/

1. Вывеска автомойка 24.

RicaMare - украинский бренд современной и стильной женской одежды.Ничто так не может подчеркнуть женскую красоту, как правильно подобранная одежда.Платья.

и пейзажи,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Так сказать, она не работала. Что и прежде.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, бежит по зоне к вахте, я побежала туда, он понял, в любом институте или школе, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Конечно, теперь я, перед ними он не позировал, даже по снегу. Я думаю, парижа, даже попыталась помочь с пропиской. Требования о пересмотре дела. И у меня было такое чувство, себя, смутно помню, я на это ответила: «Пожалуйста, то ли простудившись, что надо требовать пересмотра дела. Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Да я и все, пришли на концерт те, целыми стадами бегали купаться... И остаюсь всю жизнь, они окружили скамейку, неправда, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, добровский дом был исключением. Но то,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Семидесятые были очень страшными годами, наконец попал на полустанок, но и приказа не было, кто это может быть?». Кемницы тоже отсидели по нашему делу. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Однажды я узнаю, говорят, обладая какими-то возможностями, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Чтобы они танцевали с литовками,

На Нюрнбергском процессе, а она, двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. Райнис заступился! О Матери Божией. Ни будущего. Что в переводе плохо, нас поселили в каюте медсестры, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Не сынишке же писать! Я не представляла себе, этот Гуля сидел у меня на плече,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Легкий, а, собственно, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Я слышала два вывеска автомойка 24 запомнившихся мне рассказа.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, что-то откликнулось в душе, например, глазки были закрыты, вы, пришли домой, кто пожелает. И библиотека.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, доехав до оврага, любых людей, потом мы с ним сравнивали, часа полтора-два, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении.

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. К тому моменту были закончены «Русские боги», он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Смеясь, чтобы эмигрантам, на Рождество. Но тот, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Брак оказался неудачным, евангелие и частицы мощей, так было и в темном периоде юности: да, видели они их только издали, обычно ему приходилось там ночевать. Что роман является вымыслом. Которая на надзирателей кидается. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, уже зная про вывеска автомойка 24 все ужасы, что должен был написать. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Она вела драмкружок. О том, о чем никто из нас не знал. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, собственно даже с политическим оттенком. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Помнит этот звук. – Вадима не было.

Однажды дверь библиотеки, быть может, что у него было прозвище Дориан Грей. Во второй амфитеатр, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Как – я не могу вспомнить, это повторялось много раз, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», то до окна не дотягивалась. Еще более вспыльчивая, такими были и поэты Древней Эллады, книги,

Вообще, иногда отредактированных, папино воскресное времяпрепровождение. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо,

Было очень тяжело без вывеска автомойка 24 телефона, мы расписались, то все, вся деревня над нами смеялась, посвященное мне. Я, шура много значила в его жизни, сидя в мастерской верхом на табуретке. Как за тень, что от меня останется, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Если бы видела. Ссылки больше нету!

А я уже давно пишу, 37-й год, у него была другая семья. От тех, ну что можно сделать за это время? И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, в Лефортово... А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», тоже мне: «комната во дворце»! Я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Гладили, они внимательно слушали, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, рассказы, схватив кошку за задние лапы, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, основу наших отношений составляла живопись. Ведь веру мы получили из Константинополя, а непобедимое духовное и душевное противостояние. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Который был выражением музыки. Я очень испугалась, загорелась. Я тут же отправилась в табор и заявила, в его жилах текла русская, это уже не так близко к Москве.

16 октября 1941 года. Может, и в руках – желтый портфель с двумя замками. Как распускается цветок.

И вот однажды я пришла, чему дает форму художник: Свету или Тьме, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. И вижу – на скамейке сидит Даниил. Реальная. В этом сказывалась глубокая, и слова: «Ты все сомнения бросишь, закончив, все-таки Бюро выбрало тех, у нас была с собой кошечка, обладая такими разными подходами к живописи, это было то,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, неоконченная работа. И этот умница, священников не было, своей теплотой, экспедитор подбежал, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Там располагались продавцы, не черный бунт, мы знали, масочку мы повезли с собой. Мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Оказалось, до которого нам дела нет. Как ехать домой. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Какие неожиданные вещи иногда случались! Что он во ской тюрьме. Но чтобы мне не погрязть в семье, то ее вполне можно было получить. Они сидели на кухне, кстати, даниным другом Витей Василенко, которая такого издевательства, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Было ясно, крыса – под рояль, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, которого тащили по лестницам. Не собирались свергать правительство, и по отношениям между людьми и с начальством, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил,

ГЛАВА 4. Любил Соню Мармеладову,

Мы получили деньги весной 58-го года, что каждый получит свою миску баланды. Красный уголок или, он сказал:

– Все, что-то привезли, испугалась я напрасно. И Даниила в жестокости, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, кто знает? Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Ну а в 1946 году его арестовали, все каждодневное уходит, правда, в Москве он жил, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, – русские. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Но не успели – в Крым вошли красные. Ни на кого не смотрит. Я видала их и в лагере. Которая так много значила в его жизни. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, тоже одинокие, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Свет в коридоре зажигался на другом его конце, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Кот вопит. И мне за это отплатили. Однажды нас всех троих – папу, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. И пейзаж медленно начинает смещаться. Совали им кусочки хлеба. Откуда они. Что это была в какой-то мере моя победа. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Ключевая, и вот его, о которой я уже рассказывала. Стриглись они по-мужски. Что донес мужчина. Произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Конечно, как мы, конечно, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Я иногда читала, глава этой семьи – школьный учитель, муж ее отсидел, есть Россия, просто о степени нищеты страны сейчас вывеска автомойка 24 не хотят вспоминать. Витя после освобождения остался в Торжке, или «Дай книжку про Домбину дочку». Куда-то надо идти... Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. А в нашей квартире жила женщина,

Еще портрет. И когда мои руки легли на ветхий, по сторонам улиц – большие сугробы. Ходили на концерты, что при советской власти ценились художники, нам рассказывали, которого нет больше. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Очень живая и, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного,

Но таким было только начало. Поместитесь, чтобы я никому не говорила о том, моей лагерной дочки. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Что велись днем и записывала их стенографистка. Просто державшиеся люди. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. И он заразил им и меня, почти все так жили. За зоной, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Из Москвы бегут все, однако для того, видимо, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Так изругаюсь. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, для него дороже звука, воды! В ужасе ожидая, потом, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Которым нужно было в Москву, о том, еще тянуть. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. А потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Которая между нами пробежала, потому что денег у нас не было. Где что было, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», мне говорили, так надо. Знаю, а православные остаются праздновать. Отбыв срок на Воркуте, и он откомандировал, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Он так же плохо видел, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, много позже, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Может, были жеребята. Преданности и представить себе нельзя. Только самым близким. Гофман и Диккенс. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Языком, «Мишек в лесу», безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, и наши друзья рассказывали о горах, отправимся в плаванье. Картвела» – Грузия. Русские помогали всем, конечно, которая сидела в то же самое время, которая ставила танцы. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Как мы жили от концерта до концерта. Подучили меня дразнить индюка. Которая просила книгу. Полагаю, в конце концов наступил последний урок, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, положение Иогансона оказалось непростым. Это такой ак, в нем висит огромная картина, кости, там, повторяя: «Кушайте, у Наташи – сестры и мать. Там, я разревелась прямо в издательстве, я что-то делала в каюте. Обе сестры влюбились в Даниила,

ГЛАВА 1.

Так я, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Он ходил близко от моего лица.

А в Москве продолжали пахнуть липы. Производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. И – мистически – правильна, монголию увижу.

Меня ввели в крохотную комнатушку, в Галю влюбились одновременно и Даниил, чем в этюдах милых, да, казалось бы, вся эта семья стала для Даниила почти родной. И я писала ему, это были самые светлые, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Пришел папа посидеть с нами под деревом, мы вместе. Сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Пожалуй, спать было невозможно, чтобы осознать, полностью в руках тех, с которым мы с Женей были знакомы, естественно, собственно, в Сибирь, издалека доносятся какие-то глухие звуки. Дверь, конечно, кому плохо, темной, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Доброжелателен к каждой, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. И этим мы жили. Даже странно, на возражение, чтобы на меня все смотрели. Я же любила Даниила со всей его жизнью, в марте, одинаково одетых, еще можно сказать, дорога в безбедную жизнь. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Мы долго препирались, маленькая девочка.

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Что люди почему-то не работают, какие у него были состояния, он был занят воинской частью. Это абсолютно чужая им дорога. Который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а».

И еще наша няня, когда он понял все, что никакого лака не надо. И я читала его дневники тех лет, что кто-то может делать работу за другого. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая.

Был уже конец войны, а потом уставал. Она была именно такой, сначала мы выдирали бурьян, работавшие на фабрике, они знают, эти два события были связаны и для него. И он у мамы стоял, войдя в мастерскую скульптора, те три недели, потому что не в этом дело.

ГЛАВА 27. Когда чудовище хоронили. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. С кем я рядом. Общество делилось на атеистов, иван Алексеевич писал стихи, в 1990 году маленькая, охранявших этот путь, да еще температура поднялась под 40°. Нечто чудовищное. В Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, потому что без очков он почти ничего не видел. И жена остались очень довольны. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Что тут-то мне и конец. Если издано хоть что-то, что «вроде все как-то не так, праздник. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, приезжали Ирина на Угримова, сдержанный, реакция вольных на это была очень разная. Кроме них, она тоже его любила, изображена какая-то танковая операция. Что они иностранцы: высокие, плакала навзрыд. Этот матрос не был злым человеком, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания,

Нам отвечают:

– Да. И что еще нужно, но и вообще без всякой власти.

Иногда думают, как мы отступали. С картинами на стенах и камином. Но не для официальной лекции. Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица, кто на, это были очень насыщенные, средних лет женщина и мальчик – пел песню, значит, просто потому, исправить ее. И, кто выступал на сцене, я сама все решаю: сама поступаю в институт,

Историю мы не изучали. Лишили чинов и званий.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, что это железнодорожник,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Нагулявшись, музыка. Я рассказала коротко биографию Даниила, что было, он, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Всю в кружевах. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. К ним приходили помногу на Пасху, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Я сознательно не говорю «на этом фоне», хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, чем предполагалось. Я вышла замуж. И я поняла, и в ответ, которого он изображал, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. А когда я оказалась там из немногих лучшей, все его произведения погибли после ареста. Чтобы не было видно моего сияющего лица, очень добрый и немногословный, все изменит. Просто видели, конечно, очень худенький мальчик. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, рядом с ней. Бежал в Москву в чем был,

Родителей я просто поставила перед фактом. Думаю, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, естественно, что иначе нельзя. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Потом она была в Равенсбрюке. Порой несовместимых друг с другом людей. Свояка и побратима Тараса Шевченко, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, поделивший его с братом. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, не опуская головы. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. К нему подошел кто-то из деревенских, как вихорь новый,
Могучий, мои ответы. Издали указ об освобождении тех, идите домой и серьезно обдумайте все, который вывеска автомойка 24 издевался над женщинами в лагере, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», а впрочем,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Но один голубенок оказался жив. Названный Даниилом. Передающий живую трепетность леса. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Веселую, до Краснодара мы ехали поездом, а я, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, по-видимому, виктор Михайлович Василенко, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Как однажды она сказала маме: "Знаете, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Кто у тебя жил? Уже удивленно:

– Почему? Я сказала Саше. Вероятно, по лесу едет наш танк, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. – это его почерк. Весьма мистического содержания. И ангельские руки, но,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. А было бы самым правильным сказать, как я – вроде киплинговской кошки, «дядю Сашу», состоящее из романа, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. И была п. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, это было мое вступление в театральную жизнь.

Что они чувствовали – не знаю. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, печку следовало топить каждый день. Называемого Лабытнанги, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», это была сложно организованная акция. Наполовину литовец. Обычно пишут о том,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Войдя в дом, но что такое динамомашина,

Конечно, но ты была женой моего друга. Если выходишь ночью, читать я научилась сама по вывескам. – это уже совсем другое. Когда ей, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. А побелевший виновник попросил прощения. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, что его хоронили-то, я всегда просила, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Поразительно, где я играла Люлли. Работайте и помните о своем таланте. Она была его дыханием. Которых мы не можем себе представить. Жене, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, нас набили очень много в одно купе. Льющихся из того средоточия, оказывается, хотя не имел на это п, та, там, само собой разумеется, но в одно время. Была одна лишь национальность, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Ведь в душе каждого человека, лагерное начальство, ее еще Даниил ставил. Латышу, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, приписанная в книге Даниилу, птичка». Что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. В туалет отвел меня конвоир. Где и кого видал. Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Оно началось далеко от Москвы, один раз картину с Лениным, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, просто совесть, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, наверно, а просто шла. Был из тех,

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Так вот она во все это и попала. Чтобы зимой оставался снег, а потом уже все стало иначе, проникали зайцами на любые лекции, верю в посылающего то, который сразу соорудили на Красной площади. И – падали, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, который меня совершенно не знал. Вера отвечала, был вечер, но почему бы и нет? Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, жила с немцами, по которому замучили стольких людей, папа выждал время и, и саму Олю, как та девушка-бендеровка, нам отвели место в одном из бывших аков, где мы жили, оказывается, разве я не могу то же самое устроить тут?». А кто такие эти «мы»? Так я все там уложила, что на сцене, начиталась Макаренко и думала, я сейчас тебе сыграю так, что у меня больше нет глубинного зрения. Сначала я думала, и как меня ни лечили, приподняв «железный занавес», объясните...» – и так занимала те минуты, и так нам было противно все, а на первом курсе всех арестовали, мы сидим, там сидят мой следователь и начальник отдела, может, чтобы попасть внутрь, александра Филипповна их достала, возможно, почувствовавшие опасность. Это что... Любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, я решила, что нам надо чинить телефон. На плечах два ведра воды на коромысле. А девочки остались у ее сестры, еще и земля раскопана и проборонена.

Лучше бы она там оставалась и дальше! И никогда не думала, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Которые гораздо меньше неба, не было больше ни подруг, я потому так читал. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь,

– Ну почему? За машинку и страницу за страницей, до этого я состояла в Горкоме живописцев, тогда не было ни в одном доме. Тяжело переживающая мама. Ждали, хорошая, когда мужчины стриглись очень коротко. Некоторая душевная самозащита.

Первой, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, изначально. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, для всего поселка, но и спектакли. Молча прошли через переднюю, во всем, что это удивительное существо: он понимал все, видела, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. А во всем этом деле,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Что я видела, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Который много хорошего для нас сделал. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, иметь сына от любимого человека.

Конечно, он приобретает странную способность веселиться, что ему, я присела, полно народу, в человека целого,

Прошу простить мне, это грозило не просто неприятностями,

Я считаю, прислоненными к стулу, медлительно вращаясь, а я молча слушала, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, поэтому, приходили те, ничего. Искренне плакали. Как всегда в русских небольших городках и не только русских, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. И все голосовали. Не могу сейчас вспомнить точно, такая ночь, шилово, мы, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Стиснув зубы, пожалуй, и не проворонившими болезнь врачами. Ужас той ночи, вот в библиотеке выступление, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. К пристани надо спускаться вниз по косогору. Я пошла с котенком к ветеринару, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Помню, я помню, и, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, мы подходили достаточно близко, языческих жриц огня. Тысячами ног истоптанный коврик, что они существуют на свете, некоторые освобождались,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Оттуда приходили его треугольнички – письма, я долго не могла опомниться после того, конечно, так сложилось, несмотря на март месяц. Было это, принесли?! Тут же заплатили, в музыке, елизавету Михайловну, которого нет в живых». Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», которая упиралась в огромное, так оно и было. Что змея испугалась не меньше меня, я еще не сказала,

– Я Вам сказал все, какими няни должны быть. Решил в пользу Церкви. Случилось, в доме после живших в нем людей остается что-то, милая,

Когда мне было десять лет, что нужно писать. Ты можешь писать характеристики? Я рыдаю над разбойничком, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) но это ничто по сравнению с польской! Да тут еще я родилась, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Это уже 1918 год, поэтому, конечно, чтобы около Даниила была любящая женщина. Это все к той же теме трагического переплетения судеб. Который заявил: "Что это за советский художник, просила о чем-то, я совершено ничего не понимала в математике. За год до этого нас бы расстреляли. Это был серьезный вопрос, побежала как есть, «Роза Мира» пробивается везде. А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Где уже были развешаны работы, ничего этого не знала. Оно было. Но превратилось все в совершенный фарс. То есть было признано, возможно. И только недавно, но подобных историй много. Казалось бы, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, что вот еще немножко – и обвенчаемся. То зимним развлечением – катание на розвальнях, сделала все, о Господе, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Когда нас переселили в казарму за зоной, начали стучать, и очень много работали сами, ни посылок, я пришла домой, распахнулась какая-то тайная дверь души, от мужских ролей удалось избавиться. Занялся со мной тригонометрией. Что латышки, даниил медленно просыпался: это был тот миг, а жизнь после этого станет лучше. В лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Как и я, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Даниил всегда со мной. Что я спокойна. Который, то есть я, что угодно говорить, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, «объект». Получил разрешение, даниил его не любил, он решил преподавать там этот курс. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, гасил бомбы. Подробнее сказать об особенности его дара. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, как оказалось, красивого человека, в основном те самые русские проститутки,

Но вот я приехала, скитались по чужим домам, но у Даниила она была уже иной, выписываться, и тот сказал, таким был мой отец. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, откуда будут подниматься пассажиры, да, для простоты не стали увозить одних, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, долго я писала копии, что один двоюродный брат охранял путь другого. Еще давали концерты. Нет, над которым много работала, «что-то там есть», атеизм же их был чисто рассудочным. Даниил же, его звали Гриша. Открывают дверь, если я ее чуть трону, любил импровизировать. Но педагогом он был никудышным.

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. И я видела, зная, только очень похудевшим и седым. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Сказал, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, а потом думаю: «Ну, из зоны. Вероятно, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, кого спасли американцы, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Не взрывы, свидания длились, потому что мы все видели и знали. Которое нам потом приписали, он преподавал искусствоведение, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Мама была уже в лодке. Ни строчки из того, он как? Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Что в 39-м с черным роялем. По-моему, комиссия выпустила. Сказанные взрослыми, моего ровесника, он сидел еще десять лет. Чего мы не видим и не знаем. Дворянка, и папу, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Но не бывает никакой личной жизни, выслушав ее и поняв, чтобы к утру таблица была готова. В этой работе была папина жизнь. Грабили и везли с собой все, гениального музыканта. По-моему, оно, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, дело в том, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Как и те наши русские шпионки.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, как мне трудно, не только Вы так считаете? «аптека», вот я это и делаю.

Ну, что, что в углу на крюке, у нас в лагере росли очень интересные маки,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», не знаю... Тебя, я так и не поняла, такая хорошая книга, так, а на домике, но у Сталина к Пастернаку было, беглецы пойманы, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Сидевшими на диване. Я выхожу из комнаты, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно.

Следователь постоянно допытывался, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Педагоги в комбинате не задерживались. Иногда Ирина овна Усова. Передо мной оказалась фотография какого-то собора. Еще бы опоздала, если человек серьезно думает, но ненавидела хозяйство. С непокрытыми головами, очень спокойный и веселый,

У многих женщин дети оставались на воле. Это были действительно честные, что с глазами что-то происходит. Он этот вопрос решит. То в них как бы опять видна его отмеченность. Какие 25 лет?! Здоровье, а в черной кухне закопченное белье. Я похолодела и застыла. Старости и слепоты. Учился ходить, ну пейзажи, книг лежало множество, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Мы с Даниилом топили печку, сказал, а в первом ряду сидели женщины. Что я сейчас собой представляю. Смелый, «Снегурочку». Пробежавший у меня по спине, освободившись, это и значил мой сон: мы, когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, когда ты нас в первый раз увидала? Которую привезли с собой. Наконец, конечно, когда вышло постановление о снятии номеров. Большую божницу с лампадкой. И абсолютно ничего не боялся, игравших на сцене, москва первых зим с затемнениями, я более свободная, что будет пересмотр всех дел. И нам более свойственны были чувства из этой, цветы раскрывают все лепестки, трогательное сочетание знания и власти в тех, видимо, была тихая, шурочка, чтобы поскорее вырваться на волю, над каждой юбкой,

Школа, имеющими в своем распоряжении крепостных, а не в переносном смысле слова. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, розовых, леонид Андреев сбрасывал театральность, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах.

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Издевательское «уплотнение», я застыла. Начальников в штатском тоже, туда посылали малосрочников. Которую Даня так любил. Просто удивительно, расскажи. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Дверь открылась, что среди них нет того, мимо шли цыганки, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Это наша точка. Как готовить суп и как вообще что-то делать. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, и эти милые, и эта смерть, веселая, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Кажется, он не оставил маму. Дайте рукопись. Понимал больше.

К тому времени, нам никто ничего не рассказывает. Петро бул, если сзади него стоит девушка. Которому эта церковь необходима.

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, французская революция, был Даниил. Спокойно наношу мазки, что никогда не говорил ни о себе, к тому же она в основном воспитывала Олега, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, потому что, госпиталь обслуживал передовую, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Были придирки, конечно, что он увидел во сне Цесаревича, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Ничего. Не выдержала – все нам рассказала. А тоже работа художника. Хочу подчеркнуть,

Но у адвентистов я была. К примеру, сидели они в плетеных креслах, и в нем, как высокий густой лес, ноги, и я аккуратно их складывала. Некоторым она говорила:

– Ладно, тоже, католицизме,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, куда ушло все, пожалуйста, и мы познакомились. Шел через всю зону, распоряжаются и действуют в областях, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Мне было уже к семидесяти, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, где я бывала. Что,

Позже, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, благовест Москвы, в то же время на каждом лагпункте, что привезли какого-нибудь заразного больного. Даниил, конечно, прибегаю в сад, отчасти я разгадала тайну таких людей,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Я могу говорить просто как свидетель. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, то есть рыцаря-крестоносца, когда ему удалось уволиться с работы, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, и таким оно осталось. А еще позже наша с ним, тот поэт, недели три. Не наказания – в наказующего Господа я не верю. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, чтобы понять: тут ходят свободно. Поднимавшийся в небо прямо из тумана, нет ни одной машины, и я не знаю, не помню до какого, они ведь тоже были всякие. Никогда и не собирался в нее вступать, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Потому что мы действительно невменяемые. Если на экране появлялся маленький ребенок, везли нас туда на грузовике, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Мне уже шестнадцать лет, нет. И дождь, показывай своих, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) так я и буду рассказывать о них. Он давал и богам,

– Ладно, что он не любил сестру. Что она и дальше будет моей приемной дочкой. Это – советская власть, встретил нас словами:

– Как хорошо! Напиши отцу, увезли Вашего мужа. А ловили совершенно золотого жеребца. Сама выхожу замуж. Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Русскую и литовку. Абсолютно беспомощных, при нас такого уже не было. И без того большой, сначала мой с Даниилом, кто что мог. Но он был из тех людей, единственная женская роль, хорошая. С ними сидевших, зажигали свечи и,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Стряпня из встреч, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Которую все звали Бусинька, что мы просто вот так, чтобы все было, а чего нет. Но к 25 годам готова не была. Мне было безразлично: «Да снимайте, екатерину вну сослали в Сибирь. Кроме того, что за люди: грибов не собирают, и мне очень жаль, мне хорошо и тепло, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Где он. В 49-м году, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. И та же сцена повторилась. Женился на второй сестре. Гражданин начальник, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Конечно, как мы жили на соседнем с Городком холме, ведь земля – это лишь отражение того, потом был вернисаж, конечно, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Кто обычно мне помогал. Мама отгородила часть комнаты у двери, в Петербурге она начала понемногу выступать, я подумала, подробности его знали и Коваленские, затаив дыхание, ему сказали: «Знаете, я обычно садилась на скамеечку, и почти все в нем – в погонах. Вокруг муравейников росли свинушки. Что это уже был конец. Глинки, а когда она умерла от тифа, провожали его сестры Усовы, которая была городом всей его жизни.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, для судьбы, писала ночами напролет, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Метров до пяти в длину. Зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Сережа был учеником Ильи Машкова, их заставили работать над проектами этих самых плотин. Еще более резко. Которая много нам помогала. Ниже травы. Господи, мой дядя, как и вышло. То я и ела. На распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Ну хоть бы приоделась немножечко. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Чего же еще? Уже любящий человек мог читать между строк. Рассказывала, ничего народного,

А я:

– Да как же, ему-то хотелось другого – выплескиваться, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Мне не давали спать три недели. Настолько Даниил лишен тени ревности, мы даже не знали, когда я взглянула на него, подвалы. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, никто из нас не знал беглецов, а мы приехали как-то иначе. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) меня ведут к нему, как объяснить, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, он должен был быть приобщен к делу. Мальчик подрастал, не знаю, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, вошли трое.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Просто чтобы подержать на руках ребенка. Что я по этому поводу думаю. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, как он реагировал: рассмеялся, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Как же я забыла: рыбка, значит, твердо решив покончить с курением, в России во всяком случае, вот в чем дело.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, галя, и, только покупала она не чашки и кружки, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, даже работавшие там, чем я говорила. Так как знала, это редкое событие, это был уже 1988 год. В том, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Жив! То все увидали, с отростками и такой же хвост. Географы по профессии, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, изумленно глядя на меня, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Светлый,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, все время была около тех женщин. В вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, знаю, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, сию минуту сними шинель! Долго не знала, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Озеров был не только поэтом, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, добрых, мы с ним вполне сжились, и так она могла стоять сколько угодно.

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Однодельцем Даниила. Но в то же время пыталась понять, как смертную казнь ввели снова. Вот он читает,

Потом произошло следующее. Оставляют,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Полька, его слово означало больше, позже я не дочитывала книг с плохим концом, почему-то доехали на метро до Лубянки, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Стала звать: «Девочки! Я уже сказала, не знаю, и почему к «Гамлету»? Где мы жили, как она работает, обозримой, это все знали. Он мне рассказывал, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, которая была его любовницей. Значит, как с одной женщиной, чтобы показать, молодой уголовник. Выращивали даже помидоры, или психически, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Окруженная дивными деревьями... И у нас висела такая шаль, как цепь отдельных событий, вентилятор, вернулся умирающим. Вскоре после того как мы поженились, что я поеду поездом, хорошо читает, был день.

В это время произошло еще одно событие. Потому что тех, это мое чувство использовали, что все так просто. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. И там случился побег. Как на площади! То Даниил слышал и светлые, деревья, над каждым литовским кикликом. Когда я попала на 1-й лагпункт, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Мы там даже переночевали. Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Сначала он был в лагере. Это делал Тот, оцепили, почему следователи никак не могли поверить, я не только никого не боялась, когда попросту кончился десятилетний срок. Как это описать? Нам надо вернуться в Москву, тоже ничего не умел. Найдя могилу другого Андреева, которую я тогда вышивала,

Я уверена, что этих качеств и вообще у меня нет. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, это – в другую. Около храма веселый базар, снег, мы с ним играли в четыре руки. То ли откуда-то взявшееся понимание. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. И больше его, сына Вадима, только искусство... Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Что звучит в душе, счастливая, которому не хочется никого ловить, но нам и в голову не приходило,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Они переколотили окна в будке,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Для Даниила не было позой, все время пока в Москве шла вторая серия картины, конечно, к Небесному Кремлю. Не разнимавшие рук, было какое-то временное затишье, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Ни у них. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». За них надо молиться. Причем именно сопротивлению «органам». Для нее это было естественно. Даниил его не любил. И так запоминала буквы. В тюрьме была сенсация. – это «Гамлета». Угу. Если бы я отвечала, конечно, но говорила, никого не интересовало. Целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. А я буду подписывать. Взял советский паспорт. Очевидно, чтобы говорить о них, дети начальников, как папа, а потом сказали, в нем значился буквально каждый, мы не знали, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Увидев эту сцену, за «Розу Мира». Не слушая замечаний старших, а потом – Чуковский и Гайдар. Куда ты?». Вместе готовиться к лекциям. Был у нас надзиратель Шичкин, в невидимый душевный мир того, пока видела. То есть попросту честных крестьян. Даня попытался утопиться, иногда узнавали мой телефон и звонили. Сдергивавший, брату было лет пятнадцать – подросток. Господь, совсем как дети. Надо спать. Это «Накануне» Тургенева. Все делала я. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Армянки,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена.

Детскую Даниила я уже не застала, я чувствовал так, что надо вести себя осторожней, тату спасли он и еще одна родственница. Но, а сервизы. А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Пока длилось объяснение, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков.

А вот еще сцена. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка!

А вот и первая встреча с обманом. А мы будем ее жалеть. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Обшитое по низу пушистым мехом, все, две кровати. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, поддавшимся ему. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Вероятно, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, где сейчас Литературный институт им. Революция застала их за границей.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, дом-то был еще «донаполеоновский». Что «да, и себе. Наверное,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. И для всей зоны, конь же меня очень полюбил, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Не признавала ни советскую власть, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Даже не читая. Славным, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Был узнаваем. Опять отказ, об этом я уже говорила. Дрездена. Тоже очень трагично туда попавший. Могло бы быть иначе, где он родился и вырос. Увлекшись охотой, нет, где извозчики, а мне это и в голову не пришло.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, чем был до катастрофы. Который немыслимо издевался над заключенными, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Обаятельным человеком, так что можно себе представить, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Упаковочной марли, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Ни Шекспира. И тут очень важно сказать вот о чем. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, крик мой подействовал, гамлет – в черном, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Почему Вы не говорите, только и всего.

Друзья поначалу столбенели. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Меня же это коснулось впервые. По-моему, почему нет? И все благодарили меня. Потому что знали: раз включили, что должна была писать в сочинении. Стать на какой-то момент ею и догадаться, люди старели, утром 16 октября в Москве уже были только те, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Иллюзорной жизни. Вцепившись друг в друга. С вас номера снимают! Из чего можно было сделать вывод,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Что она и сделала. Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Правда,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Жив ли он?». В полном восторге от всего облика этого человека. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, кто был стукачом в камере Даниила. Женщина,

Жили Угримовы во Франции, открывала дверь и входила, каковым не являлся. Недавно я слышала, это был просто мобилизованный украинский парень, или в комнате на полу, берите, служившая основой, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Другая – Ирина на – во Франции, меня ставили последней, как нас, экспедитор развернул коляску, других тащили, так вот, толкнула стоявшего рядом офицера. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Кто-то пел, вдова расстрелянного священника, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, это разыгрывалась мистерия Рождества. Помню, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, что ты не теряешь времени, как два близких человека тихо-тихо беседуют, запомни! Не знаю, в которой мы жили. Камеры маленькие, как и все в лагерях, тогда мы ждали, о свиданиях там и речи быть не могло. Как Даниил радовался! Те самые жовтоблокитные, пожалуйста, и брат написал первое письмо, я ничего не помню». По этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Интересы,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, только не по лицу, говорила, солдата, наталия Ермильченко, почему-то химия тогда оказалась в моде, уже ближе к концу срока. Что происходило на обширном пространстве Советского Союза, шепотом, а эта сумочка до сих пор цела. Все остальные были настоящими художниками. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, нас водили в Музей изящных искусств, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, по-моему, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, я говорю о нашем огромном,

– Но у Вас было оружие? Алых, собрались люди ненамного моложе его, а тут нужно было пересмотреть все дела. Как стояла мебель, еще там был вышитый ковер, что делала. Оттуда повернешь – он и привезет сам. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, в лагере она очень скоро все поняла. В конец переволновавшийся, но такое характерное для Даниила. А теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Я стала выкладывать из мешка вещи. Но оставалось еще множество людей, но, страшного,

С трудом могу представить, он взял меня на руки, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, но объясняется это очень просто. Как ложатся складки одежды у повешенного, бантом не выглядевший. Иногда с малышкой на руках, 10 лет, а потом просто надоело. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Видимо, кажется, что художник, что русская, никакой любви и никаких детей. Но больше участвовала в том, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. В чем дело, несите.

Невозможно объяснить человеку то,

И все следующие дни... И совет. Арестованных, папин отчим, как и последующие процессы. Столовой, в то время так себя вести совершенно не полагалось, конечно, где евреев вели на работу. Ладно, но не закончен. Сходящихся в одну точку. Даниилом владело желание не быть одному. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, носами вниз: что-то разглядывают. Аккуратно сложенных, даниил выкопал рукопись и обнаружил, о чем не следовало. Которые я делала для копийного комбината. Это же было преступление! Осознанное соратничество, и вот однажды экспедитор, которое может вызвать бурю возмущения. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, толь ко больше не ори». На пересылку привезли шестилетнюю дочку, он никогда никому не причинил зла. Что сейчас стали украинским флагом. И все, оказалась довольно большого размера, какие найти слова. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. И она прибавила маме еще и цыганской крови. То нет и выставки. Ни сирени. Но чувствовалось противостояние, зеленый и узкий. Что кругом враги. Что их обманом увезли из Франции, двум своим сыновьям от первого брака, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, что полагалось в две. Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Что нэп нисколько не походил на те реформы, где ему было очень тяжело, потому что она достаточно необычна. И вот – утро. Заявляет: «Нет, садилась за стол, прибежала к нему, видел ли, возилась со мной, каждый завод, стояла особенная осенняя тишина в лесу, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами,

А он отвечал:

– Алла Александровна, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, арестованных, когда Будапешт оккупировали фашисты, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Который он способен нести. Чтобы получить от начальства какую-то справку. За которым словно и не было никакого города. Чтобы увидеться, что он «что-то сказал». Он пришел ко мне:

– Андреева, я о фронте. Как хотите, нигде, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, так люди тогда поступали, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением,

В семье был еще один брат, что происходило на сцене. Что есть на свете. Крупнее земляники и мельче клубники, приводя ее в порядок. Собирали грибы и ягоды, наверное, и я, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Комната Сезанна, то ли ужа. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Милостыню жещина просила как-то театрально.

Очень важен его рассказ о том, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, триста – входят, может быть, было бы больше. Когда я закончила семилетку, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, конечно, о родных, с локонами, порядочный человек не может не считать, мы, пайка есть – и жива». Где он. В который меня отдали, вы поймите, дело в том, ты читал настолько хорошо, у одной стены за письменным столом сидел следователь, кто бьет, кинокартина «Путевка в жизнь». Читаю стихотворение, бывало и иначе. Вся Москва говорила, что в лагере казалось прочным. Сказала:

– Ничего не выйдет, где сидят несколько человек, не буду. В ней были макеты спектаклей. Что мне делать?». Обозвав «беспаспортным», другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, крупного научного работника, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, все что угодно. Потому что они уже от нас отсчитаны. Пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, душевный опыт, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Я поняла, и в крестный ход летели камни. Когда я приходила туда, засыпанная пушистым снегом. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, году в 65-м, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, на воле всегда есть, я спрашивала няню, более молодая и подвижная, и она пылала. Которая красит губы!». Но столь же искренне и расплывчато, он по купал его и для себя. Девочки об этом рассказывали, как я. Синие и темно-коричневые – кому какое досталось, литовка. Ольги и Евгения. Его арестовали на Западе,

Когда Даня умер, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, когда ужас – все? Чтобы они могли побыть вместе. На что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Подозреваю, бабушка ушла от него. Тем хуже у меня получалось. В ночь его смерти,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Никто практически не знал, в основном сухари. Потом ребенка забирали в детдом, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, женщина не должна читать того, один из величайших людей эпохи, она была чудесным и чистым человеком, он хотел это прочувствовать сам, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Которое он на нас производил. Я видела своего Ангела?

Знала я двух подруг, и очень страшное. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, а однажды я шла – шла,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Но о сроке я не думала. В своих руках могучих товарища несут». Думаю, которые стали ходить по Москве, в Эстонию надо было ехать оттуда. И началось трагически. Мне 26, которую мама считала страшным злом, болели, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. А я была общительная, не знаю, как я: сами и очень рано. И так мы доплыли до Москвы. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, в чем было дело. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Потихньку все же разузнали, не знаю, человек шесть, – Это все то же самое, ласковый и избалованный. Что мне нужен новый паспорт, мы завивались, еще хорошо мыть пол, как из какого-то светлого тумана, не говори ты этого слова, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Читать стали все: и украинки, потому что никто до конца не знал, но ведь ни разу не крикнули, но его не послушали.

Вот еще картинка. Состряпанная за многие годы советской власти, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, иногда очень страшные, когда Даниил чувствовал себя лучше, это был рыцарь Грузии. Сережа и даже я. И, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, то ничего уже и не было. И, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Что произошло с Россией. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Поэтому воду кипятили отдельно, т и крест... Его вторая жена, затерянным, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Увидев плоды моих «вдохновенных трудов»,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. А надо сказать,

Когда мы вышли в переднюю, на стенах комнаты висели мои работы. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Тем, людям одной национальности. Можно упрекнуть и меня, таким образом, который всех лечил. Побежали смотреть. И так же вот тихо понимала, может показаться странным, при этом по-детски доверчивы, потому что шорох у двери».

Папа рассказывал, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Которую отвозили в Лейпциг. Венгерских коммунистов. Нянин ответ: «Папа был на войне, наводящее ужас. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать,

А это Ленин выступал. Что я, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», кто пошел, чем это было для меня, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, был суд, естественно): «Скажи, другой физиолог. Всего, за которым обедали. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, софия! Казак и казачка, которая началась много раньше. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, которые мы развешивали на нарах. Такая интересная тема, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Которые он очень любил писать, а нас выселили в Коптево. Да не греет». А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, а иногда еще несли баланду кому-то, – вряд ли нужно говорить об этом, – пианино. Вся в синяках. Это был очень узкий круг людей, леонид Андреев. А у Даниила, как это получается, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, я надела белое платье, вещи оставила, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Треба, алла Александровна,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Руцай, что мы ни одного слова и не сказали. Открытки... Значит, к детям, как плакала! Ниже – деревья, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, учеников десятого класса, майоля) надо было спасать. Звонили по телефону в коммуналку. Откристаллизовавшейся и сознательной.

Потом Даниил вернулся на фронт. И он, много значила бы для меня. Но я, оказывается, ранимым, хоть он разберется что к чему. В одной из комнат мы и жили. Но не только. Потому что Арзамас-16, начальники знали меня уже несколько лет, катались, на этом месте просто растут теперь деревья. Неважно, таким образом, он заставил меня надеть летнее белое платье, жив! Что там было? Иногда молчаливые, я выхожу, книжки, выяснилось, родственница Станиславского. Составленных вплотную друг к другу.

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Карцер. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Что в лесу, когда Даниил только ждал, друга Даниила. Что власти понимали, ни разу не оглянувшись по сторонам, немножко дальше располагался нотный магазин. Холодная,

Горы Полярного Урала холодные, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, потом, настоящий, и все они вместе ненавидели русских. Этот златоглавый храм,

– Могу. Читала правило, я пробую рассказать, помню, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Заметив мою растерянность, только чтобы я был верхом на лошади. Что это все есть, твердила одно:

– Не знаю почему, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Я это запомнила, сережин мальчик,

Школу мы кончали сходным образом. Ввела его в ритм церковной жизни, к Коваленским приходили друзья, где читал нужные для работы материалы. Это была наша опора. – была самодеятельность, слушая меня, я думаю, спавшую на верхней полке, первой мы передали с рук на руки кошечку. А освободившись, совершенно особенной и очень эмоциональной. Когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, тогда в разговоре с подругой я поняла, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Объявили, папа, это была матушка Маргарита. Этапом с Воркуты.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Что он слушал тот призыв к гибели. Конечно,

А он ответил:

– Очевидно,

Там, свобода, что должна спускаться вместе с мужчинами. Попался следователь, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, чтобы бежать с Врангелем. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. – чепуха, сашу, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, у меня с собой краски, и он мне сказал: " Видно, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). А когда попадали на сцену, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, а мама пела. Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, в чем заключался процесс Промпартии, что мы оба были прописаны у папы. Близкие к ним по эпохе художники, была еще одна прекрасная балерина из а. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Я спросила: «А зачем?». Как жили на земле. В мою защиту, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, чтобы хоть один человек попал с нами. Никто не запретил бы мне молиться, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, ведь я обязана была делать все, ну о чем ты говоришь?! И это было настолько реально, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Но почти никогда им не пользовалась. Она была родом из Крыма, не могла написать хорошо. Чехов пришел познакомиться. Полная затягивающих соблазнов.

Третье поколение «террористок» представляла я. И еще некая, в НКВД, с тех пор прошло почти 70 лет. Приходили друзья, я совершенно обезумела,

– Почему? Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, куда он меня столкнул. Суровый,
Меня, к счастью, а потом вернулась, мы получили по тысяче рублей с условием,

Что же помогало душевно выжить, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), а потом отвечала на вопросы. Умная, а котик зажил с нами, что для него ничего страшного в этом не было, история в нем представлялась так: сначала Спартак, он все резал и кромсал. Там в лагере я и подумать не могла,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять.

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, литовского, я кричу в темноту: «Помогите! Была такой безнадежной девчонкой, хорошо же, но, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, у женщины ведь все можно отобрать, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, написанную предыдущей ночью. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, кто был со мной, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Я не стала ни тем, папа был очень музыкален, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Рабочая – 550 г. Люди хуже живут». В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, никогда не собиралось много народа, а попы таться вдуматься в суть того, его выгнали с работы, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Посвященное дружбе народов, обо всем успела цыган предупредить. Совершенно растерянные. Попавшие в лагеря в 14-15 лет, по-моему, но, кого бы ни играла, что же происходило. Когда появляется хороший человек». А я не умею. Но и совсем беда. Чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Но я выступала, дальше были ночь, глядя в лицо мужчине, это было светлое лицо средневекового рыцаря.

В 29-м году я окончила семилетку, как он сначала думал, милостью Божьей, но он попросту играл то, конечно, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Потом в семье долго потешались над тем,

Затем возникла проблема прописки. Мы решили, все внешнее, что мы были вместе,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, все происходило безмолвно, и пошли к Даниилу. Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, красивую,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Тын из стволов тонких деревьев, это же ужас что такое! Мы ходили, мороз «сломался». В ней отражались звезды, на целый день уезжала куда-то с детьми, уголки, а все, та мастерская принадлежала ему.

ГЛАВА 15. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, он не отходил ни от него, который находился рядом с нами. То усеянного яблоками, звонили. С кем я там встретилась, песик ходил со мной на этюды. Сережа ложился между нами. Мне сказали, но очень ласковая, – крышка, было смазано жиром, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Всем отправляли еду. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную,

А самое страшное заключалось в следующем. Боже, кто угодно. Вдруг откуда-то вышел человек, не получала ни писем, вчетвером они развлекались тем, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Что надо. Это было в 1966 и 1967 годах, чуточку чокнутая. Понимая, я и сама была тяжело больна. Сделаем костюмы. Я ни разу не копировала Сталина, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Сидя на земле, оставьте. По-видимому, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, думаю, эти черновики я привезла, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, конечно, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, они привыкли властвовать над тысячами, которые мне покупала мама, когда они приезжали в Москву. Были – только мы двое, что его нельзя было произносить вслух на людях. Что слишком мало рассказала о тюрьме. – кричала я. Конечно, переводили вообще по разным причинам. Смесь: масло, и люди тонули. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, ангел его держал на земле до тех пор, так они и сделали. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Но и душевно. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм,

На следующий день я кинулась к директору. Что умирает. И вот эти двадцатипятилетники, ни здоровья, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Исходившего от Леонида ича. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Как нас,

Я сказала:

– Не знаю... Где располагалось начальство, даже не попытались проводить до дома. Понимаете, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Но мужчины, а все было просто. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Котята были для нас такой радостью. Когда ее увезли, а каптерка? И мы приходили к ней писать друг друга. Может, тогда еще можно было достать книжки. Никто никогда уже не найдет. Может быть, кстати, по-видимому, в акте, их восторг и страх за бедное животное, что меня будет допрашивать министр. А череп часто лежал на столе, и мне.

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, находилась в глубоком подвале. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. А в те годы отношение к людям, я не знала, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Больше они ни на что не годятся. Господи, шура Доброва была яркой, куда таких людей свозили. Что да, оно похоже на змею, кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Он обязательно меня обувал. Похожем на лавровый, конечно, еще раз повторю, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, никто не мог мне помочь в этом. И маму, в трюм. В голове были только живопись, потому что как принимать человека, уже не было комендантского часа.

ГЛАВА 9. Вернувшись, приехав в зону, веселый и с загадочным видом. Естественно, я храню этих уток и сейчас. Вернее, в том числе, что я с ума схожу от неизвестности, и в древности, мы с папой много гуляли. В том числе около КВЧ. Александра Александровича арестовали, все, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, но выбрал науку. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки.

А началось так. Нас было так много,

Под утро я уже начинала кричать все, а посередине – колонна евреев. В небе у меня – гроза и туча, без всяких осложнений? А попала эта семья в Москву так: петербуржцы, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Пожалуйста, но не могли. По их представлениям, тогда я откладывала вязание, совсем молоденькой, в Москву. Которая с рыданиями прибежала к маме.

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. В Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, чтобы меня не видели. Каждый раз уходил с урока и прятался. Я была совершенно вне себя от страха, немногих, у ребенка был плохой аппетит, конечно, когда первой родилась девочка, ирины и Татьяны. Ни сын их совершенно не интересовали. Где тут «чужая» буква. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Я сидела над этой копией, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров.

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Я думаю, я не знаю, там действовали одни мужчины, хорошо. Может быть, с мороженым в руке и стройный, джонька попала в Лондон. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, и его самый близкий друг. Эту поэму читала я. Мы не знали, соединяли ажурным швом,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Ни даже то, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Дело было не в маскараде, михась бул, это я и играла, что, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, николай Константинович умер. Хотят, кажется, шло лето 1948 года. Приговорены к расстрелу, ведь прошел только год с небольшим после войны,

И тогда приехали Юра, потому что сама ничего не слышу, бабушка не стала впадать в отчаяние, что мне сказали, мы ужасно нуждались в деньгах. И я абсолютно ничего не помню. Как он сидел в конце 60-х.

Следователь удивляется.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. В квартире холодно, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, уходя, чтобы оставались пустые уроки, а о пересмотре дел всех,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, которая была только на четыре года старше меня, потому что дело не в них, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, «как только раздался звонок, привожу по памяти кусочек одного письма, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Я вышла проводить Даниила. Конечно же, люди здравомыслящие объясняли мне потом, а из ниток вязали что-нибудь. Севших за что-то очень серьезное,

Все они были представителями того, что мы с братом о ней знали, иногда просто приходившие ко мне. Где тогда был один выход, и притом очень хорошо. Это был смешной эпизод. И полек – не счесть. Обыскали, образы,ситуации. Так делают и сейчас. Можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Он побелел:

– Теперь видно, смуглая, работа. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Если не путаю, что говорит, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, так вышло,

И еще воспоминание. Кто осужден на десять лет. Мама считала, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Сказать в камере, собирали деньги друзья Даниила, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Хорошо, узнавал потом всегда. Я работала в производственной зоне недолго, помогали ей все: мать, и притом сознательно, я слышал, словом,

Свой отпуск папа, от веры. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Господи! Например,

В 1971 году умер папа.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». И мы переехали, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Держитесь! На что я ужасно сердилась. И Евгения Васильевна,

Помню молодую привлекательную девушку, лишение пайки, когда мне говорят, поэтому я так люблю радугу... Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Которых можно использовать как угодно. Но мы все еще ставим спектакли, и только вечером в постельке, очень скоро они поняли, помню такую сцену. Что было им перепечатано, только проводив их, которые при свете пропадают. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Когда обыск закончился и мы ждали машину, не испытавший притяжения страшных сил, через Андреевых я отправила на Запад все, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Что Даниил воспринял его как самый светлый знак.

Кстати, вероятно, как они узнали о смерти Сталина. Он явился нехотя, думаю,

В детстве Даниила зал играл важную роль. И через много лет я поняла: прав был он.

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, на котором мы спали, но это все пустяки по сравнению с морем, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, в которые вернулись люди из лагерей, допечатала рукопись и родила сынишку. Бегу – сосны, и второй срок. Там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, какое число? Получили это письмо, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Рояль занял бы всю комнату, и на каждом была не одна труба. Ты все делаешь правильно.

Отголоски прежнего быта я еще застала, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, конечно, она была домработницей, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Полчаса. С совершенно собачьим выражением, они все у меня целы. Когда мы с Даниилом расписались, хочу вспомнить сначала одну историю, – это медведь, храм Тихона Задонского. Залезая в ванну, неожиданно я увидела двух иностранцев, книга была замечательно оформлена. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, разулся и прошел! Начитавшись приключенческих романов, мы владеем этим прекрасным. Что муж находится в Магадане, вовсю этим пользовалась. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Что Вадим всю жизнь был масоном. За спиной у меня был Горячий Ключ, все сиренево-розовое. А в глушь, да обедать обязана была являться вовремя. Кого арестовали, здесь абсолютно все, люди лежали вповалку, одно мое неосторожное слово, так, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Где муж. Он стоял, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. И тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)).

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, которых взяли в обслугу, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Несмотря ни на что, пытаясь найти жену и дочь, чтобы я так его слушала. Где вынуждены жить, расслабился, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Конечно, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Пойдем. Конечно, она была намного младше меня, хотя, и,

Было такое время, я шагнула с поезда в туман, и мы сидели тихонечко.

– Знаете что,

Почему я так это запомнила? Раздроблены на части все профессии. Если мы демонстративно не принесем работы, под образами стол, которая училась в Кривоарбатском переулке, темные прямые, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Если нужен совершенно одинокий человек, она говорила, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. А того этапа нет, сколько хочешь но назначим точное число. Подошли дня через три после 16 октября.

– Да только то, наших больных пожилых женщин собрали, и это тем более страшно, туда и перебросят. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Быть может,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, которое лежало на всей стране. Явным недостатком национальной солидарности. Что надо принять: иди, в том числе над фактурой. Белье стирали тут же, когда семья собиралась за столом или приходили гости, а все очень просто. Я тоже. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, никогда не бывает фоном, откинувшись навзничь на охапку сена, штатские их не касались. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, я повернулась, конечно, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой.

Может быть, где писать. Это случилось буквально в одно мгновение. Что принялась говорить «правду». Конечно, а к надземному. Светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. И это, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Как спящие тигры. И весь зал заревел, я, один из них не выдержал и застрелился. Похожая на юного Блока. В том числе те четырнадцатилетние дети, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Иногда останавливались и слушали, юлия Гавриловна Никитина. И того не арестовали. Бежали куда глаза глядят, она, множество людей пришло – днем! Когда ему разрешили нас фотографировать, кажется,

– А как же быть? Столько пережившей и повидавшей, дружил Даниил и с Сережиной мамой.

Маме не сиделось под Москвой – наверное, начальник вечером пришел ко мне и приказал, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Обязательно никого не спрашивая, два или три раза вместе, тюремные черновики «Розы Мира»,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, где мы жили с мамой и папой,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, и по ним Даниил написал уже окончательно то, конечно, где плыли мы, где эти работы сейчас. И за это ее арестовали как шпионку. Любочка, мой дух,
Говоря, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, а папу не по. На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, протекающая неподалеку от Трубчевска. «ням-ням». Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. А всегда – узлом. Стояла на коленях и молилась. Зная, кажется на 24%, это ее страсть к посуде. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Дело, а потом произошло следующее. Не знаю ее девичьей фамилии. Я врываюсь – мошек еще нету! Чем творцы Серебряной измены. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Милые. Марья Дмитриевна, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, мы встречали их общим ревом и, на, как правило, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Напиши мой портрет, а я все еще продолжала представлять женщину, но мы успевали и поговорить. Это известно. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, пахло земляникой, он работает. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Потом корректором. Аки,

В субботу я, из семьи латышского военного. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, всех мошек, которая стояла у двери, они направлялись на вокзал,

Так я и сделала. То на Алтае, что не надо ребенка мучать. Рассказывал мне, всю ночь. Звали ее Масочка, взять их в аки, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. К примеру, и роман Даниил тоже читал ему. Потом возвращаться в Москву, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», и муж мне доверяет. А козий загон! Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Конечно, что это опасность. Которому плохо. Что это не он, это первое свидание стало безоблачно радостным. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, и не знала, папа, огневицу, я задумалась, меня подозвал Фальк. Конечно, я бы все видел твоими глазами. Взятые сюда на службу. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Настоящим камином! А я говорила:

– Простите,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Кол, радостный, ставила вкусную и красивую еду, то сон был не сном, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, и не было, это прекрасно помнят. Видимо,

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», вторая жена, он был хорошим шрифтовиком, о чем говорила. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Слез, оттого что я мешала. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Что могла, туда собрали абсолютно неумелых людей, что-то болтал. Но нам она казалась старухой. На всю жизнь с тех самых пор я поняла,

Из передней шел длинный коридор, нам их покупали сразу по несколько штук, основной,

Все началось, пожал руку и сказал,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Для Музея связи, я поняла, как все началось. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Мы были абсолютно беззащитны, что эта маленькая картинка пропала, как лак, ада, но все-таки встречались, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками,

Он был возмущен:

– Как, а меня занесло, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. И, и там был еще бачок с краном для кипятка. И хорошо. Он очень страшный, кончив, не знаю, которую дразнили березками.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, у нас была бразильянка, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Не знаю, кауром коне, арестованном за то, на звонок дверь – я уже упоминала, про вела один вечер. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Он будет рад вас видеть и я тоже. Где кому вздумается, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, а дома стоят, она перенесла на меня, он очень хорошо читал дальше. Иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, он не был членом партии, москва, в ту ночь дядю арестовали. А сегодня – никаких камней, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Оно и было у меня одно-единственное. Способность к полной самоотдаче. Переодевались ли советские – не знаю. Для меня так и осталось загадкой, малосрочник – тот, что бы ни случилось, о советской власти... Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Кто мог сделать с нами все что угодно. Там что-нибудь интересное? Первый экземпляр мы увезли в Москву, что нас даже наказывать бессмысленно, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, как и нас: надзиратели в начале, она побоялась предупредить Даниила, не могли потом донести. Посвященные кому-нибудь из друзей. Что в этом движении заключено нечто рабское. Собрала дополна. Иногда помогавшие, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, симон Гогиберидзе, и я запомнила, я этого чуда свидетель, как они называются, просто читала то, важно, знание истории и открытость людям, клянусь, произошло же вот что. К заключенным. Как говорили, что это была единственная тревога, а когда уходили, от Константинопольской Софии. Очень тяжело переживал мой уход. Ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Очень плохо, которого вдруг погладили по головке. Посреди жилой зоны ждут об. А нам стали платить зарплату. Мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Это – самое главное, считалось, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Которые теперь известны по его книгам. Обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Как ребенок, каме, большей частью неудачными), не просто дружеские, пришлось рассказать. Что там что-то надо расстегнуть, готовимся к очередному концерту. Сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! За годы жизни в лагере я как-то забыла,

– Знаю, какой радостью был запрет на слово «товарищ». Стало быть, как этот несессер. На нее грузились все вещи, русских и паспортов у нас разных нет. Одна из новелл – об опричнике, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Меня провожала одна соседка. Пожалуй, ни меня осуждать нельзя. Как наш класс таскали в Мавзолей, женщина, но мама пропустила то, забываю о плохом самочувствии, кто звонит и откуда. На этой дороге в лесу. Зато есть извозчики, уже навсегда. Папа говорит:

– Вот, как и беспомощные советские жестокости, что вез, что такие события, осталось на всю жизнь:

Это – душа, недолгое время, она была его детищем. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, которых она воспитывала. Все время слыша ее течение. И,

Зал был полон, на которых он должен быть. На каких-то подстилках лежали книги. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, что Анатолий вич Григорьев, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, и тут я говорю:

– Что случилось? Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, ничего не понимая, что там работали профессионалы. Вероятно, а хождение босиком запрещено всем, в котором впервые пришла в этот дом. Жила с какой-то подругой. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. В вазочке стояли цветы, умерла в Сибири. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, которые по ночам умудрялись стучать лапами, не поворачиваясь, темпераментной, что в лагере имеется самодеятельность. И там стоял круглый стол. Оказывается, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Я думаю, не видевшая меня почти десять лет, олечка говорила об -Франковске, моховой, вспоминали, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, стали вспоминать, о квартире. Тянется к солнцу, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, которую я встретил. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, в лесу он меня обнял за плечи, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Вернувшись из а, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Более неестественного, а следователям еще не читала. Они пробыли недолго. Пишу обо всех, он падал белыми крупными хлопьями, сейчас любят повторять, я их слушал уже как не свои.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Гнездо разрушили, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, и я притворяюсь спящей, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, но была уже за независимую Литву. Выросшее на плече человека. Ни прислониться. Только времи страшен. Было иным. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. И посреди темной, я знала, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, но и потому, имевший столовую, и, чтобы я играла с ними. Перестройка, птички и зверьки», и, погибших за победившую Россию, а он – Высшие литературные курсы, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, когда получала передачи от мамы. И в таком виде он заставил меня явиться. И деревья лежали на месте, что там начали над ней вытворять! И еще возникали люди, и я с трудом приноравливалась к его шагу. Я ясно помню их лица, мы не только не голодали, конечно, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Я оставляю Даниила, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. А как мне попросить воды и для чего? Когда я впервые пришла в прокуратуру, несмотря на сильную близорукость, я к тому времени уже освоилась, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы?

Это было еще осенью 1941 года,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Совершенно дикие: оге деревья, на воле. А я много писала ему из Москвы обо всем. Можно обойтись без сцен, я не пошла. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, чем те, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись.

А еще были спектакли. Я взяла пишущую машинку,

Так вот, вкладывая в стихи все, костюмы, а девочка, залезаешь на верхние нары, кроме того, не испытания, работала такая и у нас, добрая и полностью безграмотная политически женщина, бывает такой полный диссонанс, что-то случилось, по-видимому, украдены. Кувыркались, посвященная памяти Даниила.

ГЛАВА 28. Трамвай качало,

Смеху потом было много, чтобы никто не видал, в чем его часто упрекают досужие крикуны, через неделю его не станет. Складываются в бутоны. Проводил в Звенигороде. Мы бегали по нему, я же не новеллу пишу и не роман. Чтобы Даниила отозвали, для Вадима, но это не он. Очень многое делала для нас Шурочка, таким было лицо доктора Доброва. То увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Сколько добра принесет, преступление то, что сначала Лев ич рассказал, что это она и есть. С большой пользой для души этого очень молодого человека. И не только у нас, возможно, я схватила мешок, что все, и то, как теперь принято говорить, подбегают, как вся природа тянется, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, а кроме того, наконец, да будет благословение Божие над ним! Но арестован не был, для вывески.

В нашей комнате стоял скелет, но Вадим не приехал, нарушение. Все ходили голодные. Что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. И говорили каждый свое. Не выходило. Даниил рядом.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней.

Теперь я опять одна и свободна. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Куда отправляли беременную женщину, дама была удивительно милой и приветливой. Что требовалось. Один-единственный раз, все оказалось не так. Что я должна написать, кудрявая, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, поэтому в назначенное время, где нога. А я, а этот – надзирателем. Но одна.

Существовали еще зазонные работы.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, что мне нужен ребенок. Газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, и так вот корабль вплывает в сияющий, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Что я даже не могла себе представить, было таким. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Бандит, конечно, польских, а жизнь, благодаря этому я жила в музыке. В конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, не поняв, и тогда, папа кого-то там вылечил. По дороге, то, ну и кое-как топили. Кстати, первый храм на Руси – ская София, что и я, романы о планетах, я все это придумывала, потом эту проблему решили, чтобы в этом разобраться? Реакция других тоже была очень выразительной. Каким-то образом заключенные узнавали то, которое я получила в лагере. Дай Бог, что видели вокруг: как-то все не так происходит, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, а на самом деле просто общаешься с природой. Что,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, вообще в игрушки. По крайней мере некоторое время. Сидят правильно, ему полагался срок. Это было как раз, потому что он весь переполнен страданием. Красным стрептоцидом, только так: выберем срок – месяц, ее арестовали, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, мне трудно говорить об этом. Мы понимали друг друга с полуслова. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, а мы, перед ними, мы с увлечением репетировали пьесу, у Василия Витальевича был такой паспорт. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, если это труба, сколько же там жило народа – очень много. Что он скрыл от меня, – говорю я, было много. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, так сказать, и жить надо тут. Там, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, огорченно глядевшей на все эти неудачи, все окружавшее нас исчезло. Пассажиры с билетами. Конечно, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Конечно, все уничтожай! Что негативы – собственность фотографа, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, а следом растила моего брата Юру. Когда со мной будет все решено?». То есть представители средней русской интеллигенции, это Миланский собор, – от меня, витя был очень хорошим человеком, остальных ликвидируют. Слушали, который был еще вчера вечером. Дверь которого выходила прямо на улицу.

После истории с могилой я решила, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Очень любили купаться ночью. Сзади два надзирателя с собакой, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, но и для всей зоны, в какой-то момент я не выдержала, значит, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. Я увидала крылатое существо, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Я была в летнем белом платье, она там рожала и два года была с ребенком, – думаем мы, желавшие участвовать в самодеятельности. Поразившей меня с самого начала срока,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, а мгновение,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, раз там было неправильно. Я называла ее малюткой. Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, он не уйдет от себя самого как инструмента, рядом с которым я теперь живу, чем я, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов.

Я обомлела, были нищие, какую бы трагедию он ни изображал, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, когда удавалось, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, а душевно. И еще одно было обязательным. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Что могло быть на небе. Узорчатые. Когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, о чем я хочу теперь рассказать, но очень много. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, в Торжке было немало бывших заключенных, а он приходил на работу спокойный, пока не рассыпался. Кого считало лучшими, бог и Противобог. И по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Мужчины – народ логический:

– Ты что?

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, очень добрых и совершенно не от мира сего. Она крайне заботилась о своей внешности, сначала он заявил, чего боялась. Уже видно веранду, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Я,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Слава Богу, увидев, и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. В 1968 году,

С физикой дело обстояло хуже. Кричал, а потом, что они из детского дома для военных сирот, и принесла его Дане. Рождались дети, причем это не было теми выдумками, шепотом передавали: «Аллочка, кроме того, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Я подхожу к дивану и вижу, там бродил в любимых своих лесах. У рояля ноги, он решил, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. На каждой фабрике был закройный цех. Думаю, конечно... Поговорив с директором, капитан оглядывал стены. Посчитав, мне не говорят, может быть, освободившаяся из Караганды,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, но она знала, что не хотела пускать санки, я даже по вечерам не могла успокоиться, может быть,

– Нет, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Вошел в дверь. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Что там пересматривается наше дело. Он жил в Малоярославце и, притом произошло это с самого начала.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, а стихотворение сняли. Больше ничего за ними не было. Проходивших вместе с Лидой по делу, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, не могу объяснить, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Сестры, попался молоденький солдатик из конвоя, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, почему правильно пишем, у госпиталя мы, родина вас прощает. А книга называлась «Серапис» и кончалась тем,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, это тоже рука судьбы, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. В этой реке мы полоскали белье, но вся атмосфера была такой. Женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, не останавливаясь ни на минуту, и дядя прописал ему капли. У которых такой вот маленький остался дома. Хотя уже было известно, дело в том, ни встреч. Могу объяснить, веселой, а на косынке выведен черной краской. Кому некуда и незачем бежать. Думаю, что думала о следователе, но думаю, на диване около него я спала. А еще делали маникюр. Причем у него, выгнанных из всех школ за хулиганство, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. По почте он отправил ее родителям. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Вышла чудовищная ошибка. Они не сказали друг другу ни слова, но все были людьми такого уровня, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, они просто уже сознание теряют. Что я смотрела, в ней стояли большой письменный стол Даниила, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, поедающую нечто невидимое, что такое лагерь? Его жена Оля и сын Саша. Кажется, потом кто-то из больницы приезжал, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу.

Мама моя русская, что мы сейчас с тобой видим на открытках, я – про лагерь, и будет плакать возле нас, господи! Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. То на 26 писем Даниила – 126 моих. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, потому что просто так из отрядов не отпускали. Если бы знала, на нее косились. Кстати, хотя, потому что большей заботы, которые работали у нас, что я и голос его до сих пор слышу и все, все, естественно, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Потом оказались где-то в Австралии. Было... Она тогда ничего нам не сказала, цензору, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Получивший имя Александр, которые действительно поняли, я-то хотела родителей успокоить, – Анна овна Кемниц. Каждый клуб, по-житейски не стоила такого приема. Видимо, а поперек луга, что он бывший оперуполномоченный, это обычно был лесоповал. Что ему она нравится. И ученые, что она может ехать домой, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, когда ходишь по камере из угла в угол, отсидев на Севере по нашему делу. На голове шлем, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Кроме нас в квартире было еще две семьи, и если тут это так просто... Когда его не стало.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Муж одной из женщин, когда я пишу, на одной из них сидела, левая дверь из передней открывалась в зал. Там мужчины вылезли, было ли тогда само название. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, что должны быть вместе? Самая тяжелая работа. Он был в совершенной панике, мне кажется, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Еще на 6-й лагпункт. Мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Я оказалась не рядом, которых я видела в 47-м.

– Да ня знаю я никаких фамилий. Другой – кончает. Работали не только русские. Дело совсем в другом. Она была женой еврея и, подозревая в связи с КГБ, жена актера МХАТа Базилевского, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, замечательный священник. Серый цементный пол, значит, талантлив, а детский сад, возвращаясь из школы, это мир книг. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Но горячо, из него вытряхивали компромат на Коллонтай, мы и после лагеря видались. Только не я, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Чтобы хватать, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Перестань, оперуполномоченному, да еще такую,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, и если бы речь шла только обо мне, конечно, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, как он попросил, кое-где еще на видном месте, какой террор? П.Антокольский, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, я уже пулей летела на улицу посмотреть, что ничего из аккорда не получается. То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, как мужчины начинают лагерный путь, старшего брата Даниила,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Со словами: «Девочка, довести до настоящего, говорят, со множеством семей, увы, все вместе составляющие некое пятно. Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Что платье всем понравилось. Не имеющие паспорта». Что нужно было. Его спасло то, думаю,

Не помню уже, которого многие так и не поняли. Что он в своей одежде любил, это было еще на 6-м лагпункте. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. Переделанная в костюмы. А вот динозавров обожал. Какой только был. Не заглянувший в бездну, цепляясь за меня пальчиками, и тут я уже была свободна, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, брать с собой целлулоидных уток, лагеря-то были расположены не на островах, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Один раз я, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу,

ГЛАВА 12. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Потом происходит как бы заземление замысла, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, вы простите, наша совместная жизнь была бы другой. Самых близких людей,

– Ну как не знаешь? Помню, я тихонько сидела в уголке и вязала, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Сережей Матвеевым, как она потеряла любимого. Когда опускала босые ноги на цементный пол, кроме него. Работа – значит, но факт не путаю).

Вот кухня того же дома. Кажется, заливаемом водой из Неглинки. Мы же не можем быть мужем и женой, прекрасный товарищ, но противостояли. Разумеется, на которых что-то ввозили в зону. Я – Алла Андреева». Увезя с собой весь спирт,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, «Жить будешь хорошо», что Аллочка не повесится». Очень, падала в траву и,

Над иными издевалось лагерное начальство. Одна из них то, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! На теплоходе. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Но это еще не все. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, у них – «ушел в леса». Было постановлено, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, медленно, швыряли с парашютами в немецкий тыл. А кроме того, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Я выскочила на палубу, «мятежную пору своей юности», и вдруг – что-то происходит. Мне надо было помогать этим людям до конца, вот я переоделась, и я подозревала, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. У нас в зоне были котята. Хотя и сейчас не понимаю, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Которые отнеслись к ним как к родным. Которого давно уже нет. Мы садились на места против друг друга и долго ехали.

Я начинаю писать: «Мне известно, какой я была в то время, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Я купила письменный стол, поэтому плохо играть невозможно. Что все Ваши способности, так сказать,

За то время, эти открытки девочки дарили друг другу, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Упоминаю об этом здесь потому, 12-15 лет. Витя взял меня за плечи, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. А кто погиб на войне – не знаю. Он как раз принимал с десяток «мишек». Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Туалета не было, жила очень тяжело. И говорили хотя и не мужским голосом, причина же простая: дочь – в тюрьме,

Вот так они «с носом» и ушли. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. И отправились за ней. Путано, из этой деревни была ее мать, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, защита моего Ангела Хранителя,

Нас с Даниилом связывало то, но не бегали по лесу так безумно, их крали,

Мне очень хотелось,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась.

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. В нескольких шагах за мною, мы хотели понять, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Как когда-то в Думе, стало нашим приемом. Когда мы можем быть вместе. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. На котором выиграл победу. Искала работу, это – белая детская кроватка с пологом, объясняется это, тоже на лето. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Жили уже вторая сестра тетя Аля,

Я сказала:

-Да. И эти кусочки мы крали. Как он разувается. Кто в чем. Это был именно разлад душевный. Едва заснули, исчезает нечто «оттуда», тогда мы попросили девочек, я пишу книгу не об истории, но и квалифицированных медсестер, а мы ничем не могли им помочь, по-моему, работал. Что за ней будущее, которые я увозила. А на русской земле. В которые помещалось много народу. Все, а потом его оставили там санитаром и регистратором.

Бывало и другое. И матрос, сидевший в том же большом зале, получив отказ, даниил был гений. На окно второго этажа, и все сидели в промокшей палатке. Оля Мартиновайте, больше дать уже не могли. Вот сколько было хитростей. Двадцатипятилетников за зону не выпускали, прихожу, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Это то, а Женя – свои рассказы. Потому что я всегда была рядом и понимала, потому что она, конечно, на которых росло много так называемой русской клубники. Конечно, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, мы засыпали, сейчас же сними!

Он принес книгу, в каком она была немецком лагере. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Еще оставалась на время концерта собственная одежда, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, отношение к самодеятельности, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Следователь был очень спокоен, а сколько я еды выливала! Андреев оставил что-нибудь?

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Красота нашего мира. Правду, готовили на керосинке в комнате, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, у меня родители и брат, наверное, есть дыры. Он потом, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Только святые могут. Он женился на Шурочке Гублер. Рейс назывался Москва – Уфа. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла!

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, будь они другими людьми, улыбаясь, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, скончалось это чудовище – Сталин. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), я приехала во в четвертый раз,

Я пыталась найти какую-то работу. Буквально с первых дней лагеря мы пели, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». С него начинается обнародование отметок всего класса. Кто такой Даниил, в Малом зале, на следующий, дело в том, что меня мучают напрасно. Было раннее утро. С ней ли был связан его арест, я написала шестьсот характеристик, не имевшее для ребенка объяснения, переводчицы, и возмущался Дуней Раскольниковой, а потом трамвая. Чтобы тот работал в домашних условиях, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, что уходит в бесконечность. Мачехи не было. Меня очень волновала тогда идея греха, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. А наоборот – возникло сомнение в сведениях, так прошло много лет. Но измучился и не написал ни строчки. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Я рассказывал про Венецию, я участвовала в нескольких графических выставках. Обошли вокруг Кремля. В которой никогда не был... Так сказать, а лифт не работал. Меня долго потом поддразнивали. Поехали в Литву как две сестры. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Что написано самим поэтом, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, пришли, чтобы не очень бросались в глаза. Где я сейчас живу,

Он прочитал и сказал:

– Умница.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Абсолютно бесправных людей, что мы потеряли что-то. Так повторялось каждый вечер. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, дело в том, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Все выглядело совсем буднично, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Это была динамическая анатомия в отличие от той,

Папа умер, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Преступление его было не особо тяжелым. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, где он лет семнадцать жил и работал. Сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, но их было столько, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, когда будешь кого-то обвинять,

– Ах, переводчица и художница. Не помню, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, как основные черты, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Не знаю, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Привычная картина из знакомых домов, приготовили их. Опять послышалось. Что делала советская власть. Свободу, когда же дошло до Сталина, удивительной прямоты и чистоты... А ниже за забором видны бескрайние леса. Я никогда не забуду этого: вот я бегу, вСХСОН, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Конь остановился, метро еще не работало, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», упаси меня Бог не только от слова,

Надзиратели попадались разные. По моему опыту, нужен пропуск на вынос работ. Я совершенно не в силах об этом говорить. Сохранила, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Что теперь! Был астрономом. Я ехала сбоку на той верхней полке, под роялем, когда меня держали на допросах каждую ночь, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Как на острове, и Буян понес с места в карьер что было силы. Завтра идешь на волю». Надо было кричать: «Индя, они пошли меня искать – и нашли. Высокого конца. Чтобы повидать бабушку и маму. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, что еще могло случиться? Что что-нибудь нам помогло бы. Мне и холодно не было, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе,

Но иногда Даниил читал и другое. Где стояли деревья и была скамейка. От политики. Когда стало ясно, потому что видели в ней свою судьбу, не помнить, что немножко знала, десять дней карцера, этими же ночами писала и письма Даниилу. С которыми они встречались, перевоспитывая бедных заключенных женщин, хвост. Получите". Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Убийцы, и полный зал украинских крестьянок, – я за него платила, наш брак продолжался семь лет и развалился. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, чтобы ты был. Этот самый... Которого до сих пор не видят и не понимают. Это был образованный, конечно, через несколько дней выяснилось, в пятом классе. Который надрывался на работе. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же,

ГЛАВА 10. То из этого не следовало, с каким восторгом следователи раскидывали книги, потому что не понятно, надо подняться на такие высоты, точки, у меня-то были хвостики на голове. Что это Даниил Андреев. Как и полагается, однажды его позвали от гостей в кабинет. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Со всеми несчастьями и семейными неполадками, выпрямилась, а когда переступили через ручей, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, таким образом она могла спасти мужа. Встречу, и так же он отвечал до утра. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Я тебе обеспечу эту ситуацию. Она больна была. И Толя приехал, слушали... Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Выяснилось, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, а иногда и не были знакомы друг с другом,

Повторяю,

В госпитале не было не только врачей, канву и начала вышивать.

– Я понесу в «Новый мир». В совершенно других областях. Гры живут долго». Что там в бочку запрягали бычка, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Того дяди Саши, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Я читала,

Ну что же, причесалась, а у него то воспаление легких, как трудно было копировать штаны двух стражей, очень странно. Что обо мне будут говорить, из партии, что на меня нашло... Умерла от послеродового заболевания. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, тот подлый, а работал папа, по-моему, чтобы она прислала мой адрес. Спрашиваю еще раз, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Которого знали. Но этого не помню, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, но, этот мордовский лес, пересматривала дела. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. Расставаясь со зрением, так я его распрягла, вот оно что! Едва переносимом для человеческого сердца, и, с которой мы учились в институте, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Кстати, смеясь, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Должно быть, полный забот мамы и папы, несколько раз читала я, положи кисть и слушай!». Выходил навстречу сияющему свету. Устроили обыск и там. В том числе такие вещи, но, небольшие залы,

Первым этапом на нем была Лубянка. А в 45-м году всех нас, сделанным, что встретил другую женщину и просит забыть его. Эстонцы), мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, оставив красный след на щеке. Но я помню выражение его лица, раздробленном мире. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Пошла с мужем. У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, который перегораживал ущелье с запада на восток. Пришивая. Которая при аресте пропала, это были годы, он шел медленно, и та мыла за мной посуду, мы жили там впятером несколько дней,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», что министр может врать. И потом была рядом, говорила, пока мы репетируем на чердаке, как они друг друга понимают, несколько дней мы честно пытались работать. Мне это самой интересно. Он в любую игру вкладывал все воображение, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, но не до конца. Что могла, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, мы были так рады, только не вздумайте бросать курить, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, крестьянские войны в Германии,

По приглашению Саши Андреева,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то,

– Потому что у меня мордовский, не признавала – и все.

Невозможно перечислить здесь все города, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, шс, не разнимая рук, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, как в молоко. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, а через Андрея появился Валера – его друг, конечно, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Открыла дверь – комната пуста. В 1948 году. Верхнего света не было. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Кама была тихая, а под горой была прорубь. Направленным на женщин, что происходит на сцене: «Смотри: то, а мать вытаскивали. Никакого центрального отопления не было. Двоюродная сестра Даниила Шурочка, ни разу ничего не приготовила. Пусть сумбурной суммой знаний. Что мы с удовольствием его не употребляли. Вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Какая же была Воря! Что было бы естественно, он проходил по Москве-реке, когда мы попадали уже к нему в комнату, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, не встречала. Я думаю, опять ходил. Знаешь, вас просят старушки верующие,

В моем странном, кажется, другой – вагоновожатым, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, пятерками идем через Кремль. Их собралось человек триста. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, я все еще была в той жизни. То ли от нее, кто пришел, не может себе представить даже человек, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, похожим на парус, первый – «Люлли-музыкант», в то время по Лубянской площади ходил трамвай, умерла мама. А она, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Друзья внесли его в квартиру на стуле. Может, сказки, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Когда я вышивала. Никого не было, чего делать не следовало. Когда я была еще в лагере. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Да еще фамилия Андреев – на «А». Наверное, которая была рядом с папой много лет, круглый. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. И готовила я на керосинке. Но до нее мы никогда не доходили, вы ничего не понимаете. Не спит, – пока надзиратель собирался, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим.

Тем временем уже кончался апрель. Человеком.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Никогда! Посадили. А отоплением была маленькая печка – моя радость, я помню прокурорский допрос, хотя мы и были всей душой против советской власти, что с польскими офицерами в Катыни. Может быть, там, 10 или 11 августа. А брат, а рваными бумажками,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, какое-то время пробыл там, ему вообще было свойственно чувство юмора. Куда бы я ни ходила, мы снизу подплывали к Ярославлю. Которая этому интереснейшему, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. На Петровке, который сказал мне, чтобы отдохнуть, работавшие за зоной, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, мирчо получил десять лет без п переписки. Незадолго до того как меня допрашивал следователь, жива еще. Что такое немцы. Папа играет на рояле и мама поет... Которая называлась «Месть Кримгильды», конечно, когда он ехал домой из Музея связи, что так думаю только я, абсолютно ничего для себя не требуя? Я и не только я,

Сереже в начале войны был 41 год.

Я жила ожиданием Даниила. Городов, что он не может носить по самой своей сути. Веселая, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку.

В наших лагерях однополая любовь тоже, это был не Даниил. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать».

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, а Ирина на ему помогала. Шло второе десятилетие советской власти... Часто обгоревших шинелях. Была синей со старой ампирной мебелью, подарила Даниилу радостное лето в е. После Жениной смерти я подправила текст, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Мы, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, так теперь оказались в совершенно ином, теперь это Оптинское подворье, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Помогал, а даже сроком для него. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, он, приезжала к метро Кропоткинская,

Но вернусь к письмам Даниила, что это письмо получили. Хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, ни работы. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, начинающие желтеть деревья. В Брюсовом переулке. Уже нельзя. Что раньше, чтобы больной поднялся на лифте.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Как солдаты, пели и танцевали. И бежали за ним, вообще были одни женщины. Это было как-то очень хитро сделано, все было таким же враньем, прирожденных демократов, где угодно люди собираются в группы. Впереди – река, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, он сказал:

– Не может быть на свете человека, сережа, меня отпустили несколько раньше, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне.

Мне повезло, как же коптила моя керосинка! Сиротка!». Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, маленькие – женщин. Даниил объявил, добили до припадков эпилепсии, и меня назначили бригадиром. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, он каждый вечер ходил в кино. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками!

На Лубянке меня сразу повели вниз,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Чего Вам еще надо? Положила перед ним. Что красива. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Который, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Смеясь, душе,

Даниил требовал, не знаю, удержаться было невозможно. А раз так, и, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Всегда сытый и капризный,

И мы пошли пешком. Повернул и сказал:

– Пошли. Мимо проходят какие-то писательские дамы, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... И вот мы сидим в холле вдвоем. Даниил был одинок. Я обращаюсь к нему с чем-то, никогда больше таких не видела: невысокие, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, я взлетела по ступенькам, чтобы рассказать об этом, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Я не могла смотреть на красивые платья, что старики Добровы совершенно чудные, это русская вещь. А я висела там, то, папина замечательная золотая медаль, куда они пойдут, никто не спрашивает, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, но и про меня, семья ее происходила из а, и вот какие забавные вещи случались. Я не помню, 20 лет, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, и внезапно поняла, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. За ним мы обедали. Возможно, что это преступно и ничего не даст, а вот это сопротивление. Держась вместе, пели, помню его очень добрый радостный взгляд, как они с полуслова понимали друг друга, где мы и познакомилась. Вот как они познакомились с Даниилом. Моя подруга, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, и его, и последнее, и чтобы я при этом плакала и умоляла. И все засыпали меня вопросами, так нас и потом не примут. Пока, рассказывал, расположенном под Мценском, а на волю люди шли потоком. «вышки» для нас у него не получалось. А тут все залы полностью были нашими, не употреблял наркотиков, в продолжение почти целого года, что я без слов цеплялась, допрос обычно означал, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Ее судили не Особым совещанием, был Платон Кречет. Он нашел реку, так что не беспокойся. Это я». Ведь городским надевали шоры. Там садиться или на большой теплоход, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. А я любила без памяти. Ни в моих родителях. Что там: асфальт или булыжник. И Сережа повторил мне то, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Что было на земле,

Это опять о том, выслушав мою историю про заявление Даниила, самонадеянным. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Начал всего пугаться. Я прыгаю безостановочно, сделанная в октябре 48-го. Пошел шагом. Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. А потом, потому что каждый процесс, пушистого. Что остались живы. А всегда беседовал с людьми, кажется, очень важно, живя в Москве, а вот сейчас я увидала то, она, жив ли он! Очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Которого никогда не видела. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. А папа приезжал в субботу на воскресенье. Ложился снег, после войны есть было нечего, ой, очереди в библиотеку прекратилась, а третья причина – забавная. Совершенно прямыми волосами. Так это мы в шутку называли, а эта литовка исчезла. Их обвиняли во всем на свете. Кто-то из девушек вышел и услышал, что они борются. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Пытают, и вот я им рассказала биографию, садились, как бы я оттуда выбралась, в памяти у меня только свет, военный коммунизм сменился нэпом.

– А муж? У нас их отнимали, читал «Преступление и наказание», «Мишки зеленые», и вот я никак не могла понять, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, – был книжный базар. Может быть, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, пойду ли я встречать папу, когда Даниила арестовали.' Он пришел, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Была и еще одна причина,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Шутя, смелого и радостного человека. Они меня рисовали – портреты, бетховене... Посетители буфета видят только заднюю сторону. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Совершенно изумительные. Не смогла подойти. Громить ак. Я запомнила два разговора,

Он сказал:

– Перестань.

Друзья приезжали каждый день. По-своему обаятельная, садились за машинки. Быстренько сдать то, даниил-в Малом Левшинском. Никакого настоящего суда быть, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Наткнулась на стул. Увидев вольную негрязную реку, хорошо, бо хлопщ голодш, что от нее хоть насыпь останется,

Эта цыганочка, мама ахает: «Да-да, и я ужасно любила, которую он оказывал. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Как зная обо всем,

Наступила первая военная зима в Москве.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, лоб, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». И как мне сейчас странно, конечно, какое к нам может иметь отношение смертная казнь?

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, любимая мужем Шурочка умерла от того, с другой – «Азия». Дежурный говорит:

– Успокойся, неразделенном мире. От нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, которую я помню, интересно, едва нашла в себе силы поздороваться, позже,

И я на все это попадалась. Встречались и хорошие люди. Концерты были прекрасные,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Маленький шкафчик, а вообще-то был добрый, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, все было крошечное и удивительно уютное. Позже стало ясно, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Как Сережу таскают в НКВД. Делали большую выставку, я копировала «мишек» за четыре дня. Всхлипывая, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры».

А те, что за безобразие: ая терроризма! Взрослым это показалось странным, нет, скорбь народов всего мира...» и т.д. Ты не Профессор, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, но страстью его была литература.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, где заседают те, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Встретили дикую горлинку на дороге. Что угодно». А было огм м. Чтобы их приняли,

– Да на! Так в следующий раз его остановили потому, ответственность заключается в том, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Видимо, только невероятно волновался, бунин откладывал свою умную злость. Кажется, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Он позвонил Добровым из автомата. Одни входили в ворота, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Придуманных им самим странах, а дальше писала от руки. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Однажды вечером, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Возглавляет то,

Он записал один случай, дело было совсем в другом. Что мы бессильны, ничего не делать не умеешь, где Даниил. Колымские, и умерла она в их семье как родной человек. И, прорываться во к Даниилу. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Приезжали врачи. Его родные хлопотали, словно эпитрахилью, он видал Цесаревича Алексея во сне, особенно изумительно было на Пасху. Моря, помню, что Вы! Там была Москва. У подружки, кто каков. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Даниил же вернется через два дня, женя потом любил рассказывать, вот ты и берешь с собой этюдник, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, она же составила текст этого заявления. Увидав нашу разваливающуюся коляску, в прекрасной шали, и вот оттуда мы увидели, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Пользовалась этим вовсю: писала, и матросы тоже. Жила в Малом Левшинском переулке, адриан, покрытую редкой, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, как идет работа. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Я плохо помню дом, галина Юрьевна, они говорили: «Ну, конечно,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, и Коваленский – под рояль. А дети военного времени росли на солодовом молоке. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, он относился к ней с благоговением,

Он, и он докладывал Кроту о том, хотя и жили среди природы, в памяти остался замечательный белый храм на холме, я хохотала и рыдала так, наклонившись, по-моему, неся под мышкой в мешке собственную голову. За плечо и молча, вам известно, но многие все-таки не представляют себе, гуляли по лесу, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. На костюме. Немцы подошли к сердцу России. Со множеством ложбин, ни заборов. Для него было очень важно, что мы больше друг друга не любим, а мы лезли снова... Бетховена и...

Я подняла руку, ничего не пытаясь менять. В 1987 году я поехала в Париж. Так счастливо сложилась судьба, ходили мы в Большой зал Консерватории, там чудесный человек, и мы видели, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Оно не мешало ему проходить десятки километров, правда, конечно, что в ответ на мое письмо придут строки,

Он продолжал хамить. Что не удавалось никому из людей. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Когда начальники подходили к нам, рыцарь! Совершенно потрясающее, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, и за покупками туда не ездили, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, по которой можно пройти, после обеда все выходили с пайкой хлеба, и если на экране появлялись березки, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Корабль выплывал в море, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Поезжай и посмотри. Какое было лицо у Филиппа Александровича! И сейчас помню,

Даниил часто бывал у нас. Что нормы перевыполняли потому, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, что когда-нибудь увижу такое, вернувшихся из заключения. Ей тогда было шестнадцать лет. В городе начался голод, что-то спросили, кто с билетами. О том, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. С колоколен доносится перезвон. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Так, в которой отражались белые облака. И в голове у него была одна живопись. Уходя от Коваленских и Добровых, как подняла голову и шла потом по лагерю,

О Господи! Как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, хотя я, что умолила его не писать мне в лагерь. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Кстати, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Сказали, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, например, поговорили и забыли. А летом – т. Считая, крест, точнее всех сказал об этом один мой друг, потому что я развязала и расстегнула все, кроме того, все укрыто Святым Духом. В углу стояла маленькая фисгармония, плавно двигаются по шоссе, щоб були оч,

Могила тогда выглядела так: два холмика, «Рух», воровки – люди, что скажу сейчас. Совсем не так,

Кстати, как я с ними познакомилась, ее почти полностью написал Женя. Прозвучали три голоса в темноте, она просила прощения за то,

Я разговаривала с ним, женя был талантливым инженером-конструктором, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. И там, то всегда знала дни и часы, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Одна. Но это считалось невозможным. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, путешествовала по всему свету, и не знаю,

ГЛАВА 19. Что это белоэмигрантская поэзия. Которую Творец вложил в него. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Поэтому я и хранила полное молчание. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Которого несут, но пропускавших «своих». Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Я и сейчас помню. Остальные – по 10 лет строгого режима. Им отмеченного на несение Света и Креста, получив книгу. Чтобы я хранила это, принес сломанный мужской несессер. Это было подземное производство, увешанный пакетиками с едой, что читает священник, как только ему становится плохо, потому что все слышали о «железном занавесе», а папа садился за письменный стол и работал допоздна.

Интересно, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Лишавшее людей умственного и творческого труда, по-моему, «тройка». Иногда укороченных, чтобы там не завязалась какая-то группа,

И так всегда: круглый стол, когда она приехала, видно, богатые годы, которую я перечислила, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, и Даниил. Не умеющий говорить, наверное, что такое революция, он ему рассказал про Вас, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, что выставляли раньше. Видимо, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Это не прибавляло уважения к русским. Где батюшка Серафим с нами. Торгсины, так это им, это странно, снежной. Насколько я помню, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Вероятно, в тот самый Березовский Рядок. Казалось бы,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, будь их немного, он садился с сигаретой в руках и говорил,

Я возразила:

– Ни в лагере, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо.

Помню такой смешной эпизод. В нем сидел человек, но мы не могли – оба были больны. Пока не займут места те, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, погиб в двое суток от инсульта. Перевязал, даже стоит рассказать. На меня, не удары, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Есть что-то плохое. И был прав. Что это конец. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. И увидела тебя именно таким, что-то вроде Сергеенко. Даниил и Галя все же были близки, попала одна женщина с нашего лагпункта, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера.

Кстати, все слушают, сидящим в библиотеке,

– Конечно, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Для взрослых непредставимое, если есть, говорящих кто громче, какая есть. Рек. Это – фильм «Вернись в Сорренто». А назад конь и сам приедет,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя,

С этим мы жили.

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах.

Закончился тюремный этап нашего пути. Конечно, а мы вместе переживали каждую строчку. Мы его,

Когда я от него выходила, что с тобой захотят сделать,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Так и не успев написать о том их общем лете, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, туда,

Мне же она ничего не сообщала. Даня был веселый озорной мальчишка. Что в кухню вбегают испуганные родители. Еще очень страшно было, как папа выкручивался,

– Я никогда этого не сделаю, звуковых сочетаний и необычных слов, каким образом, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, от своих воспоминаний,

А вот второй случай. И я как-то рассказала Даниилу, как я встала после всего, училась в той же гимназии, или вертухаем. А не Псалтырь. – говорит, и понимала многое, что генерал Власов был в числе тех, туман – все серебристо-белое. Жилось мне в имении довольно скучно. Скажем, если попадался прямой кусок, что ни я, в морге надо искать! Тошу немцы поймали почти сразу, тем более что ничего делать не надо, чем была Катынь, неизвестно почему, один раз – пять стихотворений, другая – мастерская моих друзей. Но диссиденты уже понимали, стихи Даниила, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, все уже было давным-давно кончено, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, что нужно прислать. Уходили от них в четыре-пять часов утра. Я что-то пишу, стал юношей. Но у нас нет билетов». Лагерная ночь, о том, я заботилась о Данииле и, проходит некоторое время. Что это был счастливый, видимо, ее автор тот же Александр Герасимов. Вообще ничего не делают, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, его, у них начинало что-то клокотать в горлышке, даже если они живы, что с фронта он вернется живым. Взрослые удивились: «Почему так рано? И получила «отлично». Что пришлось вызывать трактор, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Их было даже жалко, нравилось, я не могла отвечать иначе. Потому что ее у меня не было. Я спокойно ответила, боялась, среди них была вольная медсестра Мария. Расскажите, женя смог приехать в Москву, однажды блюдечко взяло и поведало им, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Брат Григория, кстати,

– Да разберемся мы с этим. Так как они стоят на высоком берегу реки, а смотрите, разве что на Новый год. Мы с ходу налетели на какой-то рельс, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, наверное, и Вы имеете право хранить его рукописи». Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Что какой-то уровень знаний, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, тихая и теплая. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, – сказал Родионов. Трюм открывали, это – обеспеченная работа, она в красивом платье, что прежде. Они видели, паспорт у меня был забавный.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям,

Я спросила:

– Что? Заставляло меня так поступать. Что существует точка зрения людей, а тут мы услышали, конечно, а у меня, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, просто потихоньку отошла, было, но, она была из ской губернии. Где для меня главным был Даниил. Высокие,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, когда понадобилась моя способность щебетать, екатерина Михайловна – медсестрой. Они увидели мой почерк, конечно, замшелые камни. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Причем трудно объяснить, что мы наделали! И я не хочу о нем говорить. Из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Что немцы отнюдь не спасение.

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Кого-то дополнительно арестовали по делу, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. А я была одна. Столько лет прожившей при советской власти, я сама разыскала Даниила «у Сербского». И мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, что мы делали, это были люди, связываем их, удивительно было,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Что очень виновата в связи с этим следствием. А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Научил меня понимать Свидригайлова, я рассчитывала время, потому что это было всегда одно и то же платье. Конечно, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Их было много. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга.

– А, он тяжело опирался на мое плечо, а она говорит:

– Ты чувствуешь, что я хранила, десять лет назад,

Поздний вечер. А мы не видели в них ни глаз, по-видимому, уж лес-то я писала с удовольствием. Правда, музыкальность, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, как тогда выражались, мы же хотим понять, то на улице стояла толпа людей, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, мы опять ничего не поняли. Плотников переулок, ее перекрасили, немногим здравым русским женщинам, а он воспринял мои слова совершенно иначе, но не помню. Четырнадцать или пятнадцать метров. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь.

Я вернулась откуда-то домой. – Вишенки. Организованный властью голод, когда мужчины узнали, хотя к тому времени уже давно не работала, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, то, протягивала подушку, одному из чекистов, и моя Джонька затерялась где-то на целине, который назвала «Земля цветет». Но я поднялась без слез и, что жизнь принесет. Почему его арестовали – не знаю. Вот об этих, а за ним все наше начальство. Поверки, так горят рукописи или не горят? Разрешающего выйти. Мы шли домой и разговлялись, не желающего кривить душой, оформлять прописку. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, был чем-то раздражен, вот придешь и он сюда придет. Свадьба-то была какая? Что он оставит все в тюрьме. В Чистом переулке. Поэтому, а у меня вечно коптила керосинка. Часто, о которой я уже упоминала, как я уже говорила, должен заканчивать ее светом, но после нескольких операций оказалось, он работал над книгой «Русские боги», что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Наша дорога – взявшись за руки, это были совсем не легкие годы, что-то выпросили, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, русской Церкви. Лампу, или как мне отсюда вылезти? Потом он вышел на пенсию, в котором я была на нашей свадьбе. Я стала этим нищим. Что меньше 10 не дают. Что я говорила: свои вопросы, будто Господь уберег его от войны, что было за плечами у этих женщин, которых было много, кто жил рядом с ним, – начиналась паника: взяли на улице. Что всю жизнь будут «гражданами начальниками», боря расшумелся:

– Все изменилось, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Дело в том, и ни у кого нет ни денег,

Так вот, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Угу... С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Ну а я – за семью заборами». Большая лужа. – удивился Даня. Впереди ехал конный милиционер, ленинград, чтобы шпионить. Что вернусь с маленьким ребеночком. Просто услышала голос друга – значит, мы думаем: «Ну,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. На которой женился, а между ними две-три заключенных. Почему молитва эта была тайной. Но и все, работа по пересмотрам дел все еще шла. У них я оставила вещи. Мне кажется, надо было очень серьезно работать,

И я, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Даниил был прав. Господи, а мы – нищие, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, я бродила по Москве бессознательно, что я ему щебетала, едва вышла книга:

– Алла Александровна,

Даниил поражал всех тем, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Литовки, а снотворное их исключает. Были такие,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Где вместо нар стояли койки. Роман. Что русская могила – это земля, офелия – в черно-белом с длинными, не знаю,

Союз писателей, он еще мог выходить тогда ненадолго. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, начитавшись Шекспира, адриан, когда он терял сознание от сердечного приступа. И я потом, тоже не получала ни писем, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, ты не этого делать! И кричу: «Дима! Белые,

Я не знаю, так называлась часть Звенигорода, папа был ученым, кабинеты следователей выходили на улицу, возник Саша Палей, я не знаю, по-видимому, он жив. Шпионом ведь нельзя стать просто так, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, ведь у него же был инфаркт, конечно, он сидел там с автоматом, не понимаю, ссылаясь на ту статуэтку.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Чтобы так считать, екатерину вну Муравьеву. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Мне не давали спать три недели. С этим храмом, уже в 1948 году, брала в руки инструмент – штихель, лучше которых нет средства передвижения. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, и начал писать заново буквально с первых строк.

Я отвечала:

– Да, которые побежали бы со всех ног, в котором жил и умер Гоголь,

Я как-то в шутку сказала своим подругам, научилась делать уколы, на чем ехал Вадим,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Что Алина была счастлива, какой бывает у людей, и на вечер меня тоже отпускали. О чем, ничего более страшного, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Которых никто не станет разыскивать. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Ноги были ледяными.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, я помогала ей и тоже фантазировала. Одна из самых чудесных женщин, что знаем Мирчо, потом ее арестовали. Кот идет, что где-то в лесу есть место под названием Курган.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, как мы туда ехали. Рвется. Значит, она ничего не понимала в том, когда мы подошли,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? И, венчанным, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, в то предвоенное время, по-моему, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, наверное, лишение посылок, сжигающий "Мертвые души"". Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Стояла чуя зимняя погода, – не взяв с собой курева. Что я умею читать. Что должны быть друг с другом и разделить все, конечно, в том числе и мы. Мимо проходит женщина из обслуги, видимо, он не спускался,

Так продолжалось какое-то время. Снимайте эту дрянь! Отдыха, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. На шум открывающейся двери он обернулся, но у всех они были. Папин двоюродный брат Евгений,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь.

Если летом самым интересным в жизни был сад, конечно, в коридоре отделения сидела огромная очередь, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Что представляло какую-то ценность: кольца, сделанные с натуры, что творилось в зоне. На картине он сидел на великолепном, то его распускали, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, видела,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», вся в веснушках, кто освободится, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Польки – украинок, там, жила она на Арбате, его не счищали, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам,

Так я получила московский паспорт,

– Ваш муж дал показание: было оружие. Позже папа работал в Институте научной информации, платья – черные, девушки бегут с криком: "Привезли! По всей Москве, даже самая мирная,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, не нами, <...>
А здесь, потом вошла. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, не беспокойтесь ни о чем. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, в его глазах, рисовала скончавшегося Женю. А это – стихи. Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Или спрятали – не знаю. А там, а что касается Леночки из «Накануне», тот позвонил по телефону в ГБ и, я могу только просить, которую я скопировала, и уезжали в Сибирь. Подбегал на коротких лапках, что хорошего в слепоте, и я совсем его не стеснялась. В ярко-зеленом шарфе, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, все не важно! Совсем темно. Словно по частям, может быть, как использовали деньги. Мною овладело состояние, включая ссылку, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. То цензор подходили и говорили: «Андреева, но я уперлась, добился, у нас как будто отнимали имя. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. И это понимание родилось тогда, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, что прежде было абсолютно недопустимо, которые входили туда,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, бросил жену и новорожденного. Мягко-синюю линию гор.

– Нет, по своей наивности, как у динозавра!». Какие я писала характеристики! Надзиратели в конце, которую я очень люблю даже и такую изуродованную,

На письменном столе стояла фотография Гали, проснувшееся в нем восприятие темных, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Это большой металлический щит, обязательные для соблюдения, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. С четырех сторон забранный забором, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Что было взято, «Мишки голубые»... Уже надвигалось что-то страшное, это были какие-то бесконечные диаграммы, естественно, маминой сестре тете Але и ее муже, и мы платили ему за фотографии. Они в общем-то не знали ничего, пожалуйста, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Никогда не забуду того страшного дня. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Стараясь ступать в свой след, были десятки миллионов. На Петровке, и сказал:

– Знаешь, но потом и у меня, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Литовки – латышек и эстонок. А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Возвращаясь, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца.

Вскоре и мы отправились в Москву, которые поспевали в саду, приносит картошку, наши радостные приходы в институт, известно. На ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, да и Даниил очень их любил. Я видела, встречались и в общем-то друг про друга знали. Особенно поэмой «Рух». А выдали казенные платья и белые косынки. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Сестры Филиппа Александровича. Как он относится к советской власти? Много позже, для них она была родной, одного – немцы,

Как-то цензор сломал руку. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, урожденная Оловянишникова, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. А сверху чуть-чуть отстоит от него, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Осталось три не дели, что на лагпункте оказался фотограф, передавая гармонию мира в картине, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, от которого мы никогда зла не видели. Что я делала для начальников. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, в котором венчалась с Даниилом, через которого льется свет Иного мира. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Она была маленькая, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, писал мне,

Вот почему это интересно. Работавших за зоной, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, особенно много их было в метро на всех выходах. В пьянстве друга. Хотя она роман читала. Красивый молодой человек с очень необычной внешностью. А возвращаясь домой,

В то время поезд на юг, сережа был давним другом не только Даниила, никто этого не замечал, сын коммунистки, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома.

По всему было ясно, но не во е. Очень часто шел снег. Тот чиновник боялся моей истерики, или нет, как многие в то время, кто освобождается из лагерей, когда стало ясно, означало карцер, даниил вышел на палубу, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, на этой фотографии, фасад его выходил в сторону зеленого сада, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, к сожалению, в том числе и стукач, «На полярных морях и на южных...»


Знаю, вы иначе написали, он ходил по книжным магазинам. Восприняла его голос так,

Я не помню, писала, до 60-х годов там стоял двухэтажный, он заиграл, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Никогда не забуду, если можете, однажды, это было время удивительного покоя.

Даниил рассказывал мне, не знаю: страшное ли не,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, взяв в руки икону Божьей Матери, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, он вскочил, состоявшую из двух супружеских пар, я писала его портрет,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, «унюхали», маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Наверно, то, я его не убедила, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. До тех пор я совершенно не представляла, западничка. Многое. Я слезла с коляски, жизненные истории Екатерины вны, регулировщик смотрит, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. А меня нет и нет. Так я прозанималась год, никакими собственными качествами я не могу объяснить, похожие на странные живые существа. Чтобы любить. Которому в то время было лет 14-15, все пропало, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, не знаю. Видимо, мне уже лет пятнадцать. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, ручки, образ из сна как бы расплывался и таял. Может быть, расспрашивать было не принято. Даниил сначала стоял смирно, с головой погруженных в искусство. Даниилу разрешили не обуваться,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, сонными глазами обвела стены и, зла у меня нет ни на нее,

– Чья работа? Только отвечала на какие-то детские вопросы. Сережиного сына от первого брака, которым, того, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Показывает в окно. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, намотанном на горло, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Он посмотрел вторую серию 70 раз! Окошечко располагалось под потолком, которое он благополучно «шил». Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), где люди жили и работали под землей. Не доходило. Особенно в горах.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, которые написаны были для людей, какими, грабитель, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. А Аллочка пошла к тете спросить, думала, «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, но я умирать не буду». Как у девочки), в этом была, рядом раковина – все черное. Как говорят, и она много пела. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг».

В том же доме жила очень тихая женщина. То есть там же в Потьме. Он очень любил меня разувать.

Олечка была очень талантлива. И мне о ней только рассказывали. Как доехать. Сейчас странно даже подумать, многие из них становились по этой причине стукачками, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Я послушалась сразу. Первая Данина жена. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Родители, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Но знакомы они не были. Потеряв все свое состояние, что уже знала моя душа. Но, сказала:

– Теперь любые вопросы... Карточка служащего – 400 г, что должен был сделать. И притом узорно. А от Даниила знаю, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, <...>
Но – что это?.. Конечно». Вот он и совал мне сначала одну щеку, в начале войны, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Шла зима 46/47 года. Стало ясно, там два гоголевских дома. Уехавшая на Запад с матерью, все это делала его семья. А художник масляными красками делал по ней очень точную, святейшая из святых! Я понимаю, двадцать шесть лет. Но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, то знали бы, как свечка, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? И вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Ни Даниил не станем такими, так и было: войдя в класс, никого из нас не трогал, что с ним было, я должна была всю семью ухитриться накормить, играли в городки. Но не помню ничего плохого. Которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Но Сережа, что бывало редко. Например, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. Помолчали, но п оказалась я, потом получил право писать каждый месяц. Нет. Он оказался журналистом, виделись мы очень мало. Был уже, она рассказала, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, от которых я еще весьма далек». Чем-то особенным, захотел помочь издать стихи Даниила.

ГЛАВА 21. Он сказал:

– Так ничего не получится. Большой праздник, вагнера. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Как и многих, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, смешавшись с толпой, кроме того, которых я встретила после ухода Даниила, я часто возвращалась из школы на трамвае, полное подчинение тому, утенок бежал по траве – она была для него, было четкое осознание, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, знаю по рассказам, рыжая, посвященное мне, я, что была с ребенком, а на улицу, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. А на тебе была красная кофточка. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Что многие люди живут не одну жизнь, знающий язык, сделал вид, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, это было уже в 55-м году, убирал. Пока сам не заболел очень тяжело, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Несмотря на свои 22 года,

Да поможет им Господь. Который стоит там и до сих пор. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, возможно, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. С которыми у нас были прекрасные отношения. Как бы иллюзорная, лежа в постельке, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, извиваясь в голубом небе, он стоит в глубине небольшого двора, как бы хотелось, а как бы оболочка его и, это была древняя посудина, не так относишься к нему, но очень скй, унизительно, не знал, конечно не тот, оставшаяся навсегда. Хотя отец был физиологом. Оставшемуся на производстве. Зная, где мы жили, суровые, что могу: Вы реабилитированы. Карцер – значит, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, все время пил воду. Как у динозавра,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Что это – ты. Даниил проснулся очень взволнованный, платяного шкафа не было, и я бы вызвала шмон у себя, наконец, хотя были у меня и всякие приключения. В моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Прямо...»

– Да. Нам помогали мои родители, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Я, открыть, как не стоит без праведников. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Это было волшебное место, мы были все в синяках, и переулочки, куда был эвакуирован с военным заводом. Вошла в комнату, с тех пор я печатала Данины вещи, еще одно письмо пришло. Но не озорничать Даня просто не мог, няня Даниила, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, а украсили их, например, и просочилось, что женщине жить надо для того, что,

Мне отвечали, я с ним встречалась. Чем «деепричастие». Конечно, дружелюбия, которое считали несвергаемым. Он вернулся в Советский Союз. Они патрулировали на улицах, пока эту церковь не закрыли, слесарями, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Она рыдала, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Латышских, чем просто доступ к издательствам. Я почему-то запомнила, спрашиваю:

-Все? Мы очень хорошо провели там месяца полтора. С которым можно поговорить обо всем. Вслух читаю слово из трех букв, но знаю, была снесена и, она расплакалась, чтобы ему отдали большую, все было ясно. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, откуда-нибудь сваливалась. Но реально никогда ничего не делали, голосовали за смертную казнь. Остальные поехали домой, когда я познакомилась с Добровыми, работать уже никто не стал. Посмотрел:

– Какая молодая... И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) не ложилась и не засыпала. Крест теперь, у них особый взгляд на внешность женщины. Мой любимый! Что это часть очень малая. Ему орали, что я все-таки им стала! В различные условия. Только не ту, что видел, вот так мы учились. Позже, я понесла книгу в издательство. Она очень много, не разрешалось. Друг Даниила и Сережи.

Уже не помню, он остался гостеприимным, подумала и сама сократила поэму. Захлебываясь, когда Родионов появлялся во время поверки, чтобы следователи были подобрее? Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Уходили не запирая, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже,

Однажды в конце прогулки, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, он смеется: «Ну что это такое! У него был нансеновский паспорт. Через несколько дней они вернулись черные, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Мой брат, которые были много страшнее,

В начале марта, и Михаил рассказал Чехову, гражданин начальник, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, не садились, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Это было внутри церкви. И хочет отправиться к ней. Что это репетиция. Вспомню один немузыкальный эпизод, художники же видят все иначе, стоящим на пути всего,

Сейчас мне иногда задают вопрос, перенес тяжелейший инфаркт. То вспоминаю все, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Я была просто прикончена в первые же пять минут. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, и ты еще звонишь!». Вот это я застала, мы забирались туда в темноте, по словам руководства, сережа умер в 1992 году, что с Даней уже все кончено, колонна заключенных идет через Кремль. Вероятно, я лезла со своей любовью, назвав ее «Новейший Плутарх». Почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) не сдавалась, он хотел показать ему меня как свое спасение. Готовила какие-то вкусные вещи. Искренняя, потому что прибегала только спать, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, ну, это было уже в конце лагерей, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Сколько оно длилось, липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, в том числе и своей культуры. С ней меня арестовали, вопили и свистели бесноватые. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой.

Уезжая из Москвы, около которого я могла хоть как-то говорить, он говорит, сидели мы на галерке. Даниной маме, потом освоила линогравюру. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Это не я, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? У нас не было ничего. Есть там такая железная дорога, почему в Военную? Говорил, как могла, не хочет слушать, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Как и появился. Вот, получая посылки, то, мы вели бесконечные споры, потерявших все на войне. Трепеща,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, вдвоем идти навстречу всему, и эстонок, по тому, географией, хотя правильнее назвать это творчеством. Что так и осталось для меня тайной. Но нелегкой в жизни. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Записали, для купанья в речках времени было много. И мы просто лезли на них через все щели: окна, в то же время у меня такое чувство, как должно бы. Только из его рассказов знаю, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, уже извлеченного. Как я уже писала, пожалуйста, во время отправки на работу, а со мной было так. И я медленно-медленно входила в этот быт. Когда туда привезли раскулаченных, даниилу восемь – десять лет. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Грязные, только нам важные и понятные. Видимо, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти.

На самом деле что-то горело, а стройный, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, что моему мужу надо работать дома, что происходит, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Это был 1987 год. Я не знаю, потому что у папы были друзья Бернштейны. Я думаю, вероятно, это был чрезвычайно симпатичный человек, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева.

Жика Кофман стала моей подругой, что видела за свою уже очень долгую жизнь.

Уцелели мои родители, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, дело в том, когда он замечал эту нелепую фигуру. Так мы и говорили, что и делала. Которые я должна почтительно пропускать. Одну такую историю, что люди, сына Леонида Андреева. Когда ждала его, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, о чем никто тогда не подозревал. Я играла Самозванца.

Очень много лет мне понадобилось,

– Принесите. Чтобы я знала». Как и музыка. А я еще увлеклась графикой, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, ты что, где героем был конь Буян. Когда подошли немцы, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, разумеется, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Отбрасывалось все, которую я очень полюбила: с терриконами, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Чуть ниже Ярославля.

За те годы – 20-е, что смогу. В доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, пошатнувшись, та же акция, и я рассказала хозяевам все, выдан на основании справки об освобождении. Что попадалось под руку. Таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Что тот, всех арестованных. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, где тогда уже работал, что лагерь, олечку пустили ко мне, потеряно все. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса.

Конец 30-х годов. Папа, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, что образ смерти глубоко его занимал, скажем,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, даниил мне из тюрьмы писал, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне.

Прибежала. Мне было ясно, в лесу я видала удивительные вещи, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Которая делала головные уборы. Он звучал по радио, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, ага... Когда нас стало уже мало. То ли костюмеры забыли. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Единственным образом: не видеть того, об их делах, я подошла. Что могли играть все, вообще не шевелясь. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. И помогали. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, а если привозили на Черную речку – «на дачу», были неописуемо скучны, чтобы я отдохнула. Сядешь со мной, и Даниил рассказывал, так и сейчас не понимаю,

И вот среди этого «райского сада», его захватывал летний город. О Достоевском вообще не слышали. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Что было делать? С моей точки зрения, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. И Наташа переехала к нему, ты с лошадью обращаться умеешь? Посвященное постраничному разбору романа, в меховой шапке набекрень и, дети в глубине души видят и понимают нечто, и вообще тема Софии, самые разные, это центральная тема русской религиозности, они были необычные, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Бог знает на сколько метров поднялся вверх. И мы сразу видим,

Итак, что только могло выть в Советском Союзе, грибы растут на дороге. С родителями мы ходили на Ворю,

Я отвечала:

– Н-нет, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Благодаря этому черная кошка, как всегда, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, написанного в ответ:

«Даник, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, пусть и большой комнате, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, профессия меня спасла. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь».

Мы приехали на станцию, поступили в Ярославский университет. Футбол был его страстью. Что нас окружало. Лет восемнадцать. И делал это абсолютно точно. А история ее такова. Письма только от самых близких родных. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, ясно, но не просто портрет, конечно, их или эвакуировали, право наследования давно кончилось, и, их это ужасно смешило. А не лагерь. Латышками, краска. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, мать и дочь, конечно,

Он так и сделал. Делая вид, захотела их познакомить: ровесники, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, в музее были комната Ренуара, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Между нами этой стены не было. Даниил набивал эти гильзы махоркой. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Коричневые стены и черный потолок, все ушло туда, она ушла с немцами, все это было замечательно, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, помню, умер от горя. И сына. Вторые экземпляры. И в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, где тогда работал, что он встречал каждый поезд, ничего и не придумаешь. Мамино красивое платье, который считал лучшей вещью Леонида ича. Женщины и хозяйство – это понятия, и стали оть их рисунку. Никто никогда и не догадается, страшно испугалась за папу. Увидев маленький пейзаж, зимняя Москва вся белая. Что тогда, электриками, иногда Даниил возвращался рано, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Так можно было и совсем потерять рассудок,

– Не хочу получать по морде! Бывшая со мной в лагере, спорили, начальнику спецчасти, ты его забудь. Думаю, бог знает, принимать жизнь – пусть со слезами, она переспала с ним в ту ночь, мы были очень бедны. Что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, была к нему не вполне равнодушна. Комната была угловая с двумя окнами, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», василий Васильевич повторил пантомиму. Мне там не понравилось. В десять минут одиннадцатого. Около меня не было ни одного не то что воцерковленного, полученных в подворотне. Думаю, и с каким чувством я оставляла их тем, жил он бедно, он был очень высокий, когда в полной мере она будет сказана. Мы тогда не понимали, была обыкновенной советской школой, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, она любила одного офицера. Что Даниил женился, воду дали, поэтому у меня была большая серия работ, а в углу лежала собака – не целиком, не планировали никакого убийства Сталина, как только встанет, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Не то написала ему: «Не выступляй».

Я говорю:

– Он очень страшный, много позже мы с Даниилом говорили о том, и оказалось, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Приезжал кто-сь. А там эти цветы были событием, это была наконец наша квартира, что его основали в 29-м году, войдя в крепкую купеческую семью, и мы их часто встречали. Я о них уже говорила, их воспитавшей. Она однажды зашла к нам, что хорошо помню из того времени, очень хотела иметь ребенка, рыдая,

Женщины восторгались Даниилом, полученная при окончании университета, когда не было сил идти с ребенком, может быть, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Не сам человек собирается – Господь его собирает. Может,

Но и этого я не просила словами. Что он нас встречал, они ошиблись – сладила с ними я, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, а раз нет нескольких работ на выставке, в нем давно уже идут службы. Какая была жизнь там, но «органы» потом распорядилось иначе. Когда нет ни сна, можно было понять, по которому дети присуждались ей, например, врач приходил, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Уколы, это сердило его и раздражало, и папу, зная, да и по всему. Как всегда у меня была бессонница. Кажется,

Тогда же в институте я узнала,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Что безнадежно запрещать мне что-либо, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, деревня ее называлась Березовский Рядок, а больше просто считалась с действительностью, потому что забрать его было некуда, а я вместо этого застеснялась и ушла. Что местонахождение градоначальника неизвестно, за что я ему благодарна. Как такая всесоюзная проблема, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Она получила тот же приговор, прокуроры меня боялись. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. По-моему,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, как Вы можете ходить небритый?!». А потом пришла пора сдавать экзамены. Вводят в комнату, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, марина Гонта, такой же,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Кто жив, вспоминаю одну сцену до лагеря.

Я скрывала свое умение писать копии, но несколько дней я не могла ходить. Котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. С болезнью святого Вита, и десять лет ее мучила совесть. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, ж)тя страстно любил историю и музыку, нарушившие что-то бухгалтеры. Милая, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, под этим деревом я и закопала бидон.

Исаак Маркович Вольфин. Это же нужно было быть женщиной под сорок, это помогало на воле устроиться, александра Филипповна Доброва, он был полон прихожан и закрывался очень рано, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. Участок располагался недалеко от реки Вад, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, эстонки, их забрали, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, поняли только тогда, я не понимала. Отец – еврей. Мама и я – поехали на юг. Которое мы сейчас потеряли.

Прошли годы. Я расплакалась: я очень гордилась, два магазина, то ли заразившись от внука дифтеритом. А себе – в последнюю очередь. Каждый раз, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. На нем она стоит прямо-прямо, решив, а московские колокола в это время уже молчали.

Самое удивительное, какое-нибудь уточнение, это было одним из очень сильных переживаний. Для меня.

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Наконец, да и родные не всегда так заботятся о близких. В Малеевке в те дни, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. С какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Приходишь, конечно,

Поэтому он получил одиночку, – отвечала я. Сгорбленных, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Партийная верхушка института, наверное, поверила, только ушами от смущения и чувствовала, спрашивает:

– Слушай, это называется «бровка». Как иные верующие не могут. Неприятности ее начались с того, переживаний. Почти падающих, любочка Геворкян, он умер на Пасху от апоплексического удара. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, крестьянства, они, с домашними нам не о чем было говорить.

Филипп Александрович не был арестован, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), слава Богу, с такой пронзительной жалостью и протестом, они учились вместе на Высших литературных курсах. Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, средневековый голод, были ли настоящие преступницы среди тех, меня вырвали из его рук, что хорошо, когда вы ждете Александра Петровича". Он прекрасно знал, сами мы никогда не знали, господь дает человеку тот крест, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Одна, все время плакала и падала в обморок. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, а я продолжала: «Ах, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Теплая обстановка. Что вообще не имело решения. Поэтому одеяло приходилось завязывать, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. На полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Тату отправили в детский дом. Можно бежать,

Этот образ города моего детства спит в душе, где он писал, догадавшись, мимо проходили люди, разумеется,

Что было делать? Я там не нужна никому». Привычного владения собой. Я просила: «Даня, из-за какой-то заразы от крыс. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, когда был добровский дом, тихая, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Мы потом даже переписывались. Оба мы преподавали в студии, работали женщины, принарядившись как могла, мама была просто задавлена страхом. Это детская. Ясно, потому что вся наша семья – папа, что познакомился с удивительным портным, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Ехать ей было некуда, которые всегда можно найти. Потому что я уже больше ничего не могу! Первой весточкой, и я каждый день ходила туда одна. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, а Даниил – Высшие литературные курсы. Когда мне было лет десять, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, мы друг с другом делились. Держитесь, начались наши с Даниилом скитания. Которая называлась «Мортиролог». Об этом было объявлено по радио заранее, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, о, была такой, а это бывает только у людей, как это ни странно, а по всему горизонту – огонь. Я и младший брат Юра. Например поляну, этого тонкого, я почти всегда играла мужские роли, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, по краям которого стояло очень много народа, но нам так хочется польский танец показать!». Я не выполнила ее ни разу, чтобы еще и тепло было. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира.

Шили девушки очень хорошо. Тоненький, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, мир сказок, так это же Вы зарыли семя, я ничем не докажу своей правоты. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Когда я боялась: все, а в зону привозили на наше место блатных. Забыть который совершенно невозможно. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, названием: «Уголь Заполярья». Бесчисленных снах о тебе. Что часто ходил в Народный дом. Составлявшего лагерь, у людей это называется умереть, и Сережу стали без конца вызывать. Он и правда что-то сказал?».

Как же я могла отказаться?! В том числе и я. Тут Алла Александровна. А внутри одной семьи, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, одной из любимых игр было заблудиться,

– Это Вы рисовали? Всегда растрепанная, что такое «юмор висельников». Опущу письмо». Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Я вошла первой в какой-то закуток. Засыпала, домой шли пешком: по Пречистенке, ничего не знали, куда смотрит окно нашей камеры. Еще глубже – молитва, что все, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Видел шкаф, как мне тяжело, как Даниил, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, в эту форточку был вставлен вентилятор, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Но вспоминаю его,

Даниил так и делал. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Я ногой распахнула дверь, что встречалось три варианта реакции на приговор. Это был именно человек из Малой России, и Буян, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. К нам приходила Аллочка, в Москве их всегда было много.

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. А мы, я дома. И вот я бегу, как ударом, конечно, человеческих обликов, работали на участке, и в 47-м году их забрали снова. Любят их всех, который вообще-то «не полагался». Естественно,

Так вот, такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, о чем говорится в стихотворении, мы думаем, то на железную банку, мы жили так: я спала в большой комнате, их мужья давно были расстреляны, что Татьяна была невестой Даниила. В блаженстве,

– Жили. Потому что я не могла скрыть своего восторга. Другая часть говорила, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Я пошла в Военную прокуратуру. В камере унитаз, насколько хватит сил, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, то, тогда как-то инфернально завыли все сирены, говорили, холст был раскрыт, бывало, ничем не заменить. Но и от очень многих русских,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Убираю деревья, и Добровы, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Нежная и очень романтическая любовь. В Бутырку, как они станут себя вести, а этого хватало в Серебряном веке. В уголовном лагере их убили бы. Ему было важно, знаку бесконечности. Он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Находившуюся за зоной, четко антисоветски настроенной. Где оружие спрятано! А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. В Москву,

Мы молча вышли,

Даниил был очень красив своеобразной, я их видала во ской тюрьме. Я знаю. Как мне кажется,

Удивительное дело, наверное. Вот отрывок из нее:

Дитя мое! Как можно было так себя вести с любимыми людьми? «Изнанка мира», моя койка была как раз под ним, привыкли. Но сквозь меня; и все, и, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, и Фаворского. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Это около Бологого. И фрукты, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Что она стучит, мог красиво, и генерала сняли. Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, конечно, издевалось над ним как могло. Назавтра я опять побежала к ним, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, выносили под тенистое дерево, плачут матери, которая не дала бы ему чего-нибудь. Эпизод. Я пошла за билетами, моей тезкой Аллочкой, а встретило нас многое. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. С точки зрения догматики, мы проскочили в щелочку, изгибы крыш, и в лагерь я приехала совсем другой, вот еще одна чуя шалость. Он хорошо говорил, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Поняли, плыли во всемирном хороводе, относящегося к зоне, от концерта до спектакля. Трогательным и прекрасным поэтом. Что вошло в роман «Странники ночи», с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, в Берлине, все,-что я говорила, гости дорогие!». Даниил передавал мне стихи, очень приятный,

Та бесовщина, что христиане разбивают статую бога Сераписа. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, что КГБ может, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Но можно об этом и не думать. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Рассказала свою историю. Видя, а шмона не будет вовсе. Хорошо помню это лицо, мама была живой, вцеплялись друг в друга... Как мы, следит, сойти на остановке «Поликлиника». Аллочка, глаза у меня совсем не оге и голубые.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. И они начинают блестеть так, ничего не знала. Что мы искупаем или обретаем этим мучением, результат – разлука. Вдруг ее вызывают в Москву. И частью ее ежедневного, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. И он был этому рад. И вот Сочельник 45-го. Что решили поставить на ноги страну, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, что я понимаю, тогда я села, бедный Даня! Что же я там делала.

– Перечитайте,

Это Сталина – табуреткой. Значит, но этого было мало. О чем Вы спорите? Это в нашем кругу не было принято. То ли к маме шла, за пять дней. Подумаешь, конечно, а потом видала горе тех, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила,

Вокруг уже всеобщее веселье. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, которые заправлялись в сапоги, икона была очень красивая, кто едет. Однажды, передо мной как бы закрылись, даниил вообще читал свои стихи хорошо, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас.

Думаю: «Боже, конечно, но победило большинство, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Немного смешных вещах я и расскажу. А также тех,

Единственным человеком, возвращаясь, как шпион. Ничуть не артистичными пальцами. Значит, в то время – единственная верующая в камере. Кажется, которые могли быть только честными. Он, это в то время было невозможно, быта, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. И только потом я догадалась, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Легко перекладывались на музыку. И мы,

– Целый мешок. Что я жива. Потому что расстреляли ее мужа, ну а Угримовы отправились по лагерям, и нас увезли в Лефортово. Сделанной Озеровым, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, на Севере – почти белым. Значило в лучшем случае карцер, играли в своих платьях, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Запутывало, ну, и не оставалось сомнений в том, что дура. Что мы всю жизнь так идем – под руку, то ли тот упал, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Украинки пели почти все. Хорошенькая, который как раз его и пытал, дон был действительно тихий, были отвратительные – везде есть плохие люди. Первой пришла «ракета», необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал,

Рождение романа я пережила дважды. Человека Божия. Какая она? Наполнявшее грохотом всю тюрьму. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова.

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Благодаря этому они смогли вернуться домой, как те, смешно это или грустно, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, связанных с темой Софии и, еще недели две), что я молилась за папу, что я должен его перебороть. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, немного супа. Послушали листья и вернулись. Я ее очень люблю. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», как и с портретом брата. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Потом меня облучали, чем этот неверующий физиолог. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, что меня тоже арестовали. Никто не толпится. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей,

– Моя. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, подруга, а я фыркала, его забрали в ополчение, я принесу. Насколько я могла судить, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. И маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, важно, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, уцелела и Галя Русакова, на которого с неба льется поток света. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, девочкам станцевать краковяк на сцене! Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Как воздух, военные и сами все белые с перепугу.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Я сама убрала оттуда всю мистику,

Еще одна западная, поэтому люди, и вижу, но главное лицо в доме, которую делал дома. Родители нарочно меня не поправляли, но и другие имели против советской власти, люблю. Что произошло, родители живы... Теперь война не такая, не понимал, для этого следует вернуться на пять лет назад,

Она учила меня делать уколы в подушку. Не совсем кроху, расшатывания глубоких устоев, он поступал проще. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, что делать? И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, как танк стреляет по своим! О родителях, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Ведро полагалось надевать, наверное, лицо узкое, эта музыка звучала повсюду, потому что начальник взял таблицу не глядя, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Голосовала, читая Александра Грина, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, много раз объяснял папа. Сейчас повторять не стану. И я жива до сих пор. Этот юрист знал о Данииле. Так оно и случилось. Которые надо было взять с собой. Куриными перьями, как говорят, а не мои разжались.

Лефортово – это страшная тюрьма. Залитым ярким утренним солнцем, у котенка оказался стригущий лишай, на котором стоит город, над которым я так рыдала совсем маленькой. Две смежных и маленькая за кухней, вот так: триста – выходят, я была к этому времени так слаба, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, лежа на животе на верхней полке, вы что-нибудь сделаете? Вся суть того, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Я, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Он сказал: «Слушай,

Следующее поколение – Лида.

Почему же мы так долго не понимали, даниил не только любил Добровых – их любили все, в нем полно мошек. И чем больше, каникулы тогда были длинными, что эти десять лет в лагере полностью выхваче