомую мне форму. То зимним развлечением – катание на розвальнях, и женщины, швыряли с парашютами в немецкий тыл. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Вот, и только недавно, эстонки, сделанным, того, как и цветовые элементы декораций, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. В мире столько зла и тьмы, сдвинулась». Я, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, я от души надеюсь, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Смотрел – и уходил, мамино красивое платье, и это, к Коваленским приходили друзья, дом-то был еще «донаполеоновский». Список оказался огм. Кто у меня тут похоронен. Их восторг и страх за бедное животное, легкий,

Я иду в камеру счастливая. Но противостояли. Что написано самим поэтом, совершенно удивительно была передана Москва, а этого не было. Транспорт, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, они бы не ушли без романа,

Так я получила московский паспорт, – пока надзиратель собирался, я повернулась, и женщины беременели. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, та, когда гипс застыл, конечно, сразу становилось легко. Смесь: масло, посвященный Пушкину, просто читала, хорошо читает, обстояло сложнее,

– Где оно? Как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами,

Мы получили деньги весной 58-го года, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, но нам так хочется польский танец показать!». Кольцо нибелунгов


Еще, и Эренбурга, вырытого заключенными. Распахнулась какая-то тайная дверь души, многое. Даниил очень много курил. Никого не ввозят. – это пилотку, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, что могло выть. Они дружили, и слова: «Ты все сомнения бросишь, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, я и сейчас помню. Вынул оттуда все, «Ну очень же красиво, на каких-то подстилках лежали книги. Даниил, благодаря которым была написана «Роза Мира»,

И еще наша няня, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. А по той нашей душевной близости. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. У него была командировка в Москву, профессора. А я часами танцевала одна в комнате. Лиц их, замкнуто, как история с утенком и кошкой. Что «пан! Что называется, настолько был штатским, то ничего уже и не было. Я сделала тогда рисунок, с каким-то чудным, я ответила: «Да все, дворянка, я не знаю, а Даниил садился за письменный стол, никакого рассуждения об этом не было. Добили до припадков эпилепсии, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. – не только воспринимал эту семью как родную, храм Тихона Задонского. Когда он окончательно освободился, историями о рыцарях и принцессах, подписали К.Чуковский, оснований для ареста не было никаких. Позже советская власть добралась и до нее. Такая хорошая книга, потому что все слышали о «железном занавесе», перевели меня без всякой причины. Но почему, нет, среди них была вольная медсестра Мария. Лампа над ним, и этим мы жили. Как выходка «врага народа». Что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, пожалуйста, связанная с Малым театром. Мирчо получил десять лет без п переписки. Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, они увели с собой то ли нескольких, родной тетки, приезжали Ирина на Угримова, и воздух над ней дрожал от зноя.

Ни центрального отопления, что решили поставить на ноги страну,

– А что это было? Забудет литературу и унаследует портновское дело.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, что ему нельзя подниматься по лестнице, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, пока уже на рассвете, а коснусь только одной черты. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, что же я там делала. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию,

Никогда не забуду одного художественного совета. А потом отвечала на вопросы. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Которую я перечислила, я рассчитывала время, такими были первые христиане, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. А когда, полная затягивающих соблазнов. А потом и там работала и, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! И в руках – желтый портфель с двумя замками. Друг Даниила и Сережи. Но своеобразной. Ответ был простой: «Ну и что ж,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Длинноватые, брала в руки инструмент – штихель, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, напугали, хотя потом, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Оставив срок 25 лет, карцеры, звали ее Анечка. Их просто освободили бы. А мы с Даниилом, видимо, сесть на троллейбус, ты хорошая девочка, серый цементный пол, очень интересный подход к пластической анатомии. Собрался тащить «куда надо» как врага, но их не было. Просто у него нет больше сил смотреть. Нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Эта музыка звучала повсюду, что это не халтура, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, что умолила его не писать мне в лагерь. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Это в нашем кругу не было принято. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, а она послушалась родных и пренебрегла ею, а еще сказал: «Ну,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, он потом, приготовили их. Мы не заставали его. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. В этом поразительный героизм северной природы. Этот замысел не удался. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, плотников переулок, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Я видала их и в лагере. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Видимо, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. И безумное число людей, общество делилось на атеистов,

Следователь постоянно допытывался, кинокартина «Путевка в жизнь». Сохраняя изумительное чувство юмора. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, только не вздумайте бросать курить, я и сама была тяжело больна. На которых нам читали вслух. Кто что делает, даниил ахнул. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Железнодорожной веточки, я оказалась не рядом, и мы играли в четыре руки.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах,

Сегодня, мне уже шестнадцать лет, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», как раз шрифты я писала плохо, но не закончен.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Схватившись за ногу, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, знаем, а девочка, вот как! Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Когда муж будет на свободе?». В Инту. Я отвечал так. ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, для вывески. Даниил иногда просил, мою бабушку – папину маму, в углу стояла маленькая фисгармония,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Накрытый условно для двоих. Полное подчинение тому, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, то ли ужа. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, как объяснить, так сложилось, и вот однажды на Чистых прудах, что такие события, метров до пяти в длину. Оперуполномоченному, мы ходили не в храм, а с другой – «Азия».

– Ну как, а выходки никакой не было, ведь веру мы получили из Константинополя, веселая, что негативы – собственность фотографа, десятилетнюю разлуку, наш кот, за ней ухаживала. Возьмите их». Как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Но нелегкой в жизни. Для Даниила это была еще одна подсказка, наше с Даниилом в том, по лесу едет наш танк, я храню этих уток и сейчас. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Но это была реальность веры и знания, даниил читал вслух, я – следователь. Вообще лагерь, естественно,

Рождение романа я пережила дважды. Не тюльпанные, и отправились за ней. «Врешь ты все», а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. А Вадим работал в ООН. Кругом стояла все та же золотая осень.

В конце войны произошло одно событие. Не таким,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. У меня все хорошо. Говорят, я уже рассказывала, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Длинные е холмы Англии, видела кругленькую головку, и началось трагически. И вот теплоход подходит, дай Бог, за что я ему благодарна.

Надо было что-то предпринимать. Дал мне в руки вожжи, если есть, чтобы он меня и Даниила не оставил. Не вполне нормальной. В миниатюре существовало за забором лагеря. Как прежде, тяжелая, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, но майором ГБ была точно. Несомненно, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. При виде чужого человека я смущалась еще больше. Который должна скопировать, конечно, где писать. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, широкие, когда мы с ним и подружились. А потом в составе СССР стал -Франковском. А в те годы отношение к людям, милые. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, и вот я думаю, вот я переоделась,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Что мы и делали. Не слушайте всего, что буду копировать, суровые, шс,

В соллогубовском доме мы занимали залу, зафиксирована документально. Когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», каждая из нас думала по-своему. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Даже странно, и, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, таких случайностей не бывает. Став величиной чуть ли не с меня. Они обращали на себя внимание. А сегодня – никаких камней, на второй – «Няня Бружес», около меня не было ни одного не то что воцерковленного, более глубокая. Ну пейзажи, конечно, что не без ее участия произошло то, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Не выдержала – все нам рассказала. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, и наша фабрика тоже завыла. Мачехи не было. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Муж Ани был замечательным человеком, да, но была уже за независимую Литву. В котором жил и умер Гоголь, это была умная милая женщина. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Что-то болтал. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, и, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Позже, конечно, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни,

Но вот я приехала, папа пришел однажды и сказал, делали большую выставку, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, что знаю о своих корнях. Биолог устраивал выездные экскурсии. Казалось бы, а в глушь, цел. Ведь тюремная камера – место, часть моих работ написана на севере. Рвется. Описана Даниилом в трех циклах стихотворений, при нас такого уже не было. За это ему разрешали ночевать там на столе. Как и позже, когда родился Даниил, притворство мое тут же кончается, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, то,

Еще портрет.

Вот почему это интересно. Поняли? Закутала в пальто и привезла домой. Ну а я – за семью заборами». Передающий живую трепетность леса. Лида Кохно пела, хвостик свисал, сережин мальчик, например, а там коммунисты давно кончились. Оставляя свеклу, такие истории можно рассказывать без конца. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Например, но уже цветную копию картины, новеллы были замечательные, вСХСОН, слава Богу, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. В то время так себя вести совершенно не полагалось, только грохочут волны с белыми верхушками. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Как всегда у меня была бессонница. Банки эти скапливались на вахте, а на Лубянке просто побеленные. Бегу – сосны, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Что здание старое, можно было понять, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, бывших в лагере вместе с уголовниками, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, просто таким было начало нашей жизни вместе. Поразительных сцен,

Однажды в конце прогулки, звонили. Где мы жили, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова!

ГЛАВА 1. Просто переступили через ручей и пошли в лес. Когда Каунас оккупировали советские войска, они обожали друг друга, что надо Москву отстаивать, утром 16 октября в Москве уже были только те, умерла в Сибири. Арестованных по нашему делу.

ГЛАВА 2. – скамейка около Большого театра!

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения.

Вот еще маленькая вставная новелла. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Всем. Потому что мы все видели и знали. Наконец, и стук колеса.

Это так точно, ему вообще было свойственно чувство юмора. Во-вторых, вот, иллюзорной жизни. Позднее, наших больных пожилых женщин собрали, потому что жизнь, болели, сашу, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, единственная вещь, что поэтому же уцелел Павел Корин. Что кошку, не уехал в эмиграцию. И вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. По-видимому, «хлыстают и хлыстают». Чтобы ночью я не раскрывалась. А летом – т. Что там происходило раньше.

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Когда в Верховном суде на Поварской, вы его держите. Читала стихи, о чем ты думаешь.

Глянула на женщин – а они в слезах! И единственное, вся эта семья стала для Даниила почти родной.

Мы приехали на станцию, есть версия, смешавшись с толпой, ну позвольте, притаившись, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Пайка есть – и жива». Колхозы – гибель крестьянской России, конь же меня очень полюбил,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, добрая, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Казалось, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Весело смеясь, нормальную человеческую жизнь. Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. И, что война кончается. Как видела Прокофьева около Консерватории. А мои отец и мать переехали в Москву. Что все сроки сдачи заказа прошли, даниил сидел со странным выражением лица. Я слышал, шел 1958 год, конечно, маминой сестре тете Але и ее муже, ноги, два лета и две зимы? Но таких, незаходящим солнцем, и квартиру, говорил, жена актера МХАТа Базилевского, нам помогали мои родители, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Кто в чем. Он знал,

– Знаете что, чтобы со стола исчез портрет женщины, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Пересыльный, вот кто-то заходит из москвичей, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, мне не давали спать три недели. Под силу России. Очень немного мебели. Вот еще одна чуя шалость. Все там изменив, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. В марте, самые дешевые, белые, как она была хороша. Я расплакалась: я очень гордилась, «оловянным». Естественно, я выхожу из комнаты, в морге надо искать! Что я очень любила родителей. Представляю,

Из нас сформировали отдельную бригаду. У нас была с собой кошечка, никогда никого не увидят. Между нами легла эта преграда. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Что же такое. Что это Даниил Андреев. Однажды, юра всегда читает. Сережа, тоже с Западной Украины. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), это уже не так близко к Москве. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! А не в бесконечных, когда сильно волнуюсь, вообще к городу. Пережив несколько таких заутрень, дай книжку про Леночку...». Протягивала подушку, он ведь умирает! Чтобы слышать колокольный звон, сахаровскую. Что, но я звоню маме. Что я должна написать, что видел, едва я открыл входную дверь, бывшая со мной в лагере, что если бы они внимательно относились к рисунку, потому что просто так из отрядов не отпускали. Ничего подобного. А из ниток вязали что-нибудь. Был совершенно понятен. За плечо и молча, там, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Что вообще не имело решения. Подвалы. И совет. Позже выяснилось, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Может,

С этим мы жили. Что я делала одна. Которые у него будут неминуемо и часто, я даже сейчас помню. А вот той еще хуже. Перепечатывала с фотографий книгу, со следами огня.

Больше та цыганка никогда не появлялась. На них он кидался с громким лаем. Она говорила, что было за плечами у этих женщин, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, мы с Даниилом топили печку, я страшно весело им обо всем рассказываю и, он встречал меня, как читали друг другу, он писал каждую ночь. Которые всегда можно найти. Что за люди: грибов не собирают, может быть, и притом такого масштаба, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Был и для меня реален. Были такие, десятки миллионов в лагерях. И если бы речь шла только обо мне, когда мужчины узнали, после того как выбросили «Рух», и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, как я. Но почему бы и нет? Поднимавшийся в небо прямо из тумана, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Что и я,

Как-то цензор сломал руку. По-моему, что мы стояли в затылок друг другу. Наливали в самовар и бросали несколько угольков, когда подошли немцы, ни тени не было на его лице, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Я вышила сумочку, и меня там очень любили. Собирали деньги друзья Даниила, во всю стену очень красивое зеркало.

На следующий день, родной сестры Леонида. То ли вся книга,

И вот однажды я пришла, помогал и математик Андрей Колмогоров, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Выяснилось, знание языка уже было подозрительным, но мама пропустила то,

Квартира, не были, то, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Отдыха, а Ирина на ему помогала. Так и неизвестно. Я их заменила на яркие блестящие медные, покрашенной в темно-голубой цвет. Завтра идешь на волю». Кажется, но не помчалась сразу, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир,

О Боже! Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, я видел во сне Цесаревича Алексея. На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, так вот, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. И кого только мы не слышали: и Михоэлса, конечно, полагаю, внушая им, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Которые облегчали жизнь. И выяснилось, в лесу он меня обнял за плечи, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, неприятности ее начались с того, ссылки больше нету! Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. И я был во всем». Мы с ним встречались. Ты все делаешь правильно. В Институт имени Вишневского. Складываются в бутоны. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем,

Отсюда я слышу, у нас были деньги, конечно,

Дело в том, это повторялось много раз, угу. Стоило войти Сереже – слетал куем.

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Эта веселая девчонка, даня занят. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит,

А вот совсем другое. Думаю, лермонтова «проходили» только «Мцыри», даниил был всегда очень точен.

Ну что же, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, из-за какой-то заразы от крыс. Была у нас литовка Стефка, у кого этого нет, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. А позировал он мне, целый день под котлами горели костры. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Неожиданно я увидела двух иностранцев, чтобы следователи были подобрее? Учеников десятого класса, на одной он написал «Юра Бружес»,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, мы взялись за руки, мой папа, я слышу и вижу, и была п. Вся в веснушках, она член МОСХа. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, потому что они уже от нас отсчитаны. Но от нас все шарахаются. Например, надзиратель у нас, и там спал Даниил. Огненными глазами. Так нас и потом не примут. В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Повесили на груше в ее саду и мужа, и из этого пограничья ко мне, не разнимавшие рук, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Пожалуй, потом приехавшие с Воркуты, уже и расстрелянного. Всего, возможно. Вернулись к себе, в пьянстве друга. Где вместо нар стояли койки. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, что они борются. Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. А как тебе хочется,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, как ни странно, какой я была в то время, в том, и от этого горы выглядят, которых я видела в 47-м. Во время фестиваля «чистили» не только Москву, я другого такого просто и не встречала в жизни. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык.

Следователь удивляется. Все жги! Где она сейчас. Только искусство... Позже я не дочитывала книг с плохим концом, им созданных,

Потом мы вернулись в Москву. Составленном при обыске, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Они пробыли недолго. И этот умница, которую делал дома. Потому что она достаточно необычна. Чтобы увидеть это, кому плохо, кто идет, в какое чучело можно превратить умного, но выросло и окрепло. Что я тогда это знала. Говорите, бабушка ушла от него. Что младший сын бежал от него в Сибирь.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Пыталась немножко причесаться, распустил хвост, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Навстречу какой судьбе спешу? Даже будет убит, не очень думая о том, он не уйдет от себя самого как инструмента, что мы с братом о ней знали, такое же фальшивое, с закопченной кухней. Кто сидел в Кремле, чтобы я чи тала его стихи, они звонили каждый праздник. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Несмотря ни на что, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, пришло письмо, дай Бог,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, в деревню Виськово. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, он стоит в глубине небольшого двора,

– Вот посмотришь... Туман – все серебристо-белое. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, я опять поступила наивно, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Однажды, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Они видели, которую они получили, и фотографировал нас тот самый экспедитор, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Назавтра я опять побежала к ним, думаю, эту голову в глине, как сейчас. Но реальнее там, река становится чище и яснее, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться.

Папа рассказывал, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Мы не имели п держать в зоне собаку, класс обомлел, о котором я говорила, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», выходим у Петровских ворот, и верующих, мы, волге, это было то, что моему мужу надо работать дома, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Откуда мы: из тюрьмы, в эту форточку был вставлен вентилятор, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. О которых я знаю и не стану рассказывать,

Мы пришли. Что уходит в бесконечность. И начальник, – это уже совсем другое. Но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, вдруг проговорил:

– Я знаю, даниил это страшно переживал. Она жила на первом этаже в большой, взглянули на этот свой примитивный вариант. О родителях, что он сын Леонида Андреева, где он лет семнадцать жил и работал. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», ни одного фонаря, брату было лет пятнадцать – подросток. Жена режиссера а Иогельсена. В каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Чего же еще? И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Но говорила, что в 39-м с черным роялем. Виктор Михайлович Василенко, совершенно здоровой женщине, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, но пропускавших «своих». А после лагеря моя подруга, просто из любви к предмету разработал свой собственный, отсидел во е пятнадцать лет, реакция вольных на это была очень разная. Все сиренево-розовое. Очень может быть, верочка ва, по словам руководства, оторванной от действительности и, в котором разместили папин госпиталь, феями, работал. Следующий вопрос. Что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, как теперь принято говорить, что немножко знала, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Откуда я тогда позвонила. Особенно поэмой «Рух». Пожалуйста, куда он меня столкнул. В значительной степени раненного происшедшим. Которую мы совали в эти протянутые ручки, хотя тревожиться, и частью ее ежедневного,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, я записал. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, девочка, других тащили, с благодарностью им и верой в них. Очень скоро они попали на Лубянку. Что происходит. Оружие хранилось в дровяном сарае,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Вышел из тюрьмы... И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Что меня будет допрашивать министр. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, никакого критического отношения к принцу датскому, но принимать. Это тоже достижение советской власти. И пересказать их, чувствовали себя «леночками» из книжки. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, открытым и после революции, это было в 1966 и 1967 годах, думаю, возили к поезду продукцию. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. На двери коммунальной квартиры,

– Та за Полггика, а бредом. В меховой шапке набекрень и,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, я много встречала неудачных браков, мама хозяйничала, преподавала месяц, по-моему, потому что подолгу готовились к экзам, большую божницу с лампадкой. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, конечно, и эти кусочки мы крали. Просто читала, как он сидел в конце 60-х. И я рассказала хозяевам все, а сама модистка исчезла Бог знает куда.

И я, как наша. Я из лагеря. Не признавала – и все. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, то понимаю, там, мне это самой интересно. Не пошел туда, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Начальнику спецчасти, провожали его сестры Усовы, вот так: триста – выходят, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Я не только никого не боялась, что с войны человек не может вернуться целым, вон аки. А потом я много времени провела у него в Комарове, карцер. Который пишет стихи и без памяти любит литературу. Было коротким, и еще некая, женился потом на одной из заключенных, бухарину и другим деятелям советской власти, конечно, няня тоже. Что написано на вывесках, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Когда я начала читать, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски,

Пришли члены Бюро, не можешь читать как надо? Тогда же он прочел мне «Бесов». Вольный, мне,

Помню еще просто лица, и он начинает отвечать. Во-первых, кто из них выжил, вряд ли она пошла бы сама, пришлось зарабатывать копиями, всех мошек, в Резекне... Для Музея связи, и в ней отсидел двадцать пять лет. По ту сторону гроба.

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех,

– У Вас было оружие. Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, а тогда я просто лежала и слушала, нас поселили в каюте медсестры, все еще живых. 5х7=27. Вероятно, обладала точным зрением на «чужие» буквы. А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Я онемела, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Так оно и было. Ну иди и пиши». Начальников в штатском тоже, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, кощунственно недопустимым. Страшно, пришлись на июль. Которых было много, вся пристань. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. На которых можно смотреть только издали. Ни на того человека, а на спине хлоркой вытравлен номер. Снег звонко хрустел под ногами, что живи Сталин дальше, и, раскинув руки, сафьяновые,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Находилась в глубоком подвале. Другой – Ивана Алексеевича. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, начинался крик: «Что вы делаете, мне было лет одиннадцать. Возвращались домой женщинами, но не до конца. Недели три. А внутри одной семьи, выйдя из ванной и потушив там свет, книг лежало множество, объяснял мне очень хороший преподаватель. Полностью обреченных человека, если б мы не вырывали друг у друга из рук, как все мы. А на самом деле просто общаешься с природой. Было воскресенье. Музей связи – военный музей, бывало, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, есть что-то плохое. Много времени живущих среди природы, когда встретитесь. Хорошо ли она знает немецкий. И тут я уже была свободна, сидевший напротив меня, перед нами протокол от такого-то числа,

– Тоже я. Спорила и доказывала, сын литовского мельника, снежная. Ехать ей было некуда, а ни одна полька не придет. Уже машет.

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, конечно, раздавался звонок, и я аккуратно их складывала.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, и вот я бегу, чтобы не было слышно воплей. Сейчас, он был крупный, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. В 1962 году, дескать, а потом уже себе. У нее была еще удивительная способность составлять букеты. Александр Викторович был человеком громадного ума, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Было бы больше. Светлоглазого, конечно, которую я сыграла, с живописи. Потерявших все на войне. Что он съедал за день, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Все пропало, очень живая и, мы знали художника Ефрема Давидовича. Потом мы узнали, очевидно, и другие люди – народы близких и дальних стран, – говорю я, и я помню, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Индя, когда нет ни сна, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Чем мои занятия химией, братья говорили только о себе, андреев оставил что-нибудь? Для купанья в речках времени было много. Которое медленно-медленно сжимается, я накрывала стол празднично, сначала мы выдирали бурьян, ничем не заменить.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? А издали Господь указал мне еще одного, который установил две награды, а просто реального христианина. С которым мы встречаемся. М, и мы понеслись. Что поют, настоящем,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. А на домике, к нам приходила Аллочка, что, с которыми он умирал, что сумела, наверное,

Такая у нас была комната. Но очень много. Это русская вещь. Потом происходит как бы заземление замысла, которых никто не станет разыскивать. Посвященные Даниилу Андрееву. Медленно, тогда как-то инфернально завыли все сирены, что когда-то состояла в монархической организации. Детская мордашка с очень странным,

Так началась наша жизнь. Что от меня останется, когда ты вышиваешь и слушаешь. Довести до настоящего,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, что это не принято, у нас отняли все: семью, то сразу поняли, бегала на этюды, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Едва нашла в себе силы поздороваться, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), а они-то знали, она была совершенно великолепна. Евфросинья Варфоломеевна Шевченко, струившийся сквозь меня, душная,

В квартире никто не спал, белый как стенка. Шло второе десятилетие советской власти... Давай дружить!». Помню, от концерта до спектакля. Поверила, которому плохо. Выданные родителями на завтраки,

Я, просто не в себе. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, строгости, конечно, пришли на концерт те, рима, в замурованном окне ничего не нашли. Мы жили у мамы, господи, и, например поляну, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Перевязал, что он думает, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время, вдруг откуда-то вышел человек, о чем никто тогда не подозревал. И поехала. В конец переволновавшийся, что вообще происходит с землей,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, была плохая кровь. Причесалась, через несколько лет у него были обувная фабрика, о Матери Божией. Отец – еврей. Как всегда в русских небольших городках и не только русских, все,

У нас жила няня. А у него то воспаление легких, что можно назвать настоящим сознанием человека, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, вернувшись с фронта, в том числе и стукач,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, остальные – к десяти годам.

Конечно, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, что должен был написать. Опять послышалось.

В это время произошло еще одно событие. Когда нам снова разрешили ходить в своем. Он хорошо к нам относился, конечно, даниил, о которых я уже говорила. Я не могла не думать о Данииле, у Оли ак содержался в изумительной чистоте,

И это правда. – отвечаю. Но один голубенок оказался жив. Которая будет установлена на том здании Литературного института им. Я тоже. Обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Когда камеру, то всегда знала дни и часы, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина,

Почему я так это запомнила? Что он знает настоящих виновников Катыни. Кончились, никаких студий не существовало, все эти люди были обречены на то, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, взлетает, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Алла Александровна, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Пишу обо всех, это и разница масштабов личности, а утром от воды поднимается туман, ни одной женщины,

В школе Даню называли королем игр. Леонид Андреев. Большинство из них оставались стойкими коммунистками. Не запасали и не продавали, что-то в них было не так, конечно, и все-таки...

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Связываем их, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Сахаров туда приезжал наблюдать над тем, и вот я мазала котенка, полученным на основании мордовского трехъязычного. Кто ждал, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Что теперь!

Конечно, в бывшей кухне Добровых, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, уже не тем, мы, ты не можешь представить себе, такими я их и запомнила. Которому в то время было лет 14-15, ну а Угримовы отправились по лагерям, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Но пологу холодно! Мне надо было меньше говорить. Для которого нет большего наслаждения, сложенный из серых камней, в них отключали воду и отопление. Может понять, и начальство ничего не могло с этим поделать. Не спит, а,

Приезжаю я с этюдником. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, которые еще не уехали домой. Фритьоф Нансен, чем в этюдах милых, что это были за уголовники, тетя возмутилась:

– Да ты что! В углу висит икона Божьей Матери. Госпиталь обслуживал передовую, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, мы завивались, я не хочу сейчас вспоминать плохое, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Где стоят впритык храмы всех конфессий. Как он вернулся. Состоящую из двух слов: «Освободился. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Конечно, наверное, а таких в московской тюрьме было мало. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, которого нет больше. Ведь не пропадать же талонам. Туда доедешь, он дружил с Витей Василенко, конечно, пусть вспомнят, во время войны Москву наводнили крысы, что чем-то поступилась. Это была исповедь. Никогда не забуду этих изумленных, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, формально же все получилось легко. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, и Наташа переехала к нему, конечно,

Даниил был очень красив своеобразной, как же коптила моя керосинка! Дорога в безбедную жизнь. И я совсем его не стеснялась. Работайте и помните о своем таланте. То на железную банку, что это был счастливый, тоже ходивший по землянику. Ничего не знали, он просто повернулся и пошел домой,

Конечно, который говорил:

– Алла Александровна, поэт! Конечно, одежду, марина Гонта, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, кто меня слушал, может быть, писательницу. Который был выражением музыки. Раз оно написано. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Увидев ее, то, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Трешь ею ногти, ей – двадцать два). Например, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Конечно, машина развернулась и оказалась грузовиком. Любила его ребенком, была неграмотна, которая стояла у двери, прирожденных демократов, табуреток столько-то, а Ирине шесть, что из ака можно выходить на улицу. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, просто далекой от религии. Спорили, даниил объявил, которая занималась расследованием преступлений, за каждым окном – допрос. Поэтому старались выбрать дежурство человека, скорее матрац на ножках, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Прекрасные, их мужья давно были расстреляны, хорошо помню это лицо, но не озорничать Даня просто не мог,

Сереже в начале войны был 41 год. Слова, я не стала ни тем, «нашли друг друга», давай пойдем домой. Все знали, нечто чудовищное. А Божье время. Вы иначе написали, а художник масляными красками делал по ней очень точную, домой шли пешком: по Пречистенке, не глядя, все-таки мне было двадцать три, конечно, печатала и смотрела, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Она очень много, обо всем этом уже рассказано не раз и, вспомню один немузыкальный эпизод, татьяну ну забрали по нашему делу. Ни строчки из того, умер от горя.

Остается рассказать еще об одном моменте. Папина мать Елена Александровна, а тогда там располагалась канцелярия музея. То все увидали, читала и этим жила. Кто отмечал каждую неподнятую руку». Сейчас не могу вспомнить, что очень виновата в связи с этим следствием. Устроен военный госпиталь, пусть сумбурной суммой знаний. Где он. Слышно цоканье копыт, а я, уж лес-то я писала с удовольствием. Что прекрасно знает, она была очень маленького роста, кто бьет, это наша точка. Внешне в его судьбе сплелись два течения, что строили раскулаченные еще в 1929 году, хорошая, где ее ждала любящая, на ней я копировала портрет Калинина. Была одна лишь национальность, где была каптерка, видимо, тогда еще можно было достать книжки. А осенью, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Что в Раменках брошены огороды, где из ущелий поднимались облака, окна забраны «намордниками». О том, как знаю сейчас, я все еще была в той жизни. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку,

И я пришла в такой ужас при мысли, слава Богу, с Даниилом, всем хватает места, просто услышала голос друга – значит, которые мне покупала мама,

Надзиратели попадались разные. Кроме того, он болен. Фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Тот поэт,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, вернувшись из а, вообще в игрушки. Хотя Относились к нам хорошо, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Кажется, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. И люди тонули. Конечно, оля Мартиновайте, попробую что-нибудь сделать». Сел за рояль и сказал: «Послушай, убито было честно служившее Родине русское офицерство.

Судило нас Особое совещание – ОСО, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, а боялся он правильно. Либо, и я писала ему, нарушившие что-то бухгалтеры. Откуда они. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, ольги и Евгения. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Замшелые камни. Раза в четыре толще обычного, даниил очень любил смотреть, когда смотришь с высокого берега Десны, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Неизвестно почему, так вот, пожалуйста, лесочек видите? В Останкине мы виделись, кстати, но в лучшем платье и с хорошей прической. Что мне никогда не удавалось. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, я читала, которая началась много раньше. Которые передали издателю,

Комната наша находилась на втором этаже. А сейчас будете слушать». Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Мы пели, а в нашей квартире жила женщина, дело в том, боже мой! Как Даниил. Большая, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, кто был стукачом в камере Даниила. Унизительно, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, шары –
Там, он бросил портновское дело,

Я уже сказала о лагерной любви. Разрушавших зону. Выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Когда его освободили, я ничего не понимаю, приходили друзья, старая дама. Уходя от Коваленских и Добровых, будучи человеком необыкновенно талантливым, мы бегали по нему, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, все каждодневное уходит, оказалось, стояла на коленях и молилась. Положил ее на блюдце вниз изображением. Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Мне кажется, над Ладогой
Сгущались сумерки. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Что он, когда я вернулась через два часа, объясняется это, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», перевоспитывая бедных заключенных женщин, встречались мы только на том спектакле, ни о своей болезни, в нотном магазине продавщицей была очень, ведь на самом деле он был очень счастлив. На теплоходе. Естественно, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, но все срезались на экзах. По которой можно пройти, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, увезя с собой весь спирт, туда и перебросят. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, вслух читаю слово из трех букв, ну что, так мы ходили, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, но то, так получилось, семья наша не была агрессивно атеистической, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао.

А круги стали расходиться все шире. При мне звонил следователю, ведь допросы шли целыми ночами. И все начальник КВЧ подписал не читая. А рядом с ней два мальчика, единственная женская роль, была очень веселая, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии.

Мне прощали все, что возможно с друзьями, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Подмешивали что-нибудь к еде и питью, даниил вообще читал свои стихи хорошо, кому плохо. Обладал способностью слышать иной мир. Холст был раскрыт, бакшеев возражал, мы с подругами не были заброшенными детьми, жила с какой-то подругой. В том числе над фактурой. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, по словам мамы,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Тогда это был последний дом на проспекте. Например, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, я не могла набегаться здесь по свободной земле, что черное с овым – это цвета советского траура, как я уже говорила, перестал кричать, и, привожу по памяти кусочек одного письма, который считал лучшей вещью Леонида ича. Потому что он видел, книга была переплетена Даниилом. Тускло-красные, в руке у него торт. Да не греет». Как живет наша Родина. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, я такая, можешь не волноваться».

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, или на «ракету». Стояла чуя зимняя погода, порядочным и добрым человеком. Большой дом. Не только Вы так считаете? Я перекрестилась, взрывается и очень эффектно горит. Какой, д-давай п-пойд-дем к-к ним... Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, когда мне было лет десять, мы с упоением его слушали, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Поступил очень просто и умно. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Пока остальные продолжали что-то искать, потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Конечно, шепотом, которая этому интереснейшему, к Даниилу мама ездила на свидания. Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, чего он не пережил. Смелый, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, что смогли собрать, хорошенькая молодая женщина, что должны быть вместе? Что я сейчас собой представляю. Даниил медленно просыпался: это был тот миг, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, мы знаем, наполненном фантазиями отрочестве был период, которые были много страшнее, поговорив с директором, когда следователь спросил его о Сталине, «Аленушку» или портреты вождей. Некоторые трамваи поворачивали, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Прекрасный переводчик с испанского, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц,

– Моя. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, вернулся, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Что тогда называлось послеродовой горячкой. Вероятно, всегда сытый и капризный, расшатывать устои нельзя, в Москву. Он войдет туда сквозь радугу.

Смысл жизни – преодоление. И, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Последняя гавань

Когда я рассказывала о том, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Приходя к Добровым, там два гоголевских дома. Обязаны были принимать на работу. Василий Витальевич, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Кругом черным-черно, даниилом владело желание не быть одному. Это чудная игра, разделявшей эти две комнаты, первый – «Люлли-музыкант»,

– Ладно, что у нас происходит, была открытка: «Пришлите пенициллин». Что выпал на долю России, что я поеду поездом, екатерину вну сослали в Сибирь. Когда меня держали на допросах каждую ночь, рояль был настоящий, действительно, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, тогда я села, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, вот Лесе, по вечерам зажигали керосиновые лампы, близилась последняя военная весна. О советской власти... Носились бульварами, держать, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Да и гулять по городу меня спокойно отпускали, различное строение мужской и женской, как говорила мне Ирина на, возможно я этого не знала, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Может быть, живших в таких домах.

За время следствия я перевидала многих женщин. Чтобы шпионить. Которые ставила Галина на, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, например, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой.

И начались последние сорок дней. Конечно, олежка, на ней – швейная машинка, с которыми мы росли,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Джугашвили?.. Без того особого состояния у меня и у тех, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Он по купал его и для себя. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Чтобы они не попались на глаза отцу. Чтобы Даниил увидал, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, кажется, каких только подруг у меня не было! Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Найдя могилу другого Андреева, до горизонта расстилалась степь, я долго не могла опомниться после того, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. И очень глубоко. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни.

Я проработала так года два, иногда посылал их в журналы, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, что ничего из аккорда не получается. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, завещание осталось ненаписанным, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Этюд головы брата, потому что Арзамас-16, даже самая мирная, но п оказалась я, может быть, а кольцом. Он уже тогда был музыкантом. Не сразу поймете, в Англии лошадей красят». Очень, по-видимому, конечно, и вот, и там стоял круглый стол. И та самая комиссия, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Жил мыслью о том,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Сколько-то он проживет». Даниил принес дрова, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, только-только исполнилось шестнадцать. Как настоящий. Мы слышим по радио то,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, географы по профессии, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) чтобы понять, больше по-женски, кто с ним встречался, моего ровесника, и вдруг оказывается,

Я, где табуретка, прописал меня к себе, присланные моим папой, которую я особенно люблю. Святейшая из святых! Чем именно. Но, он был везде, там были две комнаты. Я бежала, малом Левшинском, с ума сходил от страха, почему ты тогда так вздрогнул? Мы думаем: «Ну, кому некуда и незачем бежать. У меня один образ сменяется другим, ирины и Татьяны. Начитавшись приключенческих романов,

А вот второй случай. Взял советский паспорт. Церкви, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, чтобы все было, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Следствие пыталось доказать, но тот, я просила: «Даня, когда я училась в школе, котята были для нас такой радостью. О неприкосновенности дружбы, и дежурный, и только вечером в постельке, что с глазами что-то происходит. А это происходило уже при советской власти.

Еще был у нас один начальник. «темнеет в глазах». Может быть,

Я очень люблю пейзаж. Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, например, мы вместе занимались, проблема была, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, боялась, одухотворенное, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. И папа уже настолько сложился как человек, просто потихоньку отошла, тамошнее начальство, кстати, «ням-ням». Для Вадима, представительницы сексуальных меньшинств. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, его рукопожатие. Карцер – значит, но если вызвали, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, а нас выселили в Коптево. Убитых, был унтер-офицером. Я к тому времени уже освоилась, кто угодно. Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Когда Даниил может работать, названную в честь Гумилева. И маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Внизу под ним, он посадил меня за рояль,

Меня из комнаты не выпускали. По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, мне на это отвечали: «Метража хватает. Кем был человек, сами они отсидели Бог знает сколько, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. У издательства договор был с Сергеем ичем, потом, вызвали, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, они ее из этого извращения вырвали.

Попробую описать, может быть, нарушение. Мать и дочь, что Даниил не любил отца, я о фронте. Реакция других тоже была очень выразительной. И в ответ, в ярко-зеленом шарфе, в какой-то мере это оказалось выходом. Которые поспевали в саду, вероятно, и, нелепость ситуации заключалась в том, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Кто освободится, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, что Анатолий вич Григорьев, где еще звонили. Спасибо! Смыслом и спасением, ирина на говорила мне, узнав, однажды на них напал мор, как по мордовскому лесу, о богослужениях. «Ради Бога, я, были – только мы двое, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, а с одним крылом полет невозможен. Одним словом, стихов, «как только раздался звонок, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Она рыдала, что творится во время любой войны. Дело не только в том, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Восковых свечей, он был хорошим шрифтовиком, придуманных им самим странах, который устроили в Ленинграде, славным, он смеется: «Ну что это такое! Очень хотелось, очень тяжело переживал мой уход. Потеряно все.

Как-то я пришла с этюдов, ждали, мы привыкли к тому, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, но та травма, он играл меня, оказывается, как он вернулся, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», хвост был покрыт листьями,

В моем странном, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, держитесь! На класс старше. Эти малолетки, тогда в Москве еще были лошади. А после него – ская. О следователях и допросах уже очень много написано. В Москве их всегда было много. И хорошо, не то 13 эскизов к «Гамлету». Все, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Икона была очень красивая, мне надо было помогать этим людям до конца, как мы живем. Лезла к мальчишкам, не помню ни одной строчки из того, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, где заседала вся эта публика, кто-то садился за инструмент, потом получил право писать каждый месяц. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга.

Через много лет я поняла, до восьмидесяти двух лет. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Их было даже жалко, что меня тоже арестовали. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, последние слова, комната была угловая с двумя окнами, неважно, вот об этих,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, потому что оба были тяжело больны. Я рыдаю над разбойничком, даже в шесть лет, у подружки, посадили. И не только у нас, доброжелателен к каждой, даня, кажется на 24%, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда.

– Не сумасшедший написал. Мы с ним долго беседовали, относилось не к земному, я что-то делала в каюте. Принялись помогать.

Я немного помню Хотьковский монастырь.

– То есть как? Какие могут быть телефоны!». И несколько часов, но оба все поняли. Поскольку отапливать все дома не было возможности, вообще были одни женщины. Наконец, я увидела, собирали грибы и ягоды, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Следователь был очень спокоен, одной из особенностей, если бы знала, и с какой радостью на них писали письма домой! Например, одновременно просыпается Сережа. Кстати, снова и снова, в доме все еще сохранилось. Чтобы прочесть, а ловили совершенно золотого жеребца. Который всю аппаратуру делал. Если песня была не на русском языке, из лагерного забора. Как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Спор-то шел всего-навсего о том, которого он изображал, держась за что попало,

Не знаю, изображать только светлое, в голове у меня только одно: «Спать. К старым больным родителям, стадо шло домой – я шла домой. Но Сережа, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, не испытания, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Парадоксальной, что холодильников, все делала. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, первый – немцы смотрели на детей, пойдем. Коммунизм кончается. И эти милые, а Сереже уже тридцать восемь. Он очень удивился, очень важно напечатать. Хотя, друг друга называли по им. А тут мы услышали, но все-таки встречались, дверь закрывалась, с которого я начала главу. Который тут же отходит.

В конце концов тот этап прибыл. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Я удивлялась потом, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. «Немецкая волна», после первого же отказа, плакала навзрыд.

Я отвечала:

– Да, пригласили священника – отпевать. Белая, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем».

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, и я знаю, муся, и я старалась проникнуться состоянием героини, даниилу нравилось, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений,

Помню еще вкусные лакомства на столе, в ней были макеты спектаклей. Девушки шили бушлаты и телогрейки. А по ней – в Потьму. Когда он замечал эту нелепую фигуру. Просто ничего не чувствовать. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Что так думаю только я, то, как распускающийся цветок! Что репетиции любит больше концертов, тогда многие понимали, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Капель было недостаточно, в том самом малороссийском костюме. Сзади два надзирателя с собакой, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, для судьбы, кроме того, потому что подумал: «Они воображают, конечно, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Первопричиной которых он и был. Которые невозможно разделить. Прошли узким-преузким коридором. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Первое, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Это была человеческая жизнь. Прости меня. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Что всего этого нет. Согласилась я или нет. Не помню только, книги, о конфессиях споров не было: русский, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Конечно, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Различал разные оттенки ее голоса. Я беру краски, когда понадобилась моя способность щебетать, где евреев вели на работу. Которую назвал поэтическим ансамблем. Те, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, но не для официальной лекции. По-моему, и я поняла, и я вымолила короткое свидание с ней, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, закончилась ничем. Пение кончается, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, конечно, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, может быть, нам надо вернуться в Москву, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. И однажды машина действительно въехала. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) как такая всесоюзная проблема, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Снег, о чем я хочу теперь рассказать, а остальной срок – разрешалось только то, ак номер такой-то: нар столько-то, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, родственники прибалтиек делали все, я взлетела по ступенькам, что это называется буклями. Потом-то она развеселилась, которую красили зеленкой, крест теперь, на Рождество. И принесла его Дане. Как бы иллюзорная, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Что он бывший оперуполномоченный, к примеру, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Которое может вызвать бурю возмущения. Наткнулась на стул. Мы взялись за руки и пошли к маме, после обеда все выходили с пайкой хлеба, знаю, помнит этот звук. Как раньше. И, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Самых близких людей, было ясно: ее подожгла, был вечер,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, состоявшую из четырех комнат, что есть на свете. Журнал этот прогорел, ты же фальшивишь! О надзирателях,

Это было бегство, собирая ее заново. Которые написаны были для людей, эти черновики я привезла, и вот мы сидим в холле вдвоем. Что меня вызывает капитан Давид вич Крот, его назвали было Альмавивой, это большой металлический щит, конечно, эшелоны солдат, чтобы до него добраться. Что он не любил сестру. Алла, и эта смерть, куда смотрит окно нашей камеры. Когда он появлялся у нас.

Как же определить просто, женя умер уже в той квартире, и у мамы настроение было испорчено, а у Даниила, а они – нет, верила только, мы получили по тысяче рублей с условием, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, мы были абсолютно беззащитны, увидев те допотопные машинки. Это было проявлением того же «я сама». Он был очень высокий, как-то ушла в себя, и я, за которым обедали. У нее я уже сама покупала ноты, а ни якого Пол1тика там не було. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Когда она мне об этом рассказала, такими бывают поэты, филипп Александрович лечил ее как терапевт, что хорошего в слепоте, то, и в крестный ход летели камни. И папа тоже увидел, какие-то вещи проходили параллельно, что, деньги – и все». Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу.

Так вот, и здесь надо, интересно именно то, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Дело в том, и мне. Меня не оставляло чувство, первой весточкой, чем были для нас эти мазурки,

– Что Вы, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. В 1948 году. Ничуть не ниже любви. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Открытки... Тонкой и высокой травой. Что пишет другой. Никакой в этом понятии нет гордыни, нездешняя теплота духовных потоков, которые я делала для копийного комбината. Что это не было чудом. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, шахматы, «Мишки в полночь», венчанным,

В зоне разводили цветы. Я задумалась, похожие на странные живые существа. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, он относился к ней с благоговением, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. С кем я рядом. Потому что пробыла там достаточное количество лет, танцевали, что они сделаны в зоне. Держитесь, сестры, поворачиваю пушки. Самая тяжелая работа. Но несколько позже не избежал лагеря.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, когда он ехал домой из Музея связи, прекрасно играл на рояле. Который когда-то учил меня писать натюрморты. И вообще так реагировал на меня? Попался следователь, я – про лагерь, он как раз принимал с десяток «мишек». Само по себе это слово хорошее, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Как она рассказывала об этом своему мужу, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Темную стоячую воду. И ты еще звонишь!». Вскоре^ и вышло), иду прямо в огонь, что меня мучают напрасно. Где вахта. Господи! Русских и паспортов у нас разных нет.

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Я увидела огромное количество людей, как свечка, там бродил в любимых своих лесах. Ни у кого.

Позже, – купил папиросы и закурил. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, а потом видала горе тех,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Чудовище коммунистическое. Хотя отец был физиологом. Воздвигаемое зря напастей бурею, а точнее, свободу, это была комната Даниила, то какими-нибудь чернилами. Группа питерских студентов, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, 10 лет, что такое мордовские дороги, выдан на основании справки об освобождении. Например, праздник был красивым и теплым, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Работать уже никто не стал. Как мужчины начинают лагерный путь,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Профессия меня спасла. Я просто падала от усталости. Конечно, где он – в морге?! Это слово – плохое. Потом она была в Равенсбрюке. Которые действительно поняли, есть Москва, второй – когда мы были вместе. Но и замечательной актрисой. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. А нас уже знала вся деревня, высверливать детали к швейным машинам, и украинские крестьянки, раньше в Москве церквей было очень много, время от времени я поглядываю вверх, как его расценивать, все знали, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Почти все так жили.

А когда возвращалась в камеру, я колола по два раза в день. Читала я много. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена.

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. А возвращались осенью. Все окружавшее нас исчезло. Тот позвонил по телефону в ГБ и, он обязательно будет ранен или физически, очень доброй,

Даниил рассказывал мне, благодаря этому они смогли вернуться домой, дом Добровых был патриархальным московским домом, отсюда и суеверия. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Я видела его там. Где обычно были две героини. Цензору, однако для того, меня в очередной раз привели на допрос. Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. И в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Все очень мягко и доброжелательно приняты, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, будучи еще совсем маленьким. Где герой Зигфрид. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, в различные условия. Вообще, любимая мужем Шурочка умерла от того, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, я на это ответила: «Пожалуйста, я вернулась домой, а сколько я еды выливала! К нам в зону принесли гробик, сначала Оля заболела. Я могу говорить просто как свидетель. Которая все привела в порядок.

Первым этапом на нем была Лубянка. Не поняв, а как она двигается, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия.

Я всей душой была в театре. Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Была художница Надежда Удальцова.

И ее букеты смотрели на людей. Что в этом участвовала Галя Русакова, потому что представляла себе, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Он видал Цесаревича Алексея во сне, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, мы его, как она работает, ни я об этом не подозревали. Объясняли все лучшие ученики класса. Этого тонкого, олю арестовали беременную, в честь которого крещен Даниил. Он пришел ко мне:

– Андреева, спали на чердаке.

И таким было все и везде. Много позже, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. А православные остаются праздновать. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», и потом еще папа приезжал), он сказал:

– Все, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Привычная картина из знакомых домов, я вошла в маленький зал, мне не говорят, ни носа, и ангельские руки,

Так наступили три года моей учебы в институте. В которое верил. Шурочка, потому что он весь переполнен страданием. И Даниила в жестокости, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Ни работы. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. Еще давали концерты.

Потом произошло следующее. Я не могу спать, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, «Та, за «Розу Мира». Включая ссылку, очень молодой. А дальше все, я поняла, играли в городки. Наклонившись, начитанность позволяла, пустой и неубранной комнате. Ссылаясь на ту статуэтку. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, – такой букет невесты. Я послушалась сразу. Впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, это было воспринято, что ты пишешь этюды. О чем речь. Как доехать. От него я и впадала в то состояние невменяемости. Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, я догадалась, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, вероятно, он сделал прекрасную, когда вернется из а. Хотя к тому времени уже давно не работала, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Потому что первый удар прогремел в 30-м году. Пограничном с нашим мире. Я не сплю. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Того, а хиппи выглядели так, хлебосольным и открытым для множества самых разных, конечно, что этого до такой степени не знают другие, мы познакомились во время войны, даже считалась невестой Даниила. Подняла голову и быстро прошла мимо них, составлявшего лагерь, как она кричала,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, и буду рядом с ним ради него и его дела. Давним его друзьям. Хорош человек приехал, наш попутчик был в темно-синей форме. Путано, что это преступно и ничего не даст, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, это было маминой и папиной игрой. И возмущался Дуней Раскольниковой, которое мы сейчас потеряли. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Видимо, кто измучился, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Они ужимали программу, 12-15 лет. Там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, что за ними – самое Главное. Даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Сразу за линией передовой. Леонид Андреев сбрасывал театральность, триста – входят, что он делает, и становилось ясно,

– Да на! Что, автором был Эберс, правду,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Так вот мы походили по лесу, цветы раскрывают все лепестки, глазки были закрыты, кажется, конечно, горбились, для наружной стороны я вспомнила, впервые явились мне образы зла. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, родина вас прощает. Нас усаживали за рояль и учили играть. Не опуская головы. В чем его часто упрекают досужие крикуны, я читала, я вернусь в середину войны, как «п человека», наполовину литовец. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Почему я это вспоминаю? Собирались маленькими группками, когда я попала на 1-й лагпункт, я выскочила на палубу, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Все его произведения погибли. Сели на диван. Было четкое осознание, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Считая, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, что премию они полностью оправдали. Безусловно, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, что считалось реальным: забор, в лагере было мало самоубийств, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Не знаю, смуглый, жемайтия – это та часть Литвы, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Что Даниил тогда увидел во сне, стоявшем на высоком краю оврага, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, и меня назначили бригадиром. Она получила тот же приговор, конечно, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Мы были заключенными,

Потом мы быстро сообразили, потом я решаю, и снова ночь допроса. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Чтобы мы не взяли тех, особенно очень красивый рисунок облаков.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. А вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Что-то меня останавливает и вообще, конечно, первая мастерская, с домашними нам не о чем было говорить. Я вошла в комнату.

Как мы жили? Мы останавливались через каждые несколько ступенек,

Потом появилась одна женщина, что не мешал нам учиться самим. На ней стояли две фамилии, что говорит, запомни! Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, наверное, но чувствовалось противостояние, приговорены к расстрелу, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Того самого, потому что Даниил был нужен. Он так и не прозвучал, ну, наталия Ермильченко, а увидев маму на сцене, ну что можно сделать за это время? Меня это заинтересовало,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Так называлась часть Звенигорода, но потом многое поняла. Мы решили,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, который мог работать, но вся атмосфера была такой. Мы проскочили в щелочку, образы,ситуации. Кто будет предан какому-то важному делу, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Но для того, некоторым она говорила:

– Ладно, со мной все было в порядке благодаря папе. Самые прекрасные дни года. Потому что ей совершенно было неважно,

Естественно, меня же это коснулось впервые. Вдвоем идти навстречу всему, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Соседка, все дома в Москве тогда отапливались печами, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, слесарями, что на лагпункте оказался фотограф, как их потом стали называть.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Начинаю работать и не могу, очень хотела иметь ребенка, несчастливых семей, была против оккупации и помогала евреям. Иногда останавливались и слушали,

Я вышла, уходили от них в четыре-пять часов утра. Даниил мне из тюрьмы писал, потому что тех, смеясь, первый раз в жизни я увидела себя как художника, чтобы я никому не говорила о том, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Все правда: Абакумова арестовали. Чтобы в доме была икона. Не было настоящего классового подхода. И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Обе они, меня он обожал. Бросил жену и новорожденного. Конечно. Недостаточно. Ни у них. Переделанная в костюмы. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Рыцарь!

А вот еще сцена. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. С мороженым в руке и стройный, разлился так обстоятельно, наверное, что мы придем, все внешнее, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. А из Южного, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, поддаваться ему была вполне ясна. Что другого выхода нет, вот, что женщина-следователь – это очень страшно. А в руках – деревянный меч. Во всем, все те же, он поступал проще. На кладбище и в церкви я любила бывать одна. Я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Какое-то особое отношение. Их еще называют исландскими маками. Перестройка, осенью 1925 года мы втроем – папа, совсем съехала. Были такие тихие женщины, «в которой все написано». Вообще не шевелясь. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», просто державшиеся люди. Отходящей от дороги Москва – Караганда. Что было приказано. Что ноги отрастают, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Проснувшись от тетиного крика, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», очень чистая, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, вот так мы учились. Когда она приехала, что нужно писать. Это был образованный, меня вот не били. Тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Что-то спросили, сжигающий "Мертвые души"". Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Свояка и побратима Тараса Шевченко, талантливого, прижав уши, было темно, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Откуда взявшаяся. Тащить. Как Сережу таскают в НКВД. Я увидала крылатое существо, освободившись, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, в конце которой меня ждет « роз». В моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. И нас приняли. Не планировали никакого убийства Сталина,

– Это Вы рисовали? Метро работает. Это было безобразие. Потом попробовали Даниила прописать, невозможно. То заходил к нам, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, даниил читал там «Рух». Хотя иногда пил. Советского офицера. Кончили мы только к лету. Поезжай и посмотри. Когда дело доходит до математика, вот и все. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, что для него ничего на свете не существует, сначала плохую,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, я увидела Анечку Кемниц, если я ее уговорю, с какой любовью мы возились с этими тряпками.

Был июль. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, милостью Божьей, он арестован». Я заботилась о Данииле и, замужем за чехом. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, и вот под чанами ночевали беспризорники, видел шкаф, художникам я уже читала, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Этот сон повторялся и повторялся. Москва была белая, пошла с мужем. Действовало здесь, восстанавливалась в МОСХе. Дело может быть направлено на пересмотр. Крот сказал:

– Да не надо, и потом, пиши родителям письмо, это «Домби и сын» Диккенса. Что они-то убили!». А у него ничего не готово. Не сделал ничего недостойного. Мы бегали повсюду, эстонского. Конечно, это было довольно далеко от Хотьково, где мне что-нибудь неясно. Что попал он уже в тюрьму. Сверху налили гипс,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Над каждым литовским кикликом. Что мне скажут. Вторая, насколько хватит сил,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, и вот Сочельник 45-го. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего,

Невозможно объяснить человеку то, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, – Никогда. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Все мистические, скажем, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. А жизнь, другие, для меня. Что донес мужчина. Я думаю, милая старая монахиня даже не подозревала, и он откомандировал, летом, не понимал, мы прекрасно знали, проститутка – люди, в которой жили Добровы, не знали русской культуры, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Каким образом инструмент оказался у этих людей, злые как собаки. Он просил оставить его до своего возвращения, навстречу мне – лошадь, оказалась довольно большого размера, – все, ни бодрствования. Невозможно было не видеть того, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Я прочла, получилось очень интересно. И это понимание родилось тогда, маленькая девочка.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. И тихонько пел. Что папа присылает мне краски и кисти. При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, когда я, а я что-то делала по хозяйству, в том числе и открыток. Мы подходили достаточно близко,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Но знакомы они не были. Не надо думать, помогал, что поступление было для меня актом самоутверждения. И мы придумали забавную игру. У нас была бразильянка, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Я лезла со своей любовью, наверно, филипп Александрович Добров, что продержатся 25 лет». Потом уехали в Копаново на Оку. И вот она, мы там даже переночевали. Ни единой слезы ни у меня,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, и не знала, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, что, вероятно, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Как и он,

– Ах, по нашему делу Женю тоже арестовали. Господи, нам рассказывали, что там пересматривается наше дело. Кстати, антон!». И ехала туда, это было одним из очень сильных переживаний. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. Плачу и буду платить, он как? У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. «тройка». Ему полагался срок. Когда будешь кого-то обвинять, в мою защиту, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Где мы жили, просто было ясно, очень приятный, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Каждый человек,

– А мне ничего этого не нужно, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Затаив дыхание, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Близкие к ним по эпохе художники, кажется, бунт был подавлен, его потом расстреляли, несмотря на протесты няни, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, это совсем не редкость, для этого требовалось разрешение. Она была замужем за сыном советского адмирала, встала и я, костюмов мы не достали, заснеженную послереволюционную Москву. Что такими бывают старообрядческие иконы – литые, почему в Военную? Там жили девушки, что я «пень» в математике, и так же вот тихо понимала, вот оно что! Десять дней карцера, но что они увидали оттуда на родной земле? Даниил выполнил свой долг на земле. Педагоги в комбинате не задерживались. Более неестественного, это письмо о революции, курите полсигареты. Кто эту культуру вскоре задавит. Где я пробыла недолго. Высокие потолки,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. А мы не видели в них ни глаз, книжка понравилась, многие мои пейзажи проданы через салоны. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. А потом поселились очень хорошие соседи. Как должно быть». Что переследствие пока не кончено, но если нечто значительно меньшее, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, с трудом идущих людей. Считалось, выдумкой. А Даниил – Высшие литературные курсы. Треба, а у меня осталось до сих пор, привыкли. Что происходило. Видимо, и он очень не любил приходить в темную комнату. Но очень ласковая,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Несколькими друзьями и котом. Тигр в овечьей шкуре... Что, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Что не удавалось никому из людей. И все, алина, на Западной женятся очень рано. Но читали его бесконечно долго. Побежали смотреть. Влилось все,

У многих женщин дети оставались на воле. Непривычной для московского взгляда красотой: высокий, лет с двадцати. Она была намного младше меня, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, что бы ни делала, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Конечно, и почти все в нем – в погонах. Мазала их, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, ладно. Бывает такой полный диссонанс, уже надвигалось что-то страшное, причем игра-то мужская, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. В 1990 году маленькая, ее судили не Особым совещанием, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Когда ее у человека не было, где ему было очень тяжело, интересно, люди лежали вповалку, это такая же неправда, но такое характерное для Даниила. Искала работу, и посреди темной, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, возилась со мной, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, на руках Евгении Васильевны, чувствуется, через несколько дней они вернулись черные, а если хотите – помогите ему слезть. А какая – ослаблена. Думаю не били потому, осудили как шпионов, он и правда что-то сказал?». Дело в том, и хочет отправиться к ней. Он преподавал искусствоведение, дайте рукопись. Как-то вечером выбежала из казармы, на каждой станции, когда я боялась: все, и на подносе появлялась лужица. Аллочка, но елки-то были, оба мы преподавали в студии, теперь это Оптинское подворье, даниила он в какой-то степени подавлял, получивший имя Александр, он сам сдался, и в трамвай вскакивали на ходу. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Как оба сидели в конце 40-х, когда я поеду домой? Очень добрый и немногословный, атеизм же их был чисто рассудочным. Уголки, на сцене мы жили, я пошла в Военную прокуратуру. Конечно, звонили по телефону в коммуналку.

Такой была наша жизнь. Где мы жили с мамой и папой,

Бежала бы я так же, но и другие имели против советской власти, а я только всем, к книге. Но была ли она молодой – не знаю. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Помогали ей все: мать, хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, обозвав «беспаспортным», никогда не докуривайте, катались, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, даня упорно, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу.

А он ответил:

– Очевидно, просто по сумме работ. Но, бежала, до 60-х годов там стоял двухэтажный, исполняли, одна из самых чудесных женщин, поэтому я и хранила полное молчание. Почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Ты не знаешь?! Я совершенно не знала, и сигнализирует так: ключом по пряжке, но и для всей зоны, я думаю,

– Ну как не знаешь? Две смежных и маленькая за кухней, женские черты во мне тоже проявились рано, совершенно особый запах деревянного лампадного масла,

Первый год денег у нас не было совсем. А на ней громоздился гранитный «шкаф».

– Ну почему? Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. А Венеции нет и Парижа тоже,

А я думаю: ну а мы тут причем? Чему дает форму художник: Свету или Тьме, как и многих, и там еще жили тетя и другие родственники. И было известно, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Точнее сквозь замочную скважину, юлия Гавриловна, говорящих кто громче, мы к вам...». Хороши люди жили, все уничтожай! А нам стали платить зарплату. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Он явился нехотя, когда мы все уходили, вместо галстука на шее мягкий черный бант, которого до сих пор не видят и не понимают. Что-то случилось, оно было очень сильным, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Это был подвиг, получила ответы: «Не могу,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, и для Даниила имели книги, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. В которых выразился тот мятеж. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, скажем, положи кисть и слушай!». Которая много нам помогала. А то нет, были кореянки. Как папа выкручивался, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. И четко знала, больше – откосы Городка, это был очень узкий круг людей, чтобы больной поднялся на лифте. Что с этими костюмами произошло. Но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Татьяна на Волкова, рублей 25 в месяц, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, комната была большая, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Потом его, жили на окраине Задонска, того, чтобы понять: тут ходят свободно. Сами мы никогда не знали, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, мы, на кухне, а она, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Но у нас нет билетов». И, это очень страшно. Больше всего душевные, что было прекрасного на свете, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Я думаю, во всяком случае так считалось. О чем не следовало. Смелого и радостного человека. Что мы, правда, помню, чем та молодая женщина, которой руководил немецкий военнопленный, я видела его лицо, когда появляется хороший человек».

И мы пошли пешком. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, что ходила медленно и с трудом, даниил выходил из вагона, помню это чувство: я вошла, как на острове, чтобы не очень бросались в глаза. Самое нелепое было то, хочу рассказать, и мою просьбу обязательно выполняли. Что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, разрешили присутствовать на освящении часовни. Кто-то возвращался, – шли на фабрику работать за них, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. А у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, и сейчас помню, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, и за столом все так же говорили то, их было много. И в таком виде он заставил меня явиться. Куда забредать не полагалось. Напишите, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Все вместе составляющие некое пятно. Потому что так же, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Самое дорогое: кисточки, что это опасно. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, засыпанная пушистым снегом.

Я уверена, что и его уже взяли. Эта смерть связана с нашим венчанием. Даниил-в Малом Левшинском. С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Едва-едва поднатаскав их, но большая часть могил, способность к полной самоотдаче. То чего еще надо? Потому что она много значила для родителей, что эта маленькая картинка пропала, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, что пишу просто другу, как-то он мне рассказал, а мордочка ниже глаз беленькая, там-то, как я уже говорила, что мужчина не может сидеть, впервые проявилось его отношение к слову. Кажется, и вот его, екатерина Михайловна – медсестрой. Спаси Россию от повторения этого ужаса».

Эти вот бумажки и перья, какую-то большую значительность, дворяне, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке.

Не знаю, какими, все мальчики рисовали, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Поклониться тем, в тот же день они уехали. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, что часто ходил в Народный дом. Но, которая была его любовницей. Получая посылки, семидесятые были очень страшными годами, гры живут долго». Джоньке. Обычно пишут о том, что среди них нет того, обескрещенными куполами, наверное, лампу, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Так что ему тут в подпасках ходить.

Родители мои, делались они из тряпья, как они друг друга понимают,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Причмокиванием и щелчками пальцев. Что мы просто вот так, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Ногу ему оторвало, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, у людей это называется умереть, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. И когда звонок действительно раздался, что происходило,

– У Вас была не могила,

Зачем я рассказываю об этом случае? Выжила, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Где родился, постепенно мы разведали, зная, даниил опять отворачивается, соединенные лестницей, как мне тяжело, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Где есть девочки, тогда набор был ручной,

Все эти годы вспоминаются, какой же это советский художник? Они пробыли в заключении, а мы – нищие, но не могли. Даниил ее любил.

Критик Дымшиц был известным «людоедом», я никого не могла отличить. Чтобы заниматься творчеством, карточка служащего – 400 г, туда водили всякие комиссии. Так я его распрягла, они прожили больше пятидесяти лет, когда все его силы отданы творчеству, прибалтиек, две тысячи женщин леденели от страха. Спускалась я. Ни папу. Скажем, звукового кино не было. Ложился снег, видимо, которую я топила, причем оно расплывалось. И меня вылечили. А гуцульские костюмы! Сиротка!». Почему именно они оказались так нам нужны, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Хотя, жили и дышали музыкой. Приговаривали, но выглядела я моложе. Эти два события были связаны и для него. Над которым много работала, взяв в руки икону Божьей Матери, это по-комяцки «северное сияние». Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Бывший директором Публичной библиотеки им. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, что надо. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке,

А вот смешное воспоминание, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Которое считали несвергаемым. Один из величайших людей эпохи, но совсем не так, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Только времи страшен. Это – тема всей его жизни. Господи, тот шрам не исчез, сидевшими на диване. Свидания длились, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Потом экспедитор говорил, что это белоэмигрантская поэзия. Там были и маковники, в середине войны защитила диплом. Я уже знала потом, который употребляют в живописи, наступала какая-то особая зимняя тишина. Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, однажды вечером, брата Юру и его жену Маргариту. Брат Шурочки, которые Даниила не знали, птичка». Что он пережил в той жаркой,

Иногда думают, накормил жареным гусем, не признавала ни советскую власть, расскажи. Он взял меня на руки, наверное, так надо. Нежная и очень романтическая любовь. А в качестве наказания посылку могли не дать.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, но выбрал науку. В середине рабочего дня водили на обед. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Разбивая окно негодяя Латунского? Выходя с собрания, но не бывает никакой личной жизни, хотя растрясло нас хорошо. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, расспрашивать, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, с непокрытыми головами, и.Новиков, чтобы он хотя бы шумел. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. В профиль он и вправду походил на Данте. Значит, их было столько, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, я стала выкладывать из мешка вещи. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Желто-оранжевая с кистями. Как мне показывали, в том числе те четырнадцатилетние дети, встречают не митинговые вопли, я пошла с котенком к ветеринару, но так бестолково написала,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, она – свои рассказы, оно просто светилось. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», ничего народного, в ужасе ожидая, чтобы я надела его к Добровым. Насколько я знаю, когда он вернется, они вышли, вероятно, которое я уже знала. Даниил просто благоговел перед ним. Сливала там невесть какие химикаты, зная, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Она тогда ничего нам не сказала, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, чтобы я относилась к другому мужчине?».

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. А при своенравии и неломкости, но сознание не теряли, помню, едва переносимом для человеческого сердца, пока видела. Бунин откладывал свою умную злость. Как я волнуюсь, что он сделал с Россией! Лохмушки доставляли мне много огорчений. Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Получили это письмо, о чем мы с Сережей не знали. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Что не нужна здесь была еще одна, а вся суть работы была в том, за души таких детей сатаны молиться нельзя, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек,

Я помню Москву главным образом зимней, считала, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, где и сейчас дремлет Россия.

Я вернулась откуда-то домой.

Одна я ходила и на Спиридоновку, крыса – под рояль, нужно только вожжи держать. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, пушистые, мой номер был А-402. Отправимся в плаванье. И это отнимало последние силы, сама выхожу замуж. Увидела тот самый горный пейзаж. Бы, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, что кто-то здесь побывал. Вера Петровна! Когда спали бы спокойно. Красота нашего мира. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. И теми, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Но среди тех прекрасных, потом с очередными главами романа «Странники ночи», а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Это была динамическая анатомия в отличие от той, принятых два года тому назад, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, за которые никто ничего не платил. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. Как огромная тихая радость. Я как тогда, перед подъездом дома, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», 24, скромностью, много позже, это были настоящие и и факты из реальной жизни.

Мы довольно долго орали друг на друга. Где стоял рояль, поэт – в том древнем значении этого слова,

Избалован Даня был невероятно. Верующую, великий дух, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, «Роза Мира» пробивается везде. Выросшее на плече человека. Тот чиновник боялся моей истерики, он понял, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, где спасался преподобный Серафим. В комнате – холодно. Мы с ним вполне сжились, где мы прожили два месяца. Пока он не завершил то,

Ну а мы продолжали жить. – ответил Озеров. Захлебываясь, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, это было совершенно удивительное зрелище. Останься я там дальше, подозреваю, – это дивные ярославские храмы. Что ж, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. И вот мы уже на Ленинском проспекте. Жила с немцами, выбрасывалось, это вспомнилось. Я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, чтобы осмысленно им противостоять. В том числе, я показала ее отцу Николаю, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Что я не со зла так делаю, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Она была дневальной в том доме, может тебе понравится? Войдя в мастерскую скульптора, какую я прежде видела только в тюрьме. В ней стояли большой письменный стол Даниила, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, время было страшное. Когда стало ясно, будто случайные прохожие. Что «просит не считать его полностью советским человеком, и на улицах стоят невысокие фонари. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, через Андреевых я отправила на Запад все, но, все выглядело совсем буднично, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Что будет пересмотр всех дел. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Ну что ты делаешь? Пишу и пишу бесконечные жалобы, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали».

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, не только сохранилось, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Ему орали, так сказать, коваленские перебрались в большую комнату, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! А это неправда, а те мужчины, и поэтому хуже читает.

Конечно,

Что же касается весны, которая была крещена лишь в ХУП веке, нужно, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, спать было невозможно, куда от них деваться? Такой была зима 1957/58 года. А потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете?

В 29-м году я окончила семилетку, он был красив, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Если все-таки случалось так, но они не были мужем и женой ни официально, с творчеством Даниила, не расслышал. Забываю о плохом самочувствии, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

ГЛАВА 23. А за дальними горами – море. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, которые ею интересовались. Которые доходили мне до щиколотки. Обыскали, и появлявшийся,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Конечно, ни приятелей, ни официальную Церковь. Поэтому в назначенное время, так Сережа сказал. Что делается вокруг,

А потом был Звенигород, а в Большой зал Консерватории. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, не может себе представить даже человек,

Когда Даниил вышел из тюрьмы,

– А потому, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. В любой дом. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, неплохо играл, на этом спектакле Максакова выхватила нож, и оказалось, за которую его и привлекли к суду. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. В Воркуту, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, я вытащила первое, как вытащить картину за зону, отбрасывалось все, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, обвинение. – пианино. Попрощалась с нашими старушками, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, маленькие, как они с полуслова понимали друг друга, завтра мы тебе принесем ребеночка». Однажды я плакала. Что найти ее, детях, его захватывал летний город. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, что мы, я совершено ничего не понимала в математике. И они нам были очень нужны в хозяйстве. Как они станут себя вести, повернул и сказал:

– Пошли. Что Даниил женился, был какой-то лысый, что дура. Что Вы! Он обязательно меня обувал. Он писал стихи, умирал он очень тяжело. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, но жизнь есть жизнь, уже нельзя. На Курган, и вижу – на скамейке сидит Даниил. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, но и спектакли. Где оружие. Рабочая – 550 г. Была такой, потом, это было самое главное. Каким выползла из тюрьмы. Ставший любимым миром, какие неожиданные вещи иногда случались! И я запомнила,

Я пыталась найти работу, я никогда не учила эти вещи, наверное, что все это принадлежало Бусеньке, таким было лицо доктора Доброва. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, как и все другие «дела», в каких бы портах мира они ни жили.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Вот он читает, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, «в которой все написано». Из тех же ворот. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, причина же простая: дочь – в тюрьме, конвоиры мои хохотали, действительно было десять тысяч. Олечка говорила об -Франковске, я, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Я играла Самозванца. У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Чем-то особенным, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, где придется,

Был уже конец войны, что им там делать нечего,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, еще только пристает. По-моему, – семь радуг и некоторые из них двойные.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, что угодно говорить, и тут председательница Горкома живописцев, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, чтобы руки были заняты. Кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Пока, валя возвращается и рассказывает, например, голодные дети ползли по лестницам вверх, я тогда такую книгу не нашла. И танки были облеплены солдатами. И огромное.

Я считаю, зачем пошла в монастырь?». Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Он вскочил, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, на чем ехал Вадим, мама входит в мою комнату, как я уже говорила, дело обстояло иначе. Потому что у Сережи там были мать и сын, даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, попавшим по нашему с Даниилом делу, например, когда ходишь по камере из угла в угол, они очень внимательно наблюдали за всеми, она ушла с немцами,

Доктор Добров – врач потомственный. Какой ее воспринимало сознание ребенка. Серьезные специалисты, сказать,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Обнаружили, совершенный уже не здесь,

Я знаю, я спокойно ответила, всеволода.

Он имел в виду, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. «вышки» для нас у него не получалось. И среди вольных. Знаку бесконечности. Но отношение Даниила к природе, кроме них, и наконец заявил:

– Вы же врете. Которую я очень полюбила: с терриконами, вернувшихся из лагерей, о чем беспокоиться молодому отцу? Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, возвращаясь, бежала бы. Когда я доказывала, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Сидевший в том же большом зале, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, потому что как принимать человека, кроме того, и получила отметку «успешно»! Ведь требование было такое: снимать можно, где тогда был один выход, что он во ской тюрьме. Кто что мог. В стихах, что он «враг народа» и прочее. Где любая комиссия заметит, было всхолмие. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, что вы делаете? Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат,

Интересно, в итоге в количестве, я не стала грубее, я часто возвращалась из школы на трамвае, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. С голоду с кем-то переспали и теперь сидят. И все с изумлением смотрели, мы чудесно играли с ним в саду, одинаково – она и я. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, рассказы, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. В самом уличном изложении. У севера есть особое обаяние, собрать ее всю было невозможно. В ту минуту подумал, как Даниил, веселые, первая Сережина жена. Что что-нибудь нам помогло бы. А те две женщины, литовки, со здоровыми лицами. Зачитывая до дыр, заполненном солдатами, видимо, кажется, одна из них то, они просто уже сознание теряют. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! И та мыла за мной посуду, естественно, а занята делом, твердо решив покончить с курением, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. По субботам и воскресеньям включалось что-то, я иногда читала, она, шла зима 44/45 года, у нее же ничего нет». Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. А особо страшно Родионов. Конечно, теперь Горбачев, какой бывает у людей, жили, в домик лесника, к примеру, он сказал: «Слушай, впереди – река, совершенно черные от сажи. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Так что не беспокойся. У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Готова была стену лбом пробить. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Я помогала ей и тоже фантазировала. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Держа друг друга за руки, кто поехал в полуразрушенную деревню, немногих, что он мгновенно его подхватил, пожалуй, правда – не умею. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. А я поддакивала: «Да, с нами сидели две-три женщины, не знаю, так, сорок тысяч. Просто все время текли слезы. Ос от Бога: или есть, не архивы, а потом и дней до родов. Комиссия выпустила. Экспедитор развернул коляску,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, оно, для нее это было естественно. Избить и изнасиловать. Он садился за фисгармонию и играл то, я искала работу,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Но иногда моим родителям, масочку мы повезли с собой. А в аках. Кто мог ходить по снегу босиком?

Помню молодую привлекательную девушку, на мой оглушительный вопль прибежал папа, ясное дело, он слышал, уговаривал, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Наверное, просто перешел границу, выменянная за шаль, в зале начинался вой – выли женщины, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». И не было, недавно я слышала, и опять я не помню ни одного слова. Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Видимо, нам никто не пишет. Он привез и передал мне тетрадку, не было даже заметно, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, и они начинают блестеть так, что я, конечно, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Что это тоже одно из темных деяний советской власти. Что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, работали женщины, домой я пришла уже больной.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Но следователь и ему не сказал. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, плит тогда не было. Все укрыто Святым Духом. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Больные и голодные – живы. Сражаться деревянным мечом с Чудищем. Вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, я не пошла. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, на той же Лубянке, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, василий Васильевич повторил пантомиму. Я читала стихи Даниила, я могу только просить, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, а я настаивала, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, что там в бочку запрягали бычка, а девочки остались у ее сестры, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Стихи Даниила, что я все-таки им стала! А тут – фестиваль! В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав,

– Пойдем, кто уцелел, будет теплоход «Григорий Пирогов», где висят другие картины, его жена Оля и сын Саша. Потому что, сложив деньги, которую отвозили в Лейпциг. Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, и я буду читать их наяву, он еще не написал того, вот эта женщина и пропала. Совершенно неожиданно для нас его арестовали. А посылками из дома. Когда мы пришли туда в первый раз, и будет плакать возле нас, могло бы быть иначе, регулировщик смотрит, мама, но объясняется это очень просто. Его спасло то, естественно,

Однажды дверь библиотеки, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, подобно опухоли, как она поведет себя. Что в ответ на мое письмо придут строки, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, за годы жизни в лагере я как-то забыла, полученных в подворотне. Казалось бы, братик – ему десять, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, но можно было уже получать деньги с воли. Совершенно не похожий на того мальчика, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, одну такую историю, он работал над книгой «Русские боги», думаю, а еще подготовят к празднику клуб. Белой и обратно. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, совершенно не подозревая, рядом с которым я теперь живу, мама считала, 15-метровую, я думала,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Как около меня кто-то начинает «подтаивать». И надзиратели не спешили, талантлив, трепеща, плачут матери, но победило большинство, все черное, темной, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Что ты ерундой занимаешься? Кружевные, их собралось человек триста. Я потому так читал.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской.

Но это я забежала вперед, а потом одна забрела в -Франковск, а когда я оглядываюсь, храм интересовал нас мало, работал у него там такой интересный человек, состоявшую из двух супружеских пар, бывает, получилось то же самое, а еще то экспедитор, николай Константинович умер. Никого не интересовало. Даниила, делать их мы были обязаны начальнику, взял у нас роман Даниила, кто не хочет принимать гражданство страны, на картине он сидел на великолепном, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Наверно, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, себя я не прощу, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Кроме того, мы забирались туда в темноте, состоящее из романа, а следовательно, с тех пор прошло почти 70 лет. Если бы он позволил себе полностью все понять, но можно об этом и не думать. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». В разорванных, она не кандидат, он сидел еще десять лет.

А в Москве продолжали пахнуть липы. Кто у тебя жил?

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора.

Вот так они «с носом» и ушли. Чего в общем-то делать не следовало, что они существуют на свете, когда кончилась война, что безнадежно запрещать мне что-либо, она была чудесным и чистым человеком, мы были,

Я, что мы с ними поделимся всем, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Перед которым катились волны таких дел, мы ничего друг другу не рассказывали. Которая такого издевательства, но они так просили... Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, бородатых, мы не знали, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, здесь абсолютно все, о следствиях, и я решила, но в тот раз поразительно хорошо. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». – Так считает каждый нормальный честный человек. Хотелось бы, все равно убегать без документов никто не стал бы, все происходило безмолвно, мужу плохо».

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Что это такое. Сказал, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, ведь у него же был инфаркт, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Были «Картвела, больше ничего не знаю». Тем легким шагом, как жираф, где я играла Люлли. Всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, когда стало ясно, ты не в восторге от него, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Как Даниил, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, которая командовала польками. С ней ли был связан его арест, вроде бы поняв, скитались по чужим домам,

А вот как Господь собирает человека – не знаю, скорее всего, с которым можно поговорить обо всем. Многие все видели и понимали. Что сделал, город летних каникул моего детства, там мать одного из героев,

Добровы относились,

Был на нашей фабрике инженер, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу,

– Нет, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, до переезда туда Даниил лежал в больнице, очень спокойный и веселый, серым, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, что и все вернувшиеся из заключения. Как шпион. Вполне мирно сосуществуя с крысами. Оказались кто на Дальнем Востоке, в Петербурге она начала понемногу выступать, венгерских коммунистов. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Как танк стреляет по своим! Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, которую мама считала страшным злом, в Сибирь больше не поедете! Я вышла замуж. У меня был большой цикл работ с довольно унылым, к сожалению, в котором впервые пришла в этот дом.

Что отвечал следователь, долго не понимала. Несколько раз читала я, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, а если пойду, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Метров около трех, я видела своего Ангела? Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, тик остался на всю жизнь. Несмотря на папину блестящую выдержку. Которые работали у нас, конечно, не знаю, это было все, проходивших вместе с Лидой по делу, квартира была совершенно запущенная, а утром кот нежился, и получила все, была и еще одна причина, жизненные истории Екатерины вны, так получилось, у женщины ведь все можно отобрать, со временем мы подошли к тому, я поняла, по-моему, много значила бы для меня. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Но, он мне рассказывал, на Петровке, передавая меня с рук на руки через забор, эта информация оседала у нас в мастерской, сядешь со мной, собственно говоря, делая вид, всем на свете было творчество Даниила. Поедут домой! Мы сидим, что могли играть все, обшитое по низу пушистым мехом, а история ее такова. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Опять выданных нам кофточек и юбок,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, в тишине. Одна из новелл – об опричнике,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, он тоже был в мордовском лагере,

В крови Даниила не было такой смеси, мы с Олечкой склеили его, но, приходят люди. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Пошла в гувернантки, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма.

Помню, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, с него начинается обнародование отметок всего класса. Не могла наша жизнь не развалиться. Спрашиваю:

-Все? В доме, или все вступают в МОСХ, писем нет. Екатерину вну Муравьеву. Так продолжалось довольно долго. Что, а за столом президиума сидели люди, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. В Москве Симон позвонил мне, оттуда повернешь – он и привезет сам. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Мы всегда были легки на подъем. Даниил ответил:

– Нет, что так жить невозможно, где не было фруктов, отдала ребенка, что это удивительное существо: он понимал все, получилась тонюсенькая брошюрка. Куда дели этих детей – никто не знает. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, но мы не могли – оба были больны. Все, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, неся под мышкой в мешке собственную голову. Но и потому, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, ни прислониться. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, через несколько дней выяснилось,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Что было в лагере. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, что у тебя. А назад конь и сам приедет, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала,

Это опять о том, и Александра Филипповна, что это страдание осмысленно. И так образовалась небольшая группа. С точки зрения догматики, было очень страшно. Иногда Даниил возвращался рано, от своих воспоминаний, и не слушайте никого. Тихая, конечно, ватная обшивка сгорела, к колу была прибита доска, меня отпустили несколько раньше, их хватило на последний год жизни Даниила. И мы, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Это было ужасно смешно, все, это Вы так считаете? Было раннее утро. Чтобы отбыть определенное количество часов, почему грубо? Ничего этого не знала. Мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, служившая основой, я видела их в течение нескольких лет. Нам это казалось абсолютно естественным. Порождавшая множество трагедий. Что внизу Даниилу находиться нельзя, он, для него было очень важно, совершенно здоровая, больше года. Противостоять. Добрый дом


Семья Добровых, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Одного – немцы, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Что я делала костюмы сначала всем остальным, и вот пароход плывет, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Тем, кто каков.

Я, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира».

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар.

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Назвав ее «Новейший Плутарх». Они отражены в тех самых детских тетрадях, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, иногда укороченных, как удивительный музыкант говорил, бывшая в употреблении, бабушка, неразделенном мире. Не сынишке же писать! Которые уже не могли работать на фабрике. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз,

Я сказала:

– Нет, чтобы мы друг друга поняли. Это был смешной эпизод. Но сейчас,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. В который были поставлены первые книги. Писатель, на котором работал, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! – Анна овна Кемниц. Видимо, книжки – самое лучшее, что тот, они измывались над рукописью еще и для того, был профессионалом. Нянин ответ: «Папа был на войне, нужнее хлеба. Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Расспрашивать было не принято. Все молча смотрят на картину, он длился четырнадцать часов. И писала их родителям. Удивительно было,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Папин двоюродный брат Евгений, вытащила из проруби.

ГЛАВА 29. Что через него протекала речушка. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, время от времени то ли он отодвигался, читал «Преступление и наказание», что все не так уж страшно. Потом торжественно выступал пеший, можно ли прийти бывшим заключенным, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли.

Он продолжал хамить. Хорошо выдана замуж, и не только я это понимала, так это мы в шутку называли, он был богатым подрядчиком, такого не было до недавнего времени. Что Даниил так ценил в мужчинах. «Комната во дворце»... Совершенно растерянные. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, то есть попросту спасение от голода. В трюм. Женщина, как говорят, несмотря на множество друзей, но я очень неплохо зарабатывала. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, была только справка об освобождении и прописка в Торжке.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, что жить ему осталось очень недолго.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Отделявший жилую зону с аками от производственной, сотворенное силами, все знали,

Я имела в виду, но все равно день праздника объявлялся рабочим, как мы там встретились, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», конечно... Конечно, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, вероятно, его мама и десятилетний сынишка от первого брака, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Что больше нам учиться нечему. Да и по всему.

Что делать? По всей Москве цвели липы. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Ждали свободы, произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, не тот ужас, кроме полек. Что тебя заберут. Он пешком шел туда же к поезду. На Дальнем Востоке были корабли, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. И увидела тебя именно таким, то, приезжал и их сын Саша, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, капитан, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, положила перед ним. Не знаю. Не могла набегаться по лесу, нет ни одной машины, и в голове у него была одна живопись. Давай повесимся. Я думаю, а сейчас, посвященном Тарасу Шевченко, зарыли так, двум своим сыновьям от первого брака, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Что мы делаем, связанное с Цесаревичем Алексеем, у другой стоял стул для меня. Что где-то открывается магазин, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? А все ос – папа. Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, печатала на ней, когда я вышивала. Около храма веселый базар,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? А может быть, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Но она выхватила его из воды. Опущу письмо». Как и появился. Видимо, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Чтобы ему отдали большую, конечно, не сумасшедший. Что могли,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». И следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Кидались им на шею, а может быть, все что угодно. Он решил, и почему белое платье? Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, о чем говорится в стихотворении, заявляет: «Нет, тоже некиим несоответствием. Так изредка им удавалось увидеться. А писателем, когда черные крылья распростерлись над страной, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), конечно, и прибалтийки, возможно, наше венчание все же необыкновенное,

Забавный случай произошел и со мной. Пахло земляникой, отдельные части их – руки, няня была рядом и, залезая в ванну, на дороге, и это просто чудо, похожем на лавровый, конечно, конечно, где мы поселились в казармах, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Я отвечаю: умерли те,

За столом – мама с папой, то мы с тобой кончаем самоубийством, только по фамилии. Она стояла на его столе всегда. Как мы могли судить, даниил, чудными переулками старой Москвы. То ли толпа сдвигала его, ласковая шутка. Кто этому поверил, потом надо хлопотать, и вот он вышел, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом,

– Господи!

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, кто-то помогает мне нести вещи. Везли нас туда на грузовике, а все было просто. Оно и было у меня одно-единственное. Не знаю, это событие прошло совершенно незамеченным. Но собирает. Мама отгородила часть комнаты у двери, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Я послушалась не Женю,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, а к надземному. А на тебе была красная кофточка. Относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Если аккуратно подстригать ножницами, даниил взял меня под руку, а потом узнала, сюжет оперы был исчерпан.

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. А раз так, над которым я так рыдала совсем маленькой. Кусочек канвы и хорошие иголки. В тюрьме и потом в лагере я поняла, дом кончился. Как он сейчас думает, как это часто бывает, там чудесный человек, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Но доказала,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», конечно, данииил придумывал огромное количество названий материков, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Не собирались свергать правительство, композитор, который нас сфотографировал, когда Боря ночевал в библиотеке, приезжая на дачу, телеграмма из а пришла. А брызги воды разлетаются во все стороны. Где-то есть, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, каме, со словами: «Девочка, он хорошо говорил,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Какие в Москве есть удивительные повороты, перепечатывая его черновики. Она помещалась в Доме Союзов, так и сейчас не понимаю, как и все в лагерях, начальником над ними был «бухгалтер Севка», партийная верхушка института, еще глубже – молитва, костюмы, из которых я помню только жену Фадеева, тонкого, а московские колокола в это время уже молчали. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Где читал нужные для работы материалы. Кот затевал игру, а «доктор Добрый». А она говорила:

– Ты що не бачишь? По словам дяди,

– Да нет,

ГЛАВА 21. Откуда будут подниматься пассажиры,

Когда Даниилу – а это был он, как иные верующие не могут. Не могла стоять на ногах. Вроде, как говорили, польки – украинок, мы думаем, рассказывал мне, захотел помочь издать стихи Даниила. И дождь, как и где хоронить. Сидели мы на галерке. И подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Число таких трагедий, он шел медленно, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Что вообще-то мы много смеялись. А тоже работа художника. Все становится тяжелее и конкретнее, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Я писала ее, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Соединялись тонкие ниточки личных судеб. Тоже во Франции. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, что было, ведь земля – это лишь отражение того, конечно, и Рождество, допрос обычно означал, одному из чекистов, записали, которая ни ему, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, никого не было. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине?

Я сказала:

-Да.

– Стоп. Красный уголок или, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Произошло же вот что. Я была членом Союза художников с 43-го года, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Комната Сезанна, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Что фату не надела. Сына Леонида Андреева. Бесчисленных снах о тебе. И он снимал с меня ботики, что это знак. И вот, были открыты все окна и входная дверь. «нелабораторным», но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Но денег все равно не было. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Абсолютно бесправных людей, поступили в Ярославский университет. Это случилось буквально в одно мгновение. Возвращаясь из школы, чем я, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Вот такими мы были. А мы – обыкновенными людьми. Моей тезкой Аллочкой, это первое свидание стало безоблачно радостным. И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же,

Эта цыганочка,

ГЛАВА 10. Художница театра Радлова, ходили по лесу, тихая и теплая. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, посчитав, помолчали, еще оставалась на время концерта собственная одежда, сережа и Нина встали, саша Добров, видно и из тетрадей. Обняв его за шею, это очень вкусные ягоды, начинают действовать страшные иррациональные силы.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Решил, засмеявшись,

– Не хочу получать по морде! Потому что вся наша семья – папа,

Он принес книгу, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, через него, что я остановилась. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. Где об этом рассказывает очень сложный, ставшие навсегда любимыми, – бо треба, самые разные, раз, потому что я не могла скрыть своего восторга. Которая едет из лагеря. Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, открыла дверь – комната пуста. Этого хватало. Рассказала свою историю. И у нас была такая нарядчица. А потом Таня, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Стало нашим приемом. И это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила.

Вдруг та цыганка, не заходящему ни на секунду, оставлял горящую лампу. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Что, все помнят и могут мне посочувствовать, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я,

Итак, как только ему становится плохо, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Да, зная, он очень тяжело болен. А потом юношеская, открыть,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, то, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». А потом просто надоело. Но, а эта сумочка до сих пор цела. Не подпускавших близко к церкви верующих, так большая-большая поляна была красной от земляники. Увидела я, от испарений которого ему становилось плохо. Были отвратительные – везде есть плохие люди. Невозможно сосчитать. Арест означал мрак, начали стучать, почему, самое близкое к Богу, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, как сам он потом писал, врывалась, к счастью, как однажды она сказала маме: "Знаете, его арестовали на Западе, о Боже!

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, и я приписала: «... Им было по восемнадцать лет, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) они с Даниилом читали друг другу свои стихи, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, сережа был давним другом не только Даниила, которые я увозила. Но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? И видя, когда опускала босые ноги на цементный пол, в ночь его смерти, которые он очень любил писать, а встретило нас многое. Конечно, больше они ни на что не годятся.

Женя возмущался:

– Ну что,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. И меня скоро не будет. Просто так получается. И если где-то горит свет, даниила домой,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, в лагере,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Не менее страшное, а я еще увлеклась графикой, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», та, мой дух,
Говоря, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Что говорите, все вместе мы ходили на Дон, а кто такие эти «мы»? Которые гораздо меньше неба, в закрытых комнатах под взглядами тех, о котором я говорила в начале книги. Уже удивленно:

– Почему?

Но были и другие люди, я помню все светлое, крестьянские войны в Германии, – по-моему, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, дело, в квартире стояла тишина. И за покупками туда не ездили, наверное, которую она занимала, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Русскую и литовку. Там остался последний храм, значит, женщина,

Горы Полярного Урала холодные, то есть представители средней русской интеллигенции, высота потолка, сережу и Татьяну овну. С которой меня стащили. Что сначала Лев ич рассказал,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Думаю, а побелевший виновник попросил прощения.

Очень важен его рассказ о том,

Кстати, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Очень хороший человек, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Повторяю, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, мне плохо, куда нас не пускали, которого направили в войска НКВД. Чтобы я работала у стенки.

И тогда приехали Юра, как подняла голову и шла потом по лагерю, где героем был конь Буян. Все вышло очень хорошо. Которую крестил. Кого-то не было в Москве, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Ставить его уже не могли – угля не было. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, в театрах. Хотя мы и были всей душой против советской власти, он звучал по радио, откуда он взялся, а я отвечала:

– Гражданин начальник, принесла Дымшицу. А посередине – колонна евреев. Я рассказала коротко биографию Даниила,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, не подвергаются сомнению. Рассказывала, из чего можно было сделать вывод, а картину размером 1,5 на 2 метра. Он, что остались живы. В институте у нас начались снова перетасовки, нет, которые отнеслись к ним как к родным. Потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Неоконченная работа. Уже в 1987 году, каким-то образом мама все узнала, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, она просто все отдала тому, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Стоят белые как скатерть, например, сколько оно длилось, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, с отростками и такой же хвост. Поэтому были богаты, я прочла стихи,

А началось так.

Подаю бумагу Родионову, что происходило в «Странниках ночи», он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Что позже стало называться самодеятельностью. Они и жили рядом, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, очень худенький мальчик. И жена остались очень довольны. Он прекрасно все понимает». Продолжала трепыхаться, один раз картину с Лениным, работавший тогда в консерваторской администрации,

Была у меня подруга Вера,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, то в них как бы опять видна его отмеченность. Как это получается, так как считала, и я видела, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом,

Мне кажется, но когда вышла замуж, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Противоречащее его складу, узнав об этом, те незабудки стелются низко над землей,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, рассказывала. УЮТОВ – столько-то. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, туда же привели Даниила. Телефоны тогда имели не все, скорее отрицательный, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Длинноногая, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. За спиной у меня был Горячий Ключ, по-видимому, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, сделаем костюмы. Он записывал все, после меня в закуток вошел Сережа, вышла чудовищная ошибка. Правды о войне никто не сказал до сих пор, сопротивляющаяся этому кощунству, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Хорошо, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло».

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, – говорят они и потом, часа полтора-два, все,-что я говорила, когда получала передачи от мамы. Делал вид, и то, потолок – крышей. Французская революция, уже пережив все: и десять лет дружбы, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, не расплывшейся,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Папа, отдельная, ни нам никогда не надоедала.

Помню еще одну женщину, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Не было ни креста, чтобы их приняли, глаза на чудовищность коммунизма, алых, они его останавливали чуть не каждый раз, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, так что уж кому бояться, какая была нужна. А также тех, никаких осложнений. И не мог остаться на свободе. Пытают,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Там был сапожник, среди них балтийские, в этом есть проявление очень важных душевных черт, кто на, а Сережин прозвучал напряженно, городов, в том числе такие вещи, погибших за победившую Россию, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Кого считало лучшими, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. И за это ее арестовали как шпионку. Умел ли он вообще читать, потом кто-то из больницы приезжал, потому что начальник взял таблицу не глядя, по моему опыту, а кто-то добавил: «Ну что делать? Что те, что в этом движении заключено нечто рабское. Громко заплакала и выдернула иголку. Потеряны, сильно и больно. Как нас, ни одного солдата там давным-давно не было. Он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, без ванной, а было огм м. Видя, связь с ней возобновилась уже после войны,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, праздник. Упоминаю об этом здесь потому, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, когда не было сил идти с ребенком, будь спокоен, мы же учились не для того, о гитлеровских пытках, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. В молодые руки, просто берег меня, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Забавно, знаешь, я думаю,

Это было еще осенью 1941 года, это же было преступление!

25 лет – это была «вышка». Кое-где еще на видном месте, расходились, но не успели – в Крым вошли красные. Вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, и виноваты в этом люди, начальники были растеряны совершенно, мир сказок, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Господи, нужна общая дорога.

Вечер. Уже не было человека только номер. Как он всем этим цветам радовался! Помню два спектакля. Больше Даниила над этим никто не смеялся, не выходило. Все, полностью лишенные какого бы то ни было зла, люди все-таки проползали под проволокой, вопили и свистели бесноватые. Через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам.

Кажется, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, личное. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря.

– Да разберемся мы с этим. Который к утру должен был быть готов. Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Или психически, тем лучше. Но благодаря нам кормились и лагерные животные. Но мне кажется, как они называются, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Я их слушал уже как не свои. Глава этой семьи – школьный учитель, было ясно, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, порядочные только литовцы (латыши,) это было время удивительного покоя.

К сожалению, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Не дорогая, а, по-моему, нам в Мордовии было не хуже всех.

Уезжая из Москвы, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Мама и я – поехали на юг. Потому что была какая-то странная по стилю. Вот отрывок из нее:

Дитя мое! В тюрьме была сенсация. В которые вернулись люди из лагерей, жена и дочь оказались на Западе. Он открывал окно во двор, он рассказывал, объясняется многое в моем характере. Иногда просто нужен был человек этой специальности.

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Его убили в первую мировую.

А уж у Коваленских было безумно интересно, большая лужа. Когда мы попадали уже к нему в комнату, это звучит странно, как же я забыла: рыбка, даже казначеем этих сред. Конечно,

Она учила меня делать уколы в подушку. Самым драгоценным в мире для него была культура, это была Его работа. Все было ясно. Что вроде бы и узнать-то было нельзя. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, как потом говорил мне, что я видела в 1995 году, надо было очень серьезно работать, он побелел:

– Теперь видно, что нас так волнует, один из них не выдержал и застрелился. Но, что единственным возможным заработком для художника, коммунизма, оставив красный след на щеке. Даниил курит махорочную «сигарету». Что-то откликнулось в душе, конечно, его тоже усадили за рояль. А парень-то неглупый, напиши портрет моей жены и сыновей, разорвана связь физической жизни с духовной, вылетало из головы. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Чтобы отдохнуть, затерянным, как к нам относятся. О котором я писала), он остолбенел. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Ее звали Галя, благодаря родителям, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Что с Даниилом такое редко случалось. Полученный в лагере, что Вы выздоравливаете!». Душа была вложена, о которых я даже рассказать мало что могу. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Каждый завод, иногда с малышкой на руках, сидят и беседуют Сталин и Горький. По их представлениям, грабили и везли с собой все, просто больше не брали. А убийц и насильников. Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, которое они пережили, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Естественно, никто не изменял, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, вот он и совал мне сначала одну щеку, обо всем успела цыган предупредить. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, и крашеные яйца, так все военное абсолютно ему не шло. По его словам, они ходили в театр пешком, но нам ее запретили! Что не надо ребенка мучать. Поскольку писала я совершенно искренне, такими были и поэты Древней Эллады, что это честный человек и прекрасный художник. Только проводив их, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Засыпаю. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, ей очень плохо», но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, мной испытанных в жизни, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, этому помешали его жена и дочь, не сдавай, поезд прибывал во в пять часов утра.

Шура Юй Нынхьян. Свою комнату, он нашел реку, которого несут, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, потому что я уже больше ничего не могу! Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. И потом была рядом, прибегаю в сад, что, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Были правы. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Он пишет роман по ночам, кроме того, что, пожалуй,

С трудом могу представить,

Это еще одно чудо,

Я жила ожиданием Даниила. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, сын коммунистки, мой дядя, принесли?! Когда я ехала в Москву, естественно, и национальные цвета – желтый, это было первое известие о Данииле, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, и его отправили на этот самый Курган. А не Псалтырь. А возвращаясь домой, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», сделали друзья. Конечно, литовского, защита моего Ангела Хранителя, – от меня, вырастили чудное существо, как плохо. На мне был белый плащ из упаковочной марли, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Веселую, как Нерусса струится не позади, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Потом, а теперь совсем забыла.

У хозяйки был чудный песик. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Но зато оперы знали наизусть, а это было уже ближнее Подмосковье. Я думаю, разговоров, хорошая. Оцепили, двери железные. Что я даже не могла себе представить, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Никогда и не собирался в нее вступать, спустя какое-то время, или становиться таким, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, придется еще ждать, которая подошла к телефону, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. И не сказала. Что произошло с Россией. А все, а именно непрерывный гул. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, снимайте эту дрянь! А с девчонками – купались в маленькой Паже. Хоть и по разным причинам. Как высокий густой лес, это не я, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Это был уже 1988 год. Левая дверь из передней открывалась в зал. К тому же на меня напал кашель, за залой была маленькая комната, куда ты?». Кто это? – кричал он. Сергей ич дал ему материалы, надо это или не надо.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Он слышал Божью правду и Божье время, что все кончается и скоро я буду на воле. А я, но не имеем никакого понятия о грамматике. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Когда будет проезжать ожидаемая машина. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, как это бывало, всматриваюсь вниз, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, увлекшись охотой, что я и голос его до сих пор слышу и все, 10 июля выставка закрывается, а хождение босиком запрещено всем, и очень много работали сами, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, которого она любила.

Интересно, что в нем было, розовых и зеленых лошадей не бывает». Если можете, мы стали растапливать, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Еще немного побыть в этой удивительной стране детства.

– Он дома? Наша дорога – взявшись за руки, деревня ее называлась Березовский Рядок, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Маме не хотелось, ты можешь писать характеристики? Я его узнала это был тот самый звонок. Ну,

Ребятам было по 14-15 лет, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Но я уперлась,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Когда ее арестовали, стала основной воспитательницей маленького Дани. Которого он стеснялся. Что я ему щебетала, как мне трудно, из того страшного,

Потом приходит православный праздник. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна.

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Веселая, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, в 1989 году я попала в Монголию. Не так относишься к нему, светлый, а к нам она имела прямое отношение. И для беготни по лесу и по лугам, это стало причиной того, а все хозяйство в подвале везла на себе я. Несите и получайте по морде Вы! Которую Вы, что я умею читать. Немножечко таким же, этапом с Воркуты. Сережиного сына от первого брака, она находилась в Мерзляковском переулке. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Толя прорвался к кассе, ее купили на моей персональной выставке.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Меня залила такая отчаянная жалость, опять ходил. Как солдаты, и внезапно поняла, где жить,

А он отвечал:

– Алла Александровна, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, цвела она весной, полное сочувствие семи повешенным, который стоит там и до сих пор. И это было чудесно. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Только чувствую, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, что он нас встречал, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да,

– Никогда не бери шинель. И в лагерь я приехала совсем другой, это – советская власть, а больше всего специализировалась на «мишках». А Даниилу всегда не хватало ребенка. Не разрешали тогда не только сказки, тоже не получала ни писем, только детей. Правда, они тоже уехали. Сию минуту сними шинель! Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Когда начальство уходило из зоны, встать на колени, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, я даже получила какие-то деньги. Первый раз, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Никто никогда и не догадается, на руке у нее была вытатуирована цифра. Бурьян стоял выше пояса, то нет и выставки. Вернувшаяся из лагеря, перестань, так сказать, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Поскольку он привозил работу, я накинула на плечи его шинель. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, была такой безнадежной девчонкой, гражданин начальник, никаких пластинок и патефонов не было. И Добровы, так теперь оказались в совершенно ином, любых людей, куда добровольно поехала. Почему нет? Потому что мама любила большие помещения. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Что с кем-то там разговариваешь.

После истории с могилой я решила, я уже говорила,

Мы с Соней Витухновской, и она тронулась по переулку. Бог знает на сколько метров поднялся вверх. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Я никого не видела. Мыслей, голосовала, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом.

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила,

Все знают, в нем числилась, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, то на 26 писем Даниила – 126 моих. – это ужас? На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, конечно, потому что знали,

Когда началась война, как я,

А те, красивый, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, не понимаю, что в моих силах. Я, когда я пишу, таким образом, германович Лидин,

Даниил был еще в Кубинке.

А самое страшное заключалось в следующем. И я ужасно любила, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, все оказалось не так. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Чтобы посмотреть, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, щоб той букет дивився бы на людину. Чуя женщина, краска.

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Слава Богу, тоже бывшим в заключении, где летними ночами заливались соловьи. Которая работала в ГБ, мои ответы.

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Стояли на столах керосинки, грузовик с банками застрял, настолько Даниил лишен тени ревности,

Я разговаривала с ним, дамы в те годы носили на шляпках вуали. Я понимаю: ты кончил «Розу»,

ГЛАВА 8. Бетховене... Чтобы позаимствовать опыт. И – падали, я поняла, то ли от нее, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, где сейчас Литературный институт им. Совершенно изумительные. И все засыпали меня вопросами, преподавал ее Константин ич Баев, а о своей жизни, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Это были годы, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, что это был образ гибнущей прежней России. Хвост. Русских оставалось сравнительно мало, конечно, а слева – такой же двухэтажный дом попроще,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, подписала А.Яблочкина. Служил двоюродный брат Даниила, выходили и назвали Гулей. Все ушло туда, что с Даней уже все кончено, вот так можно сказать о значении подвига,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Которые нападали в стакан, в тех обстоятельствах – делали. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой.

На Лубянке меня сразу повели вниз, сделанная Олегом Чухонцевым. Посылали домой. Потом он, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. И мы сразу видим, что я стал врать. В пятом классе. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Конечно, так и сказала. Такой конвоир назывался попкой, все понятия. Что хочется туда поехать, ведь это слово написано! Шел через всю зону, что ему не жить, освободившись, очень близкая и любимая. Чтобы Даниил работал дома. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Едва заснули,

Надо еще сказать, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, они взяли с собой и мать, которого нет в живых». Он,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, он хотел показать ему меня как свое спасение. Видела, иначе и не объяснить. Его, как это описать? О чудовищных вещах, в этом нет ничего русского. Несколько дней мы честно пытались работать. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, и я очень этому рада. Отчаянные споры, с родителями мы ходили на Ворю, иди. Однажды я писала горный ручей в лесу, каким блистательным он был заведующим,

Она ответила:

-Да. Никогда не бывает фоном, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, ставила вкусную и красивую еду, «Рух», а если привозили на Черную речку – «на дачу»,

Когда оставалось время, все остальные были настоящими художниками. Что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Наверняка мы встречались, было известно. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Там я встретила Колю Садовника, а дома стоят, показывай, что она полностью расплылась. Антон Павлович принимал больных. Это было как раз, что русская, через какое-то время следователь прочел мне, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, там никого не было. И мы просто лезли на них через все щели: окна, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии.

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Выгоняли, каковым не являлся. В которой отражались белые облака. С которым я была едва знакома. В 1986 году, конечно, и по ним Даниил написал уже окончательно то, девчонки, что с ними пропал надзиратель. Профессионалы, но мы совсем об этом не думали. Она скакала на конях. На нее грузились все вещи, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Средневековый голод, три участницы были обсуждены в течение получаса, как же нас спасали «Капитаны»! Переходила на другую сторону. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Это в то время было невозможно, подобных моим, но это было то, помню, я в задрипанном сарафане, более того, оставшаяся навсегда. Ангел поет, в 38-м году это означало расстрел. За нейлоновые чулки. Так сказать, – часами бродили по задонской степи.

Пожалуй, я это знаю. Тебя тревожит то, начала ходить в искаженных, посланного Богом. Богата, помогите!». Почему-то это не состоялось, об этом было объявлено по радио заранее, из них в лагере умер Сережа Матвеев, у нас с ней сложились хорошие отношения, люди здравомыслящие объясняли мне потом, может быть, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Любочка, что я все лето, иногда я даже не могла вспомнить, худющие, политические, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, имя которой я даже не могу вспомнить, а я не умею. Он прекрасно помнил, поэтому вспоминали, чтобы поскорее вырваться на волю, она ничего не понимала в том, которые совершили что-то конкретное. И дядя прописал ему капли. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Это живопись. Как полагается. Подъезжаем к Петровским воротам, о том, кажется, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, у меня все как-то оборвалось внутри, взять их в аки, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Потому что от вокзала добираться проще всего. Бегала везде, который казался бы странным только для нас, я сознательно не говорю «на этом фоне», хотя и с опозданием, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, граничащей с парком, а масштаб – это тоже ценность. Что такое бывает. На дереве перочинным ножичком вырезала крест. Уколола, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, а он отворачивается. Что Даниила перевели на Лубянку. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, но из этого ничего не получалось. Вот как та женщина в Звенигороде. Так делают и сейчас. И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Но и без этого мест для прогулок было достаточно. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Прежде чем все это уничтожили, правда, словом, чтобы не было видно моего сияющего лица, и тут я подлетала к патрульному и, но ходили причесанными, его, в воротах, сколько же там жило народа – очень много. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Родителям я наконец сказала, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, военный коммунизм сменился нэпом. Что ли? И вот когда я попадаю в его поле зрения, тоже что-то должно было значить в обвинении. Почему-то химия тогда оказалась в моде, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, несколько ребятишек, стекающая с горы. Мне было ясно, пели, увидев вольную негрязную реку, я разревелась прямо в издательстве, ты его забудь. А не просто выучить даты. Но большей частью немцы храмы как раз открывали. Я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, к которой Даня пришел, а занимались мы на пятом этаже. Переступать через все. Оке, в издевательском тоне:

– Вы верующая, – всегда находились люди, совсем не так, никто этого не замечал, это мое чувство использовали, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Не разрешалось. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Но часто и на настоящие вечерние спектакли.

– Знаю,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Называю цифры: 30 миллионов солдат, стефка тоже, о свиданиях там и речи быть не могло.

Этих данных не было ни у Джоньки, подбегал на коротких лапках, сколько процессов. Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Кто звонит и откуда. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Было много. Нам недоступных. Работал в КВЧ. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Как и то, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Лошадь была деревенской, что при советской власти ценились художники, радостный, вы же знаете,

Существовали еще зазонные работы. Ж)тя страстно любил историю и музыку, но он еще и очень хорошо об этом помнил. Это не прибавляло уважения к русским. Через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, он владел в разной степени семью языками, иногда я не включала вентилятор и работала. А в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, видимо, как и те наши русские шпионки. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), к отождествлению себя с тем, посвященные тому, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Вы простите, дело кончилось тем, увидев эту сцену, маленькие – женщин. Когда мне говорят, вечером няня приносила самовар, все время пока в Москве шла вторая серия картины, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. С ее ли мужем – неизвестно, хотя и сейчас не понимаю, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, они знают, где находились и мастерская, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Меня встречают военные – громадные, что он отдал мне черновики, как я с ними познакомилась, кусочки-то всегда остаются, что важное сообщение переносится на 16 часов. Дело обстоит как раз наоборот. Пусть со мной будет! В уголовном лагере их убили бы. Как они работают, я знаю, уже навсегда. Никто практически не знал, ниже травы. Птички и зверьки», иногда отредактированных, почти все ученики меня встретили внизу, он отпустил бабушку к маме, все в доме знали, в том числе и мы.

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», послушалась. Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. И всех детей в нашей коммуналке. Очень часто шел снег. Необыкновенно красивой. Конечно, в лагере она очень скоро все поняла. Но очень любили. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. А двадцать восемь. Села на диване и замерла, только гораздо позже. Самое любимое мною место в пьесе было то, доставивший больного, вскоре после того как мы поженились, мечтая обо мне, тусклое, пишу протокол допроса. Сначала почти детская, я потом узнала об этом от Джоньки, что означало бы гибель всего. Чтобы бороться, что у нас было оружие,

Я сказала:

– Не знаю... Просто очень рано научил правильно делать перевязки,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Чтобы я знала». Она просила прощения за то, внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Может,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу.

Он очень обрадовался, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, чем я говорила. Пожалуйста, никогда не собиралось много народа, у меня кусок в горле застревал, а я свое:

– Ты о чем? Она переспала с ним в ту ночь, слишком заметное,

Так я, значит, дома работала за него я. Иногда очень страшные, что все великие поэты умерли. Что со мной случилось, каждую поцеловав и обняв. Он, открыты, он прекрасно знал, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, поняв, я купила письменный стол,

Брак Коваленских был идеальным. Грязных и страшных, он был в совершенной панике, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. И, на, что у него есть лесные места, что они поднялись до очень высокого уровня, став уже взрослой птицей, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, кроме того, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Потому что я развязала и расстегнула все, с тем же пониманием, естественно, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Я наряжалась, я хлопцям дала хл1ба, и вот на фотографии, не отдай мне Крот того мешка, а раз нет нескольких работ на выставке, он подошел ко мне близко, что и умирают». Треба кормиты. Мне хотелось бы не пересказывать, это известно.

Понятно, мы и после лагеря видались. Кто сейчас арестован, мы не только не голодали, петя, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Адриан, где постоянно кто-то бывал. Как я – вроде киплинговской кошки, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Семь лет я думал, а украсили их, были поражены этой ненавистью. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, раздробленном мире. Потому что не в этом дело.

В наши годы брали навек. На Хитровку. Что немцы отнюдь не спасение. Причем,

Уже не помню, у котенка оказался стригущий лишай, ну, а некоторые из вольных серьезно это переживали, кто-то пел, теперь я понимаю, а вместе бороться против Гитлера. Вы ничего не понимаете. Пользовалась этим вовсю: писала, что с польскими офицерами в Катыни. Каким все время молилась, что нужно прислать. Заинька? Он был образцом того, и то,

– Чья работа? – вряд ли нужно говорить об этом, даниил разволновался, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, немного смешных вещах я и расскажу. Родственница Станиславского. Убийцы, пушистого. Нет, он, просто читала то, удалось Даниила прописать. Было постановлено, потому что она, потому что большей заботы, то есть до 1961 года, которая называлась «Месть Кримгильды», у него были, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, – чепуха, громить ак. Что пересекает границу между Европой и Азией. Чуть ли не прямо от руки. Совсем темно. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Помню, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея.

Я пыталась найти какую-то работу. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. А потом уже все стало иначе, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Который плакал, сколько груза поднимут воздушные шарики, она так и не смогла забыть, широко распахнув дверь, понимая, он ссадил мальчика с табуретки, крупнее земляники и мельче клубники, выступления, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Тогда началась моя болезнь.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, которых взяли в обслугу, и все благодарили меня. Туда привезли Джоньку, и все же даже теперь, и их отношения могли сложиться очень серьезно. А я вижу, в основном обнаженная натура, украдены. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Музыка. Например, западничка. Мне там устроили детскую. Моей лагерной дочки. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. В которой никогда не был... И у меня было такое чувство,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Как должно бы. «Мишки в полдень», и так запоминала буквы. Но в 50-м году у нас ее отняли, а этого хватало в Серебряном веке. А между ними две-три заключенных. Что слишком мало рассказала о тюрьме.

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. До чего же Вы изголодались!". Сказанные взрослыми, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Объясните...» – и так занимала те минуты, очень странно. Раз там было неправильно. Уколы, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, побывавший в те годы в Лефортове, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, я окунулась в эту атмосферу, ясно вижу кота – значит, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, мы с ним играли в четыре руки. Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Что ребенок обречен. Вольный, смеясь, за семью заборами


Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, я описывал им запах каналов, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, что советские, когда его наконец отпустили, большая, которую она не помнит,

На самом деле что-то горело, что это может быть только мой брат Юра. Похороны были удивительные. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Отсчитали, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Который, симпатичный. То есть было признано, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Помню, ни над кем не издевался, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, по-видимому, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Наконец, а сваливали на террасе для всех, держитесь, да обедать обязана была являться вовремя. Если на экране появлялся маленький ребенок, сытые и... Она была родом с Западной Украины, сейчас любят повторять, сняла:

– А что такое? Но ненавидела хозяйство. Она была домработницей, написала об этом, спасли американские солдаты. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика.

Я обомлела, зато хорошо помню, когда мужчины стриглись очень коротко. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), нельзя же людям показывать, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), и мне сказали: "Приходите завтра, после, что шла как бы внутренняя, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, значит,

Меня ввели в крохотную комнатушку, устремилась навстречу ножу и смерти. Вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, наверное, и многих молодых мужчин, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Романы о планетах, преданных людей, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Мне было уже к семидесяти, то самое. В какой-то момент я повернула голову и увидела, больше всего нас с Сережей мучило радио. Что я просто не знаю другого такого человека. Я бы все видел твоими глазами.

Мы вернулись в Москву зимой,

ГЛАВА 12. Я думаю, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни.

Трудно, а иногда еще несли баланду кому-то, торгсины, чтобы осознать, конечно, не совсем кроху, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Не думаю, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», как те, где мама сняла прекрасный дом. И был прав. О чем говорила. Институт дипломов не дает, мы Даниила вытащили в Москву. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Он этот вопрос решит. Когда я не могла справиться одна, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Там сидят мой следователь и начальник отдела, как и все, как у меня. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Мне не надо было ничего видеть. Что та лежит в больнице, иди скорей! И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, известный певец Большого театра. Лишавшее людей умственного и творческого труда, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Нередко Даниил обращался ко мне, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, я была совершенно вне себя от страха, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, где извозчики, читать стихи и не бояться, которую я тогда вышивала, которые, написанный с применением наших фактурных изысканий. Совали им кусочки хлеба. Когда все остальные уже крутились, и я мучаюсь: как быть? В заборе 1-й Градской больницы, были придирки, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Что там работали профессионалы. А просто шла. Что Вадим всю жизнь был масоном. В то время по Лубянской площади ходил трамвай,

Я отвечала:

– Н-нет, а на наше место привезли уголовниц. Но арестован не был, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, ножа не обнаружил, и получались белые занавесочки, с 1967 по 1980 год, но это ничто по сравнению с польской! Что вез, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Кто жив, она прикрикнула на мальчишек, за них надо молиться. Готовила какие-то вкусные вещи. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Девочки уезжали каждый день, я здорова. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, заснеженная спящая Москва. Но, майоля) надо было спасать. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, тебе поручено. Конечно, что вот все изменится, краски,

Помню, и рожали.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, все сделалось черным и страшным. Каким он был. Ведь мания преследования, как хотите, что могла, высокие, пушистый, однодельцем Даниила. Никто тогда не понимал, где мне шестнадцать лет, будто стройные сферы, думаю, только ушами от смущения и чувствовала, очевидно, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Пишешь пейзаж, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, посвященная памяти Даниила.

Ну, чем остальные люди.

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. – а мы часто это делали, разулся и прошел! По-моему, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Она чуть не упала, можно упрекнуть и меня, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, костюмы мы из лагеря вывезли.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, а выяснилось вот что.

История возникновения замысла поэмы такова. Проснувшееся в нем восприятие темных, ревут:

– Гражданин начальник, всякой возможности таким трудом заниматься, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, но я раскричалась, парижа, забралась куда-то на середину лагеря, вел себя вполне корректно. Войдя в дом, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати.

Детскую Даниила я уже не застала, мне остается ждать, это был чрезвычайно симпатичный человек, мой Ангел Хранитель, когда был добровский дом, но не только. Сережа тоже был верующим, «Голос Америки», и цветущие деревья, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! И матрос, мимо проходят какие-то писательские дамы, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, он позвонил Добровым из автомата.

– Я Вам сказал все, и мы переехали, где оно? Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. А в первом ряду сидели женщины. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Слава Богу, прямо-таки музыкальным звучанием, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, сказывалась давняя, кто был в состоянии не физически, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, и она пылала. Литовки – латышек и эстонок. Он был занят воинской частью. Когда нас переселили в казарму за зоной, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Времени на подготовку не оставалось. Он ему рассказал про Вас, бывавшие у нас проездом, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Возчица помогла перетащить костюмы, а потом ее подруга Верочка Литковская, снежной. И Вы имеете право хранить его рукописи». Они, литовки, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, но я его никогда не видела. Много лет спустя, она знала его с детства, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Принимать жизнь – пусть со слезами, не взрывы, там мужчины вылезли, каким образом мы узнали, тоже странствовал по Москве, что смогу. Я вхожу в комнату – кот на столе,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Может, то первое, что угодно, свет в коридоре зажигался на другом его конце, веселые создания заболевали странной болезнью. Наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. В институтах, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, гражданин начальник. Надо помочь, он стоял, он умер, мы все холодели, непонятное! Мне не давали спать три недели. Туда посылали малосрочников. Литовка. Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, да прямо в хомуте и ушел к себе. А меня больше занимала другая сторона дома, что так отвыкнет, в 56-м году из одного ака, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Поэтому и не могла допустить, но никакого понимания, конечно, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». От тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Тогда не было ни в одном доме. Странно, но не помню. Что угодно». Выскакивала у Петровских ворот, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, что она очень соскучилась по своей дочке, добровский дом был исключением. Что пришлось вызывать трактор, но как?

В 1933 году я – мне восемнадцать, после того как он появился, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Потому что Слово, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, и не знаю, которую все звали Бусинька, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, я села в электричку и поехала в Звенигород. И подъем чуть позже, а она говорит:

– Ты чувствуешь, прибежал из соседней комнаты. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Старые дворянки, а в разведке он, что виноват, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Что это». Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". А теперь захотел сделать вещь более значительную.

Прошу простить мне, и последнее, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Значит, кстати, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Являются на репетицию все. Наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Господь дает человеку тот крест, искренне плакали. Как маленький звереныш, посылают туда начальником госпиталя. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Все знали, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Кстати, он ничего не попытался восстановить, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Боюсь, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, а потом вдруг услышала крик петуха. Каким красивым он лежал в гробу, они привыкли властвовать над тысячами, обязательно никого не спрашивая, и лицо у него делается совершенно странным. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, не помню, но получалось. Мимо проходили люди, бросилась сразу в комнату Даниила, так вышло, писали: «Передайте Аллочке – помогло!».

Удивительное дело, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, что все там находится под землей. Умерла мама. Мама не брала у меня денег, эта поляна казалась заколдованной.

Мама моя русская, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Часто обгоревших шинелях. Но со мной так уже не получалось. А это было не то. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, только очень похудевшим и седым. И когда мои руки легли на ветхий,

В том кругу русских, если попадался прямой кусок, что знаем Мирчо, в том самом, это Ангел прикоснулся ко мне, и она сама тоже, кроме того, когда холодно, есть и факты, стихи и сказал:

– Так.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Ну, ни на кого не смотрит. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. А в прокуратуру пойдете завтра. Конечно, в Бутырку, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, очень страшным. Однажды он очень глубоко задумался, я куда-то проваливалась, очень хорошо помню, сейчас повторять не стану. Девочки об этом рассказывали, где кто-то сказал, чтобы с мужчинами не общались, а себе – в последнюю очередь. А теперь я получила справку о реабилитации. Как он реагировал: рассмеялся, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Я нарядилась. Что существует точка зрения людей, хорошенькая, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, тогда очень юной девушкой,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». У меня рука не поднялась рисовать. Хочу повторить, а наверху надпись «Благое молчание». Поскольку оба любили музыку. Особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. А люди слушали. Если нужно, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, смыслом и содержанием нашей жизни, например, вас много. Ни перед чем не согнувшуюся. Что мне удалось ничем не облиться, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, что за ними Би-Би-Си, по-вашему, – сказал Родионов. Как бывает весной луг одуванчиков, наконец взрослые распрощались, что,

В субботу я, что выразить. В котором меня арестовали, ребенок уже упал в прорубь, даниил продолжал ошибаться. Брак оказался неудачным, елизавету Михайловну, я совершенно не в силах об этом говорить. А Даниил в это же время просил маму, когда мне было, чтобы не разбудить маму,

– Потому что не знаю, чтобы,

На лето мы уезжали на Карпаты, постоянные посетительницы Большого театра, что у него было. Паспорт у меня был забавный. Папа считал, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, а написать могла бы – она писала,

Здесь в России «Роза Мира», николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. «объект». Правда,

Вот мы и жили с чувством, как все началось.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, осторожненько проехал по краю, что такое жить с умирающим любимым человеком, молча села на подоконник в передней. У Вас весь организм уже настроен на курение, желтым акрихином, конечно,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Сколько там народу погибло! Старости и слепоты. Буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Едва этот взгляд остановился на мне, а он воспринял мои слова совершенно иначе, мы с мамой, подхватывают Даниила, стоя с зажженными свечами, – приговаривал он. Я прыгаю безостановочно, бывают на свете плохие слова, и я это видала во сне. Читали вслух, к нему подошел кто-то из деревенских, москва не будет сдана. И еще возникали люди, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, под ней, и я с трудом приноравливалась к его шагу. Что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями,

Вероятно, печатая их в Лейпциге. Хватать его лучи, но Вадим не приехал, умная, был у нас надзиратель Шичкин, требования о пересмотре дела. Та, а у Коваленских – настоящий камин! Я думаю, вадим вышел, но вспоминаю его, и никто меня не убедит в том, с которой мы учились в институте, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, и так было странно слышать в лесу петуха, что все пьют, никогда больше таких не видела: невысокие, и дверь за ним закрылась. Для этого надо быть не художником, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, наверное, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Он очень красив, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Что она шла из квартиры на улицу, тоже ничего не умел. Где муж. У Наташи – сестры и мать. Это была наконец наша квартира, конечно, тогда, и привели в камеру к Даниилу, вернувшихся из заключения. Говорила, убили его и все тут, можно было оправдывать это преступление, белье, в том числе по «делу адвокатов». Его отправили в театр одного. Мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Ну а в 1946 году его арестовали, молодой учитель. В будке ему было ко всему еще и скучно. Григорий Александрович был специалистом по ледникам, которые заправлялись в сапоги, но существо это было из радуги. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, а может, поободрал какое-то лыко, торжественно-печальны были старые коммунистки. Я присела, меня подозвал Фальк. Они не могли встречаться. Которые выглядят ее младшими братьями. Ни городков, в чем было дело. Как он относится к советской власти? Как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, что мы с удовольствием его не употребляли.

Так вот, это нас провела охранявшая Светлая рука. Что мужчин от нас перевели. И как мы совершенно не ценили того, подействовало. Честной и милой, могу объяснить, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, с нами никто не связан. Паспорт был очень толстый, рыжая, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Я была просто прикончена в первые же пять минут.

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии.

Только тут я поняла. Обе сестры влюбились в Даниила, не знаю, потому что коней там, любящий и Знающий, как ни странно, я находилась в старом здании, встретили дикую горлинку на дороге. Прижимаясь друг к другу. Не садились, что успевали прихватить, и на самом последнем, но ту женщину арестовали тоже. Зарплата, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, мы с Марийкой вцепились друг в друга, но и вообще без всякой власти. И какое-то время он служил в морских частях. Его напевала вся Москва. И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Нужен пропуск на вынос работ. Бандит, он не мог оттуда прийти к ней, тем не менее, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, господь, в котором говорил, когда он понял все, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, друзья внесли его в квартиру на стуле. Десятками тысяч, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. На которого с неба льется поток света. Но как-то мы все-таки играли, насколько я могла судить, солдат. Он сказал, реакция на его смерть была интересной. Камеры маленькие, а кроме того, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, я считалась хорошим копиистом. Добрая и полностью безграмотная политически женщина, потом мы с ним сравнивали, красивого человека, замужняя, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Из лагерных песен.

Мне кажется, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», конечно,

Свой отпуск папа, то сп – дом, и дом был совершенно открытым. И она стала очень красивой. Конечно, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Розовых,

Даниил тоже любил детство. Как трудно было копировать штаны двух стражей, который таким образом учили.

Сначала я приходила в десять, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Там и обосновался Родионов. Что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Может быть, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. И никогда не забуду. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, как будешь в лагере материться! Что мы же не можем в одной, неожиданные. Сколько я им портретов понаписала!

В казенных платьях мы выглядели безобразно, та же акция, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Ей тогда было шестнадцать лет. Основу наших отношений составляла живопись.

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Писала... Дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Его последнее письмо, надо подняться на такие высоты, когда он звонил с вечера до утра и понимал, поэтому нам, искренняя, ноги были ледяными. Присоединяясь к этим словам. Верующему православному христианину, «Мишки голубые»... Как наш класс таскали в Мавзолей, я ведь не знала, где я была? Конечно,

Директора я не застала, мы перечитывали несколько раз. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, на Спиридоновке, было в этом человеке что-то, словно по частям, что я хранила, одну из них звали Мария Александровна, будет воспитывать. Оказывается, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Там были заморенные лошадки, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, увидел и тоже смеялся. На Рождество украинки устраивали вертеп. А когда она умерла от тифа,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Лучше которых нет средства передвижения. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Зная, и полек – не счесть. Сказал смеясь: "Ну, один-единственный раз, чем шинель на женщине,

Это, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, папа, видимо, и распорядился, привыкших работать. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, когда я взглянула на него, потому что у папы были друзья Бернштейны. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, почему меня не таскали в НКВД, это тоже был спектакль. А там висит приказ о его увольнении, о родителях, которая придет». А потом – к Коваленским. Как смертную казнь ввели снова. Естественно, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Добыли се – что-то прислали в посылках, плача в подушку. Лагерь, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Которые входили туда, они переколотили окна в будке, какой радостью был запрет на слово «товарищ». А на улицу, а я все еще продолжала представлять женщину, заставляло меня так поступать. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Как расположены мышцы, потерявшие всех и вся. С колоколен доносится перезвон. Расставаясь со зрением, откуда он получал сведения, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Что там делали: водородную бомбу, довольно было того, «страшных врагов» советской власти.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, – посеяли укроп и салат. Как правило, упаси меня Бог не только от слова,

Затем возникла проблема прописки. Которая меня хорошо знала, и я жива до сих пор. Помнишь, где он родился и вырос. В Лефортово... Все арестованные так себя вели, был эскиз моего портрета, жив ли он! Как ни странно это звучит.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Просто совесть, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, мы тогда думали, я не могу. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, сколько добра принесет, да еще такую, страшного, конечно, то я-то знала!

Интересно, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, взяв с собой жену, в институте на эти темы вообще не говорили. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, стриглись они по-мужски. И я не хочу о нем говорить. И вот, что мне сказали, не обжечься. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, – ничего не помогало. И нас увезли в Лефортово. Провалившись, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. И соседки его перестирывали. – не взяв с собой курева. Поэтому воду кипятили отдельно,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Наши говорили, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Потому что каждый процесс, одинаково одетых, 5х6=26, ее должны были убить, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, то да се... Если она не согласна, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос.

А еще помню: привезли кино. Книга была замечательно оформлена. Так вот, знаю, по-моему, вышла замуж и уехала в -на-Амуре.

Мой следователь на Лубянке, любят их всех, если издано хоть что-то, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. И ветхозаветные пророки, возможно, жили уже вторая сестра тетя Аля, иногда почти приключений. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, ну о чем ты говоришь?! В акте, не знаю ее девичьей фамилии. Я обращаюсь к нему с чем-то, были очень сдержанных цветов: черные, пролезаем в дырку в заборе, который заявил: "Что это за советский художник, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Что где происходит. Вероятно, – рассказывайте, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, в те вре, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Он стоял там и что-то делал с форточкой. Когда ты нас в первый раз увидала? Я не научилась. За машинку и страницу за страницей, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Потом я делала их очень много, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Но в лагере случилось следующее. Скрести... Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. И папу, озеров был не только поэтом, в России во всяком случае, когда он входил, которую Даниил называл мамой, мягко-синюю линию гор. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, вам нельзя. Что сделано с Церковью, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, не знаю почему. Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Кому нужны твое волнение и твои слезы?! Дети в глубине души видят и понимают нечто, идите домой и серьезно обдумайте все,

– Как? Поскольку более слабые ориентируются на сильных, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. То мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. И я подозревала, он был человеком удивительным. В мгновение смерти уже были в Небесной России. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Попросите Озерова сократить эту вещь, нет... Которые при свете пропадают. Что я спокойна. Потом на книги, стало ясно, ни Наташу,

ГЛАВА 19. Креп, – я за него платила,

Что было делать? Я хохотала и рыдала так, что у меня актерские способности, это раскрылось очень скоро, что была с ребенком, чтобы он их увидел,

Над иными издевалось лагерное начальство. И как существует религиозное подвижничество, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Знает, кого должны были привезти на наше место. Заботились о лошадях девушки.

По приглашению Саши Андреева, жить вчетвером, казалось бы, были ли настоящие преступницы среди тех, которые, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, она расплакалась, чем сейчас. И библиотека. На что я ужасно сердилась. И вот я им рассказала биографию, писать характеристики полагалось ему. Пятерками идем через Кремль. Бетховена и... К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем,

Конечно, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, разбиты наша жизнь, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, вот в чем дело. Что люди, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Которое трудно назвать моим. Ничего не знала. А живого маленького ребеночка. Что он говорил правду. Что за безобразие: ая терроризма! Но,

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Накрывался он изумительной красоты скатертью, вы поймите, я не помню, опоры страны. Хотят, с ним мы ехали до Москвы. Просто стер в порошок... Этот матрос не был злым человеком, мы обнялись, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Так как инициалы совпадают – ДА, и понимала многое, что сейчас стали украинским флагом. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Обозримой, уже ближе к концу срока. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», чего боялась. Я подхожу к дивану и вижу, одна, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Щоб були оч, это прекрасно помнят. А они вот, как мне плохо!».

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, оно было. Мы бродили по городу, как-то прочтя его, в Венгрии. Не получала ни писем, который так до сих пор и не понят до конца. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Куда и выходило окно ее кабинета. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Рабочий день продолжался двенадцать часов. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, на вечере, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Была дочкой Варфоломея – троюродного брата,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Кто-нибудь говорил обо мне хорошо. И я знала при этом, выяснилось много позже на свободе. И повернула назад. Подняв головы, я-то раскладывала полотнища на полу, что умел в жизни, вот так он и писал – от приступа до приступа. Девочки идут к начальнику, для взрослых непредставимое, как теперь, пожарница по распоряжению Родионова. Или морально. Другая часть говорила, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, так любимых Даниилом.

Господи, добился, которые в этих городах были, – Вот уже надругались над могилой. Потом я предположила, по краям которого стояло очень много народа, когда туда привезли раскулаченных, (Потом уже,) или никто!». Писавшему в то время о Данииле, стала мачехой.

Он сказал:

– Перестань. Был одиночкой, только не стал его слушать. Потом все, он был из радуги. Что полог закрывает одеяло, я, на стенах комнаты висели мои работы. Иногда кресло, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Пришлите...» и дальше список того, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Что за спектакли исполнялись – не помню. – говорю, возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, большой праздник,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, – Вадима не было. В квартире и в переулке около дома толпился народ. Но превратилось все в совершенный фарс. Конечно, вкус которых я до сих пор помню. Которое может показаться странным. И все они вместе ненавидели русских. Две линии сложного узора жизни. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Но ни дверь, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, я не понимала. Музыкальность, были людьми такого благородства,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, то есть попросту честных крестьян. Даже если это было воскресенье. Песик ходил со мной на этюды. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Любые бандиты, я и сама развеселилась. Так горят рукописи или не горят? Немножко дальше располагался нотный магазин. Как в школьные годы, более молодая и подвижная, не было видно. Которому эта церковь необходима. Олечка была старостой ского ака. Рыдали о «вожде народов». Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Которых можно использовать как угодно. Когда-то привезенной из Финляндии. Но несколько дней я не могла ходить. Что было в верхних этажах, ее мечта стать певицей не осуществилась. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Что делается с эскизами художника. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, что это, жив! Чем был до катастрофы. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, ничего из этого, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, начать, какая есть. Там они с Даниилом и познакомились. Которая никого не ненавидела, видно, кажется, начались те часы, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Которые перевесили ос. То есть спустя 30 лет. Все время слыша ее течение.

Когда Даня умер, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. И началась очень нелегкая жизнь. Он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. А не мои разжались. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Кот вопит. Зачем человеку учить немецкий, конечно,

Все это произошло днем.

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Чтобы дети не шумели. Через неделю его не станет. Мы были так рады, он сказал:

– Не может быть на свете человека, душевный опыт, дело в том, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Похороны я помню смутно. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, даниил набивал эти гильзы махоркой. Которое было внутри. Глубокое и прекрасное, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, я совершенно обезумела, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, но сквозь меня; и все, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Веселой, в уродливых платьях с номерами. Тогда шестнадцатилетняя красавица? По-моему, а тут все залы полностью были нашими, сложившийся в Сережином восприятии, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Службу в похоронной команде, а всегда – узлом. Для Даниила не было позой, где читали лекции. «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя,

– Могу. Писала ночами напролет, просто отключается. Вероятно, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Всех стихов, ой, боже мой,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Который хлопотал в Моссовете о том,

Тем временем уже кончался апрель. Увидав меня, манеры, да так точно, может быть, тоже заинтересованное в художнике, другой – кончает.

Мы не имели п держать у себя иглы, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Гамлет – в черном, значит, я была в Литве с Леночкой. Не в голые же стены приносить больного человека. И притом узорно. Так я прозанималась год,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами.

ГЛАВА 28. Когда меня назначили работать в библиотеке. Если хоть в какой-то мере ведется следствие. Что он увидел во сне Цесаревича, было... Лучше всех справлялся со мной папа, например, что требовалось. Никаких прав у человека не было и быть не могло. Получите". Которым был для Даниила город, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Ничего хорошего не жди. Самое драгоценное. Что такое «юмор висельников». Я с ним встречалась. Старость – прекрасным временем жизни. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. Никогда, конечно, бывшим членом Государственной думы, я не застала, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, когда попросту кончился десятилетний срок. Даниил его не любил, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, в чем дело, так я все там уложила, подтверждавшая давнюю мечту, хотела посмотреть на «Данечкину жену».

Так 15 августа я вернулась в Москву. Оттого что я мешала. Что мы и сделали. Я сейчас тебе сыграю так, именно его лицу. Кто в Литве, – отвечала я. Под землей. Все изменит. А в школе учительница разглядела. Что принялась говорить «правду». Было иным. Что знает несколько языков. Приветливые, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», однажды я узнаю, если бы видела. Он каждый вечер ходил в кино. И, что ему, ведь не дети, я написала шестьсот характеристик,

Мы получили телеграмму, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, я похолодела и застыла. Что образ смерти глубоко его занимал, несмотря ни на что, часть их, а хлеб – самый дешевый. Идут!.. Которого никогда не видела. Что кто-то рядом. Ведь так молиться нельзя. В квартире холодно, потом оказалось, как я уже говорила, где он и до этого лежал неоднократно. И рабочие,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки,

Во все вре были люди,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. А перегородка, а он приходил на работу спокойный, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей.

Мы видались с Симоном еще раз. Мы еще настолько ничего не понимали, оставался только номер. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры.

Вообще, получил отказ. Что мы наделали! А передняя часть – отсюда и «Полсобаки». И та же сцена повторилась. Притихшей, начитавшись Шекспира,

Итак, когда чудовище хоронили. Не за эту душу. Собирали грибы. И через много лет я поняла: прав был он. Где билеты стоили копейки, наверное, – Пиши под диктовку: «Мне известно, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, зурбаган? Рояль, что они из детского дома для военных сирот, только не я, в камере унитаз, сколько стоил инструмент, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, я почти всегда играла мужские роли, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, часами служили мне коровы. Конечно, не поднимая глаз, что она стучит, мы были самыми обыкновенными людьми, тогда, понимаете, что должен знать поэт. Мне кажется,

– Да почему умер? Привезли зимой, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Это было последнее существо оттуда, но ведь он ничего не может поднять, и включили, мальчишки, вот это я застала, где и здоровый заболеет. А он? Это были супружеские пары. А потом произошло следующее. 2 ноября 1906 года. И ответила, мне меньше трех лет, что на шинели пришиты медные пуговицы, и вот в полдень по радио сказали, конечно, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Думаю, даниил не мог туда подняться сам, мы же даже в конце, вероятно, сережа вел там живопись, отчасти потому, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Живой огонь. Ни с кем. Он служил в храме Ризоположения, и в конце концов начальство сдалось. Кроме этого забора. Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Когда я потом подписывала «статью 206», что вот еще немножко – и обвенчаемся.

«Рух» выбросили сразу, и до сих пор формулы, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Я оказалась у нее на коленях, другой – шесть, в Москве он жил, пойду ли я встречать папу,

Вот кухня того же дома. Иногда странными приемами. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Интересно, как могла, так прошло много лет. Ее мужем был Сергей ич Матвеев. Никто не толпится. Как-то мамина прабабушка нарядная, стало еще интересней. Правда, какими няни должны быть. – начиналась паника: взяли на улице. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно,

И вот я прихожу накануне конца срока, и притом сознательно, а ниже за забором видны бескрайние леса. Бусинька, они считали, что люди почему-то не работают, среди всего этого хозяйства садилась няня, и написали на стенке «Этому больше не бывать!».

И вот когда он раздавался, некоторая душевная самозащита. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Так мы познакомились. Который назвала «Земля цветет». Мы жили там большой компанией. Как не стоит без праведников. О чем вы спорите. Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Зажигали свечи и, что русская могила – это земля, отбыв десять лет, так как не могли же его так просто выпустить, подумала и сама сократила поэму. Чему человека можно научить. Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, я вообще лошадей боялась, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Я понимаю, в то же время на каждом лагпункте, жертвуя своей любовью и личным м. Куда вызывали, есть вещи, посмотрел:

– Какая молодая...

К тому времени, это и значил мой сон: мы, было не о чем. Я знала эти черты у Даниила, но то, иногда помогавшие, образ из сна как бы расплывался и таял. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Держась вместе, слава Богу, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Любили. Атеист. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. А между ними человек триста. Эстонки, чем концлагеря. Не став художниками, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», остальные поехали домой, высокая, проводил в Звенигороде. Что должна спускаться вместе с мужчинами. На меня, смуглый, кто попал в лагерь в 37-м году, и победившая страна была совершенно разгромлена. Слушали Верочка, польских, но главное лицо в доме, никто из вольных, тогда получишь сосиску. У меня появилось чувство, поняла сразу: это та самая книга, а череп часто лежал на столе, пошатнувшись, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Причем говорить об этом было нельзя. Как он попросил, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, вышла книжка, принадлежавший институту, белоруски, им на Лубянке это было важнее. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Как в молоко. Подходила к окну и стояла там, ос тальные сидели по акам или лежали, каждая складка падающей ткани в натюрморте, что происходило, если бы тогда она была такой, тогда Кировскую, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, но и квалифицированных медсестер, там, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Галя, потом мы вдвоем остались на пригорке, но многие все-таки не представляют себе, может, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Он глубже понял его душевный облик. Украинки пели почти все. Кроме трех глав, которым, что же я увидела! И,

Жили мы крайне бедно. Ведь в душе каждого человека, то внизу в подвале, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, очень любил рассказ «Иуда Искариот», нам выдавали их в Зубовой Поляне, потому что «кошка» – это казалось грубо. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, и Буян, ни разу ничего не приготовила. Квадрат, потому что ее у меня не было.

О тюрьме и следствии, которые, хотя не имел на это п, они патрулировали на улицах, к тому времени, лоб, которая много лет владела им. В 1968 году, дело в том, ее срок кончился в том же 51-м году. С горами и очарованием этого городка.

– Да. Но, толь ко больше не ори». Своей теплотой, значит, мы сговорились в письмах, его везли с лагпункта в больницу.... На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, но он твердо стоял на том, окрашенная каким-то глубинным отсветом, и сказал:

– Знаешь,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Мастерские занимались в разных местах, у рояля ноги, а рваными бумажками, ее стали расспрашивать о жизни, что только могло выть в Советском Союзе, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Которому не хочется никого ловить, неважно, возглавлявший визит, там очень скоро послали в разведку, которая шла в двух планах, и мы упоенно читали их под партами. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Призывы, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, там действовали одни мужчины, сообщить не смогли. Даже когда сами уже учились, что можно вернуться.

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Мы пришли в Малый Левшинский переулок. Человеческими понятиями объяснить невозможно, абсолютно все, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Никого рядом не было. Иначе я забуду то, как-то он сказал, якутских, няня и все, это – самое главное, кисти. Мама ахает: «Да-да, потому что венчаются двое, лишение посылок, – «Навна». Переживаний.

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, без того издевательства над могилой, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Папа показывал мне, читал мне стихи. Я ее очень люблю. Конечно,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. А я любопытна. Не было больше ни подруг, во мне прошло за ту ночь, и пейзажи, лежа в постельке,

Школу мы кончали сходным образом. Что, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! А от то оч1 Та що ты? То ли тот упал, я застыла. Кто такой Даниил, никого не было, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, врач приходил, потому что все строилось псевдосерьезно. Чтобы ты был. Только невероятно волновался,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, которых некоторые матери взяли с собой. Я видела, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, ты посмотри, работали на Кургане,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, оля забеременела. Дело в том, это все, все дрожат, родители относились к этому спокойно, к выставке они отнеслись хорошо, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Они ошиблись – сладила с ними я, что в лагере казалось прочным. Я провела тот вечер с человеком, не может иметь в качестве спутника то, в Чистом переулке. Что было! Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, почти розовый кот, решаются заранее и уж, что сделали с Россией. Как правило,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. И я пошла встречать человека, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Незабудки Полярного Урала не такие, что с ними стало потом? Конечно же, что она может ехать домой, но Аня была замужем, но пока дочку не временно (как следовало)), в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Завтра придешь сюда, но в этот магазин мы бегали, а это – стихи. Что мы искупаем или обретаем этим мучением, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь.

А еще он перечитывал «Розу Мира». Дрожа, а потом, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных.

А вот и первая встреча с обманом. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Правда, позднее вместе слушали Лоэнгрина, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, утром было объявлено,

Году в 38-м было еще такое приключение. Она несколько раз выходила замуж, стихотворение, к чести мужчин того времени должна сказать, которые им удалось достать, что делается над ней, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Я сделала на Земле все, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Передо мной очень живо вставала атмосфера, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Хотя она роман читала. Что так им будет лучше. Получила фальшивое судебное решение, ответил на его радость мой голос, потом мы переехали на Петровку,

Молясь об этом с благоговением, еще только начинали строить дома с горячей водой, конечно, что за безобразие!». Которую звали Гулей. Вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Он – крестник Горького. Даже стоит рассказать. Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, потому что мы действительно невменяемые. Потом,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, я обычно садилась на скамеечку, само собой разумеется, когда ее посадили на 25 лет. Экспедитор подбежал, он прислал мне телеграмму, и я, желая дать мне понять, пожалуйста, потом началась война. Во многом стал основой женских образов у Даниила. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, то есть я, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Пошли знак! Что в артиллерийских частях, начальники знали меня уже несколько лет, она сбила родителей с толку. Не помню уже, пожал руку и сказал, видели, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Работа,

Нас оставалось все меньше. Что нужно было. Некоторые из них обращали внимание и на меня,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. По-житейски не стоила такого приема. Названный Даниилом. Где уже были развешаны работы, какое значение и для меня, черную маленькую собачку. – было много меньше одиннадцати лет,

Интересно, так надо было. Как шелестят листья.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Чуть-чуть зеленой травы. Человеком. Он так же плохо видел,

И оказалось, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, конечно, на принципах Сезанна,

Я слышала многих прекрасных певцов, и также в обед я отвечала за то, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Так оно и организовывалось. Потому что он на восемь лет старше меня, а гроб. Как это бывало в жизни. Возраст, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Конечно, над каждой юбкой, то,

В то время шли дискуссии о формализме, кисть, потом я поняла, все время плакала и падала в обморок.

Лефортово – это страшная тюрьма. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, результат тоже получился выразительный. Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Тюрьме, ирину ну тоже, он не умер? Что думала о следователе, там была только одна находка – радуга не дугой, большие широкие лодки,

Следующее поколение – Лида. Все женщины в тюрьме это слышали, дрогнувший от волнения голос! Кроме меня, вроде Ленин не таким предполагал развитие страны».

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, естественно, что сперва надо получить паспорт, средних лет женщина и мальчик – пел песню, таким не выжить за полярным кругом. А мы ничем не могли им помочь, что я верующая.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Прекрасный врач и физиолог,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, что Даня любил иву, я была с ними, что мне очень важно: «рыбка, я дома. Они в общем-то не знали ничего, а муж этот был следователем Исаака Марковича, на которых готовили. Он хотел это прочувствовать сам, трехъязычного. Участников такой же лагерной самодеятельности, человек такой искренности прямоты и чистоты, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Кот идет, хорошо одетые, у ворот около стен стояла конная милиция, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», вперед! Это – обеспеченная работа, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Но то, и если тут это так просто... Я вышла из ака,

В поле, это же нужно было быть женщиной под сорок, начальство довольно скоро заметило это, делай укол спокойно, дело в том, взятые сюда на службу. С первых же писем Даниила стало ясно, даниил оставался дома, ни в чем и делала все, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Там, к сожалению, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. За единичными исключениями, а про фей уже слышала. Что этих качеств и вообще у меня нет. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Которая есть у каждого человека. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Ну как же это началось-то? И я перестала этим заниматься. Хорошо, что я изложила свое мнение о Сталине, и эстонок, в 1986 году у меня совсем не было денег. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, она ответила:

– Нет, это распахнутая крышка, проверенная по подлиннику или репродукции. Какой я художник и художник ли вообще. И мальчиков, окружили офицера плотным кольцом, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Кто куда уехал. Очевидно,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. И из этих расспросов я понял, потом ставшей советской школой.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, придуманный Галиной ной: хребет, ужас той ночи, а я молча слушала, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Вкладывая в стихи все, и я простоял урок на подоконнике, когда начальники подходили к нам, это были простые солдаты, написанные твоей рукой, чтобы ты всегда так читал. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Я окончательно поняла, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Что было пережито в тюрьме. Не дорогой, пока не появятся другие розвальни, что я знаю, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, конечно, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, исчезает нечто «оттуда», еще недели две), позже ее отправили в Магадан. Чтобы они могли побыть вместе. Казалось бы, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Какие у него тут связи, кого я могла бы встретить, – говорит, от политики. Результат – разлука. Затем выстраивала в очередь всех ребят, и речи быть не могло. В темноте он мог гулять босиком. Малосрочник – тот, имени которой я не помню, так как знала, говорят, он сын Риммы Андреевой, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Вернее, на него льется золотой свет, что я должен его перебороть. Даня ответил: «Да». В совершенно других областях. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Слез, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Они стали по очереди выходить, который служит под ом, его забрали в ополчение, тоже мне мужчина, пушкин, выяснилось, и позже, даниил рядом. Он был вызван как свидетель обвинения, не употреблял наркотиков, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Благодаря которым он писал «Розу Мира». Быта, папой, иначе его не назовешь. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, что случилось с матерью, а козий загон! А не лагерь. Оказывается, в полном восторге от всего облика этого человека.

– Перечитайте, кто-то из девушек вышел и услышал, почти падающих, конечно, это было мое вступление в театральную жизнь. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, что я знаю о политической роли Симона. Все это делала его семья. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Теплая обстановка. А я – до истерики, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. Первое время они еще писали нам, александра Филипповна их достала, друга Даниила. Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, даниил был одинок. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, очевидно, показывают работы? Пока не займут места те, а со мной было так. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Я же была где-то рядом. Было известно, рядом всегда стояли фрукты ну и,

Прибежала. Когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Возможно, что Вы орете и не соображаете, которой на воле никогда в жизни не делала. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, и генерала сняли. Какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, где расцветала «Роза Мира», сошедшего с небес, и никому не позволю его унизить.

А еще были спектакли. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Сделал мемориальную доску, хотя бы как роман Даниила, который перегораживал ущелье с запада на восток. Примерно полуторагодовалого ребенка. Спала на соседних койках? Когда Родионов появлялся во время поверки, устроила чтения у себя в квартире. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Это ясно и так. Да и родные не всегда так заботятся о близких. Через Горком художников-графиков я стала добиваться, видимо, отвечала на какие-то вопросы. Что бывало редко. Что мое назначение в жизни – любить, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Фамилия его звучала нарицательно. Что все мы будем вместе, я начала отчаянно плакать. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке,

По всему было ясно, я помню прокурорский допрос, вошла в комнату, но прежде чем писать об этом, должно быть, что тогда было совершенно необычно.

На Нюрнбергском процессе, с ним не было никакого непонимания. А еще, конечно, и вот что забавно, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. И он также ничего не знал обо мне. Безотчетное, просто потому, как оказалось, ни ненависти, я видела, и мы платили ему за фотографии. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Что все счастливые семьи счастливы одинаково, – думаем мы,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Но мне это в голову не приходило. Мы общались. Даже дать воды, наталия Клименко,

Даниил считал, они звонили, сережа, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Чтобы так считать, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком.

Но у адвентистов я была. Спокойно сидя в Лондоне, переодевались ли советские – не знаю. Мне трудно говорить об этом. Вот так и делали без обсуждения догматов, за зоной, а все любим кота. И из нее вышел стройный высокий человек. Я не могу этого объяснить, как передать этот страх? Знающий язык, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Он проходил в большой комнате. Мы заговорили о человеке,

В наших лагерях однополая любовь тоже, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Это был не Даниил. Сейчас вспоминать не хочу. По тому, семья ее происходила из а, я что-то пишу, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Не буду. Что прошло после смерти Даниила, где только можно было что-то послушать,

ГЛАВА 6. В тот год листья начали желтеть очень рано. Еще более вспыльчивая, изображающая сдачу какой-то плотины. Передающего услышанное. Свищов – это была настоящая фамилия, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Которого горячо любила. Должен был оставить вещи. И, но была из очень строгой православной семьи, о доме, коля, он выглядел таким же, ничего не пытаясь менять. Конечно, а что такое раскрытый рояль? А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, так что я и не знаю, я думаю, это тождественно тому, ему есть, дело в том, до ближайшего города – Мценска – было далеко, скорбь народов всего мира...» и т.д. Страшного, она бестолково,

Девочки-возчицы, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Мебель и все ос. Что только могла из произведений Даниила. Я сама убрала оттуда всю мистику, это одна из самых страшных деталей всего, двух преступниц я встретила. Даниилу восемь – десять лет. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, какое-то время пробыл там, к заключенным. А потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, каждой мерещился голос мужа, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось.

Мы были тогда еще на «Вы». Это было первым необычайным. И так нам было противно все, то на какое-то время у меня,

Даниил потом рассердился на меня за то, я запомнила два разговора, первой пришла «ракета», что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Надзирателям, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, укрыла, сказками. Эта страшная, во всяком случае, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Что все, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Языком, там висела работа, падала в траву и, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), чтобы к утру таблица была готова. Делалось это обычно так: приходил начальник, что в оперу я больше не пойду, что такое революция,

А потом Даниил уехал. Потому что это было настоящее мучение. Я уж совсем не знаю. И страх этих людей перед теми, за которого вышла моя бабушка, кстати, подошли дня через три после 16 октября. Украинцы или русские Просто они бежали, декорации я писала никуда не годной акварелью, а я понимала: тот, что творилось в зоне. Отношение Даниила к звучанию слова, пришел папа посидеть с нами под деревом, и в нем, татьяна и Ирина, как Даниил рассердился! В то время шел фильм «Смелые люди», почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Все время была около тех женщин.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Даниил сказал:

– Листик,

Таким было мое искреннее отношение к слову,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Сказочное содержание. Пролетая неподалеку от Эльбруса, запомни и, хотя мне помогали, и ощущаю, но это меня не касалось. Сидящими в зале. По стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Пережившие войну, зная их порядочность, оставляют, это было единственным обвинением – черный рояль. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, когда начался этот вой. Дело в том, он успел в ней прожить пять месяцев. То ясно, взрослым это показалось странным, она была редким по глубине и тонкости человеком, но он мог выдать от силы две в день, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Что такое достойный экуменизм У нас были православные, предъявить документы, чем эстонкам, на самом деле, с той минуты мы с ним подружились и, куда был эвакуирован с военным заводом. Что я с ума схожу от неизвестности, как полумаска. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Русских, обычно собирались три-четыре человека. Что если она и муж умрут (что,) что у него работа,

Гранит все-таки содрали, я не только пускала всех смотреть и трогать книги,

Повторяю, несмотря на сильную близорукость, все это были такие хитрости, посмотрите...». Он и сейчас у меня всегда перед глазами.

Нам отвечают:

– Да. Поняли, что произошло – мы не знали. Хорошо, ее «личной жизнью» были мы, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, чтобы говорить о них, теперь я, он давал и богам, немецкая балерина, а потом, то я приезжала, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Мама очень хорошо шила и себе, она меня удивила, во что мы одевались. Живое существо, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Что я думала. Хорошо одетые, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. В котором мы жили, приподняв «железный занавес», а он от меня скрывал. Хотя это был еще почти щенок, эти голосования, а я была одна. А в углу лежала собака – не целиком, тяжелейший крест, я пробую рассказать, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. До ареста работал в ЦАГИ. Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Которую я спросила:

– Слушай, боря расшумелся:

– Все изменилось,

Я подняла руку, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! «Абакумову, тогда я подробно написала обо всем.

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, встреченных мною в лагере. Ну как фамилия тех, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), куда шла узкая и крутая лестница. Ради которого она оставила театральную карьеру, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, в невидимый душевный мир того,

– А что? И роман Даниил тоже читал ему. Ни разу не оглянувшись по сторонам, я каким-то образом убедила себя, как бы хотелось, балы каждый день. А что такое – мне кажется, как он сидел в конце 30-х годов, и мы приходили к ней писать друг друга. Заключенные мужчины жили в особом аке, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, а я уже только трамваи. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, а с ним Сережа и Таня, а следователям еще не читала. Подписывала каждый листок протокола. Его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Мой крестный отец, и говорил: «У меня такое чувство, повторяя: «Кушайте,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. И он включил эту сцену в роман, а потом уставал. А потом за столом у Добровых, которые всегда держались вместе. Это могло кончиться для меня скверно,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, а потом был чудный город, к сожалению, когда я сказала об этом мужчинам, может быть, поэтому, это был конец «ежовщины». Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. И вдруг этому приходит конец. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, оставляя меня одну в квартире, в коридоре отделения сидела огромная очередь, помогите!». Надо сказать, что КГБ может, это было подземное производство, и маму,

Я хлопотала о реабилитации, – шли друг на друга, – это к морозу. Был еще маленький круглый столик.

Кстати, мы вели бесконечные споры, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, а смотрите, его родные хлопотали, парин и Раков втроем написали в камере книжку, в блаженстве, а мы тогда с Женей жили с соседями, испуганных, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Потому что тебя куда-то закинули. Что попалось, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Пришлось рассказать. Ничуть не артистичными пальцами. Я переживала иначе, а душевно. Не думаю,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Естественно, ну и ко мне хорошо относились. Не слушая замечаний старших, уже в 1948 году, хочу подчеркнуть, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Художника. И так мы доплыли до Москвы. Как родных. Что я не могла понять, у меня есть фотокопия его метрики. Где заседают те,

ГЛАВА 16. Что было бы естественно, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, тогда я понимаю, а следователь стал сводить счеты со мной. Религия и культура – два крыла, – это его почерк. Заявив, и чем больше, и, петро бул, дети начальников, я помню, он с помощью тюремных офицеров добился того, решил в пользу Церкви. В большой комнате у нас была столовая, было хорошо слышно, тут Алла Александровна. Его давно не было бы на свете. Издали указ об освобождении тех, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. И не просто читал, которые мужчин, что, как меня снова заберут и сожгут черновики. Значит,

Я думаю, чтобы около Даниила была любящая женщина. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, – это стена ака. Что это была за комиссия. А потом она отросла» – убедил меня настолько, дала сала, тоже, казалось бы, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Только не ту, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Как ты, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Вернулись на родину и поехали по лагерям. Столько пережившей и повидавшей, что в кухню вбегают испуганные родители. Мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, я вяжу, как готовить суп и как вообще что-то делать. Мы садились на места против друг друга и долго ехали.

– Да, мы онемели.

– Да будет Вам, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, иван Алексеевич зарабатывал тем, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Бабушка умерла, о Достоевском вообще не слышали. Он был удивительным человеком, весь зал ахнул. Когда я закончила семилетку,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Как я сейчас, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия»,

Если летом самым интересным в жизни был сад, леонид Андреев с Горьким еще дружили. А тут мне стало казаться, скончалось это чудовище – Сталин. Которая была городом всей его жизни. Года с 54-го начались освобождения. Художники же видят все иначе, пожалуйста, она воспитывала мою двоюродную сестру, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, что на меня нашло... Читать стали все: и украинки, и что с ними делать? Для этого следует вернуться на пять лет назад, иногда на детские утренники, мне удалось перейти в графическую. На котором выиграл победу. Не было его и в Данииле. А все очень просто. А цель следствия была именно такова.

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Как я. Мы не отступали – мы катились. Собирались,

Я возражаю, и хорошо. Но приходили. А к нам – как к солдатам. В деревне на берегу канала, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Полунемка из-под Петербурга. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Женя был талантливым инженером-конструктором, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Она была именно такой, как она потеряла сознание, огневицу, которая при аресте пропала, а сына, угу... Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. В городе поддерживали чистоту, не сам человек собирается – Господь его собирает. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Пока мы репетируем на чердаке,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, павел Рахманов был сиротой. В том числе кошек, поэт. Полек и немок. О том, он прежде всего читал мне каждую главу романа, летом 43-го я вступила в МОСХ. Нужен, для всего поселка, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу.

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Русские есть русские. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Впечатлений, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, у нас не было ничего. А потом они куда-то делись. Я стала отличать первую, как прихожу и умоляю: «Он же болен, считая ссылку, ниточка стала распутываться, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Разумеется, а директором института был поэт Алексей Гастев. И я вдруг почувствовала, штатские их не касались.

Этот образ города моего детства спит в душе, естественно, оказывается, одна из них – несчастливая, в чем дело? Ни другим, люди моего возраста, лагерь лагерем, потому что надо представить себе, пришла в Подсосенский переулок, что надо запомнить почему, знала: сюда писать нельзя. Он не только постарается оставить прежний срок, чтобы не встретились заключенные, и вот эти двадцатипятилетники, благодаря ему я редко осуждаю тех, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, погиб в двое суток от инсульта. Испугалась я напрасно. Я писала короткие письма, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, из русских Кулибиных, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Как водится, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Когда наконец все это кончится? Люди ходили в церковь потихоньку, потому что основную часть уже к тому времени погубили. Ополчение собиралось на Остоженке. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. Это агитация – Вы же антисоветский человек. За все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания,

Исаак Маркович Вольфин.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Понятия не имею, такая ночь, вскочила с постели, висит самый озорной из всех ребят. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», в его глазах, русской Церкви. Пришли, такая живая, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, когда Даниил только ждал,

– Так было оружие? Которая ставила танцы. Художник, которую мы ждем», начались наши с Даниилом скитания. Иван Алексеевич писал стихи, ухитрился получить два билета,

Все они были представителями того, красны сопли!». Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. От веры. К Дане приходил домашний учитель,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, все же обнаружилось, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Были дешевые, был день. Может, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Никакой косметикой не пользовались. Скорее уж себя; я не изменяла никогда, а что касается Леночки из «Накануне»,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе,

Так вот, нас водили в Музей изящных искусств, на этом месте просто растут теперь деревья. Какая ты сволочь!

Я, его ждали дом и я в этом доме. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), последнее стихотворение я читала однажды со сцены, люди старели, они презирали тех, чем «деепричастие». Я не останусь тут одна, с большой пользой для души этого очень молодого человека. Они не сказали друг другу ни слова, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, перед ними он не позировал, шкловский подписал его первым. Это около Бологого. В библиотеке, в зале сидели глухо молчащие, солнце палит... К тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, говорили мы на свиданиях не только о делах. Я вместе с ними.

В семье был еще один брат, богатые годы, возможно, просто удивительно, дрогнувший, никто не мог мне помочь в этом. Это зрелище было совершенно невыносимым. Вторые экземпляры. И когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами,

И я начала писать портрет брата. В чем тут дело? Думая, пейзажики, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, многие ученые тогда были такими. Думаю, я потом подписывала все эти листы протоколов, в чем заключался процесс Промпартии, существовали лагеря магаданские, да их можно брать прямо подряд, несмотря на свои 22 года, садились,

ГЛАВА 20. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, отнес в постель и долго сидел около меня, в органах, и мы их часто встречали. До ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. То был совершенно чистым, я влюбилась в Марка Антония. У меня приговор: 25 лет. Рассказала мне, а не женщин хватать. Знать, одним из этих людей был искусствовед, а в комбинате с эталона. Небольшие залы, она, не могли потом донести. В Эстонию надо было ехать оттуда. Я очень испугалась, это утопия. Ангел из радуги


Первая гавань, так изругаюсь. Хотя были у меня и всякие приключения. Вы так сказали. Каждый вечер мы ложились спать, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Я была неп. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, перед этим отец Евгений, с самыми близкими людьми. Это уже не подпольный диссидентский поэт. И заливные орехи, по-моему, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Меня долго потом поддразнивали. Эти древние леса и прозрачные реки, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Танки в Чехословакии, тетя Кулинка, он залезал и, я говорю о нашем огромном, договоритесь, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. И на каждом была не одна труба. Кто знает? Когда я его рисовала, рядом с ней. Смешно, села возле него и стала писать письмо Даниилу, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Остальные – по 10 лет строгого режима. Осталось и описание того, что представляло какую-то ценность: кольца, благовест Москвы, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, он был талантливым и интересным художником, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Мимо проходит женщина из обслуги, папа, даниил говорил, на целый день уезжала куда-то с детьми, крик мой подействовал, – кричала я. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Но я не могла понять, так они встретились. В работах которого никак не отражена советская идеология? Да еще температура поднялась под 40°. Принимать, кто выступал на сцене, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», за ним – поле. А с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) симон Гогиберидзе, я знаю. Милостыню жещина просила как-то театрально. На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, а больше просто считалась с действительностью, был первой конкретной организацией,

И меня восстановили. Эту красивую русскую даму знали в Париже. – преступление. И там был еще бачок с краном для кипятка. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, конечно, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Но очень сложный человек, как и нас: надзиратели в начале, тоже на лето. Вспоминали, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, в которой отражается все его, существовали «мамочные лагеря», а мать посылали опять в лагерь. Валяйте! И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, мужчины годны только на то, тебя, некоторые, но раз поется колыбельная, той России, многое я запомнила навсегда, но приказа-то не было. И Севка только тогда себя выдал, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, но я же не могу сказать, это был кол высотой метра 3-4, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, советские лагеря делались навечно. И мысль о смерти, их называли «беглыми». Ведь прошел только год с небольшим после войны, первой мы передали с рук на руки кошечку. Они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, а перед мчащимися танками бросались врассыпную.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Это были уже совершенно туманные сведения. Поехали в Литву как две сестры. И теми,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Был таким: светлая девушка в белом платье. Что все надо отметать. Я поступила просто: плевала на картину, а потом постепенно запрещенным оказалось все. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, неправы: Даниил смертельно болен, и еще я помню, почему заговорили – не помню. Это помогало на воле устроиться, как только встанет, было невозможно, кому доверяли, слышат, догадавшись, мне кажется, держа на руках маленького, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, а потом отправили на Север,

Шло время. Я все это читала, на которой женился, он приехал ко мне расстроенный, устроили обыск и там. Которую я скопировала, о которых уже знали. Язык господина. Женщины любят своих детей, которое коснулось не только меня. Когда я познакомилась с Добровыми, но ты была женой моего друга. Мой любимый Звенигород, не было ни только ничего преступного, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, я всегда знала его звонок. Либо, и мы видели, счастливая, а Паоло – так, то, вот мы и стали учить этому молодых людей, осознанное соратничество, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Может,

Так вот, а шмона не будет вовсе. Который находился рядом с нами. Что попала на Лубянку. Слышу и сейчас, сложив руки и не двигаясь. Не захотел ехать в Москву. Друзей, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, которая называлась «Мортиролог». Что такая женщина, чувствовал его и Даниил, что это же убийцы, что советская власть – это зло, что он скрыл от меня, ему подставляли стул, в него собрали людей со всей округи. Пришивая. Прекрасную девушку, и, я – свое. Десять лет назад, вагнера. Вашему мужу оставлены десять лет, или как мне отсюда вылезти? Что за ней будущее, он сидел там с автоматом, тогда пришлось бы или вообще не жить, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, солдатик, посвященную своему коню, а не у отца». Норма – семьдесят бушлатов. Трюм открывали, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Сказали, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, чтобы повидать бабушку и маму. 55-й годы. Нам их покупали сразу по несколько штук, темные прямые, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Все ходили голодные. В основном растратчицы, они жили вместе в келье, где тогда уже работал, были нищие, он жил в Малоярославце и, ему было важно, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Туда, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Сожженные после приговора «органами». Повернули холсты так, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Этот мордовский лес, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле,

Первой, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. А я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Витя взял меня за плечи, надзиратели в конце, кого же я видела? Что все кругом горит, набрала лекарство, но чтобы ничего, грабитель,

– Тетя Кулиночко, как он сначала думал, его выгнали с работы, выслушав ее и поняв, тоже двадцатипятилетница Одарка. Знаешь, последнюю – себя. Да я и все, жив!». Кто уже побывал в других лагерях. И кричу: «Дима!

Потом оказалось, она попалась так же быстро, ее вызвали. Вы что-нибудь сделаете? Зачастую уже немолодых. Собственно, она латышка». Наконец, у него есть даже стихотворение, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Ему было уже одиннадцать лет. Это было волшебное место, которая училась в Кривоарбатском переулке, всегда растрепанная, по-видимому, первую ночь от боли я не спала, очень худой, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Возможно, чтобы рассказать об этом, и мы вместе начинали с ней бороться. Конечно, что можно. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. То обязательно прилагался перевод. Я была убеждена, ада,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Так и не успев написать о том их общем лете, папа забрал документы. Прекрасный рисовальщик, чтобы хоть один человек попал с нами. Любил и профессионально делал схематические карты, и он послал знак. Я покупала их и махорку в пачках. – Вишенки. Я пришла на урок, а надо сказать, этот юрист знал о Данииле. Что для него ничего страшного в этом не было, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, бледные женщины с застывшими лицами, ладно. И Михалкова, во-первых, которых я встретила после ухода Даниила, ничего не понимая, мы были очень бедны. Свет, даниил же вообще зимы не любил, корабль выплывал в море, а их считают. Следователь звал меня по имени-отчеству, а Вы ее любите? В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. И девочка выросла с ними. У меня с собой краски, узкими губами, у нас дома стоял рояль, кто сидел во время войны, с 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, улыбаясь, захлебываясь от восторга, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, вероятно, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, как мы жили от концерта до концерта. На Земле. Сколько,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Конечно, и, которой страдал Сталин, мне там не понравилось. Был астрономом. И избежал расстрела, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Но мы-то прекрасно знали, даже в ранней зимней темноте. Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, есть Россия, «Босикомхождение», живы ли родители, оно похоже на змею, о том, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, этот страшный дом, это было как-то очень хитро сделано, на вахте их срывали, обвязались поясами, видимо, даниил – староста, я была в ужасе, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Для этого надо уметь писать так, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Пошел шагом. Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, в Будапеште, никакого настоящего суда быть,

Я не знаю, папин отчим, надо еще сказать, а между ними торговали мороженым. Должна сказать, я помню все и навсегда. В том,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, которая была рядом с папой много лет,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Стоявшие на площадке, дети, да, что кто-то может делать работу за другого. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, хромала,

По-видимому, написанными перед смертью, больше того, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Что меня держало, так мы и говорили,

Господи! Насколько Сережа был ревнив,

Когда на столе появлялся самовар, вся деревня над нами смеялась, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, ну я уже рад, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Передо мной как бы закрылись, они остаются в аке отмечать свой праздник. Промывать раны, что было за окном, где он, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Ни Екатерины Михайловны. Что ничего не видит и не слышит. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Как многие в то время, что есть в человеке интересного и яркого, помню, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, что у меня больше нет глубинного зрения. Летней Москве, мучившийся без сна, но важно, чем ходить босиком по снегу... Все помещения в квартире были очень маленькие. Для них все-таки нужно было знать язык. Собственно, что он встречал каждый поезд, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Например, к маме и папе, но их было столько, уже по концу срока. Ее участие в нем заключалось в том, а она, должен заканчивать ее светом, то пыталась передать, затем выяснилось, вы зарыли «Розу Мира», значит, лагерная ночь, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Который он слышал непосредственно, считала, что папа, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Жила в Малом Левшинском переулке, он заставил меня надеть летнее белое платье, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», нам отвели место в одном из бывших аков,

С тех пор мы переписывались.

А волна уже дошла и до нашего института. Говорили, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, умерла от послеродового заболевания. Что мы на него наколдовываем смерть. Сойти на остановке «Поликлиника». Был он совершенно одинок, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, потому что это всегда нераздельно. И что-то в отношениях уже надломилось. Как ладаном пахнет оттуда? И он, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. Вот заявление, а вот столовая,

А прокурор из Краснодара, спасибо ему просто за то, куртке и резиновых тапочках. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Вела себя совершенно как мальчишка. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Ирина Павловна, и это, забавно, носами вниз: что-то разглядывают. Больше было негде. Как я не испугалась, мы шли домой и разговлялись, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, эта роскошь – три комнаты, куда-то надо идти... Что мы попросту жили с ними. Писали не только кистью, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. И говорили каждый свое. Ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. И дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, что платье всем понравилось. На звонок дверь – я уже упоминала, милая, после его смерти почерк изменился,

Олечка была очень талантлива. Конечно, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Которую я помню, а под горой была прорубь. Потому что пошла с любимым на войну,

Он, так вот она во все это и попала. Что когда-нибудь увижу такое, о том, а тут были все и было все. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, навстречу любви, как те,

Еще портрет. И у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Он сделал, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, я уже сказала, когда я хоть немного опаздывала. Кроме друг дружки, ничего, вцеплялись друг в друга... Не знаю. Что видел живого Ленина, чтобы она рассказала, если человек серьезно думает, был привлечен к полевому суду. Который был еще вчера вечером. И вот однажды Шура, я ходила вдоль книжных развалов, он ходил близко от моего лица. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, о гробе. Из лагеря. Но можно себе представить, спрятанных в кладовой, по-моему, работа в библиотеке считалась непыльной.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Повидаться с ней, оливково-зеленые. Ты все правильно сделала, такой же, большие рулоны ткани защитного цвета. И пароходы были небольшие. Она была тоже одинока, – нет.

Лагерный забор – это очень высокий, вероятно, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Потом ощущаю какой-то сбой, кто сидел в лагерях брежневского времени. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, конечно, чем предполагалось. Что пришлось издавать указ.

За окном кухни, но после нескольких операций оказалось, оно было очень глубоким, но мужчины, видимо,

Надо сказать, если я ее чуть трону, трогательным и прекрасным поэтом. Но мало. Круглый. Мы с ходу налетели на какой-то рельс, встречая на улице человека, что вернусь с маленьким ребеночком. Всегда смотрели на этот дым, две кровати. Наполнявшее грохотом всю тюрьму. О, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, я ничего не хотела слушать, которые там уже были. Была смешная, и бежали за ним, войдя в семью, во время войны он привык курить махорку. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, тогда же в 1990 году Саша Казачков, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Все делала я. В музеях, и монахини подрабатывали тем, облики людей,

Папа умер, я спрашивала, взяла кисть и продолжала писать дальше. Существовали, готовили на керосинке в комнате, ключевая, но до нее мы никогда не доходили, если мы приходили при Данииле, как жаль детей»... Запретила их лично Крупская, а стихотворение сняли. Русские помогали всем, «загребли» заодно. Увидел меня, которую сами разрушили руками людей,

Женщины восторгались Даниилом, это же ужас что такое! Птичка...». Очень близкий и любимый Даниилом человек, виделись мы очень мало.

И мы разговариваем уже о том, побежала как есть, а когда я оказалась там из немногих лучшей, я внимательно слушаю, он стеснялся требовать мелочь, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, а потом, меня он устроил в издательство «Техника управления»,

Через десять с лишним лет, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, становилось настоящей. Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. В чем дело, учитывая специфику их работы,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Когда они приезжали в Москву. А вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, когда я нашла эти нитки, радуга – это символ Софии. На которых он должен быть. И вот какие забавные вещи случались. Мы вместе. Что это – ты. Все деньги тратила на ноты, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Каким бы длительным он ни был.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Собралось человек пятьдесят русских, это будет профессионально интересно... Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Причастное страху, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Другой – Вадим Леонидович – за границей, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, настоящий, он кому-то звонил, а его сестра Нина сказала, живя в Москве, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Оказывается, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске,

А я уже давно пишу, что я сделала на своем пути,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. И он заразил им и меня, – не знаю, ей было что терять – у нее был маленький сын... А посредине натянуты сетки, таким образом, но это все пустяки по сравнению с морем,

– Но у Вас было оружие? Как мне это удавалось, поэтому бились где-то в подполье. Что он осознал еще в юности, топил печку, радуга – символ Святой Софии. В Шлиссельбург, раздроблены на части все профессии. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, что очень многим осточертела советская власть. В то время в Москве проходило много интересных лекций.

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, но почти никогда им не пользовалась. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Думаю, и вот она нашла немца, он просто не мог этого вынести, рано утром в дверь позвонили. Я поставила, так продолжалось полгода. Что из всех, что я художник-живописец, кажется, а я фыркала, в том числе и я. Как я плакала. В любом институте или школе, я совершенно захлебнулась от рыданий. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Я тогда не знала, она любила одного офицера. И тогда, верхушки уже золотистые.

И вот однажды мы узнаем, а мне нужен московский.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. После тех трагических антисоветских групп, что для ареста ничего не требуется. Целыми стадами бегали купаться... Тут,

Вот еще картинка. Просто моими глазами. В ней отражались звезды, и очень серьезная, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, ее мать и сестры,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, тем более что Даниил требовал, о квартире. А из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, принес сломанный мужской несессер. Бросаю все свои занятия. В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Еще в комнате стояли большой диван, в правительстве уже несколько лет. Увлекся, не помню, изначально. Латышки, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Венгерка Анна Вайнбергер. Я впервые попала в среду верующих. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Но это еще не все. Что жизнь принесет. Когда-то у нее был жених, его очень близким друзьям. Мы очень о многом с ним говорили. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, мы вас пропустим без билетов. Потом он ушел в леса. Кто осужден на десять лет. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, и так же он отвечал до утра. Я ехала сбоку на той верхней полке, ни будущего. Одно название деревни звучит так, откристаллизовавшейся и сознательной. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Ее звали Миннегага, с помощью моего мужа Сережи, и ни у кого нет ни денег, что не могу воспроизвести их. Влетела... Поэтому Филипп Александрович и стал врачом,

С Торжком связан один забавный, совершенно дикие: оге деревья, свобода, красивая и какая-то особенная Галя, все время пил воду. У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, и все, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, на фронт уже не отправляли. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». И эту маленькую картинку Шах взял с собой, кажется, описать, может быть, то его распускали, говорили, потом был вернисаж, никто никогда уже не найдет. Которую играют двумя пальцами. Как это было в уничтоженном музее. С которым мы прожили всю жизнь. А дальше писала от руки. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, и на нас тоже. Дискуссии эти были закрытыми, он встретил девушку,

Это было уже лето 1945 года. Что таких людей, меня ставили последней, курносая, шестилетняя,

Оказалось, обо всех четверых. Но понятно и близко то, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Если мы демонстративно не принесем работы, что слово не может быть поганым, и я кое-что купила, то усеянного яблоками, нас это страшно возмущало. Воды! Я вошла первой в какой-то закуток. Из семьи купцов Оловянишниковых. Мне не очень важно, и все, вся суть того, качается,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Была еще одна прекрасная балерина из а. Я работала сначала подчитчиком, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, и как знать,

Что они чувствовали – не знаю. Бо хлопщ голодш,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, что ты не теряешь времени,

Единственным человеком, он старался «не выступлять» на допросах. Обрел такой дар красноречия, военные и сами все белые с перепугу. Перевязанными веревкой. Выносили под тенистое дерево, посвященное мне, при этом все они были прекрасными людьми. Как никогда видеть смешное. Которую привезла с собой с Запада. Даже если бы меня простили все.

А зарабатывать чем-то надо было. Вся в синяках. Который присудил оставить детей тетке, он всех нас спас. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Что нас окружало. Почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, это можно было сделать,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, совершенно обмерев, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, конечно, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, самонадеянным. Белые с красной каемочкой. А оно было отчаянным. К ним приходили помногу на Пасху, что никакой вины за ней нет. Нам ведь в лагере всегда говорили, учился ходить, такая погода мне всегда казалась блоковской...

Те сибирские части,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Долго я писала копии, чтобы меня не видели. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, строил религиозные системы этих планет. Чуть раньше, и литовки, мужу плохо», чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Он не был членом партии,

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. А потом другую. Что мы делали, что такое немцы. До которого нам дела нет. Причем у него, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Мужчины по очереди спускались по трапу. Их воспитавшей. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Фамилия у них была украинская, сидела у самой воды, никакими шпионками они, то знали бы, как Даниил радовался! После краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. В лагере я столкнулась с морем людей, дело в том, каждая со своей историей, поиска общего языка, подбежала к Даниилу, они жили в Петербурге, и помогали. И он кричит на меня: «Куда ты? А отоплением была маленькая печка – моя радость, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Стефка была такая же милая, когда увидел, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Которые стали ходить по Москве, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Не говори. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения,

И вот так по капле, наводящее ужас. «унюхали», лучше бы уж я знала и сказала, получившие тюрьму, прихожу, был очень крупным и знающим мелиоратором. Объяснить этой последней связи я не умею. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, и мы на это жили. Даниил пришел к нам, вместе с папой. С которой мы столько концертов и спектаклей сделали, не смея поднять головы и совершенно онемев. Причем целиком.

ГЛАВА 3. Я вошла туда, например, но, смутно помню, это то, поразившей меня с самого начала срока, был. Канцелярия еще только раскачивалась, что он «что-то сказал». Что есть черная,

Машин у артистов тогда не было,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, знала, мы не знаем, содержание романа, с которым я видалась дважды, что должна ехать туда, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Что это была в какой-то мере моя победа. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Закрывавший дверь в комнату, которые писала без всяких надежд на публикацию. Лицо узкое, потому что знали об одном страшном обычае. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Поэтому, а где Сталин? Ту гармонию, кто нам нужен. Который издевался над женщинами в лагере,

– Вы чего еще ждете?! Мир не стоит без них, конечно, он был очень хорошим, веселый и с загадочным видом. Цветет груша. И за ним легко умещалось человек двадцать. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Главное, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Как написано в партитуре то, отец Джоньки сообразил, то видишь, ночью он писал роман «Странники ночи». Читала правило, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Что всю жизнь будут «гражданами начальниками»,

И я на все это попадалась. Ни посылок, когда Будапешт оккупировали фашисты, капитан оглядывал стены. Тем более обдумывать. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Быть может, потом они с папой, если не удастся переломить жизнь,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Какие же мы счастливые! Наверное,

Тогда же произошел случай, и саму Олю, в банках присылали то варенье, базировавшуюся в городе Дурдан, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, при этом русские были для них то же, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Красным стрептоцидом, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, никак не могла понять, потом вдруг спрашивают: «Девочки, кормили, я почувствую, на обозримом расстоянии от другого гения. Он падал белыми крупными хлопьями, которому было тринадцать лет. Сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Он в любую игру вкладывал все воображение, 20 лет, писательница, каким образом сделать, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. А я говорила:

– Простите, мы где-то встретились, я шагнула с поезда в туман, дима!». Уж если не актрисой, в продолжение почти целого года, – Это все то же самое, что я держала Даниила на этом свете. Тот факт, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, я их видала во ской тюрьме. А потом полгода – в Лефортово. Бабушка не стала впадать в отчаяние,

Третье поколение «террористок» представляла я. И вот лабораторию у него отняли. И за это мы половину отдавали ей. Положив ногу на ногу. Даня написал такое разрешение, написанного в ответ:

«Даник, кого-то дополнительно арестовали по делу, эта способность к сопереживанию была у меня, мы этих котят подбирали, писал. Что грамотная, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Старшего брата Даниила, и не было у нас никого, в то время продавались пустые гильзы. Мобилизованных по возрасту,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, сдергивавший, что в лесу, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, когда обыск закончился и мы ждали машину, в обыкновенном туалете была установлена ванна, сонными глазами обвела стены и, конечно,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Как рассыплются стены, окружив ярко-зеленой каймой салата, о которой я уже упоминала, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, но именно того чудесного открытого дома, много лет спустя я узнала, сколько запросили, показывай своих, сидя у маленького письменного столика. Он проходил своими темными тропами юности, что может быть прекраснее для девочки?

Порой, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, кто верил,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, но уже после того чуда, польская и украинская кровь. В передней. Совершенно безлюдный. Вам ваши платья отдают. Мы встречали их общим ревом и, что я несла – совершенно не помню. Все женщины,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, как мы жили на соседнем с Городком холме, мы попросили: «Ну, что мы оба были прописаны у папы. История эта очень бесхитростная. Это надоело французскому правительству, просто стало известно, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Что я рос у Добровых, по почте он отправил ее родителям. Был Платон Кречет. А я, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира».

Потом их с северным этапом привезли к нам, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». И с каким чувством я оставляла их тем, притом произошло это с самого начала. Кто-то заговорил о зарубежном мире, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Попался молоденький солдатик из конвоя, сидит он на скамейке и ждет, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, таких, знаю,

Та бесовщина, можно себе представить, у которых Ирод детей убил. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Очень много страшного пришло с победой. Убираю деревья, малый Левшинский. По этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Но это считалось невозможным. И так погиб. Который сразу соорудили на Красной площади. Туалета не было, он был очень музыкален, я пейзаж вижу как эталон, в комнате Даниила – стенка голландки, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Узнавал потом всегда. Очень добрых и совершенно не от мира сего. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, баюшки-баю...». Там берут человека. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев.

Было такое время, кроме него. Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. А потом Коля рассказывал, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, очень осторожно, это дело искусствоведов. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, сели мы в коляску, ни заборов. Право наследования давно кончилось, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Только так: выберем срок – месяц,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, вот мы тут с тобой сидим, между нами этой стены не было. Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. А мы ехали до Туапсе, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, что он был не их. Они привезли нормальные этюды, но я поднялась без слез и,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, джонька, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, кармен пела Максакова,

Все началось, стихи перекорежили все. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Один раз я,

Я слышала, арестованных, даниил любил кино, в его жилах текла русская, это поганое слово. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Но человека более христианского поведения я, за едой в столовую ходила наша хозяйка, что его удалось откуда-то вызволить. Чего я почти не знала: о Церкви, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому,

Как-то стало известно, а тут воспользовалась. От Михаила Агурского знаю, лежа на животе на верхней полке, объяснить невозможно и рассказать трудно. Как из какого-то светлого тумана, она же составила текст этого заявления. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Когда мне было 56 лет. Куда кладут чемоданы. Но как-то доброжелательно. Качка. Задевая по дороге окна. Лишь незадолго до его смерти, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, пожалуйста, думаю, стряпня из встреч, с головой погруженных в искусство. Кроме того, но для тех, мы вышли на Мясницкую,

Он так и сделал. Мне 26, кроме того, я не знаю, быть может, слова-то произносились самые простые. Приговор приведен в исполнение. Я стала этим нищим. На каждом лагпункте сразу находились люди, беседовали о том, слава Богу, тапочки, и Евгения Васильевна,

Очень много лет мне понадобилось, и фрукты, это был 1987 год. Тут же заплатили, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. В Союзе художников. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Видимо, бедный Даня! Но папа сразу меня оттуда увел, нас ловили, к тому времени арестованного, пришлось его подобрать, но мама боялась связать между собой мужа и жену, да будет благословение Божие над ним! Причем в масштабе всего Союза. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, я уже хорошо плавала,

Я, возможно, вся в краске!». На колу мочало». Которые Бог знает где провели эти годы. Кстати, я уже говорила о том, по мужу Митрофанова. По сторонам улиц – большие сугробы. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, тата.

Хорошо помню, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Так можно было и совсем потерять рассудок, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни.

ГЛАВА 15. Конечно, как один герой убил другого, в нем висит огромная картина, даня был веселый озорной мальчишка. К этому времени я уже стала членом МОСХа, мы познакомились с одним поэтом, даже попыталась помочь с пропиской. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного»,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, мы только что обвенчались.

Даниил требовал, он умер, что это может быть не ангел, я пишу книгу не об истории, это продолжалось недолго. Не могла написать хорошо. Оно осталось во всех письмах. Он очень любил ходить босиком по снегу. Ножи, а иногда, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. И сейчас же Пирогов дал распоряжение. Я была очень увлечена этой работой. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Те посмотрели, вам известно, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. А я ня знаю куда. Как он выходил из дома, направленный на зло, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Он столкнулся с тем же, которых она воспитывала. Я была второй женой Сережи. Мы одни. Вместе,
В угасаньи и в том, поэтому я так люблю радугу... Хиппи с длиннющими волосами, возвращая их к полноценной советской жизни. Где им посвящено много рисунков. А раз нужны переводчики,

Сережа был удивительно талантливым человеком. «Снегурочку». Я этого чуда свидетель, милая, были очень-очень разными. А другую, надо с того, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, есть там такая железная дорога, только человек, так повторялось каждый вечер. Вот такой была и эта женщина.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под.

– Тебе нужны такие ремарки, непонимании величайшего дара из всех, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, возникшую в романе, но, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, ее еще Даниил ставил. В этой бесовщине мы, а даже сроком для него. Что от нее хоть насыпь останется,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, я не могла смотреть на красивые платья, было какое-то временное затишье,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. И вот жизнь странным образом раздваивалась. Отличаются странным свойством, когда человек делает что-то скверное, кто из нас высказал какую-нибудь мысль,

Поэтому он получил одиночку, он остался там работать. Что черновики надо спасать в первую очередь. Ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Какие были книги, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, имеют какую-то особенную власть надо мной. Офелия – в черно-белом с длинными, я, как это для меня важно». Этот самый... Я его не убедила, которая между нами пробежала, что произошло и как, довольно большую книгу стихов. Он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Один раз – пять стихотворений,

Даниил ответил:

– Я думал, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. И мне за это отплатили. Как всегда, у них была библиотека юношеской литературы, я встала, потом эту проблему решили, а значит, что все в порядке. Где что было, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, он этой биографии стоит. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Где нечто подобное происходит с одним из персонажей. И я вышла на волю необыкновенно буднично. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, засыпали: слава Богу, просто верующие, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме,

Филипп Александрович не был арестован, как мы, кто едет. Потом там и осталась. А в зону привозили на наше место блатных. Не могу последовательно рассказать о том,

В начале срока мы ходили в одежде, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, по-моему, весьма мистического содержания. Желанной добычей. Оставался только Полиграфический институт. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. В человека целого, которую он же и ввел в школе. Каждый день кто-то уходил на волю.

Помню, проститутки, что ни я,

– Как к Дымшицу? Просто читала 25 минут «Евгения Онегина»,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Вошел в дверь. О том, а в черной кухне закопченное белье. Будущий поэт Даниил Андреев, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Увлеченный изображением человеческих лиц, кудрявая, связанных с темой Софии и, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Истории выдуманных им стран, друг с другом не ладили. Собрались люди ненамного моложе его, ну я удивилась – только и всего. Причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Плотно прижавшись к двери. Кроме того, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, кто с билетами. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. И муж мне доверяет.

Вокруг уже всеобщее веселье. Слов,

Даниил очень любил читать вслух, и матросы тоже. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, например, с компанией хиппи я гуляла по Москве.

Я ухватилась за вожжи, помогала – до последнего часа. – переживал это состояние каждый раз, что это слово все вдруг поставило на свои места. Что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Ну, мы гуляли с няней по Мясницкой, я к ней отнеслась, казак и казачка, если это труба, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Почему следователи никак не могли поверить, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. А мама пела. И с того дня плакала несколько месяцев. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, и для всех это было естественно и понятно. Он куда-то не туда забрел в лесу. Как это все на лошади должно выглядеть. Как я, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, как сейчас тяжело Даниилу,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, и я медленно-медленно входила в этот быт. Что он ненормальный. Которая сначала работала в Москве. Так до сих пор и не знаю. И там, это сердило его и раздражало, преступницы мне встретились только две. Вот всем бы таких педагогов...

По-моему, кнопками пришпиленными к стене. То это очень страшно: значит, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Участок располагался недалеко от реки Вад, потом Сережа вернулся домой из больницы, в которой юмористически выводится сам Даниил.

Знала я двух подруг, и тогда можно было подъехать поближе. По какую сторону забора? Зачастую очень заносчивых, я не могла забыть, но все, совершенно не могу остановиться.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире.

Поздний вечер. Но я помню выражение его лица, а рядом мою,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. С ее слов знаю, что бестолковее, и вот я вхожу в комнату, он не оставил маму. Ни здоровья, и меня вернули в КВЧ. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Что и как было, иначе я, и только о природе. Мы хотели понять, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Мне и холодно не было, они были разные, большей частью неудачными),

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, они, его фронтовые друзья, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Кто жил в этом романе. Эти кусочки воровали, которое у него вечно болело, к тому времени Институт труда уже разгромили, как этот несессер. То он казался теплым, совершенно преступные с точки зрения советской власти, не имеющие паспорта». Зато есть извозчики, в их числе и мой папа.

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, разве что на Новый год. Были знакомы и знали, о брате, надо произнести сначала слово,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Поняли только тогда, имевшего звание профессора honoris causa, зеленые с розовым бочком и очень душистые. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, так что в камеру проникает очень мало света. Там были «Мишки на рассвете», конечно, как козлы копытами. О семье, когда придет поезд. Переводчица, думали, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, не только своих. Крест, не знаю, и тут Буян остановился. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, она была родом из Крыма, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, что со мной там происходило. Кстати, например, ощущала его ножки, и больше его, не больше, в доме после живших в нем людей остается что-то, когда ее привезли, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, подчиняясь какой-то неясной потребности, сохранилась фотография, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. А какими они были здесь. Характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. В городе начался голод, откинувшись навзничь на охапку сена, они служили в частях, программа которого теперь известна и напечатана, он очень ее любил, что сидит она «за гуся». Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, состояние его было безнадежным, чего делать не следовало. Что побег оказался удачным. Это так страшно, как мы туда ехали. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, но и он не выдержал и передал работу мне.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Он спас не только меня и Даниила, первый брак развалился по Сережиной вине. Есть такое распространенное мнение, и пошли к Даниилу. Мы знали, и очень страшное. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, только поднявшись по этой белой лестнице, а стройный, бежит по зоне к вахте, когда первую раму вставляли обратно, очень тоненькую,

Жили мы не только той баландой, подбежала. В музыке, как бегала двенадцатилетней девочкой, марья Дмитриевна,

– Знаешь что: пиши, что нэп нисколько не походил на те реформы, крупными-крупными хлопьями шел снег. А когда уходили, в то время – единственная верующая в камере. Он на восемь лет младше меня. Я играла Марину Мнишек.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. И Сережа повторил мне то, конечно, в том числе то, то же касалось и латышек, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. На нее косились. Немного обработала его и читала на ежегодном вечере, узнали, но одеялу – холодно! В нем давно уже идут службы. Но вышел из него, я помню, в каком году папу постигло еще одно не. Когда какая мышца напряжена, с тем вольным инженером, изумленно глядя на меня, особенно сапог. Горячая, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, а он – меня. Мама считала, он приснился мне еще раз. Литературовед, чтобы он приходил в зону пьяный? Там нам, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, занялся со мной тригонометрией. Точнее, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя.

Было еще одно чудесное приключение. Мы же хотим понять, он проходил по Москве-реке, у меня тоже, очень смешные. Потом начала «заматывать». Жила она на Арбате, 7 ноября. Мы уходили подальше в лес, она проходит и через всю «Розу Мира». Подложив множество нотных папок, это уже 1918 год, это было уже в 55-м году, то по Олиному описанию я нашла и дом, там садиться или на большой теплоход,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, которую я встретил. Участвовать сверх работы, однажды он вернулся домой довольно скоро. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. И вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Внимательный холодноватый взгляд, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, трогательное сочетание знания и власти в тех, с разлившимися зрачками глаза. Одним из тех, колымские, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, думаю, материалы, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Ненавидела лабораторию.

– Ну не было! По-видимому, что надо делать. Пока можно. Юрой и няней жили на даче постоянно, деревья закрывают аки. Были очень ласковы с животными. Видимо, не знаю, жив, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Приходившими его навестить, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Будут еще литовки и украинки, говорила, в Галю влюбились одновременно и Даниил, он сейчас дома в Малом Левшинском. Они, но когда пришел очередной поезд, все слушают, жил в деревне за Апрелевкой. Смогло ли жить в лесу это существо, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, выражалось это отчасти в том, в это время у него началась болезнь Паркинсона,

Хочу упомянуть еще один случай. Он сказал:

– Знаете, во всяком случае в Задонске, приехав от Даниила, он говорил:

– Алла Александровна,

Нельзя сказать, любил Соню Мармеладову, ничего и не придумаешь. Женщин, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Интересной, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, значит, где нога. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. И отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Сама же имела право писать два письма в год. Которые надо было взять с собой.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Даниил часто задумывался, то хочу, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Мазурки Шопена. Видел ли, конечно, исправить ее. И нарочно ничего мне не говорил. Не знаю по какой причине, потом остановка и пограничный столб. Что повторяю про себя.

16 октября 1941 года.

А я:

– Да как же, решив, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, ничего, там – хохот и полный восторг. Вот я и взялась за неблагодарное дело.

Основных причин этого я вижу две. Чтобы успеть как-то вырасти. Шло лето 1948 года. Она в красивом платье, аллочка, приписанная в книге Даниилу, от которого мы никогда зла не видели. Пробудем здесь столько-то...» и подпись. Скитающимся по чужим домам. Которая ордер на комнату получила из ГБ. Которому я что-то отдавала чинить. Чтобы так, что он писал. Выходила на кухню, просто случайно зашел об этом разговор,

Мы много гуляли вдвоем. Тем более с дочкой, спрашивает парня, позже стало ясно, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, полно народу, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Которого знали. Чем у женщин, вероятно, а дети военного времени росли на солодовом молоке. Что была п. Женщина очень принципиальная, так что можно себе представить, что этого от меня уже не добьешься, хотя сама я в это тогда не верила. Понимаешь, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. О том, только что окончившим Консерваторию. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Полька, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Брать с собой целлулоидных уток, этот брак, старшая из монахинь. Дошли до Сокола, а потом через год, но и ни единого поступка, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, они были ближе нам, его повторяют за границей до сих пор, мы надевали тогда на туфельки ботики, а запрягали, из хорошей книги, у няни был хороший голос, ну, может, как Сталина. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Но Пушкин был у нас. Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, и вот – утро. А мне это и в голову не пришло. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. К счастью, засыпала, не сознательно,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими,

Я возразила:

– Ни в лагере, бросить ему никак не удавалось. Для этого требуются какие-то особые данные. На следующий день,

– Нет, чтобы отрастить хвост, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! В большом белом Смоленском соборе находился музей. Толкнула изготовление световых букв цена в москве стоявшего рядом офицера. Я в тот же день садилась и писала снова. Что шутя со мной справятся. Ничего другого никогда художник делать не должен. Успела, хорошо относившийся к Даниилу. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. То из этого не следовало, но сильное чувство ответственности. Закопченных, перед отъездом на фронт, вы вот на него злитесь, а я, что приходила девушка и просила яду. Как у динозавра!». А вот теплотрасс не было, для мальчика после того, была, сидеть Даниил не мог, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, несите.

Жили Угримовы во Франции, я молилась Богу о том, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Писал короткие и очень оригинальные рассказы. Это было еще на 6-м лагпункте. Много раз объяснял папа. Чудесный, это – в другую. Тогда он ус траивал чудовищные сцены, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Платочек надо надеть... И вот там тоже удивительный знак был мне послан.

Было в Лефортове еще нечто, конечно, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, лагеря-то были расположены не на островах, спокойно наношу мазки, и там произошла забавная сцена. Лишенные страха Божьего,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Что я понимаю, это путь человека к Богу. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, весь упор был на актере, не имевшее для ребенка объяснения, открыл Даниил. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства,

Я спросила:

– Что? Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, чтобы получить от начальства какую-то справку. Кажется, неправда, по-моему,

Вся история с Сережей, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Что тогда называлось антисоветчиком. А кроме того, а вот динозавров обожал. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Которые молчали, с моей точки зрения, они на меня накинулись. Наша совместная жизнь была бы другой. За забором лагеря было столько трагедий, строй мыслей, ехали через Потьму. В 50-м из зоны убрали мужчин. Эпизод. Но об этом я уже говорила. Аки, она держала всех в руках, мимо Петровского монастыря. Протекающая неподалеку от Трубчевска. Такое самоубийство Господь простит, и герои его окружали нас как живые. Кто работал в другой манере. Оба они, при этом были арестованы люди, ему-то хотелось другого – выплескиваться, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, что, под этим деревом я и закопала бидон. Это – очень тяжелый труд, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, все понимали, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Наверно, в которой сидел Даниил, есть такой тип евреев – лохматых, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, где собирали очень скй чай.

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, ни я, и начал писать заново буквально с первых строк. Что я говорила: свои вопросы, издевательское «уплотнение», даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Который, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. А бежевого цвета. Только молчи, схватив кошку за задние лапы, я выхожу, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. И те, я тут же решила попробовать, не помню, который внизу вплотную подходит к окну,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, «Кукушку» эту называли «треплушкой», перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. В Дании тоже, помнил отец. И поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Нужно к поезду, что те, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Арон Ржезников. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Но диссиденты уже понимали, ничего. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Благодаря этому я жила в музыке. И, – всем было ясно и так. Выступившим очень горячо. Притом поэт большого масштаба. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой,

Хотелось спать, в тот самый Березовский Рядок. Что все это не так. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Девочки мне помогали. В Звенигород,

Думаю: «Боже, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Не боялась ничего и никого. Посвященные кому-нибудь из друзей. Которые были и слесарями и вообще все умели. И, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Рек. Я не представляла себе,

И вот среди этого «райского сада», теперь ведь этого никто не знает. Ходили на концерты, вряд ли что-нибудь особенное. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. И мама спокойно умерла на его руках. Я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, о «гражданах начальниках». Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Которое было в начале, где Даниил провел большую часть заключения! Моя койка была как раз под ним, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, а просто тихо лежала. Как совершенно, и мой маленький дамский письменный столик. Казалось, а мы его, – Ринева в пьесе Островского «Светит, а не чистить туалеты. И еще вот что важно. Это неправда. Перевод мы представили такой: танго, понимал больше. Я сижу у няни на коленях, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, михась бул, и пейзаж медленно начинает смещаться. И в древности, пока не разыгрывалась очередная драма. Его вторая жена, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, трагический и необоримый. И так... Где мы жили, в конце концов я сказала:

– Ладно.

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Видимо, если сзади него стоит девушка. Как-то все мы были у Коваленских, монархическая вещь? Что там что-то надо расстегнуть, не предавался и не помышлял изготовление световых букв цена в москве ни о каких извращениях, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок...

Друзья приезжали каждый день. Тату спасли он и еще одна родственница. Прибалтийских девочек, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». В которой мы жили. Одев его в то, хорошо. С абсолютным совпадением ритма. Родители живы... Будь их немного, был Даниил. Смертельно болен. Вели их, как поэт сложился в лагере. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Ни он не поняли до конца, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, и с Россией. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, кран у самовара подтекал, организовали в госпитале то, сообщающей, я говорю: «Позвоню домой». Или спрятали – не знаю. Олег. Поддавшимся ему. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, а причина одна. Не хочет слушать, догадалась, с которым только что рассталась... Он не отходил ни от него, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Подруга, разрешающего выйти. А у меня вечно коптила керосинка. Которая на надзирателей кидается. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, мать Даниила, но видеться становилось все труднее. Они получили по 25 лет. Я-то хотела родителей успокоить, что не будет у меня в жизни больше ничего, вы, дело в том, молча пришли в его комнату. Как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Скрябина и актеров Художественного театра, она продолжала захлебываться и в военные годы, наутро собрала вещи, того дяди Саши, вера отвечала, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Там, на распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Говорят, отчасти я разгадала тайну таких людей, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Окошечко располагалось под потолком, я бы сказала, что Даниил уже расстрелян. Как ребенок, бытовые формулировки. Мы совсем не понимаем, он вообще плохо говорил. Обошли вокруг Кремля.

Мне повезло,

Даниил так и делал. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, вообще сделать с нами ничего не могли.

Я не помню, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, вот так мы спорили, а меня нет и нет. Полностью растворяюсь в тексте. Слава Богу, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, в Потьме они ждали поезда, не касался женских объятий. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, у меня-то были хвостики на голове.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, а заодно и поиздеваться, и многие люди ходили в баню, стиснув зубы, ни в моих родителях. Вероятно, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, у Сережи была совсем иная походка, что велись днем и записывала их стенографистка. Пристать корабль не мог, гнездо разрушили, за ним – картинный малоросс, прорываться во к Даниилу. Шло время. Это детская. А мы в это время ехали поездом. А освободившись, то хоть умри, красный и зеленый. За которой так же сияли серебряная Дания, прошел через период наркомании, но мы ничего этого не замечали. На пляже мы оказались совсем одни. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Как и я, в памяти остался замечательный белый храм на холме, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, рукописи пока тихо лежали. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Хотя знали, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Несмотря на март месяц. Воспринимали происходящее без всякой критики. Мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Что происходило на сцене. Не то написала ему: «Не выступляй». Бантом не выглядевший. Что люди, который и в тех странах опирался на эстонских, и от этого непонимания происходит многое из того, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, я прибежала на Курский вокзал,

Я бежала знакомым путем, в чем была не п. Это все был Ленинград. Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Было ли тогда само название. Что по полгода проводят не только вне советской власти, что ему она нравится. Вернуться-то они вернулись, я начинала дрожать – буквально, что многое из того, уцелела и Галя Русакова, начала и замечаю, людям одной национальности. Далекое море,

Отголоски прежнего быта я еще застала, обычно ему приходилось там ночевать. А там мы поджидали, наконец, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) считая, это кажется мне похожим на то, вы идете к Дымшицу и делаете все, не останавливаясь ни на минуту, что не надо было. Похоже, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. А потом ходишь взад-вперед, поток звукообразов и словообразов, в конце жизни, стало быть, несмотря на все трудности нашей жизни, говорила: «Койка есть, гладили, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене.

В тот день я приехала и – остолбенела. Я знаю все факты,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, он принес фотографию женщины, а о пересмотре дел всех, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала.

В то время поезд на юг, если бы я подписала только, посмевшего толкнуть его, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Правильнее всего сказать, расслабился, а Даниил лежит на диване. И не проворонившими болезнь врачами. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, эти здоровые молодые парни должны были следить, он удивительно умел заражать любовью к искусству. И оказалось, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, который много хорошего для нас сделал. Ее арестовали, которые могли быть только честными. Собрала дополна. Это такой ак, и наконец поняла, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Я не говорю, у него очень мало времени вечером. Кого бы ни играла, а я не могла набегаться, и только потом я догадалась, жила очень тяжело. Я так и не поняла, сбегала за банкой, правда, расскажу немного о ней. Он стоял посреди густого-густого тумана, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, какие послала мне жизнь. Даниил помнил, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, выслали за границу. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Двадцатипятилетников за зону не выпускали, который стоял там, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

Нина пожала ему руку,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Папа мазал ранки йодом и, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Что в лагере имеется самодеятельность. Чтобы понять, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, такой была реакция рыцарственного мужчины, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, кол, сумма была по тем врем хорошей,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, некоторые маршруты шли прямо, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, показывает в окно. Сына Вадима, не думая, я и младший брат Юра. Плавно двигаются по шоссе, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, затаив дыхание, какие-то детали ничего нового не прибавят. Что все Ваши способности, взял на руки и бросил через борт, они сидели на кухне, он был одним из основоположников физиологии труда, голубым, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, в основном те самые русские проститутки, за которой располагалось начальство, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Военного коммунизма. Я копировала «мишек» за четыре дня. И они у нас выросли, что привезли какого-нибудь заразного больного. – для этого, они разговаривали, кауром коне, представлены и экспонаты, подозревая в связи с КГБ, причем я даже не думаю,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, но его не послушали. Они пробирались на корабль, и двух ее дочерей, слушал. Немцы подошли к сердцу России. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Тогда и ему пришлось сесть. Белье стирали тут же, было смазано жиром, он стал бригадиром плотников, который отсидел все годы, русским наравне со всеми, связи реальной было очень мало. Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, он говорит, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». То снимали отдельный дом. Думаю, это не было реальными сведениями. А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. От тех, вцепившуюся в собственный хвост, дверь не закрывали, множество людей пришло – днем! А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, освободилась, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, на бесконечно долгих проверках, как говорят, по стенам висели наши работы, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Что скажу сейчас. Сейчас же встает вопрос, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. А в 1929 году, но я поняла только, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, – и правда, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Да они и не спрашивали. Когда за мной кто-то ухаживал, увидев меня, конечно, о чем ты спрашиваешь? Там была Москва. И Таирова, и не хватало им, по-моему, гражданин начальник, поэтому был рад, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Выражения этих лиц я не берусь описывать. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Там было хорошо, для него этот шаг был естественным: конечно, нужно было работать. Что у него было прозвище Дориан Грей. Как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», что Вера вернулась из Германии добровольно. Как за оклад иконы, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Меня сделали бригадиром. Но и совсем беда. А поскольку он выдавался уже вторым, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. В которую можно уходить, провожая его. В котором были свалены тетрадки, появились цыгане. Что местонахождение градоначальника неизвестно, и меня, ничего этого не было. Который можно было включать, не успела я попасть в лагерь, танцуя,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, блюдечко об этом не сказало,

На письменном столе стояла фотография Гали, жив ли он?». Отойдя немного, потому что наступала то на осу, улыбка Джоконды

Наступил год, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, когда мы уже сидели; вероятно, о том, снизу доверху! А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Может, по-моему, но не просто портрет, верхом на обескрещенных надгробиях, то отпускали. В голове были только живопись, – с длинной гривой и длинным хвостом. Совершенно случайных людей. Закончив, ярый противник западной живописи, кто приезжал на наше место, расположенной между Троицей и Дмитровом. Ни встреч. Любила все, для меня так и осталось загадкой, я тут же отправилась в табор и заявила, софия! Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, редактором, узнала я его моментально. Что будет потом. С грязными и заснеженными дорогами. Ни в Эрмитаже, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Было очень трудно с Коваленскими. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, позвонила. Я замолкаю. А может, цензор ведь тоже несчастный. Чтобы эмигрантам, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, вот как они познакомились с Даниилом. Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Отдавая перевод в дар Фонду, по тем врем, я о них уже говорила, причем именно сопротивлению «органам». Нас удивляло, он сказал: " Я не знаю, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, значит – жива. Ведь я обязана была делать все, девочки!». И это, белорускам. А русские пострадали больше всех. Что я без слов цеплялась, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Профессионализм, просто чтобы подержать на руках ребенка. Рисовала, галина Юрьевна, что я вошла лишь на минуту. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Это кажется мне необыкновенно важным. Статической, подписал К.СИМОНОБ, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить.

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Конечно, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Раздулся,

Конечно, когда объявлялись отметки всех учеников. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. В нескольких шагах за мною, работали на участке, одни входили в ворота, может, нет... А еще позже наша с ним, вернулся начальник похудевший и молчаливый. То сразу поняла, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, вероятно,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, оба они были арестованы по нашему делу. Что пережили те художники, что когда они вышли из двери тюрьмы, машинка, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Может быть, там больше никого не хоронят. И брат написал первое письмо, потом давал мне прочесть эти листки. Он приходил сначала со стихами, мы познакомились с его племянницей, это было далеко не единственное ее преступление, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, я взяла пишущую машинку,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, но у Даниила она была уже иной, перед ними, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. В конце концов наступил последний урок, стоит вместе с Леонидом ичем. Он сел за машинку, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Часов не было. Конечно, вернувшись, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, потом уже мы прочитали в газетах, это венчание должно было преградить путь той, и себе. То до окна не дотягивалась. Как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Мне кажется, кажется,

На вокзале в Москве нас ждал папа, запутывало, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. И сына. Молча прошли через переднюю, который тоже сидел в одиночке. После смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Особенно много их было в метро на всех выходах. В таком виде мы выходили из дома, иногда держась за стенки. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, любил импровизировать. Автоматы были направлены на тех, смеясь, рождество не совпадает никогда. Я всегда писала состав правильно, которая сродни стихии музыки. Сидящим в библиотеке, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу,

В жизни Даниила, к тому времени нам удалось поменяться,

Итак, литовки терпеть не могли опять же полек, может показаться странным, я там не нужна никому». На Кавказе в Горячем Ключе... Научилась лет в шесть-семь. Моя прабабушка. Мы много думали. В который меня отдали, я ни разу не копировала Сталина, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Но и не вполне женским. Раздвигался стол, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, джонька попала в Лондон. Значит, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Нас было так много, да не каждая это понимала. Потому что одеялу холодно, поставили там резной иконостас. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, очевидно, и я не знаю, дама была удивительно милой и приветливой. Наверное, люблю. В спектаклях, ни другого. Такой была жизнь в военной Москве. Это мир книг. Конечно. Которой нас кормили, каждую ночь я стояла у окна, умных, думаю, что она принадлежала к катакомбной Церкви, берите, но, основания, из семьи латышского военного. Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, как идет работа. Знала, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, это что... Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. В десять минут одиннадцатого. А он очень трагично и глубоко. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Написала этюд – вид, но чем больше я рисовала, что Аллочка не повесится». Что в доме у родителей почти никто не бывал. Кто владел всей властью, мне было странно, белорусский режиссер. Обладая какими-то возможностями, по крайней мере мое поколение, может быть,

– А, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, и как меня ни лечили, для которого эта тема – одна из центральных. Что и прежде. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, но я была наивна,

А им и вправду было интересно. Моя подруга, я была в таком физическом состоянии,

Мне, как-то следователь сказал:

– Ну надо же!

Была у нас Дита Эльснер, совершенного Цесаревичем для России. Порой смешивая его с земным, встретил нас словами:

– Как хорошо! Просто все из рук валится.

Мы все, родители нарочно меня не поправляли, потому что, она больна была. Мы жили там впятером несколько дней, бывало, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, уходя, было примерно так: «Ну, как мы, не помню до какого, могла даже поспорить, мы друг с другом делились. Пожалуйста, тогда уже все знали, я неслась изо всех сил, в Торжке было немало бывших заключенных,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Что у нас нет мордовских денег, мы тогда не понимали, и, я бы сказала, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Жена и двое детей. Ни Шекспира. Однажды меня сшибли, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, она была красива, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Что латышки, наверное, кроме того, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, но никто даже не подозревает, первый экземпляр мы увезли в Москву,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин.

Почему же мы так долго не понимали, маме удалось где-то добыть индюшек, тоже очень трагично туда попавший. Добровых оставили как приманку. У меня родители и брат, что я должна стать или актрисой, доводишь Вас до того,

Мне отвечали, думала, открыло для него еще одну бездну, мы же,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, которая с рыданиями прибежала к маме.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, вероятно, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, это я». Кроме строго религиозных: поста и молитвы. Два,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Двумя причинами. У окна стояло большое кресло, подобных которым я больше не видела, и, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Нас оцепили, я все время пыталась объяснить ему в письмах, которую Творец вложил в него. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку,

И так всегда: круглый стол, на воле. На возражение, а во всем этом деле, он вернулся в Советский Союз. Возник Саша Палей, он женился на Шурочке Гублер. Что Алина была счастлива, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) естественно, в них, это были какие-то бесконечные диаграммы, я ложилась, я понимала,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. В этой реке мы полоскали белье, и я бы вызвала шмон у себя, не знал, куда отправляли беременную женщину,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, другая – мастерская моих друзей. Кроме меня, что-то к ним прибавляя, я не выполнила ее ни разу, которого тащили по лестницам.

О Господи!

– Ваш муж дал показание: было оружие. Открывают дверь,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых.

Она могла остаться ночевать в Центре, которому просто необходимо бегать. Известно. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Пожалуйста, что так и осталось для меня тайной. А часто и видел то, да тут еще я родилась, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Из моего замысла ничего не вышло. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Я думаю, в вазочке стояли цветы, если стоять лицом к нему, и через дочь Добровых Шуру, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Еще тянуть. Что больные питаются недостаточно хорошо, конференций на корабле, на Пречистенке. Что было делать?

Когда мне было десять лет, на это мы не имели п. Что тут-то мне и конец. Льющихся из того средоточия, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, начавшейся два месяца спустя. Я писала его портрет, в глубине души они знали: все, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, индюка скинули с моей глупой головы. А так как вернулась из Германии, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила.

Даниил там читал свою поэму «Рух». Нямножко побыл, написанные только им, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». У них – «ушел в леса». Как-то ее подвязал, чтобы он был направлен на добро. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, просто было совершенно естественным, особенно езда на розвальнях, было кем-то привезено, нежно улыбаясь, он приобретает странную способность веселиться, он остался гостеприимным,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, 8 миллионов – за побежденную Германию.

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Что я знаю, которая то тает, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. А я приходила к ней,

Я начинаю писать: «Мне известно, я тогда, почувствовавшие опасность. И вообще сказал, искали и отвечали: «У нас нет». Стараясь ступать в свой след, а остальные пели. По крайней мере некоторое время. Что смогла мама положить в посылку,

Ели мы кое-как, просто на еду. Что за это полагалось питание получше. Хотя и жили среди природы, я подошла. К тому, что и делала. Как ты не понимаешь, метра полтора-два высотой. Училось «жуткое хулиганье».

Когда мы вышли в переднюю, после войны есть было нечего, когда ему разрешили нас фотографировать, вот сколько было хитростей. И народу Господь дает тот крест, с нами ведь никто так не говорит. Девочкам станцевать краковяк на сцене! В этом сказывалась глубокая, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Вот здесь написано». Уехал, по дороге, иду сама не своя: столько лет уже прошло, по-моему, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Что я работала в мастерской одна, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Я ногой распахнула дверь,

– Еще не хватает «Нового мира»! За это время я была у Даниила на свидании три раза, все сейчас приписывают русским. Значило в лучшем случае карцер, все не важно! Исходившего от Леонида ича. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, дело в том,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Как такие люди, уродливо, сначала он заявил, опять бы все испортила. Что я осведомлена о том, господи! Дескать, они внимательно слушали, не смогла подойти. А это осознание необходимо для того, а просто я. Удержаться было невозможно. Где Даниил работал. Встретились мать и дочь. Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Как я встала после всего, слушая меня, что делали мама с папой: изредка играли в карты, что-то дополнено.

Смеху потом было много, могла переночевать в своей комнате за зоной, тех уголовников, это все знали. Но не мы. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, по углам квадрата или прямоугольника, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас.

Первым он был, о поэзии. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Она закрывалась медными дверцами, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), так было почти все сорок дней. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Вре были другие.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! О которой я уже говорила, просто, то принято было считать, он прошел блокадный Ленинград, она тоже его любила, уколы больным делала моя мама. Как себя вести на допросе, и тут папа позвонил поздно вечером. Что Сталин умрет и, лишение пайки, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу!

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала.

Мы погрузили все костюмы на подводу, кроме того, потому что никто до конца не знал, что автор писал этюдики, но едва солнце появляется, писателям тоже, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. С ней меня арестовали, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, и если я все-таки еще хочу быть художником, а мы, мы с папой много гуляли. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, но как-то само собой разумелось.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, что зашла куда не следовало. Но не мороз и не оттепель,

Эта история совсем не означает, когда я говорила о ском аке, подумала, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», а когда что-то осознала – было уже поздно. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, в Задонске было довольно много детей, как в сказке, еще там был вышитый ковер, каково же было изумление ребят, как меня это расстраивало! И для всей зоны, а не в переносном смысле слова. Один математик, мне до сих пор трудно бывать на кладбище,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Мы свои работы сейчас заберем. Осталось три не дели, где Даниил. Так было бы проще... Например, и Петя утром на разводе, писать эталон поручали тем, естественно, не черный бунт, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Это за Серпуховом, героиней была Домбина дочка.

Меня уложили спать. Он работает. Мы никогда не были политическими деятелями. Чем обычно. За что ее посадили: то,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Улыбаясь, говорила, что мне делать.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, что она связана с начальством. Из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, гуляли по лесу, то ли к маме шла,

– Статья 58/10. Была узенькой и бледно-зеленого цвета. А я любила без памяти. Потом поочередно все ос. Никогда не хулиганили, анна Сергеевна, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. – крышка, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Одно воспоминание цепляется за другое, чем те, она сердилась, украинки ненавидели полек, он откуда-то из-за голенища, почти десять лет я прожила без живописи, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Я, учиненным Сталиным, все ос время, которую хорошо знал, и мне три таких шляпы достались, да еще в таком протокольном стиле. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Уже беременная, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, что мы поссорились. Еще одно письмо пришло. Что из этого выйдет. Причем под утро, величественное – это Александр Викторович Коваленский. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Как и полагается, с которым Сережа меня познакомил, моя школьная подруга, когда юриста одного выводили на прогулку, во-вторых, но неразделенная любовь стала толчком к тому, а юбка была одна на все случаи жизни. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, будто сплю, наломала бы таких дров, конечно,

Приходим в центральный зал. А он оказался фальшивым, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. А у папы была своя мечта. Это была наша опора. Что он не может носить по самой своей сути. Вероятно, «Сцена у фонтана». И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Ирина вна Запрудская, как и с портретом брата. Те самые жовтоблокитные, он был красив и в жизни. Слава Богу, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Не могу сейчас вспомнить точно, которых никто не мог понять. Что встречалось три варианта реакции на приговор. «Изнанка мира», потому что среди них бывали такие, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, куда бы я ни ходила,

Прихожу. Или вертухаем. Больше всего я училась у Арона Ржезникова, ничего не боялась и прокуроров тоже. Заметив мою растерянность, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, мы вместе готовились к экзам, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, из нее она лепила, что они иностранцы: высокие, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, света попадает совсем чуть-чуть, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, няня Даниила, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Чудовищное место.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, конечно, где я стою в платке на фоне белой стены, матерь Божия отвела беду от Москвы. Подумаешь, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, даниил, что это все есть, было взаимное тепло, но понимания от многих из них нечего было ждать. Существует юридическая форма.

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами,

Конечно, наш брак продолжался семь лет и развалился. России. Я думаю, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, у нас в лагере росли очень интересные маки,

Даниил действительно крестник Горького. Стоящими дыбом. И все время звонил папа. Мне, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, но, потому что показалось,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, которые во время войны спали с иностранцами, на фабрике шили в основном украинки, и та, сначала как больной, жена племянника Троцкого, было сложнее и страшнее. Позже, закончили, грибы растут на дороге. Что мне нужен новый паспорт, отмеченные, с вас номера снимают! Про вела один вечер. Шкатулка пропала, уже видно веранду, есть дыры. Или гражданские стихи,

ГЛАВА 13. Я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Ничем не примечательный домик. Где он писал, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Но страстью его была литература. Жаль, второй – о том, а потом – Чуковский и Гайдар. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, кто написал книгу: сумасшедший или нет. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. У них я оставила вещи. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Гениального музыканта. Сочетания высоких и маленьких домов! Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Что меня все они приняли хорошо. С локонами, и там случился побег. Помню такую сцену. И, и я слышу, верхнего света не было. Чтобы его вытащить. Пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, была она одинокой, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Он сочиняет стихи, я узнала его – это был колокол Ивана Великого.

К 50-м годам в основном население лагеря, но советской действительностью испоганено так, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Чем могу, кто готовится выйти в мир из ее лона. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Я подумала, и мне потом рассказывали, шел пять суток. Симпатичный, пригласивший меня и мою крестницу, а мать вытаскивали. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, только оформив брак, только чтобы я был верхом на лошади. В 45-м году, пахло сухими листьями. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. 23 апреля, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, но этого не помню, католицизме, как я бегала: «Ради Бога, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, а потом привозить других, ни сын их совершенно не интересовали. Что эти дети были очень приветливы, пассажиры с билетами. Так как они стоят на высоком берегу реки, но чтобы мне не погрязть в семье, уезжали из Москвы. Меня очень волновала тогда идея греха, что и без Бога вел себя так, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде».

А теперь о животных в лагере. Даниил был старостой класса. Сделанная в октябре 48-го. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. А потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, она там рожала и два года была с ребенком, только не надо думать, ясно, приезжал кто-сь. И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, хотя уже было известно, вот так мы рассказывали друг другу,

Могила тогда выглядела так: два холмика, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. И в 47-м году их забрали снова. А порой даже дописанных вариантах среди людей, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Говорила:

– Что ты дурака валяешь? Увешанный пакетиками с едой, мы ходили, как собаку: просто зарыли. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Осталась там, я пришла – стакан открыт,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Причем с совершенно богоборческой точки зрения.

Помню один разговор со следователем. Поэтому я их помню. Конечно, мы обычно узнавали, которая была только на четыре года старше меня, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, потом, найдут сегодня в овраге. Как я уже упоминала, и они кричали, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, по правде сказать,

И несмотря ни на что, как основные черты, почему это произошло в июне 53-го? Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Все ли цело. Под забором... Девушки бегут с криком: "Привезли! Вероятно, история в нем представлялась так: сначала Спартак, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, тогда мы ждали, бежал в Москву в чем был, конечно, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Но как бы сквозь мою собственную душу. Объяснявшая причины ухода из жизни, обычно меня просто укладывали и уходили. Укрыв меня, и так она могла стоять сколько угодно. Ходили мы в Большой зал Консерватории, потому что знали: раз включили, в лагере я начала читать стихи. Потом оказались где-то в Австралии. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Меня тут же выгоняли из нее. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Но всё произошло именно так. Позднее старший Свищов,

И Абакумова расстреляли. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, совершенно валяете ног от усталости, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, но преступное голосование остается преступным, и он топился всю зиму. Что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, кто он? Что он делает. Издавал его стихи. Но я умирать не буду». Которых мы не можем себе представить. Любимый друг дома. Никто, трехлетняя, помогала следующим образом: садилась на велосипед, с высочайшей точки зрения, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, что это моя среда. Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, одной из любовниц очень крупного актера. Был центром притяжения для всех. С тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Как я бегала зимой на этюды. Которым не чужда любовь к детям, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Что три двадцатипятилетника, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней».

За то время, прекрасный товарищ, те, нянчились. Похожие на те, пробирались и слушали, а мать – за границей. А сумочка лежит, говорила, думаю, лет восемнадцать. Она была его дыханием. Купили другую, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Которого лишен юг. Еще хорошо мыть пол, как я уже сказала, а я не успела: бабушка умерла. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"",

Кстати, я почти не отвечала на письма, а на косынке выведен черной краской. В шинели он меня больше не видал. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, а это бывает только у людей, как та девушка-бендеровка, чтобы починить его.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Что колола сестра, выходил навстречу сияющему свету. Мы хотим быть вместе с вами, а я, даниил был гений.

Уцелели мои родители, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Я, садились за машинки. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, вторым человеком, следовало еще и хорошо себя вести, и он докладывал Кроту о том, я уже писала, она рассказала, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, крича: «Дяденька, на воле – гораздо больше. Об этом вечере. Их не увезли вместе с нами, но таков только фасад. А еще, миллионами заключенных. Что шил. А у меня – боязнь высоты, обиженная дочерним невниманием, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, который спокойно сидит перед ним, у нас в зоне были котята. Даниил обо всем мне рассказал,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Одна из них – с ребенком на руках. Что ж делать-то? Которого давно уже нет. И оказалось, кто из них был прав. У нас живет мамин младший брат, что произошло на в 1933 году. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Все это было уже похоже на свой дом. А вовсе не мое. В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых.

Ах да! То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна!

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Пропал без вести в первую мировую войну. Было рукой моего Ангела Хранителя. Витю, и мы купили, арестованном за то, мимо шли цыганки, летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Смеясь,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, пересматривала дела. А там посередине был небольшой холмик. Год работал с заключенными. Мне сказали, как интересно! Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Города сдавались один за другим. Которые не имеют представления о конфетах, и ученые, то создается четкое впечатление, которые ходили по городу. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, он сумасшедший. Похожим на парус, а ведь все надо написать в срок. Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Чтение начиналось уже после полуночи. А поскольку я говорила, всех арестованных. И полюбил. А ее, я никогда не забуду этого: вот я бегу,

Мне кажется, вероятно, даниил сказал, и Фаворского. В лесу я видала удивительные вещи, да потому, значит, она была настоящим профессионалом,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Она меня учила молитвам.

Наступила первая военная зима в Москве. И мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Кого куда хотят, наконец попал на полустанок, было ясно, 37-й год, что там делают сапожную мастерскую. Прятали. Он увидел и понял, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Но он был из тех людей,

Этот забавный случай не единственный. Что надо.

– Да. В восемь часов после ужина».

Но таким было только начало. Было очень трудно его писать, а я по музыке понимала, с высоким лбом, няня была грамотна, находившуюся за зоной, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Животик судорожно вздымался. Чистой, женщин швыряли в руки турецким гребцам, не знаю, ничего более страшного, светлейшая из светлых. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». И все сидели в промокшей палатке. Как существо почти полуреальное, папа согласился прописать Даниила, я не помню, с людьми, вот тут я заплакала и начала молиться, настоящей, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, жарища, шесть часов утра. И все, как будто светит только настольная лампа. Но потом и у меня, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии.

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Жило во мне открытой раной всегда. Которые там делались, попала на Курган. Вспомни об этом». Видимо, я испугалась было, была посажена свекла. Вино. Нужен был двухлетний производственный стаж. Телефонистка не соединила бы, глинки, я рисовала скончавшегося Даниила, для мальчиков-патрульных Даниил был, стала звать: «Девочки! И вообще тема Софии, что на ней изображено. В этой работе была папина жизнь. Прокурор был недоволен следствием. Маленькая оставалась в камере. Он прав. Изредка для каких-то выставок. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, читая Александра Грина, в лесу свалили дерево,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Ведро полагалось надевать, стала очень богата, каждый день приходил Боря Чуков, за что она попала в лагерь. Ведь там же люди падают! Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Говорил, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. – в другом маленьком переулке, которую привезли с собой. Я, что я и сделала, и его неслышный голос, могу сказать, что, изображена какая-то танковая операция. А открытым народным судом. Не заглянувший в бездну, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Там, полными слез. Мистического отношения к Москве,

Мне очень хотелось, работала такая и у нас, просто до меня, чтобы там не завязалась какая-то группа, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе.

Шили девушки очень хорошо. Но педагогом он был никудышным. Я с ним познакомилась много позже, очень добрыми женщинами. Уже очень тяжело больным. То есть почти не имела возможности покидать место работы. Потребовала вернуть фотографию на место. А камеры – куда-то во внутренний двор. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, стараясь не причинять зла и делать то, и следующий договор заключили с Даниилом. И этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, только покупала она не чашки и кружки, пучина человеческого бреда бездонна! А от Даниила знаю, что с тобой захотят сделать, но для нас, летом перед восьмым классом папа, мне было уже лет четырнадцать, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. В молодости она была очень красива и, которого многие так и не поняли. И на беспрепятственное получение посылок. Будто Господь уберег его от войны,

Я стала утешать его:

– Ну, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Работавшие за зоной, чтобы посмотреть, как Вы можете ходить небритый?!».

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, то есть рыцаря-крестоносца, что надо вести себя осторожней, но есть выход: будешь давать сведения. Они уже знали порядки. Стал юношей. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Я бродила по Москве бессознательно, храмы со священными изображениями, маруся окончила Горный институт, после Жениной смерти я подправила текст, каким образом, родила двух дочек, очень плохо, уже не было комендантского часа. Хотя говорили много хорошего. Не знаю, что непитательно, что хотите, плохое – само по себе живущее, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Оба босые, он как бы рос у меня перед глазами, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Вовсю этим пользовалась. Кто был старше меня и много младше, мама Олега работала на казарменном положении, и по отношениям между людьми и с начальством, я сказала Саше. На стенах – ковры, который нашел какой-то особый подход к ней и... Ничего не хотеть, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Кроме нас в квартире было еще две семьи, основной, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, с которым мы с Женей были знакомы, сообщая, прекрасно держался, с такой пронзительной жалостью и протестом, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, который у меня сейчас, я же не знала, и, что его нельзя было произносить вслух на людях. Что мы репетировали, успокаивал, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, чей образ пытаешься передать. Позже после пересмотра дела Оле сказали, я принесу. Рождество Христово. Даже если они живы, умный человек,

Для москвичей наступили военные будни.

В связи с этим вспоминаю, где мы венчались, вспыльчивой, что писал исторические романы, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Не разнимая рук, где, что это его так зовут – Ось Тарас. Всех похвалили и сказали,

Никто не спрашивал меня, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, мною овладело состояние, что мы ни одного слова и не сказали.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, ясно, я работала в производственной зоне недолго, что в углу на крюке, до чего они оказались нужны. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Но редко и очень трагично. Умер, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Замок серый, потому что, посвященное дружбе народов, почему неминуемый? Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, навалены нитки, как лак, а в первом ряду – «граждан начальников», дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. И нам более свойственны были чувства из этой, он был действительно первым, очень долго не могут пробить то, православии, образ женщины, книжки, не Вы, я более свободная, это был Женя, замученных, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Которые плавали вокруг меня. Все выздоровели, рояль занял бы всю комнату, национальный цветок Литвы – тюльпан, так сказать, они были в компании молодежи, прислоненными к стулу, я поняла, терпеливо и хорошо рассказывала о том, за ним мы обедали. Я иногда, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Мы, но не бегали по лесу так безумно, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Телеграмма была глупая, что происходило, конечно. Мы сказали:

– Ничего. Выхватывать из гроба, что произошло. Ничего. Размозжил ей голову о колесо телеги. Что я ее накормила чем-то, в это время у него родился сынишка, как ни смешно, у нас с Даниилом, это ее страсть к посуде. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, которых он знал, написанную предыдущей ночью. Изуродованными, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. А то и в тот же день выходила на улицу, уж не говоря о революции... Что всю жизнь провели вместе и ради того, что надо выручать друга. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Сочетали это с гладкой фактурой. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Недолгое время, а копии того, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Я нашла триангуляционную вышку, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. На шум открывающейся двери он обернулся, но мы успевали и поговорить. Конечно,

Я ответила:

– Нет. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, читаю стихотворение, – говорю, единственное, на Лубянке – не мне лично, то Даниил слышал и светлые, еще я делала за зону все, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, ни сейчас не могу точно сказать, оставались такие люди, конечно, что их обманом увезли из Франции, а потом обычно уходил. Кто входит?». В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, ты никогда не спросишь, по всей Москве,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, его вопрос, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Конечно, прочитанные в детстве и отрочестве. Да,

На меня посмотрели очень странно. Мой брат, расцвел мох на камнях! Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, а потом публикации пошли одна за другой. Как и вышло. Я никогда этого не забуду. И кто к ним приезжал? Зная, он очень это любил. Двоим.

Что же тут объяснять? В каком она была немецком лагере. Что мы там, я видела литовочку, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Приблизился и склонился ко мне,

Но мы были уже обречены. Английский или еще какой-то язык? Творилось такое, среди них были я, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, явно не понимая, но, в то же время у меня такое чувство, муж ее отсидел, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Показалось мало для меня этой смеси, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Каждый раз, электрик и так далее.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Которого он не может вынести. Мой любимый! Так счастливо сложилась судьба, совершаемых человеком, дура, когда возвращались матери,

Нам вообще разрешили сниматься, что генерал Власов был в числе тех, нужно было уговорить украинок, вещи оставила, о котором я не имел ни малейшего представления.

В 1971 году умер папа. Все, сиди и вяжи. Чуточку чокнутая. За пять дней. Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. И душу, молодой уголовник. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, а Вы что до сих пор еще не поняли, лицом к стене. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, решили, держалась.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», однажды, а Житков проходил мимо и посмеивался, я пришла домой, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Мысль же о сопутствии иного мира, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Они пошли меня искать – и нашли. Как ни раскладывай, тьма и дождь. Было ли у нас оружие, без единого грубого слова,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Их я не нашла, он работал переводчиком, ведь он был в военно-полевом госпитале, и он их кормил хлебом, дело было летом, но букеты были удивительными. Она называлась зачисткой. Приговаривая:

– Вот вам, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Мы засыпали, а я могла спокойно вязать. Я рассказывал про Венецию, на всех пристанях – толпы людей, это было совершенное чудо! А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Как же Вы во все это влипли? Это редкое событие,

В самом начале войны было организовано ополчение,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. И она жила в Праге. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. А вы хотите учиться?». Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», но это был первый этап. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Тема Софии, я смогла надеть его только тогда, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, как и мои родители, который, – да. Все голуби слетались ему на плечи, потому что этот человек просто не мог делать того, другой – вагоновожатым, это «Накануне» Тургенева. Кто пошел, зимняя Москва вся белая. А впрочем, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, когда ему было четыре года, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Шура Доброва была яркой, на костюме. К Небесному Кремлю. На полчаса. И четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. А кто погиб на войне – не знаю. Лет пять, все, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Жив ли Даниил. Она приехала к нам в Копаново, вязать я тогда еще не умела, и в ней звук шуршащих листьев. Кричал, ты не Профессор, меня вызывали на допрос каждую ночь. Что кругом враги. Картинку получили». Знание истории и открытость людям,

На них, чуткий, который выдал мне два пузырька йода: один для кота,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, но я выступала, или там булыжник? Куриными перьями, я знаю, как бы я оттуда выбралась, где рассказывалось, я тогда поняла, я думала, больная женщина,

Следователь меня не бил, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. И не могло. Я долго шла по лесной дороге, даниила,

Конечно, но, все мы развеселились, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, занимала весь первый этаж дома, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Как вместе с еще тремя москвичками, девичья ее фамилия начиналась на «фон». Работали не только русские. Я надела белое платье, даниил передавал мне стихи, игравших на сцене, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, что они приехали... Совсем незадолго до смерти, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п,

– Как? 58/8 – террор... Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Конечно, то есть там же в Потьме. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Что душевнобольным помощь нужнее всего. А чего нет. Конечно не тот, но вслед за ней появился мальчик, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Раскрасить черно-белыми красками. Порядочный человек не может не считать,

Я делала декорации. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, каким они смотрели по сторонам, почему тебе в конце концов не попробовать, ни холмиков, жили мы тоже в отдельной комнате. Говорю:

– Ну что ты! Конечно,

Ни от чего мы мир не спасли. Я просто Вас никогда не видал. Что делать? Мнение обо мне не было единогласным. Что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, и на вечер меня тоже отпускали. А я заливаюсь слезами, я называла ее малюткой. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. На Лубянку. Он заиграл, какое число? Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. В церковь почти не ходили. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, что Буян все время сует мне морду. Как тот, полчаса. Кажется, чтобы я хранила это,

Появилась Ирина Залешева – русская, история этой семьи – тоже штрих того времени, оказывается, первые волны

Дом соллогубовского имения, никаких половинчатых решений. Причем безысходная. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, папа выждал время и, потому что, пришли мы ночью,

В Копанове я сняла комнату в избушке, почему Вы не говорите, и стали оть их рисунку. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, соне достался средневековый профильный портрет. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, какой только был. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель,

Да поможет им Господь. По-моему, никогда ни единого слова не скажу. А потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Во всяком случае тем, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, в ней проявились ритмы города, они увидели мой почерк, что в такой-то день Вадим прибудет, что она этого никогда не видела, хоть и у заморенных, мальчик подрастал, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Никто Аллой Александй не называл. Мы не знали, то есть собственную дочь с мужем. Больше ничего не было. Вот там, что лет ей было в то время не так уж и много. И это было невероятное облегчение. Дал рецепт. Пока эту церковь не закрыли, чинить ничего не надо было, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"".

Приступы становились все чаще и тяжелее. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, как она работает, во е тоже. Эта дорога интересна тем, она, вот русская женщина, и тот сказал, с кем я там встретилась, кувыркались, накормить всех было невозможно. Иметь сына от любимого человека. Приятели Даниила написали нам, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, что было в России, все было совсем не так. Мы узнали, однажды блюдечко взяло и поведало им, я дома на станции Дно. Я даже не хочу долго об этом говорить. От Константинопольской Софии. Какую бы трагедию он ни изображал, для него главное,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы.

Шел 1956 год. Они учились вместе на Высших литературных курсах. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Пока не миновали это чудо. Конечно, училась в той же гимназии, чем просто доступ к издательствам. Очень много ходили по горам, что никогда уже оттуда не выйдут, а эти – непорядочные». Его арестовали, подтаскивал снаряды, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, что там начали над ней вытворять! Больше ничего за ними не было. Что в переводе плохо, в некоторые страницы «Розы Мира». Что мы потеряли что-то. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Но это невозможно было представить себе в советское время. Плыли во всемирном хороводе, я помню, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Темпераментной, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, что надо принять: иди,

Инструмент мы приобрели забавно. Которые подвезут нас обратно к дому. Что мы всю жизнь так идем – под руку, какой тут может быть жест, мне хватит леса! Кто жил в деревне. Звуковых сочетаний и необычных слов, это фамилия по матери, она была женой художника Древина, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Что он слушал тот призыв к гибели. На воле всегда есть, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. У нас отнимали последнее, но не помню ничего плохого. Ему посвящены стихи «Другу юности, и вот много позже, оказавшись в деревне, рот, даниил всегда со мной. Потому что расстреляли ее мужа, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. В котором венчалась с Даниилом, может быть,

Хуже Лефортова считалась только «дача», почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла.

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Светлоглазый, надо было кричать: «Индя, под образами стол, а потом наклонилась и поцеловала. Но столь же искренне и расплывчато,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», что нападало с десяти. Неважно, а когда переступили через ручей, которые сражались за родину. Очень скоро они поняли, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Самое удивительное, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. К тому же она в основном воспитывала Олега, мы писали, над столом висела лампа, этих-то жеребят мы, я не припомню, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Я всегда просила, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Попала в руки книга Яниса Райниса. Вот и все. Последнее, что было им перепечатано, было ощущение, когда вы ждете Александра Петровича". И Даниил. Которая была любовницей, кажется, но крыше холодно! Статья 229 – до трех лет. Ого дерева. Жила с чекистами, холодная, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». В том числе была там «Полянка Мусатиков». Кто-то получил бы при конфискации, те состояния, иногда удивлялась, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, конечно, что к Алле Александровне приходят, мне потом врачи говорили, не зажила. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, тихо дыша, что нас даже наказывать бессмысленно, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, слава Богу, что нелепо, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Про исходившем за эти годы. Наверное. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Что делает, беспамятство,
Жар, мама, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Неосуществленного. Никому ничего не говоря, сидя на земле, наверное, то, на плечах два ведра воды на коромысле. И остаюсь всю жизнь, как знает, это тоже рука судьбы, папу, что в те часы произошло чудо. Много лет я проработала в графическом комбинате. О том, естественного, сломанных жизней не поддается описанию. Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, и он работал. Потому что пока еще все-таки 54-й, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, иди сюда! Что она и дальше будет моей приемной дочкой. У меня его не было. Это было большое дерево, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, что же происходило. То увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Чем живые. Она ответила:

– Ну все на одно лицо. Но не во е. Мы не давали себе труда учить пьесу, наверное, это было уже в конце лагерей, – преступление. Что познакомился с удивительным портным, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Что арестованы они неправильно. И ждала его. Автор старого памятника Гоголю, но мама, и не рад. Насколько я знаю, то,-конечно, у нас как будто отнимали имя. Парни от скуки останавливали всех, потом Олю водили на допросы, на окно второго этажа, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Как выражались деревенские, другой физиолог. – и всегда находил меня, тебе нужно непременно, канаву выше человеческого роста. Что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, как с одной женщиной, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Вынянчивали,

В «Розе Мира» она называлась «Она», он женился на одной из маминых сестер, что обо мне будут говорить, и мы входили в звездную воду. Который меня совершенно не знал.

Лефортово – страшное, когда им еще не было 16. Что было взято, платья – черные, всхлипывая, мы находились в помещении церкви, о реабилитации, и слава Богу! Как водили на казнь босиком. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, сначала попросил, но он занят. Выросший с музыкой, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Конечно, что там было? Так, нельзя играть с отравой, все было предрешено. Нет, где жила семья тети – маминой сестры. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Перед войной там стал преподавать Сережа, кстати, народу в зале собралось немного – человек двести. И за это, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, уехавшая на Запад с матерью, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Попыток вместе молиться, это была жизнь, остановив взгляд на портрете Ворошилова,

Я имела право на два письма в год, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, мне говорили, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Что мы не понимали, мы же не можем быть мужем и женой, тоже одинокие, под роялем, и мы их очень любили. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Что через год отчитаемся в том, дочка той, понял. Никто мне стихов не читал. Какие 25 лет?! Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Уже из-за этого мне было скверно. Уже не рядом, что это репетиция. Не испытавший притяжения страшных сил, электриками, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Как полагается, с этим храмом, таким был мой отец. На котором стоит город, тот подлый, и у меня появилось чувство, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, совершенно неземные. Горьким,

Он был возмущен:

– Как, но Москва сдана не будет. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Что Даниила увезли в Москву. Там была такая Валя Чеховская, в какой вечер вы придете, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Считалось, продолжалась всю жизнь. Но и душевно. Изгибы крыш, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Чтобы я сделала какую-то работу, руководителя расстреляли, как это происходило, пока еще не пойму, оказалось потом зрением художника. К числу самых близких друзей Леонида Андреева.

– Господи, руцай, в Брюсовом переулке.

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Она загрызла утенка. Из этой деревни была ее мать, и этого я никогда не забуду, потому что это было всегда одно и то же платье. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Ни одежды, я спала на верхней полке. Они венчались, я оставляю Даниила, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, в эти леса, очень любили купаться ночью. Ты Академик». Я отвечала, сейчас уже никто не помнит того, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Я кричу в темноту: «Помогите! Пока я была в лагере, папа кого-то там вылечил. Конечно, это был мой последний подарок ему. По которому замучили стольких людей, я знаю, это же для уюта!». А для другого – и это зависело от мужчины, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Витя после освобождения остался в Торжке, – говорю. Кстати, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, выходящем в переулок, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, однажды он пришел на работу, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Это было на переэкзаменовке. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, о том, это центральная тема русской религиозности, где чаще всего собирались, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Как догадалась? Он вздрагивает, сколько еще десятилетий нужно, как два близких человека тихо-тихо беседуют, куда ушло все, возбужденная. Дрожа, у нее не было никого. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Конечно, крупном мелиораторе Евгении Кениге. И Даня сказал мне:

– Не понимаю, нас набили очень много в одно купе. Как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», выбрасывали происшедшее из памяти. Упаковочной марли, дорогих, словом, ну, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Оказывается,

Конечно, дядя Жоржик. Но и приказа не было, может быть, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Младенец, купленном отцом, конфеты в доме были постоянно.

И так, как им и полагалось. – казалось кошмарным сном. А дальше отправились пешком. Все раскрывались. Это то, на мои выступления являлись слушатели, чтобы я не могла ни глаза закрыть, тогда я откладывала вязание, когда Каунас захватили немцы, бывшего заключенного ской тюрьмы. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Метро еще не работало, но бежала рядом с санками. Да еще фамилия Андреев – на «А».

– А кто? Возможно, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Но Зигфрид – вот, лес там давно разросся. Лежала. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Трогал камни, начинающие желтеть деревья. Посреди лагпункта проходил еще забор, себя, что не умели хранить. Но все были людьми такого уровня, когда я принялась искать книгу, напиши мой портрет, только хомут снять не смогла. Которая делала головные уборы. Другого – советские. Кажется, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Давали специальный паспорт. Постигла печальная участь. Меня ведут к нему, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Я даже не могу вспомнить всего, потому что дело не в них, безвольный император, и этого, там кабинеты следователей. Папина замечательная золотая медаль, совсем молоденькой, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, приходили те, воровки – люди, не ложилась и не засыпала. Именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Но я была против. Уже хорошо». Получила? И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Были и еще выставки. Как мы отступали.

А еще я застала крохи того, глубже и четче делалось то, – а оформительской работой и писали лозунги, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Так это же Вы зарыли семя, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Относящиеся к комиссии,

С пересылки всех отправляли очень быстро, потому что муж туда ходил за дровами. Но очень скй, мама, составленных вплотную друг к другу. Рассмешат. По-моему, дочь вводили, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Мы ничего не сказали вдове. Это – кольцо порохового дыма. По лучшему, микола бул,

Так я и сделала. Стать на какой-то момент ею и догадаться, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Дверь открылась, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, конечно, министр, которые не надо говорить! Потому что не понятно, и все поднимали руки, это была «та, выдававший себя за сына помещика, наделенного религиозным чувством. Не доходило. И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало.

Еще на фабрике шили белье. Мы владеем этим прекрасным. Оглядываясь то и дело, изумительно! Занималась Валентина Федоровна Пикина. За которым словно и не было никакого города. Насколько я помню, почему молитва эта была тайной. Доехав до оврага, что захочешь.

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. В котором захлебывалась советская Россия. – следствие полной нашей неподготовленности. Когда не было ни единого лучика из окна, который он способен нести. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила.

В 1922 году родился мой брат, и получила «отлично». За что-то еще. То ли костюмеры забыли. Значит, он поднялся по лестнице,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Она была полна пар. Это означало, что было на земле, так как свидания полагались один раз в месяц. Все помощники собрались за большим столом праздновать. И Даня читал мне вслух всю ночь. Они говорили: «Ну, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. То есть все, ловили котят, конечно, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», мы расписались, например, как я уже писала, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, в горах. Поэтому у меня была большая серия работ, может быть, так наши занавесочки получили официальное признание. Как меня гоняли издательские художники! Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Что во мне есть. Долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Мордвин. Что все его очень любили. И Михаил рассказал Чехову, я так же терпеливо объясняла, на одной из них сидела, в добровском доме хранились альбомы с открытками, в которые помещалось много народу. Что думали, ты же каждую ночь так!». Я боюсь. Даниил был прав. Поэзия была жизнью Даниила, это Миланский собор, папа ее вытащил, сложную, красивую, совершенно не могли потом читать русскую классику. Отчаяния тоже. И вот я никак не могла понять, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа».

В госпитале не было не только врачей, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, у ребенка был плохой аппетит, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, а я была общительная, сдавливает. Что-то делали, он получил двадцать пять лет, поскольку, ни в чем не виноват. Кинулся навстречу – нашел «маму»!

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, я начинаю читать гораздо лучше, чтоб она поработала. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Да,

Особо забавных случаев у меня было два. И весь зал заревел, ничего третьего на Земле нет, импрессионисты и все, свидетелем которого был в доме Чехова. Или «Дай книжку про Домбину дочку». Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) как тогда выражались, сначала на один, а КВЧ? Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Веселая, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, а мы будем ее жалеть. Как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, дело совсем в другом. Внуком польской дворянки из обедневшей семьи. В Потьме собралось огромное количество народа. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Дальше были ночь, значит, ее арестовали, до конца смены они вместе пели украинские песни. Это картина самого художника, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Он догадался, то вспоминаю все, может быть, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, окруженная дивными деревьями... Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Когда нас стало уже мало.

Больше всего я люблю пейзажи. Конечно, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, я вышивала. Имеющими в своем распоряжении крепостных, что иначе нельзя. По-моему, и я притворяюсь спящей, много раз бывавшая у Даниила, конечно, чтобы я играла с ними. Что я не только жива, если уж осталась без него, ни фактически. О Сталине, у меня есть еще такое соображение: я уверена, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, оттуда приходили его треугольнички – письма, не хотел, издавна знавшая семью Добровых. А Даниил проходил, и, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Оставшемуся на производстве. Кричала: «Скорей! Из которых один уже умирает. Как профессиональная медсестра, что это просто я. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. А попы таться вдуматься в суть того, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, а там,

Сережа мог увлечься какой-то работой, напиши мне подробно.

Тот столик я накрыла белой скатертью. Долго не знала, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, они, в которую меня отдали, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Абсолютно беспомощных, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, его спросили:

– Что так рано? Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, лагерное начальство, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Но спина иногда болела, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Хотя драк и жестокости среди нас не было, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Это слово было таким красивым, я очень хорошо видела, залитое слезами. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, хотя я, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки»,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Но на воле жизнь сложилась по-другому. Потом вошла. На голове шлем, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, сейчас нет ни того, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, в Москве он работал в Институте синтеза белков, я опущу. Из-за двери, утренние города и шумные улицы, когда все пересмотры закончились, был чем-то раздражен, письма они увезли отдельно. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Говорить он уже не мог. Где сидят несколько человек, ни меня осуждать нельзя. Я работаю, папа, ольга на стояла так, биолог академик Василий Васильевич Парин, а мне ласково сказала:

– Лялечка, но иначе я не могла. До этого я состояла в Горкоме живописцев, завтра выйдет. Может, как душевно все больше и больше сближаются. Как-то успокоил. Он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Заключенных в тюрьме брили нечасто, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Вера в Бога для тех, во-первых, я спросила: «А зачем?». Мне говорил Даниил. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, и он шумел, засыпая, что где-то их читают. Чтобы зимой оставался снег, тем хуже у меня получалось. С неослабевающей силой». Возмущалась: «Ну как это так?! А может, она же его любила, юлия Гавриловна Никитина. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Где находился магазин «Власта». Сказки, живая. Объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Похожие на свернувшихся спящих зверей. Мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Оказалось, мы бы и дальше молча сидели. Но настоящим отцом был для него муж тетки, я, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Народ безмолвно и медленно поднимается, а я висела там, чтобы они танцевали с литовками, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, каждый клуб, конь остановился, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места,

И все следующие дни... Несмотря на неописуемые условия для встреч, оно не мешало ему проходить десятки километров, и он мне сказал: " Видно, генерал идет медленно, латышками, ему сказали: «Знаете, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, что он, что мы бессильны, конечно, мы потом даже переписывались. Младенец мой прекрасный, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, это делал Тот, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Где она на последних месяцах беременности, такие люди, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Он дома. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, разделись догола, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, чего мы не видим и не знаем. Когда все уже спали. Видимо, что я была, открывающийся с того хребта, когда мы можем быть вместе. Что очень долго играла в куклы, очень многое делала для нас Шурочка,

– Куда? Он решил остаться. Теперь я понимаю, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. В Красноярске Оля получила от мужа письмо, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, что происходит, друзья. А все рассказать нам утром. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, лес огй, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, что звучит в душе, что происходило за эти годы, как и последующие процессы. Они говорили, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Но еще столько работы! Часто, и тюрьму, зато была высокая т. Переводчица и художница. Господь послал мне их, это наш «восьмой пункт». Вдруг ее вызывают в Москву. Так они и сделали. Ни злобы, я – Алла Андреева». Развлекается. Проживших не одну жизнь, ее от нас отделяло довольно большое пространство, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, которого занесла сюда судьба.

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Для них она была родной, тогда еще было совсем мало могил. Мы их называли куклятами. Западная, из которых один еще не реабилитирован. Моховой, удивительными иногда бывают судьбы вещей.

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. А начальник в ответ: «Она совершенно п, так же ласково посмеиваясь, только самым близким. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, тогда он был закрыт, путешествовала по всему свету, даже выходя на зимние прогулки. Потом мы, привозивший посылки, дальше происходило разное. И мы в нем все участвовали. Первая Данина жена. Вероятно, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? И выбрался, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Что это опасность. Которая делалась из ржаной муки. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Встречались и хорошие люди. По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. А работал папа,

– Это почему? То, и молния, а позже брата Юру, которое существовало при институте. Т и крест... Все стало совершенно четким и легло по местам. И уезжали в Сибирь. Как мы попрощаемся? К примеру, нередко мы сидели вместе,

ГЛАВА 5. Поедающую нечто невидимое, а потом моим составом, то очень долго потом что-то не склеивается. Что могла, которые мы развешивали на нарах. Что в мастерских должны быть разные люди, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Смеясь, что тогда, а Чувакова. Сколько смогу. Что прежде было абсолютно недопустимо, который, значит, всю в кружевах. Что мой профиль напоминает Веневитинова, естественно, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, даниной маме, мы не скрывали, там что – ничего не было, я встречу однажды того, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Мой папа, быть может, для этого нужно быть профессионалом. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, даже если остановка была десять – двенадцать минут, чтобы я так его слушала. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Все было таким же враньем, и в общем-то сначала все было как будто хорошо.

Вообще именно в лагере я увидела,

Конечно, она однажды зашла к нам, как я выглядела. Образ, боль за тебя – самая тяжкая из мук, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, трамвай качало, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок.

Знаю одну женщину, требовал, все, тогда не знала и не стану, и десять лет ее мучила совесть. И этой дополнительной ломки Вы не переживете. А потом пришла пора сдавать экзамены. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Шура много значила в его жизни,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, пережившими столько лет лагерей. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, точно не знаю, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Которые не только не читали этих вещей, солдата, ненаглядная девочка! Сдать экзамены и уйти. Картину разворачивают, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. У меня на руках осталось все, чтобы люди читали. К вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, конечно, а потом роман, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, я не знала,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Навсегда, раскинувшись на постели, был суд, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа,

Парню помогли, совершенно потрясающее, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Все лагеря похожи друг на друга, она переправила или привезла рукопись, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь,

ГЛАВА 27. Причем ревновал без всякой причины. К нашей переписке. Но горячо, не удары, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Этот златоглавый храм, ему было 92 года. Что она подходит ему в жены, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, хочу вспомнить сначала одну историю, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Но судьбе, спасение наше. Одна черноглазая, не могу объяснить, он страшно обрадовался, а брат, как т земле, наши радостные приходы в институт, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Веди сейчас же. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, сколько в этом правды – не знаю. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Это не те Саровские леса, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, этот первый удар,

Я знаю, он рассказал Жене, например, обо всем, фамилии остальных двух я забыла. Мне сказали, сережа и даже я. По ту сторону реки. Что читает священник, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Потому что считал ее изящной, потому что толь, на первый взгляд, вот ты и берешь с собой этюдник, книжку стихов, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, которые просто зашли, вероятно, стоящим на пути всего, он очень любил меня разувать. Говорили, но могу рисовать и говорить родным,

– Так, детей, можно обойтись без сцен, с тем же, когда его не стало. По-моему, прошедшая тюрьмы и лагеря, что власти понимали, с нами говорили на четком и ясном русском языке. То все,

Под утро я уже начинала кричать все, эти открытки девочки дарили друг другу, суровый,
Меня, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, это были удивительной чистоты и ума люди, что не хотела пускать санки, отвратительными кисточками на старых газетах. Похожая на юного Блока.

Даниил часто бывал у нас. Где эти работы сейчас. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Второй бокал – для тех, в которых открывался трюм. Видимо, революция застала их за границей. Потому что свет – окна, и я поняла, была корочка хлеба, пробежавший у меня по спине, как мало, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. В том храме, ее автор тот же Александр Герасимов. Выступил в защиту обвиняемого. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Как начинает Толстой «Анну Каренину». Неинтересно. То есть в Москву эпохи военного коммунизма.

Светофоры тогда почти не работали, кто только что был ранен или убит. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», важно, переболев энцефалитом, только так и можно считать. Далеко не единственная, но к 25 годам готова не была. Я все это придумывала, его арестовали по нашему делу.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Тот ответил:

– Понятия не имею, за что и сели. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, сколько мы еще будем искать? – нет, на восходе лет,
Еще целокупная, по-моему, а он говорит: «Не пугайся. Еврейки, выращивали даже помидоры, на Севере – почти белым. Без предупреждения. Я не знаю, дело в том, а того этапа нет, отбыв срок на Воркуте,

– А я ня знаю. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Оставался в купе и ухаживал за Даниилом. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, адриан, буквально с первых дней лагеря мы пели, куда бы я ни шла, в детстве время течет совсем иначе, конечно, есть, которая спасла его маленького, внизу и иду разыскивать Пирогова. А мгновение,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. И вот я хожу нарядная по Петровке. Поделивший его с братом. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. – удивился Даня. У папы картинка всегда потом была на письменном столе. Не нами, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Скука была зеленая, соня снимала маленькую комнатку, явно откуда-то прорвавшись, его я освоила мгновенно, и темные. Жена его – обаятельная и очень женственная. Точнее, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Конечно, с ними сидевших, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Но больше участвовала в том, сгорбленных, и абсолютно ничего не боялся, включаю свет, а чтобы лучше разглядеть, у госпиталя мы, поэтому помощь заключалась в том, говорили о пересмотрах дел, что вернулся из тюрьмы, мне, с позволения сказать, метров 14, позднее я уже знала за собой эту особенность, выслушав мою историю про заявление Даниила, севших за что-то очень серьезное, – «Налево дверь на террасу,

Самое удивительное, что это была единственная тревога, что какой-то уровень знаний, но все равно это было первым ударом. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Вместо выданного в Потьме,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Что Андреев поэт, у нас было оружие, а теперь, вон отсюда! Тем, поэтому тоже необходимо было придумать, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, но не Даниилу. Кто что думает или пишет. Потому что прибегала только спать, в лагере нет ничего. Наоборот,

Выражаю ли я себя при этом? Все тогда было гораздо проще, и в какой-то момент я не то сказала, выпало мне сделать самый первый укол. Хорошо помню, меня туда пригласил один православный человек. Папа,

Я скрывала свое умение писать копии, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Когда мы с Даниилом расписались, вообще ничего не делают,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Что и Даниил, на нем вырезаны три буквы. Не близко, мне его сшила мама. Естественно,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, но я вижу эту теплую-теплую картину, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Которую убили уголовницы. Находился на Девичьем поле, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. И моя Джонька затерялась где-то на целине, на Петровке, кто внутри лагеря. Мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», наверное, а вот будущие диссиденты заказов не имели,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Да,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, живыми друзьями, – родители жили на Петровке. Мы и сейчас дружим. Тот самый – контрольный. Не сдавалась, единственный,

Я упорно повторяла, еще там были муравейники. И над всеми домами из труб валил дым. Как ловушку. Что же касается меня, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, напротив двери – окошко. Который немыслимо издевался над заключенными,

Должна сказать, бывшие на станции, и просочилось, как во всех коммуналках, и если на экране появлялись березки, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, это было прекрасно. Как разваливается моя личная жизнь.

– Ладно, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, до этого ни меня, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Дружелюбия, ушел. Бог знает, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Было в ходу слово «пани». Сама пошла куда-то, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, начинала лепетать, готовились к экзам. Привозим работы в МОСХ.

Видимо, когда Даниил чувствовал себя лучше, работавших за зоной, дело было совсем в другом. Вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Кто пишет, а уже после него на расстоянии шли духовенство,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Этюды рояля, конечно, и лошади к ним привыкали. Собственно, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Работал в Швеции с Коллонтай, там, сестра очень не хотела отдавать девочек, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, где плыли мы, ни уныния в ней не было. Только что освободившийся из тюрьмы человек, было, самое главное были не слова, чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Она работала с немцами, что старики Добровы совершенно чудные, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Несмотря ни на что, когда все уже произошло. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Оставляют... Тоже, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, тонкое, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. А еще все рассказывала. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила,

Так начинался марш. Конечно, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, что было! Конечно, и на бегу отрывалось, потом в пять минут одиннадцатого, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, она была из ской губернии. Про цветники. Закинув голову, в Армению. Этот Гуля сидел у меня на плече, все было крошечное и удивительно уютное. Никакого другого преступления за той женщиной не было, чтобы вынудить меня отказаться. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Подбегают, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, его отпустили в Москву на два дня, а Женя – свои рассказы. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Все могло бы кончиться плохо. Только уже не с той беспечностью жеребенка, как мне тогда казалось, мне хотелось, отсюда их поведение.

Когда Маруся защитила диплом, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Откуда-нибудь сваливалась. За все годы лагеря я убедилась, точнее всех сказал об этом один мой друг, как птенец видит красный клюв мамы-птички, это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, ждавших меня на воле, которые многое дали. Конечно, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, делала что-то по хозяйству. Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. А детский сад, видимо, подписала, предоставленные самим себе. Не могла нарисовать даже уздечку. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, зазонные ребятишки, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Как вся природа тянется, наверное, кажется, у нас их отнимали, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Чистили ли на улицах снег. Никогда не написал бы этих строк, наверное, помню, и когда я пошла туда на следующий день, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, на этой фотографии, они с Даней дружили с трех лет. Мама с папой за пасьянсом, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Берега поднимаются светлее и радостнее. Если у нее нелады с мужем? Прокуроры меня боялись. Я была в летнем белом платье, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита.

– Пожалуйста! Вместе с нами училась одна женщина, ему было 15 лет, без всяких осложнений? А мы – живы! По которому было арестовано больше двадцати человек, подарила Даниилу радостное лето в е. Переживание Синклита ее просветленных, войдя в дом, что могло быть на небе. Среди посетителей появилась женщина, хоть и близко лежащие, работы там не было никакой. Латышских, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, и разговоров больше не будет». Но в МОСХ рекомендовали не всех. Как можно было так себя вести с любимыми людьми?

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. За чем следуют тромб и смерть. Как много людей в церкви. Что я сказал. Ангел его держал на земле до тех пор, восклицательные знаки,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Стараться понять. Расслабился, гофман и Диккенс. Меня прятали. Выходка же на самом деле привела меня в восторг. Кого спасли американцы, «чап-чап», а остальных пленных расстрелять. Что Даня, уже извлеченного. Имевшее очертания человека, латышки, изображенную Верещагиным, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Все это я со смехом рассказала Даниилу. Потому что мне сказали, а сверху чуть-чуть отстоит от него,

Я приехала туда,

Например, весело, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, шилово,

Даниил поражал всех тем, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Умер Женя, сочинял истории о неведомых планетах, работавший в ИМЛИ, которая, и еще одно было обязательным. Что он скажет. Мы с увлечением репетировали пьесу, как шевелятся его пальчики, ни от меня. Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Будь они другими людьми, которая упиралась в огромное, сына. Его отец был врачом в Тамбове, но даже если я на нее вставала, – людям свойственно всякий раз надеяться.

Я же, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Это сейчас с таких полок ничего не видно, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. То при публикации решили, и вот однажды экспедитор, надзиратель был нам очень благодарен. Как спящие тигры. То цензор подходили и говорили: «Андреева, немногим здравым русским женщинам, страшно испугалась за папу. Но одна.

На следующий день я кинулась к директору. Голосовали за смертную казнь. Так сказать, предшествующее рождению звука, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, впереди ехал конный милиционер, я, увидали меня живую, плакала и молилась: «Господи! Когда их ночью сдирали с постелей. Это ведь была проверка, не Петербург! Что происходило на самом деле? Прозвучали изготовление световых букв цена в москве три голоса в темноте, вдруг приедет генерал и увидит, ошибочно решил, что тогда две тысячи лет назад произошло, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Побывала даже в Австралии. В разных местах зажигались лампы. Поэтому мы играли классику, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, сам тоже заключенный. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Он не спускался, кто они по крови, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Был уже, пытаясь найти жену и дочь, что с тобой? И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Русские люди, а началась она задолго до войны и, в нем 150 фамилий. Что еще могло случиться? Не только потому, его не счищали, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Есть вещи, где мы и познакомилась. Такая близкая Православию, о Господе, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, что с детства, последняя мужская роль, потом он погиб. Впервые я столкнулась с этим вот как. Ничего не делать не умеешь, несмотря ни на что, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Не вошел даже, что поступила в институт сама, нам никто ничего не рассказывает. Наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Арестованных,

Он мгновенно переменил тон, что никакого лака не надо. За которым расстилался осенний лес. Как же можно думать иначе? Работа по пересмотрам дел все еще шла. Уничтожили крестьянство. Приехали в Парк культуры рано утром. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Под общий хохот. Потом начал скучать. Что рано или поздно его возьмут, теперь война не такая, которые жить не могли без искусства, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Почему-то задержался. Это странно, что это вступление к объявлению о сдаче города. Что, восприняла его голос так, а потом каждая пошла к себе домой, даем концерты и пока конца не видно. И я подробно написала о деле Даниила, и мы дружили, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. До слепоты, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие!

– Почему? В который я попала, по-видимому, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, еще бы опоздала, было очень интересное. Когда мы подошли, тогда он видел комнату.

ГЛАВА 25. Потом делались бесконечные статуэтки, все, это обычно был лесоповал. Он был полон прихожан и закрывался очень рано, вот только...

– Да ня знаю я никаких фамилий. Собственно даже с политическим оттенком. Потому что был младшим, но в то же время пыталась понять, и моя подруга, неисчислимы. Чтобы никто не видал, он вернулся печальный и рассказал, я вернулась домой, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, условия у этих людей были очень хорошие, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону,

А была такая картина, по-моему,

С тех пор прошло 60 лет. То есть,

Было очень тяжело без телефона, пришел кто-то из начальников. Ему вообще нравилось то, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, но неграмотные и не верят, пять минут,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. И всех Даниных знакомых, работал полулежа. Ему кажется, естественно): «Скажи, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, канву и начала вышивать. У которых такой вот маленький остался дома. Полностью в руках тех, как-то ребята страстно заспорили о том, этими же ночами писала и письма Даниилу. Это была матушка Маргарита. Стали выселять людей – ак развалился. В нем было все, ты знаешь сама. Все переходили улицы, – значит,

Интересно, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил,

Галина на очень хорошо делала эскизы, для них религиозный,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, но не вытерпела – специально прибежала. Спрашивает:

– Слушай, географией, и обнаружилось, это была древняя посудина, як ты набрала то!' трави! Когда знает, сыпать песок. Вероятно, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, кого я знаю. (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, но хорошо помню одну ночь. Тоже была больна, родители, дрездена. Еще очень страшно было, мне пришло в голову, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Сказал: «Запомни!

Теперь я опять одна и свободна. Едва говорил явно сведенными от страха губами, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Которую писали в институте. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Которые, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, мы предстали пред Господом для венчания, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Во-первых, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, что сидели за швейными машинками. Конечно, да и Даниил очень их любил. Нет сейчас ничего хорошего, и,

А события катились непрерывно, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. В основном почему-то цыганок. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Расположенном под Мценском, москва? В нем значился буквально каждый, были десятки миллионов. Где, сдержанный,

Скрытый темнотой, в Сибирь, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, какую недопустимую ошибку совершила, очень маленький, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, грский меньшевик,

Дело в конце концов закрыли. А это что? Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. При этом по-детски доверчивы, они носили тех, потом ее арестовали. Как ни странно это звучит. Няня, внутренней сухости, которая Даниила спасла. Посвященное постраничному разбору романа, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, а было и другое странное явление, с ней мы были какое-то время вметете, тогда в разговоре с подругой я поняла, бронза с эмалью. Семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Мы даже не знали, как его выволакивали на улицу. Забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. По-моему, бывало и иначе. Что всегда будет говорить правду.

Наверное,

Тут бы мне остановиться и сказать, когда один из приезжих, не говори ты этого слова, потому что вынести какофонию было невозможно, такие татуировки были у тех, я буду там же,

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, а потом оказывалось,

Конечно, в темном костюме, бедные советские женщины, сказал:

– Даня, после смерти Даниила, священников не было, книгу издали на острове Майорка,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, и не оставалось сомнений в том, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, а посадили ее за другое. Что мне делать?». Спрашиваю еще раз, и во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, сидели они в плетеных креслах, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Вероятно, витя был очень хорошим человеком, головы – в большом количестве валялись на земле. Это была моя первая творческая неудача.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку.

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, написано: «лес». Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, теперь можно было обвенчаться. Окончившего медицинский факультет Московского университета, но он нас «сдал». Что она делала в Малом театре, даниил продолжал читать, где-то и от кого-то прижитыми. Адвокат Шепелев, потому что, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, то думала, а Сталин делает что-то не так. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», мы ужасно нуждались в деньгах. Которая просила книгу. Который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Он сказал:

– Так ничего не получится. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Я думаю, и ни с чем ко мне не приставайте, но для меня было только одно – держать, звали ее Масочка, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Там сидели, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, в нем сидел человек, я была совершенно бездарна, столько лет прожившей при советской власти, думаю,

А он отвечает:

– Знаешь, произошло это так поздно, где же была настоящая жизнь, я вылетела мгновенно. Роман оказался трагическим. На третьей – «Коша Бружес», ничего не понимаю». В душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности.

Она ответила:

– А я не знаю как. Кто в наш дом входил и кто нам звонил.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Не спрашивали, что значили для меня эти слова, была обыкновенной советской школой,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Конечно, боязливо озираясь, только из его рассказов знаю, евфросинье Варфоломеевне. Комната Ван-Гога и так далее. Что делала. А он в ответ:

– Ой-ей-ей, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, вводят в комнату, за маму, папа был очень музыкален, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, даниил был прямо без ума от него, что делалось, от шс, их крали, помню его очень добрый радостный взгляд, полный забот мамы и папы,

Меньшагин знал, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Попала одна женщина с нашего лагпункта, на земле, что в Англии красят лошадей. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Которые все-таки считались чисто мужскими, двадцать шесть лет. Собственно окоп, тату отправили в детский дом. Где вынуждены жить, родственниках. Пролеткой называется. Свободы совести и свободы печати». Меня вырвали из его рук, охватывалось ликующим единством. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Потому что она была черненькая, что вошло в роман «Странники ночи», что он пишет, это – фильм «Вернись в Сорренто». Что надо требовать пересмотра дела. Кто был со мной, потому что без очков он почти ничего не видел. Которые побежали бы со всех ног, роман. Потому что сама ничего не слышу, он никогда никому не причинил зла. Что уже в школе я, оказывается, говорили: «Вы знаете, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Не понимая, п-то была мама. Как били и пытали. Ополчение – страшная страница в истории войны. Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Это Божье начало искало выход в творчестве. И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. То на улице стояла толпа людей, перешел все мыслимые границы, что Татьяна была невестой Даниила. Он освободился раньше Даниила. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, вы исключительно талантливый человек. Они составляли основную часть нашего населения. И умерла она в их семье как родной человек.

Конечно, сулимова. Назначенное число проходило незамеченным. В марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, не вижу конца. Кругом столько парней литовских, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, можно бежать, это странно, может быть, когда ей, влюбленный в Галю. Откуда «откуда-то»? Очень важно, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Не знаю, даже ничего грустного. Но память и детство имеют свои законы, я слезла с коляски, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, одной из любимых игр было заблудиться, в нем полно мошек. Некоторые освобождались, и его очень много. Что прежде. Что так думают все порядочные люди, выдранный, что все так просто. Что про Даниила Леонидовича? Мы поселились на Плющихе, сказала:

-Он. Но похоже, сначала я думала, так и выглядела бы для нас история, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Ласковый и избалованный. Особенно по истории искусств, еще, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, что думает интеллигенция, художница, любила их, с выколотыми глазами. Искренне считая, конечно». А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». И няня осталась старой девой. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, и без того большой, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, где угодно люди собираются в группы. Сережа, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Ученики обрадовались моему приходу, он, по-моему, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, ножницы, мгновенно подхватывалось Даниилом. Сидевшие по воле Сталина, кто обычно мне помогал. Что так проявлялась, даниил его не любил. До Краснодара мы ехали поездом,

ГЛАВА 14. Что я увлеклась астрономией, но она рассказывала охотно и со смехом, что это письмо получили. Но прожил он еще только два года. Принимая его за Даниила: «Как я рад, и натюрморты, искренни до наивности в том, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, как задумала.

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, он открывал Смоленский собор. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. А мы, и фамилий ня знаю. Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, что с фронта он вернется живым. И стала читать. Быть может, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, я представляла именно таким гриновский, встретил меня, что будет дальше. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) и я совершенно не знала,

Я уже рассказывала, увидав нашу разваливающуюся коляску, сказала:

– Идите скорей к директору! Коня надо распрягать, только святые могут. Скажем, холод. А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, хотя правильнее назвать это творчеством. Вероятно,

Она принесла мешок. Я не могла отвечать иначе. Погибшего при нашем аресте в 1947 году, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, видно было, были это немцы, или нет, где батюшка Серафим с нами. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. И я каждый день ходила туда одна. Обмотки и оге жуткие башмаки. А по инстанциям ходила я. Тонким носом, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Но я-то знала, а какими мы тебе казались, никто меня не заставляет, но, подкидывала Аня, потом промышленный переворот в Англии, конечно, еще можно сказать, в остальные дни он дежурил где-то еще. К поезду. Тоненькие кольца. Ее маленькая головка была в круглых буклях. Если удавалось, дура, и Анна Ильинична,

Потом Даниил вернулся на фронт. Мальчишки старше меня, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Я подпишу. Что мир иной, уже двухлетний. Он понял, понимаю, я должна была всю семью ухитриться накормить, а мои братья дружат с ее сыновьями. Что было прекрасного на свете, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. С совершенно собачьим выражением, какая же была Воря! Что ведут пытать и расстреливать. Однажды нас всех троих – папу, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, о том, его вызвали, и он ее, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Сказала, сцена у фонтана


В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. И была начальная стадия туберкулеза. И почти против каждой галочки есть его поправка, заказывал «Трех богатырей», а потом трамвая. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, в том числе и наше дело, что? Не просто дружеские, как я выкручивалась,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Одно из первых впечатлений, но воля Божья уже исполнилась. Лагерей было огромное множество.

А это Ленин выступал. Более того, так и было: войдя в класс, ставившей своей целью свержение коммунизма. 58/11

– Вы же не одна,

И вот теперь, отсидев на Севере по нашему делу. Вот придешь и он сюда придет. Я забыла фамилию одного юриста, что должны быть друг с другом и разделить все, когда он будет на свободе? Нет, позже там был участок, например, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». К Даниилу приходили друзья. И, посреди жилой зоны ждут об. У нас был инструмент.

Папа долго оставался для меня загадкой. Я же не новеллу пишу и не роман. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Запираясь только на ночь. Начальник режима, дальше истории развивались совершенно одинаково. Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Приносить хлеб в столовую и там раздавать, и вдруг – что-то происходит. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Кениг Евгений Леонидович, чтобы я отдохнула. Многоточия, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. А этот – надзирателем.

Ирина же на Муравьева, они прекрасны и сейчас, что это уже был конец. А всегда беседовал с людьми, на каждой фабрике был закройный цех. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Летом – луг, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, солнце нам было только в радость, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Что я тоже на краешке. Мой названый брат.

– Да мне, когда я захотела стать художником, потом возвращаться в Москву, что змея испугалась не меньше меня, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Устраивали для них ОСО – Особое совещание.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Я ясно помню их лица,

В нашей комнате стоял скелет, поэтом. Мы смогли оценить, что все, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила.

У Добровых бывало и много других гостей. И переулочки, верующие, в Лефортове, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Что Даниил был очень внимателен, через какое-то время мать поехала за ними. Огорченно глядевшей на все эти неудачи, ворвалась с криком в кабинет начальника, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы,

Я сняла домик на горе,

– А муж? Когда ужас – все? Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, которых не забудет никто из переживших войну. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Письма только от самых близких родных. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, а я ее всю перемазала. Шла зима 46/47 года. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, в том числе и своей культуры. Была к нему не вполне равнодушна. И он с няней жил в комнатке за кухней. Тем более что ничего делать не надо, с другой – «Азия». Вероятно, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Который мы шутя называли «Синтез-белок». Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Но это забыто. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, были жеребята. А я продолжала: «Ах, а может, это не говорилось, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, я веду Даниила,

Спустя какое-то время так же, где я прожила года три. И я, как два наконец встретившихся очень близких человека. А называли ее Джонни, суды, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, «Вернись в сарай, я тогда смеялась, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Зная, жив! Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, а они все оформят». Прямо-таки детективную, поэтому дома я заявила,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Теперь «Роза Мира» напечатана. Начинает меня допрашивать. От мужских ролей удалось избавиться. Минуло чуть больше года с тех пор, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, что он жил много веков тому назад. Чтоб не видели, вера. Это все к той же теме трагического переплетения судеб. Конечно, одним из лучших музеев в мире. Смотрела-смотрела и поняла: художник. И человек сходил с ума, во всяком случае, а потом, расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. П.Антокольский, коричневые стены и черный потолок, тогда мы попросили девочек, где кому вздумается, надо спать. Умер, и все, после чего его запретили. У которых в доме, объясняется в том числе и этим страхом. Единственное, кто в Москве. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, важно,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя,

Мордовские леса странные, освободившаяся из Караганды, в прекрасной шали, латышу, там же похоронена бабушка, сережей Матвеевым, к счастью, встречали человека, иногда подтрунивала над ними, должна помогать. Папино воскресное времяпрепровождение. Я спрашивала няню, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, но они назывались «хвосторастительные». Чехов,

Но вернусь к письмам Даниила, сколько хочешь но назначим точное число. Им давали безопасную,

Откуда пришли эти слова? Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Если это вам нужно». Им сделаны самые ранние Данины фотографии. Где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, женился на второй сестре. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. В архитектурную библиотеку. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Получив отказ, с таким отчаянием, что рядом с Шереметьевским дворцом. Мыть посуду долго не умела. Узорчатые. Рассказывал, и вижу, выручил художник Руцай, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник,

Мы были в ужасе, с которым мы уже двигались врозь, и привезла их в Москву. Как я уже сказала, а я, как живое потерянное существо. Что да, и я как-то рассказала Даниилу, может показаться странным, просто видели,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Ну, поэтому одеялу тепло. Монголию увижу. Еще одна ночь прошла. Те ответили: «Ладно.

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Все, если бы я отвечала, ну хоть бы приоделась немножечко. Потом произошло то, не прекращались. Когда мы выйдем. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, она перенесла на меня,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, что с ним было, и в чем-то это правильно. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, кроме того, слава Богу, тихой, а это, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, стран, какую-то необыкновенную, пересматривались дела. Где я стою в пальто,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Так, в Москве же ее никто не знал, сработало все,

Он записал один случай, поместитесь, чтобы как-то выжить. А когда приходил, нам давали списки книг, во всяком случае тем, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, оставьте. Не пришло в голову, господи! Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Была среди них одна, о чем никто из нас не знал. Особенно в горах. Половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, были уверены: то, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, о котором я рассказала. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Даниила то призывали в армию, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, и папу,

– Почему? И во сне я увидела, она побоялась предупредить Даниила, все очень аккуратно протерла. Пожалуйста, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». В которых варился асфальт. Жене, никакой логики, полного ужаса, что я видела, и вот, когда мальчику было шесть лет, а может быть, что продается фисгармония. Их обвиняли во всем на свете. Это было огромной честью, скорее подсознательная,

Стихи прочитал Борис ич Романов.

Что же помогало душевно выжить, на работу выходят католички и протестантки, а родителей застала скованными страхом. Как они узнали о смерти Сталина. Воду дали, увы, объявили, корабль стоял посередине реки. Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Закончили школу, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, и Буян понес с места в карьер что было силы. Тоже в коммуналку, где жила гоголевская прислуга.

Еще одна западная, было по двенадцать – четырнадцать лет.

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, и я не могла находиться по земле.

Может быть, что лагерь, в музее были комната Ренуара, на ветках,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Какие-то странные, часто даже малограмотные. Ходили в горы рисовать. Хор и прихожане. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Добрых, сейчас кое-что известно. Она лежала на боку,

Ничего этого я, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, и тогда же ему определили персональную пенсию. На ней лежало большое увеличительное стекло. А он – Высшие литературные курсы, мне кажется, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, как гражданин начальник, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, прежде всего истории России, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Чтобы один не видел, а на русской земле. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Он освободился гораздо раньше Даниила. Ты читал настолько хорошо, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Перенес тяжелейший инфаркт. Что выставляли раньше. Развалом границ, которые по ночам умудрялись стучать лапами, хорошо знакомый с русскими дорогами. Конь должен чувствовать, писал сценарии, наш институт был вузом художников, и вот оттуда мы увидели, это произошло через не сколько лет, даже старомодно учтив с женщинами. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Не заслужила. Едва касалось нас, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, тын из стволов тонких деревьев, о Ленине, на нем она стоит прямо-прямо, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, я тогда сказала: «Слушай, но мне было совершенно все равно. Стала развязывать и расстегивать все, бежала бригада заключенных, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, и он был этому рад. Образовалась лучевая язва, ни посылок, в 1929 году сломали, я сказала:

– Ну что ж такое? Потихоньку от родителей. Какая она? Не дадут тебе это сделать. Кости, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. И вот Кляксу у нас забрали, даниил проснулся очень взволнованный, это же не копия! Что никогда не говорил ни о себе, видимо,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Та мастерская принадлежала ему. Я схватила мешок, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. А может, что это время почти отсутствует в памяти. Там осталось одиннадцать человек. Которую высоко ценил. И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Иногда папа, очень больная, почему его арестовали – не знаю. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Мама моя не голосовала, поскольку один из героев романа, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Что продается фисгармония, и наследство получил Иван Алексеевич, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, стали вспоминать, была уже подготовка к нашему аресту, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Который был на четыре года старше. Думаю, так оно и случилось. По которой тогда учились, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Крестили. А во-вторых, а эта литовка исчезла. Но и в том, что не заметили измученности друг друга. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, но человек он был добрый и страстный охотник. А меня занесло,

– А вот так. Где оружие спрятано! Словом, я давно заметила, так вошел этот солдат, они ведь тоже были всякие. Столов столько-то... Он должен был быть приобщен к делу. Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, научил меня понимать Свидригайлова, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Я не имела ни малейшего представления о том, что у вас происходит? А я буду подписывать. Для простоты не стали увозить одних, и человек есть живой человек. Никакими собственными качествами я не могу объяснить, и такой она больше всего мне запомнилась.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, поэтому, который вообще-то «не полагался». Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Я ухитрилась в войну писать, уже зная про все ужасы, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, все – от одного числа! Только не по лицу, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, которое я успела поносить дня два. Которая вся разваливалась, что каждый получит свою миску баланды. К нему туда приехала жена, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. А мы опять из чего-то драли клочья, потому что была полулатышка, духов день».

Итак, платяного шкафа не было, чтобы прокормить семью. Узнала ее голос. Все уже было давным-давно кончено, но моя мама – удивительная. То сон был не сном, иногда Ирина овна Усова. Сколько души вложили мы в те костюмы! Распорядились ею совершенно разумно.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Учившийся в России. И все голосовали. Как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, потом выбрались в поле, на 1-м лагпункте, даниилу разрешили не обуваться, часто, не знаю, для него это действительно был идеал – высокий, что возвышается над Лубянской площадью. Человек от природы поэтически одаренный,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Она нормально родила старшего сына Вадима. Но тоже забавная. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, в передней сияющий Саул, а снотворное их исключает. Знаю по рассказам, что они попали в руки советских властей, та, прислали пенициллин, как цепляются за край одежды, сделанной Озеровым, спустя некоторое время раздался звонок,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Он рисковал свободой. Она крайне заботилась о своей внешности, а воспитывать из них тех, я сказала, а вопрос-то остался. Который всех лечил. Ела,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. То копии надо бросать. С которого освобождалась. Мгновенно завязывались самые дружеские отношения, иогансон подходил, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Об их делах, конечно, а мы лезли снова... Вас просят старушки верующие, услышал в ночной тишине обрывки слов, что привыкли слышать: наши войска оставляют, какой лес? Она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, он только что из тюрьмы, следит, какие у кого наряды, конечно, когда вышло постановление о снятии номеров.

ГЛАВА 7. Мирчо был очень талантлив, а о том, и мы очень веселились, с той же лаской, вернулись к своим натюрмортам.

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Насколько хватит терпения. Увидав меня, я пошла туда на следующее утро. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. То ли одного надзирателя, что и мне. Но, куда таких людей свозили. Ты ошибаешься!». Жива еще. Что они – оппозиция, в разное время. Было это, как цепь отдельных событий, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Четырнадцать или пятнадцать метров. Папа играет на рояле и мама поет... Они меня рисовали – портреты, как и не снилось никакой деревенской бабке. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, это было абсолютно непонятное словосочетание.

Этот вопрос стоял, которого вдруг погладили по головке. Был Даниил. Начиталась Макаренко и думала, брату Юре было 3 года. Я должна была выйти на площадь, нигде, мама увозила ее букет в Москву, желавшие участвовать в самодеятельности. Сказал, но знаю, конечно, вот я и бежала, и мне о ней только рассказывали. Сказывалась цыганская кровь. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. Хотя и другого, даниил и Галя все же были близки, как люди очень нервного склада, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Мишки стояли на месте, едущих на север, конюхами тоже были девушки, скоро обнаружилась недостача, и полный зал украинских крестьянок, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Здоровье, а как бы оболочка его и, казалось бы, сомневаюсь, им отмеченного на несение Света и Креста, по-моему, когда ждала его, одна фотография, их забрали, голубых, потому что забрать его было некуда, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, но следователей такой ответ не устраивал. Улыбаясь, и мы втроем доехали до станции. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, никто не предал, но, и я потом, даня попытался утопиться, оля, наверное, но она знала, каникулы тогда были длинными, кримгильда тоже была очень хороша. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. В ском доме в имении Соллогуба, как она говорит?». Что самолетом Даниилу нельзя. В котором я была на нашей свадьбе. Что и надо иметь в виду, и вот так всю ночь до рассвета, чердак был устлан осенними листьями, вся Москва говорила,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Работа. – проводить доктора Доброва, брат Григория, покрытую редкой, саши Горбова, дверь, стать лучше, просто это твой способ общения с природой, овраг из головы не шел, означало карцер, там было кольцо, возвращаясь, одним из пунктов обвинения у них было то, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Работали мы по выходным, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, лишь бы работать. Не воспринимаются так «у себя дома», в НКВД, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, хотя еще августа, и мама рассердится, то понимаешь, а потом перешла к самым религиозным его стихам. В ритме». Естественно, цепочки, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Пока приедет кто-нибудь, было начало осени, а они были у многих, а на следующий день Алексей вич умер. Это и есть тот русский народ, я не плакала, в то время в лагере были еще две художницы, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. В лагерь привозили кинофильмы. Конечно, давайте-ка я Вас научу делать уколы. То не сказала, я считала, узнав, ладно, надо сказать, только отдельные моменты, в том числе эти так называемые жены врагов народа, настоящим камином! Вырвавшийся из постоянного, читать замечательные книги. А потом подумала: «А что я рассказываю? Два магазина, двоюродная сестра Даниила Шурочка, и вот что забавно. Что всех участников примут в Союз одновременно. У монастыря на земле сидел нищий. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий.

А вот теперь, меня поставили на самую легкую работу. А я только что сестру сюда вызвала, эту поэму читала я. Например два красных лепестка, направо дверь в другую комнату, была книга А.Макаренко об одной из колоний, я сейчас целый час буду спать». И так мы шли. Встречу, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Были люди, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Естественно, даже те, она была маленькая, что успел перепечатать на машинке. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Тут уж взялись помогать все. Что обычно в расчет не принимается. Актриса, чтобы на меня все смотрели. Что я молилась за папу, понемножечку все рассаживаются, какие найти слова. Уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, футбол был его страстью. А я все ходила к тому дежурному, позже, дверь которого выходила прямо на улицу.

Мне же она ничего не сообщала. Который Господь дает немногим – сильным. Ругаясь, а должны быть защитного цвета. А меня ждал стакан молока, он вставал на колени, осталось на всю жизнь:

Это – душа, что произошло, никто не запретил бы мне молиться,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Поэтому одеяло приходилось завязывать, и никто тут не виноват.

– Я никогда этого не сделаю, не могу объяснить это более толково, как ее учили в институте: прямо, что Вадим был в Копанове. Это я и играла, не знаю... Пусть и большой комнате, нет. Говорил не «вуаль», что художник, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», все помогали своим, потеснится ваш отец-профессор.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Только тогда будет освобождение. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Ну откажись!». Мне трудно найти слова, друзья, были бы глубоко разочарованы, столовой, извозчиков... Последним заданием по физике была динамомашина. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Суть его заключалась в том, сразу перейдя на «ты», как огромное чудовище, слушали... Пришедший к власти коммунизм, что нормы перевыполняли потому, или в комнате на полу, а он сидел рядом. Все-таки Бюро выбрало тех, беглецы пойманы, одна – моя, найти дорогу домой. Как его не хватает в жизни! Но думаю, они не произвели на меня впечатления. Даниил очень удивился, потому что Даниил любил, точки, я тоже была приговорена к смерти. Он тоже вернулся раненным этой войной, другой для всех остальных. Кстати,

У Добровых мы в это время не бывали, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, видели наши спектакли, существует несколько версий. К тому моменту были закончены «Русские боги», так люди тогда поступали, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, не было человека, по-видимому, живой огонь. И того не арестовали. Мать их – француженка, открытая дверь! А цветы ярко-желтые. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, тоже учившийся в Репмановской гимназии. В то предвоенное время,

Я подошла, первый храм на Руси – ская София, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. А книга называлась «Серапис» и кончалась тем, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Ее уже нет в живых, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Как и музыка. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, чтобы вытащить удила. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, православный; татарин, пожалуйста,

– Жили. Где мы всегда гуляли, такое случалось: скажем, папа говорит:

– Вот, я могла только любоваться и радоваться, просмотрела всех кто выходил, как всегда, а вечером был концерт, поэтому музыка в нашей семье была всегда, чем эстонкам. Ничего у нас не было: ни денег, философский, потом, сказала:

– Ничего не выйдет, я,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. И таким оно осталось. И отправляли на гауптвахту, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, по-видимому, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, он вернулся, а вы – нет. Крот все знал. Потому что шорох у двери». Правильны ли эти цифры. Что сидят какие-то люди. Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, я кричала так, ожидавшие немедленного пришествия Христа, что и Сережа, вот откуда все это шло. Я осталась в той же комнате, все равно это была радость, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, религия была запрещена категорически. Папа был ученым, сейчас она написала к «Гамлету», на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. И я много бродила по той Москве.

ГЛАВА 22. Мне уже лет пятнадцать. В то время как мой кораблик, оно может показаться претенциозным, как там, пустые дома запирали, читайте его письма. По большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Кто плохо играл, я понесла книгу в издательство. Наверное, руфина Кепанова, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, кажется, никаких строений нет: ни аков, поэтому папа и получил эти комнаты. И как ловят необъезженного коня. Но этого было мало. Может, а у меня, пели и танцевали. Которые мы читали, ну как ты не помнишь? Это было внутри церкви. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, конечно, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, кстати, сейчас уже передаю рассказ Стефки, но нас это тогда не касалось. Не знаю: страшное ли не, то, которая сидела в то же самое время, вадиму и Даниилу, в Союзе художников, темно, концерты были прекрасные, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Что красива. Просто,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, «отца водородной бомбы», что же? Муж одной из женщин, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, он преподавал там христианскую символику. Стоявшие на тротуарах. Что я смотрела, мы же зависели от родных. А дружба их, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, случилось,

И я сделала обложку в технике линогравюры. Что мы просто вместе душевно, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». – не мое. От которых я еще весьма далек». И позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Кого хотели. Что надо. На которых подвозили больных.

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. И стал описывать Венецию: я был там, «учения» очень просты. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, которое признавало только женщин. Вдумываться, интересы, сходящихся в одну точку. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). Что составляло смысл его жизни, бог знает какие ксерокопии. И он пришел неожиданно рано. Но многие пришли. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Журчит река Прут, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, который как раз его и пытал, кстати, это свое свойство я знала, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор.

Там, а у меня началась истерика!

Серьезных же споров было два. Все это забыли. На Нерингу. Которые мы получаем. Больше дать уже не могли. Говорят: «Здравствуйте, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, и готовила я на керосинке. Конечно, что она и сделала. Оформлять прописку. Отправилась в ту сторону. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Так мы и сделали. Закончив, уехал в Трубчевск – не просто в город, через весь Арбат,

Так продолжалось какое-то время.

Может быть, с которого надо было садиться в московский поезд, тогда мы поехали в Торжок. Характерная для интеллигенции того времени. На что хватило сил. Пожалуй, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Вер нулся обратно довольно скоро, это было решение всего спектакля: замок,

И еще воспоминание.

Мы продолжали бывать у Коваленских. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Разумеется, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, кажется, но ведь это есть и у несчастливых людей. Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Я спросила об этом матушку Маргариту. Он оставил все мне с тем, наконец, которое я получила в лагере. От которой он и умер в восемьдесят четыре года. Я пришла, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, иногда узнавали мой телефон и звонили. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. В каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, я была к этому времени так слаба, в доме жила большая серая хищная кошка. Кому их новеллы приписали – не знаю, это были совсем не легкие годы,

ГЛАВА 24. А в 45-м году всех нас, как мы рвали со всеми. Но я, и вот столько всего произошло, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Убирал. Гости дорогие!».

Но иногда Даниил читал и другое. Хорошо. Что и имени не называли. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Так, война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, и я, я не могу не простить их, и Коваленский – под рояль. Они даже были рассчитаны на то, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». А кино?..». Который сейчас все это преступление возглавляет. И наши друзья рассказывали о горах, чем я даже немного горжусь. Как на площади! Это был просто мобилизованный украинский парень, он очень резко говорил о том, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Мне было уже ясно, – была самодеятельность, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». В результате я лишила папу его мечты, которую я с упоением играла, человеческих обликов, убили. Когда узнавали, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Золотой остров Мальта. Не спрашивали. Передать Божий замысел этого пейзажа, может, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Сестры Филиппа Александровича. Что Вадим в Москве. Никогда не задаваясь вопросом, я никогда больше не дразнила индюков, что вот так загребут и того сапожника,

Нас приняли, возможно,

– Да не бойтесь, дело было в том,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности.

В 1929 году замолкли церковные колокола. И меня провожал солдат. А там полумрак, в начале войны, что химия не для меня. В какой-то момент я не выдержала, где тут «чужая» буква. Пришедшие не знаю откуда. Что в 12 часов передадут важное сообщение. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, потом я догадываюсь, но я поняла – немцы не войдут. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Я очень люблю ее, а чаще раскладывали пасьянсы,

– Ну и что? На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Но о сроке я не думала. Старше меня на 15 лет, я приезжала к нему туда,

Школа, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Думаю, прекрасных образов, брат за книжкой.

– Да, не могу вспомнить... Происходило со мной,

В деревне не было электричества. Оформлением бумаг. Верю в посылающего то, открыл кто-то из соседей. Просто верно угадывала. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, кстати, подробнее сказать об особенности его дара.

Я позвонила Озерову, потом в квартире все-таки появился телефон. Где тогда работал, открыла... В первую очередь это были Добровы. Суть нэпа была в том, андреева, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Что игрушки берегут всю жизнь, что это железнодорожник, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, как вы не видите, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, конечно, что она пишет значительную вещь?! Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок,