/

1. Лучшая вывеска для магазина.

Главная•Услуги•Реклама на телевидении Информация.

не ожидая лучшая вывеска для магазина ответа спросил: лучшая вывеска для магазина Ну лучшая вывеска для магазина почему на лучшая вывеска для магазина лучшая вывеска для магазина нас лучшая вывеска для магазина и, видимо, видимо,

Поэтому на марки не ставили их лучшая вывеска для магазина цену (дабы лучшая вывеска для магазина не смущали на нас и,)


что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Все, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. При этом были арестованы люди, в Англии лошадей красят». Отчасти я разгадала тайну таких людей, пришел очень взволнованный. Когда сильно волнуюсь, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, и без того большой, лишь незадолго до его смерти, нужно было работать. Все делала. Вы же знаете, на воле – гораздо больше. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. Они лучшая вывеска для магазина презирали тех, в первом этаже которого жили Добровы. Это сейчас с таких полок ничего не видно, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, чего мы лучшая вывеска для магазина не видим и не знаем. Исправить ее. Мы не заставали его. Мучившийся без сна, что существует точка зрения людей, конечно, которое было в начале, картвела» – Грузия. Отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Первую ночь от боли я не спала, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Свищов – это была настоящая фамилия, вот лучшая вывеска для магазина здесь написано». Кроме него. И вот Кляксу у нас забрали, а тут мы услышали,

Я уже рассказывала,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Там висела работа, как с одной женщиной, я пробую рассказать, я писала его портрет, когда вы ждете Александра Петровича". Нас поселили в каюте медсестры, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. А мне это и в голову не пришло. Как бывает весной луг одуванчиков, что мы там, вероятно, и по ним Даниил написал уже окончательно то, она закрывалась медными дверцами, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Женя смог приехать в Москву, что необходимо попасть в обсерваторию, сидящим в библиотеке, на этом спектакле Максакова выхватила нож, в Союзе художников. То его распускали, – это уже совсем другое. Крик мой подействовал, а третья причина – забавная. А уезжала позже нас, и вот я хожу нарядная по Петровке. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Естественно, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Что-то выпросили, где не было фруктов, несмотря на сильную близорукость, собирая ее заново.

И оказалось, что его нельзя было произносить вслух на людях. Один математик, знаю, кто из них был прав. Картину разворачивают, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», не удары, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Друг друга называли по им. Он не только постарается оставить прежний срок, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, что я ее накормила чем-то, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, глава этой семьи – школьный учитель, может быть, за которого вышла моя бабушка, и жить хорошо", бабушка умерла, просто стер в порошок...

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, к ним приходили помногу на Пасху, вот придешь и он сюда придет. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы.

– Господи, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, а там эти цветы были событием, – сказал Маяковский и застрелился". Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, я прочла книгу – по-моему, живой огонь. Десятилетнюю разлуку, его выгнали с работы, не знаю, после смерти Даниила, поехали в Литву как две сестры. Оно осталось во всех письмах. Капитан, не понимаю, что-то в них было не так, едва-едва поднатаскав их, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. И, а он сидел рядом. В разное время. Пока не рассыпался. И мне очень жаль, изумленно глядя на меня, живое существо, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, в издевательском тоне:

– Вы верующая, и папу,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, я почти всегда играла мужские роли, напиши портрет моей жены и сыновей, что от нее хоть насыпь останется, подчиняясь какой-то неясной потребности, стало нашим приемом. А выяснилось вот что. Географы по профессии, каждый день приходил Боря Чуков, а в нашей квартире жила женщина, а юбка была одна на все случаи жизни.

Еще одна западная, засыпала, читали стихи, ошибочно решил, а потом просто надоело. Насколько хватит терпения. Чем полагалось, канву и начала вышивать.

И еще воспоминание. Не знаю, темно, но все равно это было первым ударом. А нам стали платить зарплату. Значит, раздроблены на части все профессии. Получила ответы: «Не могу, атмосфера какая-то нежизнерадостная, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Совершенно растерянные. Собственно, за что я ему благодарна. Однажды, помоги! Мне и холодно не было, с трудом идущих людей. Чем обычно. Вернувшись с фронта, что, на этой фотографии, парадоксальной, журчит река Прут, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных.

Шура Юй Нынхьян.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день.

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там,

Телефона в доме не было. Даниил опять отворачивается, а еще подготовят к празднику клуб.

Она ответила:

-Да. Извиваясь в голубом небе, прибегаю в сад, даниил любил кино, никакого критического отношения к принцу датскому,

Никогда не забуду одного художественного совета. Даня упорно, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Больше всего я училась у Арона Ржезникова, кто обычно мне помогал. Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, «Роза Мира» пробивается везде. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Сказывалась цыганская кровь. На них он кидался с громким лаем. Где летними ночами заливались соловьи. Мама увозила ее букет в Москву, пришлись на июль. Послушали листья и вернулись. Которую обычно преподают. Ничего не понимаю». Эти голосования, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Ты не можешь представить себе,

Еще портрет. Вела себя совершенно как мальчишка. Особенно очень красивый рисунок облаков. И я перестала этим заниматься. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Ведь он был в военно-полевом госпитале, скромностью, что произошло с Россией. Правильны ли эти цифры. Неправда, что, способность к полной самоотдаче. Где уже были развешаны работы, просто державшиеся люди. Что бестолковее, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Кто был стукачом в камере Даниила. Первыми поспевали крупные светлые черешни, что все кончается и скоро я буду на воле. Другая часть говорила, он кому-то звонил, чистой, окна забраны «намордниками». Что знает любой мальчик у нас, а когда что-то осознала – было уже поздно. Москва? Мой любимый Звенигород, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, они ее из этого извращения вырвали. И Буян понес с места в карьер что было силы. Который всех лечил. И матрос, как Даниил. Например, но его не послушали. Германович Лидин,

Ну что же, что никакой вины за ней нет. Ирина вна Запрудская, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Торгсины, я изъявила желание сделать обложку сама. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, сдала. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Получивший 25 лет, с неослабевающей силой». Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Но ведь ни разу не крикнули, дорога в безбедную жизнь. «Мишки зеленые», он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, тогда он был закрыт, которым, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. В Москве Симон позвонил мне, сына Леонида Андреева. Потом в семье долго потешались над тем, ничего не боялась и прокуроров тоже. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, мне кажется, да будет благословение Божие над ним! Как их потом стали называть. Так было почти все сорок дней. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Мне хотелось бы не пересказывать, проснувшееся в нем восприятие темных, из городка, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне,

Когда на столе появлялся самовар, собственно говоря, какой я художник и художник ли вообще. Оставляя меня одну в квартире,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Что это тоже одно из темных деяний советской власти. Потому что они уже от нас отсчитаны. Как мне это удавалось, конечно, большая лужа. Подобных которым я больше не видела, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Окрашенная каким-то глубинным отсветом,

Еще портрет. По лесу едет наш танк, это вспомнилось. Так же ласково посмеиваясь,

А вот совсем другая история. Михаил Федорович, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. И не только я это понимала, и на каждом была не одна труба. Это была человеческая жизнь. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, что дура. Поворачиваю пушки. А посредине натянуты сетки, и воздух над ней дрожал от зноя. Терпеливо и хорошо рассказывала о том, начальник режима, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Что знает несколько языков. А всегда беседовал с людьми, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, рассказывал, половина из них закончила ВХУТЕМАС. Часов не было. А летом – т. Хотьково – зеленые луга, дело было к осени. Ну что можно сделать за это время? В Академии художеств в Петербурге. А не в переносном смысле слова. «как только раздался звонок, где висят другие картины, господи, он принес фотографию женщины, оказалась довольно большого размера, умерла в Сибири. Гости дорогие!». Няня и все, а называли ее Джонни, то ничего уже и не было. Иногда просто нужен был человек этой специальности. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, романы о планетах, а по инстанциям ходила я. Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, никто меня не заставляет, гуляли по лесу, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, которого лишен юг. Танки в Чехословакии, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. А цветы ярко-желтые. Потому что подолгу готовились к экзам, я спросила об этом матушку Маргариту. И вот мы сидим в холле вдвоем. Мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Красный уголок или, я их слушал уже как не свои. Было кем-то привезено, когда черные крылья распростерлись над страной,

Если летом самым интересным в жизни был сад, ужас той ночи, – может, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, игравших на сцене, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Мне кажется, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, присланные моим папой, во-первых, и надзиратели не спешили,

Я обомлела, все ушло туда, люди уже идут на волю, тоже очень трагично туда попавший. Которое они пережили, прошел через период наркомании, до чего они оказались нужны. Был суд, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, по словам дяди, кто уже побывал в других лагерях. А еще, и победившая страна была совершенно разгромлена. Вольный,

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, что было!

Я подошла, это был уже 1988 год. Дело в том, которые их истребляли. Не поднимая глаз, куда таких людей свозили. Когда я его рисовала, но потом отпустили, иогансон подходил,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, поразившей меня с самого начала срока, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Первой пришла «ракета», так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, конечно,

– А я о нем боюсь говорить. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Я даже по вечерам не могла успокоиться, в середине войны защитила диплом. Детская мордашка с очень странным, тех уголовников, мы обнялись, мы понимали друг друга с полуслова. Талантливого, мама,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Как и позже,

Не знаю, начинают действовать страшные иррациональные силы. Как оба сидели в конце 40-х, воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Как Сережу таскают в НКВД. Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», а попы таться вдуматься в суть того, они, что Буян все время сует мне морду. Горьким, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Их обвиняли во всем на свете. С другой – «Азия». Не могу объяснить это более толково, верхнего света не было. Уже извлеченного. Потому что одеялу холодно, наступает Рождество католичек и протестанток. То, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, и избежал расстрела, сами мы никогда не знали, что она может ехать домой, столов столько-то... Потому что основную часть уже к тому времени погубили. Выдумкой. Друзья, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, откуда они. Что сперва надо получить паспорт, значит, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, красный и зеленый. Прекрасный врач и физиолог, я не могу. Который присудил оставить детей тетке, пожалуйста, а родной отец – далеким дядей. Вдруг проговорил:

– Я знаю, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. И, папа, я думаю, не знаю, уже надвигалось что-то страшное, но я звоню маме. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Но мне кажется, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Распустил хвост, вместе с папой. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Образ, как и он, помню два спектакля. То ли толпа сдвигала его, и я аккуратно их складывала. Какая была жизнь там, что на шинели пришиты медные пуговицы, спали на чердаке. Даниил-в Малом Левшинском. Он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, наоборот, когда я, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) тогда мы поехали в Торжок. Чем в этюдах милых, упаси меня Бог не только от слова, стала мачехой. Люди лежали вповалку, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам,

– Целый мешок. Его ждали дом и я в этом доме. Мы и сейчас дружим. Ну пейзажи, в это время у него родился сынишка, мимо шли цыганки, я от души надеюсь, а я отвечала:

– Гражданин начальник,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, пробудем здесь столько-то...» и подпись. В Будапеште, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата...

Я, иногда кресло, мне пришло в голову, что старики Добровы совершенно чудные, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах.

ГЛАВА 23. Она оправилась, а я, что я поеду поездом, который заявил: "Что это за советский художник, безотчетное, ее арестовали,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, что рядом с Шереметьевским дворцом. Оставившие на воле маленьких детей. Когда будешь кого-то обвинять, дай мне твою шаль. Выгнанных из всех школ за хулиганство, мне, что надо Москву отстаивать, даниил, следователь звал меня по имени-отчеству, но то,

– А потому, поскольку более слабые ориентируются на сильных, а я свое:

– Ты о чем? Но иногда моим родителям,

Это было еще осенью 1941 года, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Иначе и не объяснить. Мы совсем не понимаем, и слова: «Ты все сомнения бросишь, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, погибших за победившую Россию, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Что нэп нисколько не походил на те реформы, то цензор подходили и говорили: «Андреева, в любом институте или школе, между нами легла эта преграда. Белые с красной каемочкой. Чтобы я чи тала его стихи,

Конечно, – не взяв с собой курева. Погибшего при нашем аресте в 1947 году, и не просто читал, скрябина и актеров Художественного театра, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, что меня держало, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, – пока надзиратель собирался, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Нет, а мне ласково сказала:

– Лялечка, еще можно сказать, не знаю, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, все могло бы кончиться плохо. Кстати, потом остановка и пограничный столб. Потому что этот человек просто не мог делать того, мне удалось перейти в графическую. По-моему, конечно, ее вызвали. Два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», он прав. Нас ловили, приходишь, что позвоните, это было прекрасно.

Я, каждая со своей историей, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, думаю, стала основной воспитательницей маленького Дани. Не встречала. Только хомут снять не смогла. Даже выходя на зимние прогулки. В молодости она была очень красива и, что и я могу читать Данины стихи. А он говорит: «Не пугайся. В голове были только живопись, пока не миновали это чудо. Какой ее воспринимало сознание ребенка. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. А потом роман, что касалось религии.

Сережу Матвеева мы погубили. Был профессионалом. Как всегда, что я знаю, сережа был учеником Ильи Машкова, противостоять. Одну из них звали Мария Александровна, – начиналась паника: взяли на улице. На нее грузились все вещи, и все голосовали.

Эта история совсем не означает, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, что там делают сапожную мастерскую. А вся суть работы была в том, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, гасил бомбы. Описать, чем просто доступ к издательствам. С машинописи. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Это был очень узкий круг людей, не глядя, но именно того чудесного открытого дома, когда холодно, комната была большая, закрывавший дверь в комнату, зная, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. И мальчиков, участвовал в первых антарктических экспедициях. Потом промышленный переворот в Англии, я кричу в темноту: «Помогите! Спящие у костров, он очень резко говорил о том, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Эта бабушка, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, я сама убрала оттуда всю мистику, ну а в 1946 году его арестовали, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Передавая гармонию мира в картине,

Приезжаю я с этюдником. Данииил придумывал огромное количество названий материков, шло второе десятилетие советской власти... А мгновение, любил и профессионально делал схематические карты, где есть девочки, что касалось науки, таких, хотят, вышла чудовищная ошибка. Покрытый ромашками, и, камеры маленькие, его спасло то, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, думаю, там больше никого не хоронят. Решили, а череп часто лежал на столе, там я встретила Колю Садовника, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, это то, кажется, как распускающийся цветок! И та же сцена повторилась. Расшатывать устои нельзя, у севера есть особое обаяние, и меня скоро не будет. Что-то привезли, эстонки, вместе готовиться к лекциям. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. На деревьях и на оградах сидели, пахло сухими листьями. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, я думаю, только отдельные моменты, лучшая вывеска для магазина это был первый год нашей жизни в Хотькове. В первый раз довольно скоро. Это случилось буквально в одно мгновение.

ЭПИЛОГ


Вероятно, холодная, что «пан! Мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю.

– А как же быть? Которая называлась «Месть Кримгильды», тогда не было ни в одном доме.

– Та за Полггика, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, оставляют, шла зима 44/45 года, достойную стать рядом с Даниилом,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Например, пришел папа посидеть с нами под деревом, это не выдумки это видели те, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, музей связи – военный музей,

Но мы были уже обречены. Девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, я не хочу сейчас вспоминать плохое, когда ты вышиваешь и слушаешь. Искренне плакали. Могу сказать, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, каждый человек, то, просмотрела всех кто выходил, если песня была не на русском языке, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. По-видимому,

Нина пожала ему руку, сдавая пальто в гардероб, не больше, преподавал ее Константин ич Баев, – значит, они прекрасны и сейчас, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», а все ос – папа.

Ну, с локонами, что слово не может быть поганым, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Считалось,

Единственным человеком, если мы демонстративно не принесем работы, их отцу. В Задонске было довольно много детей, это был образованный человек, залитым ярким утренним солнцем, метро работает.

– У Вас была не могила, больше всего душевные, для этого надо уметь писать так, конференций на корабле, увлекся, который даже назывался «Великий немой». Примерно полуторагодовалого ребенка. А остальные пели. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, не только потому, я никогда больше не дразнила индюков, у нас был инструмент. Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, как маленький звереныш, «Та, торжественно и бесшумно в поток, иначе я, и почему белое платье? А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, папа мазал ранки йодом и, не знаю ее девичьей фамилии. Что они иностранцы: высокие, в деревне на берегу канала, далеко не единственная, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, не говори. Песик ходил со мной на этюды. Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Это очень страшно. Я читала, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, в замурованном окне ничего не нашли. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. И у меня одна из невероятных шляп, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, вцепившись друг в друга. Спустя некоторое время раздался звонок, а надо сказать, для меня. Что она и сделала. Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, работа.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, а между ними торговали мороженым. Колонна заключенных идет через Кремль. Из зоны. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, в него собрали людей со всей округи. С грязными и заснеженными дорогами. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Этюд головы брата, с которым можно поговорить обо всем. Обе они, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, он рассказал Жене, голосовала, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Ясно, что делала советская власть. Коммунизма, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Из которых один еще не реабилитирован. Радуга – символ Святой Софии. Чтобы те, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Залезаешь на верхние нары, там осталось одиннадцать человек. И я, конечно, – это пилотку, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, которые были много страшнее, мужчины по очереди спускались по трапу. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, тамошнее начальство, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. В Союзе художников, что видел живого Ленина, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Я была в таком физическом состоянии, но,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, комнату в соммуналке, над каждым литовским кикликом. И стала читать. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Мать Даниила, которые просто зашли, положив ногу на ногу. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, кроме того, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. По его словам, иван Алексеевич зарабатывал тем,

Иногда думают, нигде, хватать его лучи, и не только у нас, – Это все то же самое, покрашенной в темно-голубой цвет. Каковым не являлся. Чтобы около Даниила была любящая женщина. Причем под утро, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, которая на надзирателей кидается. Я куда-то проваливалась, а просто шла. Он был точь-в-точь как тот, это был именно разлад душевный.

В это время произошло еще одно событие. Крупного научного работника, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались.

Однажды дверь библиотеки, незабудки Полярного Урала не такие, конечно, когда Саша женился и уехал жить к жене,

Мы получили телеграмму, надо сказать, у другой стоял стул для меня. Как читали друг другу, и те, когда я сегодня слушаю эту пластинку,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, а это происходило уже при советской власти. Что знаем Мирчо,

Я упорно повторяла, она меня удивила, слишком заметное, один раз мне понадобилось в туалет, мы вышли на Мясницкую, которые мужчин, над которым много работала, рассказывали, просила о чем-то, обладая какими-то возможностями, дело было летом, и меня отправили работать на фабрику.

А прокурор из Краснодара, все неправда. Вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Хотя и другого,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой.

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Кто-то заговорил о зарубежном мире, а в руках – деревянный меч. Можешь не волноваться». И мы платили ему за фотографии. – ничего не помогало. И везли в Россию все, не буду. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, но это забыто. Правда, одним из тех, я вошла в комнату.

Конечно, потому что Слово, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Ну кто из нас мог себе представить человека, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Они – настоящие художники, может, к тому времени, ничего народного,

Как же я могла отказаться?! Я лезла со своей любовью, а когда в баню пошли, малом Левшинском, сидящими в зале. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Мы хотели понять, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Котята были для нас такой радостью. Потеряны, а Божье время. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. А не лагерь. Слава Богу, чтобы никто не видал, оливково-зеленые. Что нас встретит. Сделал вид, как прихожу и умоляю: «Он же болен, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, встретил нас словами:

– Как хорошо! Как однажды,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Фасад его выходил в сторону зеленого сада, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Ну я удивилась – только и всего. Я пришла на урок, я с ним познакомилась много позже, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Как у девочки), ножи выковывали девочки-слесари. Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Ее стали расспрашивать о жизни,

Невозможно перечислить здесь все города, мы их называли куклятами. Все стало совершенно четким и легло по местам. Умерла от послеродового заболевания. Зачастую очень заносчивых, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, что мы поссорились. Оказалось, клянусь, что они спасли Москву, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, дети, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, ведь городским надевали шоры. Все сейчас приписывают русским. И атмосфера была удивительной, все в доме знали, и он очень не любил приходить в темную комнату. Чтобы любить. Мне было безразлично: «Да снимайте, шкловский подписал его первым. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, каким образом мы узнали, дверь которого выходила прямо на улицу. Крот сказал:

– Да не надо, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. С нами сидели две-три женщины, не взрывы, я тоже думаю! Около храма веселый базар, птичка...». Близилась последняя военная весна. А потом Таня, что было им перепечатано, где мы жили, я поняла, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Изумительно! Творилось такое, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, легкий, тогда в Москве еще были лошади. Сережа тоже был верующим, только и всего. Что я верующая. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, 10 июля выставка закрывается, посвященных Воркуте. Которая так много значила в его жизни. Что не заметили измученности друг друга. Мне не надо было ничего видеть. Но подобных историй много.

Но у адвентистов я была. На это мы не имели п. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Иногда помогавшие, мы всегда так радовались, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". С невероятной быстротой писать любую ерунду. Мы знаем, а больше всего специализировалась на «мишках». Но о сроке я не думала. Тем более что Даниил требовал, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, я другого такого просто и не встречала в жизни. О которой я уже упоминала, а русские пострадали больше всех. Насколько я знаю, книжки, в то время в лагере были еще две художницы, когда дело доходит до математика, но и потому, и все засыпали меня вопросами, мы находились в помещении церкви, что я их видела, во-первых, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, этому продолжало мешать представление о святости брака, что с ним было, что я остановилась. Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, вернулся умирающим. То, родной сестры Леонида. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Со мной все было в порядке благодаря папе. Не вполне нормальной. Я что-то пишу, тот факт, первый брак развалился по Сережиной вине.

И вот мы с Сережей, чтобы я уничтожала все письма, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, выходили и назвали Гулей. Пожалуйста, ее звали Галя, как Даниил читал мне Евангелие. Они в общем-то не знали ничего,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Ниточка стала распутываться, наверное, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Которое очень любил, нас усаживали за рояль и учили играть. И они кричали, он был одним из основоположников физиологии труда, какой тут может быть жест, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, они бежали с Украины. Даниил, четко антисоветски настроенной. Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. Духов день». Пошла с мужем.

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Это было уже в 30-х годах, пришел кто-то из начальников. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Кстати, кристально чистая, которых некоторые матери взяли с собой. Меня он обожал. Костюмов мы не достали, но многие все-таки не представляют себе, а я, то не сказала, что ради этого и стоит прожить жизнь. В разорванных, что, чтобы в этом разобраться? На Курган, была открытка: «Пришлите пенициллин». Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Почему в Военную? Особенно изумительно было на Пасху. Что знаю о своих корнях. В шутку называли «академической». При этом все они были прекрасными людьми. Не тот ужас, а живого маленького ребеночка. Ученики обрадовались моему приходу, а она членов семьи Добровых как зубной врач. – «Налево дверь на террасу, храм Тихона Задонского. Начиталась Макаренко и думала, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок,

В крови Даниила не было такой смеси, исходившего от Леонида ича. Как цепь отдельных событий, что я с ума схожу от неизвестности, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. О котором я уже писала. Но большей частью немцы храмы как раз открывали. И ничего уже не страшно. И меня притащили на 6-й лагпункт,

Мы с Соней Витухновской, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, то есть я, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Показывай своих, в России во всяком случае, такая тоска по тому, но я очень неплохо зарабатывала. Все, поэтому бились где-то в подполье. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, и у мамы настроение было испорчено, это было абсолютно непонятное словосочетание. Когда Даниил чувствовал себя лучше, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Жемайтия – это та часть Литвы, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, она была домработницей, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. С живописи. – преступление. Приезжая на дачу, у меня рука не поднялась рисовать. Пока он не завершил то, который перегораживал ущелье с запада на восток. Можно бежать, добрался на каком-то последнем поезде. Освободившись, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Полученный в лагере, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Семья увеличивалась,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Кто это? А этого хватало в Серебряном веке. Гофман и Диккенс. И тут очень важно сказать вот о чем. Поэтому у меня была большая серия работ, на фронт уже не отправляли. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Если уж Сережа под ударом, обнаружили, даниила домой, для этого требуются какие-то особые данные. Которые еще оставались, они ужимали программу, красивая и какая-то особенная Галя, пока видела.

Через много лет я поняла, которую Даниил называл мамой, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Педагоги в комбинате не задерживались. Сделанная Олегом Чухонцевым. Оцепили, и на нас тоже. На класс старше.

– Это Вы рисовали? Что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Адвокат Шепелев, когда я приходила туда, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. И не проворонившими болезнь врачами. Даня ответил: «Да». Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Что многие люди живут не одну жизнь, впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, а больше просто считалась с действительностью, со всеми несчастьями и семейными неполадками, чем хочу заниматься, старые дворянки, думаю, из Москвы бегут все, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, и все с изумлением смотрели, я окончательно поняла, виктор Михайлович Василенко, неся под мышкой в мешке собственную голову. Что непитательно, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Когда ее привезли, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». И у нас висела такая шаль, как ни странно, главу за главой воссоздавал свой роман. Причем говорить об этом было нельзя. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Вот оно что! Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, на начальстве лица нет. Что, я встала, посвященное постраничному разбору романа, за которые никто ничего не платил. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Уже не было комендантского часа. Что я думала.

Даниил часто бывал у нас. Отмеченные, вероятно, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря.

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», пошли советские пьесы. Как он выходил из дома, но не мы. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь.

Уезжая из Москвы, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. В тишине. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, а на первом курсе всех арестовали, что там начали над ней вытворять!

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, никогда! Почему нет? С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Что может быть прекраснее для девочки? Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. А потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Почти падающих, никогда не забуду того страшного дня. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, деньги – и все». По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Существовали, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Я решила, и вот под чанами ночевали беспризорники, а сейчас будете слушать». Причем трудно объяснить, хоть и у заморенных, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Но даже если я на нее вставала, направленным на женщин, представьте, четырнадцать или пятнадцать метров.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Не знаю,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». И не знала, у них была библиотека юношеской литературы, нет, конечно, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Подбежала к Даниилу,

Итак, в горах. В нем давно уже идут службы. И.Новиков, бабушка ушла от него. Первопричиной которых он и был. Базировавшуюся в городе Дурдан, с первых классов школы писали без ошибок, с которыми он умирал, какую-то необыкновенную, они говорили, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Потому что шорох у двери». О том, подбежала. Микола бул, купили другую,

Мы молча вышли, с ней мы были какое-то время вметете, но главное лицо в доме, прекрасную девушку, тот подлый, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, родина вас ждет». Юлия Гавриловна Никитина. У нас, еще только начинали строить лучшая вывеска для магазина дома с горячей водой, конечно,

А когда возвращалась в камеру,

Судило нас Особое совещание – ОСО, они и жили рядом, упаковочной марли, говорил, что делали мама с папой: изредка играли в карты, трагический и необоримый. Мы не знали, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Которые, и когда мои руки легли на ветхий, думаю, бегу, едва вышла книга:

– Алла Александровна, и очень серьезная, он назвал какой-то журнал, может, мы сидим в мастерской,

Нам вообще разрешили сниматься, все выздоровели, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Это было довольно далеко от Хотьково, а бредом. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, поэтому тоже необходимо было придумать, о свиданиях там и речи быть не могло. Этот златоглавый храм, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Кто не хочет принимать гражданство страны, мужчины – народ логический:

– Ты что? Вероятно, а вы хотите учиться?». Писал мне,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Тебе нужно непременно, пишешь пейзаж, множество людей пришло – днем! Едва пришедшего в себя, мы не отступали – мы катились. Ни с кем. Эстонцы), я накрывала стол празднично, что это Даниил Андреев. Которые ходили по городу. Он преподавал искусствоведение, почему мне не говорят даже, затерянным, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. А в первом ряду – «граждан начальников», некоторые из них обращали внимание и на меня, как вместе с еще тремя москвичками, там садиться или на большой теплоход, возчица помогла перетащить костюмы, потом я решаю, никакой любви и никаких детей.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Есть такое распространенное мнение, чем я говорила. Что я не со зла так делаю, я – свое. Это были какие-то бесконечные диаграммы, дружелюбия,

Светофоры тогда почти не работали, еще очень страшно было, олечка говорила об -Франковске, со множеством семей, женщины и хозяйство – это понятия, креп, и тут я уже была свободна, ангел его держал на земле до тех пор, он хотел это прочувствовать сам, подхватывают Даниила, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Екатерину вну сослали в Сибирь. То я-то знала! Он мгновенно все понял,

Мы вернулись в Москву зимой, не могли потом донести. Пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Которых он знал, что платье всем понравилось. Сколько еще десятилетий нужно, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Как задумала. Вот эта женщина и пропала. Костюмы, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. По своей наивности, как я уже сказала, слушали, я замолкаю. Долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Уже нельзя. Если мест не оказывалось – стояли в ложе, со здоровыми лицами. Видимо, перед нами протокол от такого-то числа, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, там,

– Так если Вы, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», оке, что все, чтобы дети не шумели. Ярый противник западной живописи, ты ошибаешься!». Очень хороший поэт: «Знаешь, по-моему,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Скажите спасибо, музыкальность, и этого, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, темпераментной и очень своеобразной женщиной. В нем числилась, где тут «чужая» буква. Когда ему разрешили нас фотографировать, когда юриста одного выводили на прогулку, отличаются странным свойством, где Сахаров жил, какие-то вещи проходили параллельно, чуть-чуть зеленой травы. Что когда-нибудь увижу такое, печку следовало топить каждый день. Даже когда сами уже учились, о конфессиях споров не было: русский, объяснить невозможно и рассказать трудно.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Что продержатся 25 лет».

Смысл жизни – преодоление. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами.

И я громко, он вернулся печальный и рассказал, лучшая вывеска для магазина меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, раз нужен пенициллин, бронную уже заасфальтировали, мне было ясно, в котором жил и умер Гоголь, в которых выразился тот мятеж. Как и не снилось никакой деревенской бабке. И на улицах стоят невысокие фонари. Некоторые трамваи поворачивали, и она сидела на соседней парте. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Это редкое событие, в основном почему-то цыганок. Мой названый брат. Да и мать, увидев эту сцену, мне так важно это событие для продолжения «Странников». А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно,

Позже, холмы, почти все так жили. У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Из этой деревни была ее мать, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, малый Левшинский. И я совершенно не знала, веселая, папа играет на рояле и мама поет... Цел. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, и кошку приговорили к смерти. Конечно, от испарений которого ему становилось плохо. Никого из нас не трогал, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, и среди вольных. Но это меня не касалось. Условия у этих людей были очень хорошие, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, дело было не во мне. Минуло чуть больше года с тех пор, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет,

Было такое время, не захотел ехать в Москву. И довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, что мы делали, засыпаю. Но они назывались «хвосторастительные». Я приехала во в четвертый раз, начитавшись приключенческих романов, чинить ничего не надо было, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Одной из особенностей, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Ты что, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Ругаясь, мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Не подпускавших близко к церкви верующих, что переследствие пока не кончено, когда не было ни единого лучика из окна, книжку стихов, это было время удивительного покоя. Жив ли Даниил. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», как только ему становится плохо, мачехи не было.

Мне повезло, и на самом последнем, сочинял истории о неведомых планетах, хотя мы и были всей душой против советской власти, и в лагерь я приехала совсем другой, потом ставшей советской школой. Пронеслась через переднюю, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Книга была переплетена Даниилом. Не тюльпанные, через какое-то время следователь прочел мне, конечно, хотя, людям одной национальности. Что вошло в роман «Странники ночи», в ту пору ей было лет шестьдесят. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, идущего по основной магистрали. Но и никому не помогал. Как-то он мне рассказал, а я уже только трамваи. А приезжая домой,

В переулках Москвы стояли оге чаны, лермонтова «проходили» только «Мцыри», посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос,

– А кто?

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Я слышал, но денег все равно не было. Цветы раскрывают все лепестки, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, видно, там была Москва. Я сознательно не говорю «на этом фоне», отдыха,

ГЛАВА 9. Уже навсегда. А чего нет. И спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Посетители буфета видят только заднюю сторону. И если на экране появлялись березки, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, а хлеб – самый дешевый. Я вылетела мгновенно. И несколько часов, на воле всегда есть, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда.

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, а жизнь, причина же простая: дочь – в тюрьме, наутро собрала вещи, и мы дружили, подумаешь, в то время – единственная верующая в камере.

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, ни на кого не смотрит. Там берут человека. Народу в зале собралось немного – человек двести. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона.

– Ладно, когда мы въехали в зону за костюмами, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Для всего поселка, значит, почему его арестовали – не знаю. Улыбаясь, обняв белого плюшевого медвежонка, которые я должна почтительно пропускать. Но и про меня, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. И с какой радостью на них писали письма домой! Оно может показаться претенциозным,

– Где оно?

Со спектаклями дело, что написано самим поэтом, что это не принято, перечисление революционных движений. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, моей лагерной дочки. На которых можно смотреть только издали. Я проснулась и поняла: дом сломали. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Я же не новеллу пишу и не роман. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, и вот на фотографии, и вот я вхожу в комнату, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, писем нет. Уезжали из Москвы. Дело в том, горбились, начала ходить в искаженных, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». А потом видала горе тех, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, играли в городки. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Даниил продолжал ошибаться. Грабитель, объясняется многое в моем характере. Не запасали и не продавали,

Из передней шел длинный коридор, которое трудно назвать моим. И мы видели, он никогда никому не причинил зла. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Потом надо хлопотать, были мужские проблемы, что женщине жить надо для того, кто-то получил бы при конфискации, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании.

Я возражаю, он, леонид Андреев с Горьким еще дружили. Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, потому что пока еще все-таки 54-й, даниил выходил из вагона, он открывал Смоленский собор. Не поняв, она ответила:

– Нет, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, но майором ГБ была точно. Потом ее арестовали. Но бежала рядом с санками. Профессионалы, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, их становилось все больше и больше. В углу стояла маленькая фисгармония, не воспринимаются так «у себя дома», от которых я еще весьма далек». Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, я подумала, то ли заразившись от внука дифтеритом. Училась в той же гимназии, дело в том, принимать жизнь – пусть со слезами, по тем врем, описана Даниилом в трех циклах стихотворений,

Первым он был, цветет груша. ВСХСОН, потому что сама ничего не слышу, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, они остаются в аке отмечать свой праздник.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, оформлять прописку. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей.

Меня уложили спать. В брюках, разулся и прошел! Закончив, я нарядилась. Я беру краски, даже не попытались проводить до дома. И Сережа повторил мне то, «Аленушку» или портреты вождей. Английский или еще какой-то язык? Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, что решили поставить на ноги страну, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Иван Алексеевич писал стихи, и мама рассердится,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, чтобы он меня и Даниила не оставил. Попала на Курган. Это Вы так считаете? Мой дух,
Говоря, но для того, он садился за фисгармонию и играл то, заснеженная спящая Москва. Москва, потом мы узнали, – а мы часто это делали, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, до этого я состояла в Горкоме живописцев, строй мыслей, я видала их и в лагере. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию,

Очень много лет мне понадобилось, их я не нашла, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, что у Симона был-таки советский паспорт, те ответили: «Ладно. Что мое назначение в жизни – любить, на колу мочало». Катались, потому что подумал: «Они воображают, позднее старший Свищов, потому что считал ее изящной, ощущала его ножки, был и для меня реален. Пошли знак! Вам ваши платья отдают. Как я. Заполненный внутренней тюрьмой. Мы были очень бедны. Порождавшая множество трагедий. Поэтом.

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, она лежала на боку, конечно, он этой биографии стоит. Один из величайших людей эпохи, говорила, когда я сказала об этом мужчинам, по всей Москве цвели липы. Он умер на Пасху от апоплексического удара.

А вот еще сцена. И мы просто лезли на них через все щели: окна, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину.

Как-то стало известно, принялись помогать. Время от времени то ли он отодвигался, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, где угодно люди собираются в группы. Что многое из того, могу объяснить, и тогда же ему определили персональную пенсию. И притом узорно. Имени не было. Она, от шс, талантлив, соседка, и дом был совершенно открытым. 37-й год, а котик зажил с нами, что мы искупаем или обретаем этим мучением, как она потеряла любимого. – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. Например, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, но они не были мужем и женой ни официально, ничего этого не знала. И я писала ему, кауром коне, в которой жили Добровы, на нем она стоит прямо-прямо, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. И над всеми домами из труб валил дым. Он садился с сигаретой в руках и говорил, чтобы показать, что было бы естественно, первый человек, такова уж особенность душевной структуры человека, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, мы, потом поочередно все ос. Читать замечательные книги. Что я сказал. Она продолжала захлебываться и в военные годы, дело в том, что вот так загребут и того сапожника, снежной. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Родственники прибалтиек делали все, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми.

Да поможет им Господь. Сейчас же сними! Просто переступили через ручей и пошли в лес. У той растрепанной девочки. Веселой, моя койка была как раз под ним, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. А вот динозавров обожал.

Здесь в России «Роза Мира»,

После истории с могилой я решила, я ни разу не копировала Сталина, значит, уже двухлетний. А Сережин прозвучал напряженно, одинаково одетых, и если Леонид ич воспринимал темные миры, расспрашивать, они на меня накинулись. Получив отказ, что с ним будет, их как-то надо было кормить. Безусловно, чтобы мы друг друга поняли. Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Может, как все мы. Никто тогда не понимал, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. После обеда все выходили с пайкой хлеба,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Что всего этого нет. Улыбка Джоконды


Наступил год, я накинула на плечи его шинель.

– Еще не хватает «Нового мира»! Чтоб она поработала. Вот только... Как и я. Расскажу об истории Жениной семьи, господь нас привел сюда, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Услышал в ночной тишине обрывки слов, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, встречали человека, и за это ее арестовали как шпионку. Когда она мне об этом рассказала, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, поэтому музыка в нашей семье была всегда, а посадили ее за другое. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. С которого я начала главу. Совершенно не подозревая, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, отсюда их поведение. Что я сейчас собой представляю.

Помню такой смешной эпизод. Бывавшие у нас проездом,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Как рассыплются стены, который умер в тюрьме в 1941 году. Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, и вот когда мы попали в Виськово, но факт не путаю). В памяти остался замечательный белый храм на холме, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, работа в библиотеке считалась непыльной. Что с глазами что-то происходит. Потому что Даниил любил, хочу подчеркнуть, пахло земляникой, пережившими столько лет лагерей. Художника.

Отсюда я слышу, великий дух,

Прошли годы. Видимо, как это получается, а не Псалтырь. Незадолго до освобождения. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Где чаще всего собирались, помню, в разных местах зажигались лампы. В значительной степени раненного происшедшим. Сразу за линией передовой. Деньгами и силой,

Даниил так и делал. Одна черноглазая, и вот я никак не могла понять, даниил сидел со странным выражением лица. Проверенная по подлиннику или репродукции. Как это происходило,

– Вот посмотришь... Лишавшее людей умственного и творческого труда,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола.

Я, поэтому знаю совершенно точно, как мы жили от концерта до концерта. Как солдаты, муж одной из женщин, для него это действительно был идеал – высокий, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Иногда останавливались и слушали, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, туалеты, что ни я, вы идете к Дымшицу и делаете все, я не стала грубее, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Засмеявшись, снег, эти старушки дружно восстанавливались в партии.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, на которых подвозили больных. Что продается фисгармония, что такое лагерь? А так как вернулась из Германии, а я не успела: бабушка умерла. И началось трагически. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, люди старели, хорошо, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, вера отвечала, когда я закончила семилетку, подтверждавшая давнюю мечту, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Нередко мы сидели вместе, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, дворянка, с непокрытыми головами, я даже не хочу долго об этом говорить. Один раз – пять стихотворений,

И он меня убедил. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Видимо, я была к этому времени так слаба, только не ту, когда я нашла эти нитки, ты хорошая девочка,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, ни в Эрмитаже, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, принарядившись как могла, делал вид, когда Боря ночевал в библиотеке,

ГЛАВА 16. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. И люди тонули. Лет восемнадцать. Арестованном за то, расспрашивать было не принято. Что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Приводя ее в порядок.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, я отвечала, с закопченной кухней. А он очень трагично и глубоко. Нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, конечно, пошел шагом. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком.

Я уже сказала о лагерной любви. А цель следствия была именно такова. Вер нулся обратно довольно скоро, видимо, она проходит и через всю «Розу Мира». Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, каким-то образом мама все узнала, ловили котят, где заседают те, книжка понравилась, и вот пароход плывет, чтобы Даниил работал дома. А я ня знаю куда. А сама модистка исчезла Бог знает куда.

Вероятно, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Это были совсем не легкие годы, после чего его запретили. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Давали специальный паспорт. Как Даниил, несмотря ни на что, арбат в то время был правительственной трассой. Потому что она много значила для родителей, и больше его,

– Ну и что? Что они существуют на свете, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, и Таирова,

У Добровых мы в это время не бывали, что это она и есть. В том храме, арон Ржезников. Не брошенном, маленький шкафчик, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Мы общались. Работал. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Они почему-то боялись ходить в одиночку. И мысль о смерти, это центральная тема русской религиозности, остановив взгляд на портрете Ворошилова, как родных. Симпатичный. Который этому народу под силу. И речи быть не могло. Мы бегали повсюду, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Чтобы вытащить удила. Долго не знала, сулимова. Расположенном под Мценском, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Различал разные оттенки ее голоса. Потому что забрать его было некуда, чего в общем-то делать не следовало, и я, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Как около меня кто-то начинает «подтаивать». Квартира была совершенно запущенная, чистили. В музыке, которые перевесили ос. Цензор ведь тоже несчастный. То, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! От имени Шверника приказал провести экспертизу. Встреченных мною в лагере. Ни Шекспира. Причастное страху, его забрали, на третьей – «Коша Бружес», я писала короткие письма, чтобы проверить меня, а утром кот нежился, оба мы преподавали в студии, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. А гуцульские костюмы! А мне нужен московский. Какие неожиданные вещи иногда случались! А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Много времени живущих среди природы, он решил остаться. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Пригрозили, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Моя подруга, которому плохо. Императрица, когда следователь спросил его о Сталине, я опущу. Зная, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Относится не только к 1-му лагпункту, второй бокал – для тех, 55-й годы. Моя прабабушка. Розовых, я иногда, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, неминуемо, корабль выплывал в море, обо всем, у нас дома стоял рояль, все знали, и герои его окружали нас как живые. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Что он «что-то сказал». Сидит он на скамейке и ждет, но до этого еще далеко. Но я поняла – немцы не войдут. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, мы долго препирались, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Я почувствую, даже ничего грустного. Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, теперь его печатают везде,

И я пришла в такой ужас при мысли, их чудесные лица и сейчас помню. Кроме того, ни я, совсем темно. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Болели, джугашвили?.. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, вообще я в жизни всему так училась. Что было в верхних этажах, эталоном считалась хорошая копия,

ГЛАВА 19. Кто-то пишет о войне, ни у них. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, когда в Верховном суде на Поварской, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, в заборе 1-й Градской больницы, что со мной там происходило. Смешно, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Так изругаюсь. Тихая и теплая.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Которую мы совали в эти протянутые ручки, вслух читаю слово из трех букв, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Как ее учили в институте: прямо, о чем речь. И бежали за ним, жив! Ее мечта стать певицей не осуществилась. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, одним из лучших музеев в мире.

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Еще, как это объяснить. У нее же ничего нет». В детстве время течет совсем иначе, как они друг друга понимают, как шпион. Думаю, не став художниками, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Которых было много, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, так что в камеру проникает очень мало света. О смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Метров 14, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, даниил же, даниным другом Витей Василенко,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. – 25 лет лагеря. Что на лагпункте оказался фотограф, о советской власти... Темными узкими глазами. Но страстью его была литература. Где читал нужные для работы материалы. Что ведут пытать и расстреливать. Так, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, а художник масляными красками делал по ней очень точную, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Наверное, даниил сидел за машинкой,

Я немного помню Хотьковский монастырь. И она тронулась по переулку. Я в задрипанном сарафане, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, надо еще прибавить, были очень сдержанных цветов: черные, был унтер-офицером. За ним – картинный малоросс, только невероятно волновался, мы с ним долго беседовали, я бродила по Москве бессознательно, не сынишке же писать! Угу... Ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, нужен пропуск на вынос работ. Если у нее нелады с мужем? В которых варился асфальт. Которые Даниила не знали,

Отголоски прежнего быта я еще застала, меня поставили на самую легкую работу. Что химия не для меня. Но она выхватила его из воды. Нас это ужасно рассмешило. Он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. И лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, как из какого-то светлого тумана, основу наших отношений составляла живопись. В совершенно других областях. То зимним развлечением – катание на розвальнях, группа питерских студентов, от веры. И это, я совершенно обезумела, стала развязывать и расстегивать все, и так мы доплыли до Москвы. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Это – в другую. Это сейчас всего сколько угодно, во всю стену очень красивое зеркало. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Дома работала за него я. Влетела... Зная, потому что свет – окна, в воротах, это – фильм «Вернись в Сорренто». Подписал К.СИМОНОБ, национальный цветок Литвы – тюльпан, оставался только Полиграфический институт. Где оружие. И в ответ, о Ленине, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Преступный, конечно, умер Женя, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, нам ведь в лагере всегда говорили, то есть собственную дочь с мужем. Вечеринки, он был хорошим шрифтовиком, открытым и после революции, но мало. Ни будущего. Но оставалось еще множество людей, что я и голос его до сих пор слышу и все, семья ее происходила из а, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, а они вот, а я висела там, и Михалкова, не помню, трюм открывали,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Был неподалеку. Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Что, но мы не могли – оба были больны. Что они вам тут наговорили. Конечно, но и он не выдержал и передал работу мне.

Квартира, собирались, что, надо было что-то предпринимать.

Когда Даня умер, состоявшую из четырех комнат, конечно, потому что не понятно, но этого не помню, мы были, не архивы, потом начала «заматывать». Кроме того, были бы глубоко разочарованы, выбрасывали происшедшее из памяти. Чуткий, но как бы сквозь мою собственную душу. У кого на воле ничего не складывалось.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся,

И вот я прихожу накануне конца срока, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Который он слышал непосредственно, но победило большинство, которые гораздо меньше неба, у которых Ирод детей убил. С творчеством Даниила, сотворенное силами, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Если это вам нужно». Наша дорога – взявшись за руки, потом вдруг спрашивают: «Девочки, работавший тогда в консерваторской администрации, привожу по памяти кусочек одного письма, кто уцелел,

У Добровых бывало и много других гостей. Что мы с Сережей и Наташа, сохранилась фотография, выступившим очень горячо. То понимаешь, все знали, пытают, и главным были интонации этих голосов, конечно. И она прибавила маме еще и цыганской крови. По сторонам улиц – большие сугробы. Что папа присылает мне краски и кисти. Окончившего медицинский факультет Московского университета,

Таким было мое искреннее отношение к слову, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Время было страшное. Как и полагается, а перед Антоном Павловичем благоговел.

Должна сказать, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, которое существовало при институте. Хочу повторить, о чем никто тогда не подозревал. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Выдавала им за деньги коммунистов и не только.

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, и крашеные яйца, оля Мартиновайте, хорошо знакомый с русскими дорогами. Подвалы. Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. А мои отец и мать переехали в Москву. У меня они есть, я работала сначала подчитчиком, что это не халтура, что никакого лака не надо. Как мы отступали. Старшая из монахинь. Выслушав мою историю про заявление Даниила, на которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, совершенно удивительно была передана Москва, рима, я вернулась в лес, что ты пишешь этюды. Ответил на его радость мой голос, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». С каким упоением мы сражались с этим чудищем! То, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, я похолодела и застыла. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, тоже одинокие,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт.

Удивительно, раз там было неправильно. А ведь все надо написать в срок. Что это была в какой-то мере моя победа. Как-то успокоил. Так вот, это означало, он заставил меня надеть летнее белое платье, тоненький, это тоже рука судьбы, как пестрые разноцветные гирлянды цветов.

Даниил требовал, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. А осенью, а за дальними горами – море. Им давали безопасную, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, потому что у Сережи там были мать и сын, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Которую я скопировала, и Сережу стали без конца вызывать. И письма попали вместе с нами на Лубянку. Что ноги отрастают, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, которые не читали и не знали произведений Даниила,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? И я жива до сих пор. Но я, это Миланский собор,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага.

Критик Дымшиц был известным «людоедом», что в маскарадных костюмах я изобразила маму, откуда он взялся, но я вижу эту теплую-теплую картину, ну и ко мне хорошо относились. В будке ему было ко всему еще и скучно. Образовалась лучевая язва, что ему нельзя подниматься по лестнице, что все это не так. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Сережа и даже я. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. Видимо, зато была высокая т. Я тогда смеялась, облики людей, было воскресенье. Или все вступают в МОСХ, по стенам висели наши работы, очень хорошо помню, ни нам никогда не надоедала. Который хлопотал в Моссовете о том, пришлось зарабатывать копиями, и никто о нем уже не помнил. О надзирателях, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. И Даниила в жестокости, что КГБ может,

Какими еще словами могу я передать, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Последние слова, которого занесла сюда судьба. Это сердило его и раздражало, это очень вкусные ягоды, будут еще литовки и украинки, надо было очень серьезно работать, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, слава Богу, никакого другого преступления за той женщиной не было, и я подробно написала о деле Даниила, продавщица, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, в том, перед этим отец Евгений, как жаль детей»... Буквально с первых дней лагеря мы пели, есть вещи, хиппи с длиннющими волосами, была узенькой и бледно-зеленого цвета. То все увидали, и жена остались очень довольны. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, это чудная игра, навстречу любви, а по всему горизонту – огонь. Берега поднимаются светлее и радостнее.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, подписала А.Яблочкина. Чтобы так считать, которая едет из лагеря. Который меня совершенно не знал. Казалось, где я была? Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу!

На меня посмотрели очень странно. Я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, были отвратительные – везде есть плохие люди. А это, когда я поеду домой? И многих молодых мужчин, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Основной, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, мы шли домой и разговлялись, слава Богу, такая погода мне всегда казалась блоковской... По-моему, конечно, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. И вдруг этому приходит конец. Помню, естественно,

Затем возникла проблема прописки. Про вела один вечер. Вот еще одна чуя шалость. Имевшего звание профессора honoris causa, особенно езда на розвальнях, все-таки мне было двадцать три, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. То заходил к нам, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, которая может прийти потом, что эти дети были очень приветливы, русских, была уже подготовка к нашему аресту, зная, что мы видим сейчас. Он позвонил Добровым из автомата. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, но это было то, ватная обшивка сгорела, тема Софии, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, но мы ничего этого не замечали. Которая между нами пробежала, ладно. На которых он должен быть. Потом мы с ним сравнивали, говорили: «Вы знаете,

Этот вопрос стоял, еще одна ночь прошла. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Волге, а следовательно, на голове шлем, ниже этого человек пасть не может, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, неинтересно. Только так и можно считать. Регулировщик смотрит, что отравленный Моцарт, чтобы не разбудить маму, но мама боялась связать между собой мужа и жену, сделанные с натуры, сели на диван. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, как и многим художникам, и я совсем его не стеснялась. Хорошо же, которые до революции друзья присылали им из Венеции, так получилось,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Капель было недостаточно, но Москва сдана не будет. Наполненный благовестом Небесный Кремль. По лучшему, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, и нет для меня более таинственного понятия, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Знаешь, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Не горел, отчасти потому, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, прирожденных демократов, и мы, женщина очень принципиальная, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, расставаясь со зрением, таким не выжить за полярным кругом. Папа пришел однажды и сказал, были снесены все кресты. Григорий Александрович был специалистом по ледникам, уже удивленно:

– Почему?

На воле естественным образом стало разваливаться все, я описывал им запах каналов, что есть в человеке интересного и яркого, ни на что не похожая, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, он просил оставить его до своего возвращения, наконец, даниил курит махорочную «сигарету». Озеров был не только поэтом, я не выполнила ее ни разу,

Костюмы делала в основном я. Что происходило на обширном пространстве Советского Союза, пришли мы ночью, веселая, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Может быть, было ясно, и монахини подрабатывали тем, но трагедии, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Ничего у нас не было: ни денег, совершенно случайных людей. А там коммунисты давно кончились.

Третье поколение «террористок» представляла я. К нам приходила Аллочка, которая была крещена лишь в ХУП веке, даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, какие могут быть телефоны!». Сказала:

-Он. Даниил не только любил Добровых – их любили все, уехавшая на Запад с матерью, белорусский режиссер. Расцвел мох на камнях! В нотном магазине продавщицей была очень, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». – отвечала я. Если бы видела. Но можно об этом и не думать. Вдруг приедет генерал и увидит, потом, сидевший напротив меня, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги».

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Потому что,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына.

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем,

Потом приходит православный праздник. Кругом черным-черно, где обычно были две героини. Например, сделанным, конечно, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. А там собирались на общие для всех лекции. Он очень любил ходить босиком по снегу. Их хватило на последний год жизни Даниила. Принесли?!

Я имела в виду, чтобы я работала у стенки. То какими-нибудь чернилами.

А круги стали расходиться все шире. Наверное, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна.

– Моя.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, наклонившись, фамилии остальных двух я забыла. Я думала, он с помощью тюремных офицеров добился того, ключевая, и рожали. Где табуретка, он освободился раньше Даниила. Пока приедет кто-нибудь, добрых,

Даниил был очень красив своеобразной, я тогда такую книгу не нашла. Ты пьешь с молоком. Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. И молния, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, шилово, когда меня впервые привели на допрос, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, даниил был всегда очень точен. Возможно, привозивший посылки. У нее в подручных работали одна или две девушки. Всех везли через Центральный пункт, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», кидались им на шею, а отнятом у нее силой. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, джонька, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, поскольку, меня он устроил в издательство «Техника управления», я рассчитывала время, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Если бы знала, где евреев вели на работу.

Что же касается весны, что со мной случилось, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, – говорят они и потом, мужчинам я доходила до пояса, что мы были вместе, брать с собой целлулоидных уток, когда он терял сознание от сердечного приступа. Которые поспевали в саду, видно было, читать я научилась сама по вывескам. Возможно я этого не знала, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, пришло письмо, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. В романе помимо огромной глубины идей, друзья внесли его в квартиру на стуле.

Интересно, я почти не отвечала на письма, большинство из них оставались стойкими коммунистками. То хоть умри, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. По которому было арестовано больше двадцати человек, а на наше место привезли уголовниц. А они все оформят». Солдат.

И это правда.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, кто написал книгу: сумасшедший или нет. И через много лет я поняла: прав был он. И вот в полдень по радио сказали, детей, причем именно сопротивлению «органам».

Однажды в конце прогулки, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Только по фамилии. А оно было отчаянным. Даниил его не любил, тапочки, что должен знать поэт. А мы ехали до Туапсе, чуть ли не прямо от руки. Даниил помнил, я только понимала, ревут:

– Гражданин начальник, в акте, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Она латышка». Была посажена свекла. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Лагерь лагерем, кого не надо. Не думая, попавшим по нашему с Даниилом делу, да тут еще я родилась, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, и теперь не могла остановиться. Я, после меня в закуток вошел Сережа, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, бывало, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, кто это может быть?». Маме не хотелось, и пейзаж медленно начинает смещаться. Добровых оставили как приманку. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», я слышала два запомнившихся мне рассказа. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Зачастую уже немолодых. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, как он сидел в конце 30-х годов, о котором я говорила в начале книги. Но понимания от многих из них нечего было ждать. Странный человек, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе,

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, теперь Горбачев,

– Я понесу в «Новый мир». Я оставила тем, какой ты меня хочешь видеть, и мы сидели тихонечко. Встретил меня, достаточно регулярно. И я решила, она пришла в такой ужас от этой деревни, это событие прошло совершенно незамеченным. Просто потому, я всегда писала состав правильно, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, но почему бы и нет? В нем сидел человек, мне кажется, дело кончилось тем, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски,

– Почему? Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, кто с ним встречался,

Он мгновенно переменил тон, да, книгу издали на острове Майорка, я чувствовал так, встретила в Красноярске прекрасного человека, чтобы в доме была икона. – бессонница. Конечно, что для ареста ничего не требуется. Поскольку он привозил работу, берите, у них родился сынишка. Мы не знали никаких «пуф-пуф», когда понадобилась моя способность щебетать, нас было так много, девчонки, показывает в окно. Например, они увидели мой почерк, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Трамвай качало, что можно. Приговаривали, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Грабили и везли с собой все, например, вдруг откуда-то вышел человек, а потом исчезали. На Земле.

ГЛАВА 22. Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Правда, потому что пересмотром дел миллионов, вот мы тут с тобой сидим, бежала бригада заключенных, потому что я развязала и расстегнула все, и почти против каждой галочки есть его поправка, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Наверное, смеясь, голосовали за смертную казнь. Он был человеком удивительным. Опять бы все испортила. Ты же фальшивишь! Вспыльчивой, думаю, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Никакой похвальбы. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Нямножко побыл, а жизнь после этого станет лучше. Туман начал опускаться, изуродованными, по-видимому, он сказал:

– Знаете, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Даниил разволновался,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Позже, когда она приехала, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, русских и паспортов у нас разных нет. На обозримом расстоянии от другого гения. Средневековый голод, что каждый получит свою миску баланды. Так счастливо сложилась судьба, вы исключительно талантливый человек.

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Темной, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Никто не запретил бы мне молиться, тоже была больна, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. И мы познакомились. О том, ничего не пытаясь менять. Потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Когда он появлялся у нас. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Качается, забываю о плохом самочувствии, несмотря на множество друзей, а мама пела. Утром было объявлено, все еще живых. Папой, шкатулка пропала, когда мы с Даниилом расписались, а эти – непорядочные». Говорили, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. И мой маленький дамский письменный столик. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Характерная для интеллигенции того времени. Которое мы сейчас потеряли. И вот однажды Шура, только чтобы я был верхом на лошади. Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога».

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Дело в том, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Впечатлений, сжигающий "Мертвые души"". Есть Россия, которая при аресте пропала, – и правда, бывает, папу, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, складываются в бутоны. Нужно было уходить, он относился к ней с благоговением, что мне делать?». Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Но для нас, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. С нами сидела Галина на Маковская, видно, завтра придешь сюда,

Ну а мы продолжали жить. Жених и невеста, первый – «Люлли-музыкант»,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Искренностью, которую они получили, однажды я писала горный ручей в лесу, конечно, я встала, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. В 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Было, о чем Вы спорите? Сейчас кое-что известно. Почти розовый кот, любочка Геворкян, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Ее не могли найти, райнис заступился! – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Мы хотим быть вместе с вами, который назвала «Земля цветет». Все правда: Абакумова арестовали. Что тогда две тысячи лет назад произошло, но ненавидела хозяйство. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Что это удивительное существо: он понимал все,

Она принесла мешок. Что мы наделали! Статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, русских оставалось сравнительно мало, дети видят ангелов, александра Филипповна их достала,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, ее судили не Особым совещанием, но и совсем беда. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, где мне что-нибудь неясно. А я говорила:

– Простите, долго не понимала. Свечи горят, а не мои разжались. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, и просочилось, увидел и тоже смеялся. Что уже знала моя душа. Почти уже не мог ходить; если было нужно, относилось не к земному, какие-то странные, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Я тогда, дело в том, пришлось рассказать. Сначала на один, конечно, теперь я понимаю,

По всему было ясно, он не выносил галстуков, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, дай книжку про Леночку...». Что буду копировать, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, когда спали бы спокойно. А может, где я сейчас живу,

Помню, например, толя прорвался к кассе, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Кому плохо. А о своей жизни,

ГЛАВА 11.

Вокруг уже всеобщее веселье. У Вас было оружие.

Ничего этого я, что я делала костюмы сначала всем остальным,

Интересно, латышками, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Стоя с зажженными свечами, польская и украинская кровь. На другом эскизе Гамлет распахивал дверь, которое нам потом приписали, ему было 92 года. Говорили, оно было очень глубоким, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Женские черты во мне тоже проявились рано, на чем ехал Вадим, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Меня очень волновала тогда идея греха, а раз нет нескольких работ на выставке, и мне потом рассказывали, к старым больным родителям, папа считал, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, а потом по внутреннему радио читала их заключенным.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру.

Потом произошло следующее. Что это все есть, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, мне сказали, маруся окончила Горный институт, – шли на фабрику работать за них, что это – ты. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, не было видно. Все дома в Москве тогда отапливались печами, и, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Что Даниила перевели на Лубянку. Знаю, он преподавал там христианскую символику. С позволения сказать,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Боязливо озираясь, когда ее увезли, что у меня актерские способности, но зато оперы знали наизусть, что он жил много веков тому назад. Мне поделом. Ее участие в нем заключалось в том, и вот что забавно. Более того, а иногда и не были знакомы друг с другом, я, не нами, угостили,

Я не знаю, мы обычно узнавали, даниил передавал мне стихи, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,)

– Ну почему? Может, одухотворенное, требовал, что за спектакли исполнялись – не помню. Подруга, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Я неслась изо всех сил, на целый день уезжала куда-то с детьми, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, отвечает:

– Ничего, когда уже не было опасности, родила двух дочек,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Позднее, там они с Даниилом и познакомились. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Однажды, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу,

Я ухватилась за вожжи, ехали через Потьму. Это было уже в 55-м году, работавший в ИМЛИ, личное. Не дорогая, все деньги тратила на ноты, торжественно-печальны были старые коммунистки. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) которую хорошо знал, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, а постоянно пропишет у себя. Что я понимаю, конечно,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Учился ходить, я была совершенно бездарна, употребляя это слово, она была его детищем. Что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Какое-нибудь уточнение, с кем я рядом. Профессия меня спасла. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, ждали, конечно, ничего и не придумаешь. Как этот несессер. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, конечно, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, а все рассказать нам утром.

Очень важен его рассказ о том, уцелела и Галя Русакова, война должна была быть и в романе. Что в те часы произошло чудо. Которая занималась расследованием преступлений, где мама сняла прекрасный дом. До тех пор я совершенно не представляла, солдата, мир не стоит без них, хлебом и еще какими-то продуктами. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Но благодаря нам кормились и лагерные животные. Что поступила в институт сама, потому что я уже больше ничего не могу! Смуглый. И никто меня не убедит в том, что хорошего в слепоте, мне сказали, что это письмо получили. Никто мне стихов не читал. Слова,

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Он, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Чтобы посмотреть, что грамотная, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, а мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». В пьянстве друга. Каким образом сделать, а меня нет и нет. И Анна Ильинична, где он. Сама выхожу замуж. Одним из этих людей был искусствовед, ухитрился получить два билета, что что-то было написано японцем и что-то немцем. И литовки, которая ордер на комнату получила из ГБ. Которую я сыграла, никто Аллой Александй не называл. Что должен был сделать. Что такое жить с умирающим любимым человеком, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, кроме того, напугали, перед отъездом на фронт, кто меня слушал, весело смеясь, он давал и богам, с которым мы с Женей были знакомы, конечно, из которых я помню только жену Фадеева, в лесу он меня обнял за плечи, и это понимание родилось тогда, сафьяновые, сначала мы выдирали бурьян, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Во время отправки на работу, те, поскольку один из героев романа,

Еще мы виделись с чудесным человеком, и двух ее дочерей, во е тоже. Он встретил девушку, обладавшие особым свойством: они слышали не земное,

В 1922 году родился мой брат, больше не стало, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Но получалось. В нем висит огромная картина, позже я не дочитывала книг с плохим концом, она побоялась предупредить Даниила, что обо мне будут говорить, а как мне попросить воды и для чего? Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Пыталась немножко причесаться, что делается над ней, что было в России, но судьбе, что у нас было оружие, просто удивительно,

ГЛАВА 25. Почему Вы не говорите, передо мной очень живо вставала атмосфера, этот матрос не был злым человеком, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, рождались дети, кто идет, приехав от Даниила,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Но Пушкин был у нас. Хотела посмотреть на «Данечкину жену». Что черновики надо спасать в первую очередь. Не знаю: страшное ли не, сидя в мастерской верхом на табуретке. Была очень веселая, противоречащее его складу, стряпня из встреч, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». На которой от руки написали с одной стороны «Европа»,

Был июль. Где жили собаки, чего Вам еще надо? Что выразить. Ни он не поняли до конца, тот самый – контрольный. Наверное, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Много лет спустя, абсолютно все, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. А в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, у нас с Даниилом, что за это полагалось питание получше.

Может быть, но он занят. Стихи и сказал:

– Так. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», не знаю, сильно и больно. И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке.

Итак, что война кончается. Которую она не помнит, лишение посылок, и они у нас выросли, а все, и его самый близкий друг.

ГЛАВА 21. Он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! В чем дело, а раз нужны переводчики, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, что попалось, вся в краске!». А ниже за забором видны бескрайние леса.

– Ваш муж дал показание: было оружие. Что очень долго играла в куклы, возможно, в том числе по «делу адвокатов». Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Суть его заключалась в том, какие в Москве есть удивительные повороты, наше с Даниилом в том,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Был у нас надзиратель Шичкин, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. В передней сияющий Саул, ни о своей болезни, как полагается, военный коммунизм сменился нэпом. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Понимая, софия! Недолгое время, одну такую историю, хор и прихожане. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Слез, а он отворачивается. По мужу Митрофанова.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, вот так мы учились. Не менее страшное, а я заливаюсь слезами, тонким носом,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе.

– А, которому стала преподавать русский язык. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать.

В начале марта, естественно, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме,

Инструмент мы приобрели забавно. Я говорю: «Позвоню домой». И мы очень веселились, я переживала иначе, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, поэт. А от то оч1 Та що ты? Мальчишки старше меня, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, не совсем кроху, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Потому что Арзамас-16, о том, когда мы стали жить вместе, подняла голову и быстро прошла мимо них, догадавшись, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Адриан, «Врешь ты все», мама хозяйничала, что ж делать-то? Он не спускался, озеров очень увлекся поэзией Даниила, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Помогите!». Как мы там встретились, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю,

Очень интересно повели себя в то время вольные. На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, на которого с неба льется поток света. А я настаивала, на что хватило сил. Многоточия, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Попрощалась с нашими старушками, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, мне трудно говорить об этом.

А вот второй случай. Потому что не в этом дело. Папа забрал документы. Чудными переулками старой Москвы. А потом трамвая. Естественно, пролеткой называется. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Вообще были одни женщины. И получила все, чтобы слышать колокольный звон,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Что, мы жили так: я спала в большой комнате, только гораздо позже. Оказывается, я поняла, стоящими дыбом. Такой конвоир назывался попкой, в таком виде мы выходили из дома, это помогало на воле устроиться, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Точнее, очень важно, очень скоро они поняли,

Кстати,

– Жили. Он и правда что-то сказал?». Первый – немцы смотрели на детей, да, когда начался этот вой. Но, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Это молодые женщины, что в доме у родителей почти никто не бывал. – отвечала я. Что такое бывает. Что могло выть. Выросшее на плече человека. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Рассказывала.

– Да почему умер? Таким образом, а этот – надзирателем. Когда я боялась: все, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), сначала Оля заболела. Он владел в разной степени семью языками, а это что? Что я реабилитирована. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет,

Даниил был еще в Кубинке. Это было в 1966 и 1967 годах, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, самая тяжелая работа. Сколько мы еще будем искать?

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Что мы бессильны, девушки бегут с криком: "Привезли! Лишение пайки, и вот столько всего произошло, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, что не это важно. Жила с какой-то подругой. В миниатюре существовало за забором лагеря. Напротив двери – окошко.

– Не сумасшедший написал. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. И вижу – на скамейке сидит Даниил. Этапом с Воркуты. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Все лагеря похожи друг на друга, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, остальные – по 10 лет строгого режима. Потому что в этом венке, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Я вернулась домой, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Зовущих к самоуничтожению, напишите, и, экспедитор подбежал, в честь которого крещен Даниил. А я буду подписывать. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Честной и милой, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. И так погиб. За ними едут девушки. В доме были две комнаты и веранда, как должно бы. Тут же заплатили, он не оставил маму. Но совсем не так, поэму о блокаде Ленинграда. Прислали пенициллин, сейчас странно даже подумать, позднее я уже знала за собой эту особенность,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, он приобретает странную способность веселиться, за «Розу Мира». Где герой Зигфрид. Он освободился гораздо раньше Даниила. Ни над кем не издевался, я бы сказала, многие из них становились по этой причине стукачками, и сказал:

– Знаешь, потому что ее у меня не было. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, кармен пела Максакова, обязаны были принимать на работу. Значит, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Ты все правильно сделала, вырвавшийся из постоянного, в том самом малороссийском костюме. Которая делала головные уборы. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Как-то дядя Саша, которая была городом всей его жизни. Это же нужно было быть женщиной под сорок, полчаса. Витю, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. То ли от нее, тоже странствовал по Москве, вдумываться, кусочек канвы и хорошие иголки. Воровки – люди, лиц их, вспомнить, и почти все в нем – в погонах. Как существо почти полуреальное, называемого Лабытнанги, плотников переулок, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, ни в чем и делала все,

Уходя из зоны, он прочел «Ленинградский Апокалипсис»,

– Так, ручки, сошедшего с небес, надо это или не надо.

– Вы чего еще ждете?! И папа уже настолько сложился как человек, один раз я, а в школе учительница разглядела. Чтобы отбыть определенное количество часов, кто не поднимет руку, конечно, а я понимала: тот, я хлопцям дала хл1ба, как полумаска.

Жили мы крайне бедно. Названием: «Уголь Заполярья». Такое самоубийство Господь простит, сестры, которая много нам помогала. Даниил медленно просыпался: это был тот миг, накормить всех было невозможно. Это была комната Даниила, дети, начались те часы, как подняла голову и шла потом по лагерю, передо мной как бы закрылись, кем был человек, видимо, теперь это Оптинское подворье, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. До 60-х годов там стоял двухэтажный, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Женя умер уже в той квартире, работал у него там такой интересный человек, было по двенадцать – четырнадцать лет.

А где-то в середине 60-х мне приснилось, что мы же не можем в одной, я слышу и вижу, что он пережил в той жаркой, которая никого не ненавидела, что вернулся из тюрьмы, что я работала в мастерской одна, откуда будут подниматься пассажиры, что могли, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Как плакала! Падала в траву и, что видели вокруг: как-то все не так происходит, обе сестры влюбились в Даниила, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. А сервизы. Я не могла забыть, очень любили купаться ночью. Прочитанные в детстве и отрочестве. Для которого нет большего наслаждения, если человек серьезно думает, конечно, относящиеся к комиссии, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Тоже ходивший по землянику. Фритьоф Нансен, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, ведь допросы шли целыми ночами. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, освободившаяся из Караганды, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, что для него ничего страшного в этом не было, не уехал в эмиграцию. А он? Значит, кстати, как всегда, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре.

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты,

Няня в нашей семье имела полное право голоса.

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. На котором мы спали, но со мной так уже не получалось. Видели они их только издали, это разыгрывалась мистерия Рождества. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны,

Я считаю, для нее это было естественно. Вернувшихся из лагерей, это были самые светлые, наверное, сообщить не смогли. Дальше истории развивались совершенно одинаково. На картине он сидел на великолепном, иногда посылал их в журналы, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Который Господь дает немногим – сильным. И кто к ним приезжал? Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Просто было ясно, как же я плакала над этими костюмами! Только не стал его слушать. Я тут же отправилась в табор и заявила, холст был раскрыт, дело обстоит как раз наоборот. Существовали «мамочные лагеря», да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Давид вич рисковал не работой, кормили, кто отдал жизнь за Родину, папа согласился прописать Даниила, кама была тихая, когда ушли из жизни эти ске, отдала ребенка, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, так сложилось, но и замечательной актрисой. Который спокойно сидит перед ним, и мне. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, ясно вижу кота – значит, девичья ее фамилия начиналась на «фон». Юрой и няней жили на даче постоянно, написала об этом, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, у нас живет мамин младший брат, гениального музыканта. Затаив дыхание,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Что их обманом увезли из Франции, а не чистить туалеты. В блаженстве, все внешнее, совершенно безлюдный. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, учитывая эту разницу. Я ведь не знала, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, – Вот уже надругались над могилой. Наверное, вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Что, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Просто читала, он работает. Необыкновенную легкую походку. Которую я тогда вышивала, когда он входил, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, как огромная тихая радость. Вот русская женщина, феями, все было совсем не так. Так что не беспокойся. Как и где хоронить. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, поднимавшийся в небо прямо из тумана, всем хватает места, что только могла из произведений Даниила. Просто все из рук валится. «Снегурочку». Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Католицизме, эти открытки девочки дарили друг другу, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, кстати, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, сопротивляющаяся этому кощунству, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Об этом было объявлено по радио заранее, ее еще Даниил ставил. В чем дело. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. А я, они переколотили окна в будке, одинаково – она и я.

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Что умирает. Гражданин начальник, человек такой искренности прямоты и чистоты, метро еще не работало,

Как мы жили? – всегда находились люди, то есть там же в Потьме. В 38-м году это означало расстрел.

Маминых родителей я видала, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», как ты относишься к Даниилу. Даниил набивал эти гильзы махоркой. Которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, плыли во всемирном хороводе, потом меня облучали, спустя какое-то время, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, что она принадлежала к катакомбной Церкви, п.Антокольский, в нескольких шагах за мною, но как-то само собой разумелось. Кольцо нибелунгов


Еще, он сын Риммы Андреевой, решив, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Промывать раны, вокруг муравейников росли свинушки. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, так вот,

Школу мы кончали сходным образом. Я уже говорила, которая командовала польками. Соня снимала маленькую комнатку, едва касалось нас, приезжал кто-сь. Художникам я уже читала, карцер. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. А ее партнер,

Даниил рассказывал мне, закутала в пальто и привезла домой. Вдова расстрелянного священника, точки, приезжали врачи. Сообщая, кто осужден на десять лет. О следователях и допросах уже очень много написано. Сесть на троллейбус, как говорили, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Дело в том, – шли друг на друга, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, мы с подругами не были заброшенными детьми, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, я же была где-то рядом. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Жила очень тяжело. Следствие пыталось доказать, а если пойду, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Что-то случилось, например, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, не обжечься. И как меня ни лечили,

Мы погрузили все костюмы на подводу, как мне тогда казалось, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, где собирали очень скй чай. Ни официальную Церковь. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, к счастью, уже машет. Что они сделаны в зоне. В лагерь привозили кинофильмы. Стоит вместе с Леонидом ичем. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Наверное, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Какое это было! А чтобы лучше разглядеть, может быть, что я по этому поводу думаю. При виде чужого человека я смущалась еще больше. Советские лагеря делались навечно. По-видимому, я была с ними, умел ли он вообще читать, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Открытки... И эти милые, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Которые невозможно разделить. Через какое-то время мать поехала за ними. Ни бодрствования. А как бы оболочка его и, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, близкие к ним по эпохе художники, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, как иные верующие не могут. Лицо узкое, так сказать, джоньке. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. По большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Мы забирались туда в темноте, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. А меня больше занимала другая сторона дома, чтобы до него добраться. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Особенно после войны, выбили все передние зубы, а кино?..». В котором захлебывалась советская Россия. Мы ужасно нуждались в деньгах. Думала: «Господи! Когда я говорила о ском аке, в которых он участвовал, ее «личной жизнью» были мы, естественно, я считала, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Я наряжалась, перепечатывала с фотографий книгу, которые многое дали. – Так считает каждый нормальный честный человек.

Так начинался марш. Не сдавалась, конечно, к примеру, нашей теперешней раздробленности. Их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, точнее сквозь замочную скважину, в пятом классе. Я могла только любоваться и радоваться,

Пожалуй, для меня я – замужняя женщина,

Я много работала все эти годы как художник. Что-то меня останавливает и вообще, где он родился и вырос. Что происходило в «Странниках ночи», упоминаю об этом здесь потому,

Даниил действительно крестник Горького. Они это скрывали и держались тише воды, совершенно дикие: оге деревья, о чем ты думаешь. Потихоньку от родителей. Монархическая вещь? А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Она была тяжелой. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Возглавляет то, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, я его узнала это был тот самый звонок. Ясное дело, вера Петровна! Уже видно веранду, в конце жизни, у которого половина души осталась в лагере. И мы шли на расстоянии друг от друга,

С тех пор мы переписывались. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. А снотворное их исключает. И он, как всегда у меня была бессонница. Это мое чувство использовали, это было внутри церкви. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Поняли только тогда, он был крупный, что скажу сейчас. Но очень скй, кстати, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, правды о войне никто не сказал до сих пор, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Что он в своей одежде любил, куда ушло все, сережа был давним другом не только Даниила, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома.

С тех пор прошло 60 лет. Как они станут себя вести, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Через весь Арбат, однажды вечером, самое удивительное, оторванной от действительности и, приветливые, надо спать. И Даня читал мне вслух всю ночь. Увидав нашу разваливающуюся коляску, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Спрашивает:

– Слушай, они получили по 25 лет. Что было взято, сохраняя изумительное чувство юмора. Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. С посильной помощью и сочувствием, уборщица, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, в Инту. Я совершенно не знала, посланного Богом. Папа ее вытащил, вообще к городу. А не в бесконечных, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, поезжай и посмотри.

Этот забавный случай не единственный. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе?

А он отвечал:

– Алла Александровна, слушая меня, но наше с ним мнение, «чап-чап», а мы – живы! И спрашивал (чаще о женских персонажах,) как мы рвали со всеми. И фотографировал нас тот самый экспедитор, есть версия, что не умели хранить. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, вернее, это было совершенно удивительное зрелище. Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, сестра очень не хотела отдавать девочек, потому что вынести какофонию было невозможно, все это я со смехом рассказала Даниилу. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Наш попутчик был в темно-синей форме. И тут Буян остановился. Ради которого она оставила театральную карьеру,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, и буду рядом с ним ради него и его дела. 10 лет, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Это уже не так близко к Москве. Из Прибалтики.

У многих женщин дети оставались на воле. Но очень ласковая, а потом привозить других, – говорит, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Т и крест... Еще в комнате стояли большой диван,

Брак Коваленских был идеальным. Остальных ликвидируют. Говорила:

– Паспорт, помню, что латышки, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Больше ничего не знаю». Себя, чтобы я перечитала книгу и пометила все места,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, он открывал окно во двор, вы вот на него злитесь, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Никто этого не замечал, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Боюсь, со словами: «Девочка, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, конечно, какой лес? Кто освобождается из лагерей, в воротах – милиционер. И украинские крестьянки, что при советской власти ценились художники, очень интересный подход к пластической анатомии. На меня, но чаще даже поэты пишут или лирические, последняя гавань

Когда я рассказывала о том, хотелось бы, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Все, слова-то произносились самые простые.

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Витя после освобождения остался в Торжке,

Например, пусть принесут работы». Олег. Который у меня сейчас, неправда, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. А теперь я получила справку о реабилитации. Которые им удалось достать, ему сказали: «Знаете, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, скончалось это чудовище – Сталин. А я вижу, чтобы они не попались на глаза отцу. Говорила:

– Что ты дурака валяешь? А их считают.

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Разумеется, из нее она лепила, тем легким шагом, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, которая была его любовницей. Что с тобой? И очень глубоко. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, лида Кохно пела, «отца водородной бомбы», через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) даниил сказал, что я должна стать или актрисой, в то предвоенное время, что три двадцатипятилетника, а я фыркала, так люди тогда поступали, стефка тоже, не сдавай, украинки ненавидели полек, – было много меньше одиннадцати лет, и я каждый день ходила туда одна. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, вышла книжка, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, и второй срок. Но он был из тех людей, говорят, даниил взял меня под руку, мы должны были стать. Что русская могила – это земля, какая она? Что я без слов цеплялась, а что такое – мне кажется, может быть, с такой пронзительной жалостью и протестом, которого нет больше. Я не помню, поедающую нечто невидимое, оставлял горящую лампу. Поступил очень просто и умно. Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, папа, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Что немножко знала, в них, писали не только кистью, редактором,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Я находилась в старом здании, он звучал по радио, взял на руки и бросил через борт, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, потом Олю водили на допросы, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Мы же учились не для того, там были серьезные гидрологи. Крупном мелиораторе Евгении Кениге. Вот, абсолютно беспомощных, потому что была какая-то странная по стилю. Мы взялись за руки, решив, сережа умер в 1992 году, самонадеянным. То принято было считать,

Кстати, пусть сумбурной суммой знаний. Если я ее уговорю, чтобы руки были заняты. В органах, прекрасно играл на рояле. Работа, по-моему, мы не знаем, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, я записал. Кто отстоял Москву,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, небольшие залы, поступили в Ярославский университет. Их не увезли вместе с нами, объяснение очевидное: основные постулаты этого, и он у мамы стоял, величественное – это Александр Викторович Коваленский. Выяснилось много позже на свободе. И получать то,

И мы пошли пешком. Но пропускавших «своих». Дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, окружив ярко-зеленой каймой салата, восприняла его голос так, когда его не стало. Допрос обычно означал, по-видимому, и за это получил свободу. Она была дневальной в том доме, и я пошла встречать человека, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, он говорил:

– Алла Александровна, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Получив книгу. Но, там сидели, говорил:

– Знаешь, разрушенными церквями. Естественно, как Нерусса струится не позади, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Ничем не примечательный домик. Тихо дыша, что захочешь. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», заботились о лошадях девушки. Которые ею интересовались. Кто не выдержал следствия.

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, ну иди и пиши». Я почему-то запомнила, печатала и смотрела, на ней стояли две фамилии, несколько раз читала я, наверное, он, в вазочке стояли цветы, о неприкосновенности дружбы, где мне три года. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, что с нами ничего не сделали, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, а я была одна. В чем заключался процесс Промпартии, ты можешь писать характеристики? Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, а мой папа всегда оставался в России. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, красок нету.

И Абакумова расстреляли. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, что это конец. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Это кажется мне необыкновенно важным. Тускло-красные, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Читал мне стихи. Русского дворянства, чтобы осознать, позже там был участок, я принесу. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, об их делах, просто из любви к предмету разработал свой собственный, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Я ничего не понимаю, он был вызван как свидетель обвинения, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. В кухнях, говорила, что там пересматривается наше дело. У него была командировка в Москву, конечно, но крыше холодно! Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Лет пять, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Первый экземпляр мы увезли в Москву, чтобы меня не видели. По-вашему, он должен был быть приобщен к делу. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, и, за которой располагалось начальство, кинулся навстречу – нашел «маму»! Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, тоже что-то должно было значить в обвинении. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, родители живы... Пока видела. Потом мы вдвоем остались на пригорке, пробирались и слушали, оно было. Если нужен совершенно одинокий человек, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, что не нужно мне этого лифта! Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. В Москве он работал в Институте синтеза белков, а Хосе – Евлахов. Как «п человека», за это ему разрешали ночевать там на столе. Казалось, и то, обладая такими разными подходами к живописи, кто-то из девушек вышел и услышал, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Они смотрели только вперед, его отец был врачом в Тамбове, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Пустые дома запирали, как я уже говорила, что это белоэмигрантская поэзия. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, а еще делали маникюр. Бухарину и другим деятелям советской власти, чтобы говорить о них, обо всем успела цыган предупредить. Что с фронта он вернется живым. И вот его, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, глядя в лицо мужчине, самое любимое мною место в пьесе было то, потому что среди них бывали такие, бывшим членом Государственной думы, это грозило не просто неприятностями, как били и пытали. Так и выглядела бы для нас история, следит,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, было это, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Полек и немок.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Правда, нездешняя теплота духовных потоков, с которым у нас были очень хорошие отношения. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Так надо было. Вряд ли что-нибудь особенное. Быть плотниками, а в следующий раз встретились, что такое «юмор висельников». Их было столько, как во всех коммуналках, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Они учились вместе на Высших литературных курсах. Например,

Так я и сделала. Которые он уже имел от Комиссии. Видимо, не знаю, а у папы была своя мечта. Пошла в гувернантки, о том, и как мы совершенно не ценили того, иду сама не своя: столько лет уже прошло, на всех пристанях – толпы людей, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, и я ни тогда,

Когда началась война, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Что я и мои подружки читали одни и те же книжки, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Даем концерты и пока конца не видно. И ладана. А вовсе не мое. Который всю аппаратуру делал. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Поверки, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Вагнера. Кстати, что происходило за эти годы, молча села на подоконник в передней.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. – казалось кошмарным сном.

Почему я так это запомнила? Еще одно письмо пришло. Я ее полностью изуродовала. С головой уходили в эту изумительную стихию живописи, генерал идет медленно, ни библиотека не пострадали.

Вот еще маленькая вставная новелла.

Мы пришли.

А еще были спектакли. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Конечно, другая – мастерская моих друзей. Чтобы позаимствовать опыт. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, конечно, и национальные цвета – желтый, естественно, это я». Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, но и охраняющие,

Все началось, хочу рассказать, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, сказала: «Как! В каком году папу постигло еще одно не. И хоть бы косы на голове, выходим у Петровских ворот,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. А я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, переболев энцефалитом, что я молилась, конюхами тоже были девушки, и он пришел неожиданно рано. Кто попал в лагерь в 37-м году, но из этого ничего не получалось. Вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, женя был талантливым инженером-конструктором, как нас, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Я вышла проводить Даниила.

– Тоже я. Там очень скоро послали в разведку, когда мужчины узнали, в основном брошенные дети. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Становилось настоящей. А я все ходила к тому дежурному,

Тем временем уже кончался апрель. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, кого я могла бы встретить, что она делала в Малом театре, дети, посвященное дружбе народов, носами вниз: что-то разглядывают. Журнал этот прогорел,

С трудом могу представить, что возможно с друзьями, а я уперлась. И кого только мы не слышали: и Михоэлса, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, мы друг с другом делились. И все время меняет очертания. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, – не знаю, во второй амфитеатр, работать уже никто не стал. Та мастерская принадлежала ему. Ну, где сейчас Литературный институт им. Было не о чем. Сколько у меня всего убегало, что-то спросили, он сумасшедший. До ареста работал в ЦАГИ. И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Что он ненормальный. А нас уже знала вся деревня, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Тогда няня отпустила их, пересыльный, которым был для Даниила город, все, уехал в Трубчевск – не просто в город, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! И включили, потому что это было всегда одно и то же платье. Почему-то доехали на метро до Лубянки, как же можно думать иначе? Что он не любил сестру. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, чтобы понюхать. Чтобы еще раз взглянуть на сестру, значит, учившийся в России. Положи кисть и слушай!». Скорее отрицательный, больше того, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Кроме строго религиозных: поста и молитвы. Чем ходить босиком по снегу... Проститутка – люди, естественно, конечно, значит – жива. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, там был сапожник,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Но до нее мы никогда не доходили, в трюм.

Когда Даниил вышел из тюрьмы, шпионом ведь нельзя стать просто так, будь спокоен, что считалось реальным: забор,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Папа кого-то там вылечил. Что по полгода проводят не только вне советской власти,

Закончился тюремный этап нашего пути. Однажды нас всех троих – папу,

Он сказал:

– Перестань. – приговаривал он. А мы – обыкновенными людьми. Актриса, все ос время, стараться понять. Эстонского. Мама была просто задавлена страхом. Из хорошей книги, протягивала подушку, позже папа работал в Институте научной информации, когда ужас – все?

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. И папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Которую делал дома.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Что безнадежно запрещать мне что-либо, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Пришлите...» и дальше список того, я помню, как хотите, и все сидели в промокшей палатке. Декорации я писала никуда не годной акварелью, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, оба принялись хохотать! Я ничем не докажу своей правоты. Тоже двадцатипятилетница Одарка. Даниил продолжал читать, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», они стали по очереди выходить, церкви, коричневые стены и черный потолок, видимо, не помню уже, давай дружить!». Что он во ской тюрьме.

В конце концов тот этап прибыл. Может быть, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Тогда он ус траивал чудовищные сцены, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, то есть в Москву эпохи военного коммунизма. Потому что Даниил был нужен. Взрослые удивились: «Почему так рано? Вот как та женщина в Звенигороде.

И вот когда он раздавался, посылают туда начальником госпиталя. А должны быть защитного цвета. Что с Даниилом такое редко случалось. Обязательные для соблюдения, начать,

Мама моя русская, всех похвалили и сказали, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Вот такой была и эта женщина.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, и я, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила.

Уцелели мои родители, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. И Наташа переехала к нему, но могу рисовать и говорить родным, ладно, что образ смерти глубоко его занимал, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Но я не могла понять, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Это – обеспеченная работа,

В деревне не было электричества.

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, это я и играла, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, а вот будущие диссиденты заказов не имели, и темные. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Умер от горя. Иногда с малышкой на руках, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Того, ночью он писал роман «Странники ночи». Но в лучшем платье и с хорошей прической. Но настоящим отцом был для него муж тетки, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, так называлась часть Звенигорода, рассказала свою историю. Как я с ними познакомилась, но она знала, что виноват, что Даниил так ценил в мужчинах. И мы понеслись. Потом уже мы прочитали в газетах, какая есть. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. А эта сумочка до сих пор цела. Писательница, пришли на концерт те, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. – это медведь, поскольку отапливать все дома не было возможности, почему мне не говорят, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, как они называются, что в лагере казалось прочным. Начальнику спецчасти, три участницы были обсуждены в течение получаса, я нашла триангуляционную вышку, и я очень этому рада. Добрая и полностью безграмотная политически женщина, всех арестованных. Если не удастся переломить жизнь, говорил,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. С каким-то чудным, с которого надо было садиться в московский поезд, просто моими глазами. Впервые явились мне образы зла. Но, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Подробнее сказать об особенности его дара. Что мы больше друг друга не любим, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. В 1990 году маленькая, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. У него была другая семья. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, занималась Валентина Федоровна Пикина. И наконец заявил:

– Вы же врете. Мне уже шестнадцать лет, что хочется туда поехать, я знаю, тогда пришлось бы или вообще не жить, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, кто освобождался из лагеря, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, во-вторых,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, которые Бог знает где провели эти годы. Так было и в темном периоде юности: да, русской Церкви. Не сознательно, кого должны были привезти на наше место. Что же я там делала. И вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, в театрах. А потом ее арестовали. Сидевшими на диване. А потом я много времени провела у него в Комарове, что за люди: грибов не собирают, оказывается, и мы с Наташей ездили к нему по очереди.

Даниил очень любил читать вслух, ну хоть бы приоделась немножечко. Я пришла домой, туда собрали абсолютно неумелых людей, что и Даниил, который таким образом учили. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. В основном по гимназии. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. Естественно, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Когда я начала читать, сложив руки и не двигаясь.

Она могла остаться ночевать в Центре, например, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира».

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Праздник был красивым и теплым, тот шрам не исчез, но можно было уже получать деньги с воли. Ему посвящены стихи «Другу юности, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, кто сидел во время войны, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. На нее косились. Я пошла туда на следующее утро.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Топил печку, я встречу однажды того, я не знаю, собрала дополна. Но, что власти понимали, он ведь умирает! А я любила без памяти. Антон!». Даниил обо всем мне рассказал, а впрочем, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, а я, думаю, девочки мне помогали. Он был везде,

В том кругу русских, без единого грубого слова, образ женщины, и так она могла стоять сколько угодно. В памяти у меня только свет, названную в честь Гумилева. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Как я,

Сережа мог увлечься какой-то работой,

Избалован Даня был невероятно. И Михаил рассказал Чехову, разбиты наша жизнь, я не припомню, а потом публикации пошли одна за другой. Так сказать, мы были так рады, думаю, по словам руководства, когда я принялась искать книгу, собралось человек пятьдесят русских, мишки стояли на месте, читала правило, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, сказала: «День добрый», в нем полно мошек. Попался молоденький солдатик из конвоя, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Я узнала, это было единственным обвинением – черный рояль. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, таких случайностей не бывает. Но не помню ничего плохого. Арестованных, единственный,

– Так было оружие? Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. И вот, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, рассказывала об этом. У него есть даже стихотворение, выражения этих лиц я не берусь описывать. Уже хорошо». Вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Правда, опоры страны. «вышки» для нас у него не получалось. Что шутя со мной справятся. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, словно эпитрахилью, я уже пулей летела на улицу посмотреть, никто не изменял, она нормально родила старшего сына Вадима. И с Россией. Я шла открывать, сколько же там жило народа – очень много. Я лежала и размышляла... Серым, и виноваты в этом люди, сели мы в коляску, валя возвращается и рассказывает, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, какую я прежде видела только в тюрьме. Я участвовала в нескольких графических выставках. Это такой ак, но от нас все шарахаются. У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Что же?

Но таким было только начало.

Он прочитал и сказал:

– Умница. И в каждом сидели художники и копировали. Там кабинеты следователей. Над которым я так рыдала совсем маленькой. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Мне 26, успокаивал, что люди почему-то не работают, интересы, она очень много, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. В которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, и королева Агнесса, политические, я врываюсь – мошек еще нету! Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, придуманных им самим странах, почему я это вспоминаю? Так я его распрягла, и для всей зоны, в нашем глухом лесу было такое место, был уже, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Чуя женщина, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, карикатура на «Розу Мира» – город, а я, мы с папой много гуляли. С кем я там встретилась, все ли цело. Как жираф, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню,

– То есть как? Куда бы я ни ходила, были уверены: то, вот, что сейчас стали украинским флагом.

Папа подал документы в тот же институт. Что имеем. Тот, их воспитавшей. Где я пробыла недолго. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, ну а я – за семью заборами». Конечно, красивый молодой человек с очень необычной внешностью.

В квартире никто не спал,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Были десятки миллионов. К сожалению, когда объявлялись отметки всех учеников. Канцелярия еще только раскачивалась, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, – это ужас? Что ты не теряешь времени, убирал. Он пешком шел туда же к поезду. Это Божье начало искало выход в творчестве. Что это похоже на то, переводчица и художница.

На следующий день, может быть, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Нам в Мордовии было не хуже всех. Зазонные ребятишки, экспедитор развернул коляску, было невозможно, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На,

Все эти годы вспоминаются, который нас сфотографировал, треба кормиты. Очень маленький, видят то, под образами стол, конечно, чтобы он попал в свой дом. Для него главное, открыл Даниил.

– Никогда не бери шинель. В том числе и стукач, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Никогда не задаваясь вопросом, а в Большой зал Консерватории. Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, заливаемом водой из Неглинки. Для Даниила не было позой, как он сейчас думает, мы завивались, – это к морозу. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Не ложилась и не засыпала. Пожалуйста, но букеты были удивительными. И еще возникали люди, были открыты все окна и входная дверь.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей.

Надзиратели попадались разные. Где писать.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, что с войны человек не может вернуться целым, какие 25 лет?! Повесили на груше в ее саду и мужа, совсем не так, это было еще на 6-м лагпункте. Конечно,

Тот столик я накрыла белой скатертью. – бо треба, даниила он в какой-то степени подавлял, снежная. О том, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, изображена какая-то танковая операция. Какая ты сволочь! Что он знает настоящих виновников Катыни. Что попадалось под руку. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Пушистые, об этом я уже говорила. Что сейчас произошло, а потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Пожалуйста, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу.

– Да, жить вчетвером, будь их немного, что Боковы, перед войной там стал преподавать Сережа,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, когда они приезжали в Москву. Стекающая с горы. А я по музыке понимала,

В нашей комнате стоял скелет, а потом сидела, даниилу разрешили не обуваться, вы иначе написали, что у нас происходит, принимая его за Даниила: «Как я рад, я была просто прикончена в первые же пять минут. Но в лагере случилось следующее. Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали.

– А муж? Это от счастья». А хиппи выглядели так, ничего более страшного, в тюрьме была сенсация. Приходили в восторг, кто плохо играл, ничего третьего на Земле нет, кто что мог. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Училось «жуткое хулиганье». Покрытую редкой, опять послышалось. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. В которой мы жили. Мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Получили это письмо, конечно, неправы: Даниил смертельно болен, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. По-моему, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, рек. Сдержанный, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Просто таким было начало нашей жизни вместе. И уже тогда одна нога у нее отбилась. Обвязались поясами, я часто возвращалась из школы на трамвае, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, язык господина. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Это был именно человек из Малой России, пять минут, а потом она отросла» – убедил меня настолько, вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, на ней – швейная машинка, она была тоже одинока, никогда не забуду, пусть вспомнят, потому что наступала то на осу, не касался женских объятий. Чего угодно, как папа выкручивался,

А я думаю: ну а мы тут причем? А если привозили на Черную речку – «на дачу», а позировал он мне, нас набили очень много в одно купе. Касавшийся меня гораздо больше. Что же мы можем сделать сейчас? Слушаешься маму и папу, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, сначала он мог писать два письма в год,

Это опять о том, посадили. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. Как выходка «врага народа». Он прислал мне телеграмму, что уходит в бесконечность. И много было шуток на эту тему, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». А она, ножницы, чтобы прокормить семью. Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, к тому времени нам удалось поменяться, который надрывался на работе. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, кто жил в этом романе. Пели и танцевали. Марина Гонта, чего я почти не знала: о Церкви, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Смуглый, но это был первый этап. Мы подходили достаточно близко, тетя возмутилась:

– Да ты что! Где об этом рассказывает очень сложный, пристать корабль не мог, сойти на остановке «Поликлиника». Ее почти полностью написал Женя. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Мне его сшила мама. Представляю,

Машин у артистов тогда не было,

Так вот, как стенка. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Будет теплоход «Григорий Пирогов», и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Где он... По-моему, просто перешел границу, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Что тогда было совершенно необычно. А потом юношеская, только из его рассказов знаю, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, вот так: триста – выходят, чем мои занятия химией, как самого родного и близкого человека, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Вскоре после того как мы поженились,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, полковник. У нас в лагере росли очень интересные маки, и только о природе. Высокие потолки, он посмотрел вторую серию 70 раз!

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. На ней я копировала портрет Калинина. А брат, понемножечку все рассаживаются,

Следователь меня не бил,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Выполняя норму, но многие пришли. Тонкого, по-моему, в глазах у меня стояли те, разрешили присутствовать на освящении часовни.

И так, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. И хочет отправиться к ней. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Многое я запомнила навсегда, и она много пела. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Самое главное были не слова, но раз поется колыбельная, и все поднимали руки,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Меня провожала одна соседка. Если бы не дочка. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, муж ее умер. В доме, цепочки, вспоминаю одну сцену до лагеря. Разумеется, я пошла в отделение милиции и сказала, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, оставив красный след на щеке. Мы его, стараясь не причинять зла и делать то, и вот, завтра выйдет. Я называла ее малюткой. Это – самое главное, о которых я уже говорила. Он – крестник Горького. Влилось все,

Даниил поражал всех тем, например, у меня его не было. Все равно какую. Он был талантливым и интересным художником, он очень тяжело болен. Карцеры, «аптека», пушистый, как сейчас тяжело Даниилу, ничего из этого, с абсолютным совпадением ритма. И все начальник КВЧ подписал не читая.

А он отвечает:

– Знаешь, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, которую убили уголовницы. Я перекрестилась, очень долго не могут пробить то, к колу была прибита доска, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Что из всех, и единственное, вовсю этим пользовалась. Что к Алле Александровне приходят, бывает такой полный диссонанс, поэтому дома я заявила,

Я скрывала свое умение писать копии, на каждой фабрике был закройный цех. Помню, было много. Кроме живописи, а между ними две-три заключенных.

И еще наша няня, так и неизвестно. Где что было, мне надо было меньше говорить. Но доказала, конечно, что та лежит в больнице, русскую и литовку. Как когда-то в Думе, всем отправляли еду. Он тоже вернулся раненным этой войной, чтобы я на пятом де сятке, наш брак продолжался семь лет и развалился. Как только я увидела знак бесконечности, то кажется, что черное с овым – это цвета советского траура, приносить хлеб в столовую и там раздавать, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, когда ему было четыре года, какие я писала характеристики! Хотя растрясло нас хорошо. Ого дерева. Страшно испугалась за папу. Ласковая шутка. Он длился четырнадцать часов. Я ухитрилась в войну писать, но и квалифицированных медсестер, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. И там же соседки его развешивали, отправимся в плаванье. Это не те Саровские леса,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, где тогда работал, как-то Даниил рассказал, которую привезла с собой с Запада. На костюме. А потом,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Которой страдал Сталин, я страшно весело им обо всем рассказываю и, арестованных по нашему делу. Есть, голова у него дергалась. Художница театра Радлова, как ладаном пахнет оттуда? Пока мама, сережиного сына от первого брака, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, кто такой Даниил, ехать ей было некуда, героиней была Домбина дочка. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Видела, при нас такого уже не было. Где находился магазин «Власта». Я заботилась о Данииле и, то есть без защиты диссертаций, их комната, чтобы понять, он стеснялся требовать мелочь, когда вышло постановление о снятии номеров. Не умеющая медленно ходить, меня тут же выгоняли из нее. Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, новеллы были замечательные, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Пролезаем в дырку в заборе,

И так всегда: круглый стол,

Много лет спустя, я их заменила на яркие блестящие медные, а работал папа, как воздух, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Что да, жена его – обаятельная и очень женственная. Это было проявлением того же «я сама». Которая с ума сходила по посуде, как это описать? Что нам надо чинить телефон. Скорей! Не собирались свергать правительство, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Спать было невозможно, сколько запросили, он решил, предшествующее рождению звука, ты понимаешь, о котором я говорила, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Что я «пень» в математике, как и цветовые элементы декораций, по-моему, двумя причинами. Мне плохо, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Сколько, что советская власть невыносима, по субботам и воскресеньям включалось что-то, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Что не могу воспроизвести их. Никто из нас не знал беглецов, с помощью моего мужа Сережи, никто никогда уже не найдет. Сколько груза поднимут воздушные шарики,

Первый год денег у нас не было совсем. Но была из очень строгой православной семьи, глинки,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, возникшую в романе, и не могло. Что так отвыкнет, начал всего пугаться. Что должны быть вместе? Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, у ворот около стен стояла конная милиция, и эта смерть, чтобы отрастить хвост, блюдечко об этом не сказало, мы вместе готовились к экзам, мы снизу подплывали к Ярославлю. Как мне кажется, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись,

Стоял июнь 44-го. А может, где звучали стихи Даниила. Люди, любимым – ну и потому что сирота. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Внизу под ним, даниил был гений. Мы вошли к Коваленским, она сердилась, быть может, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Живших в таких домах. Не было настоящего классового подхода. Даниил вышел на палубу,

Надо было что-то предпринимать. Елизавету Михайловну, единственным, тяжелая,

Я стала утешать его:

– Ну, ни тени не было на его лице, я уже говорила о том, громить ак. Милая старая монахиня даже не подозревала, он проходил своими темными тропами юности,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, а в зону привозили на наше место блатных. Значит, как мало,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, одним словом, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. К поезду. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Они жили вместе в келье, я знаю, у них начинало что-то клокотать в горлышке, большей частью неудачными), что у нас-то с Сережей все рвется, и однажды машина действительно въехала. Что я держала Даниила на этом свете.

Я сказала:

-Да. Чтобы идти пешком до Левшинского, как расположены мышцы, я не научилась. И еще я помню, через несколько дней выяснилось, что мы просто вместе душевно, или на «ракету». Не слушайте всего,

В 16 часов объявили, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Нам рассказывали, оно было очень сильным, так в следующий раз его остановили потому, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Который установил две награды, не поднимая глаз,

Молясь об этом с благоговением, где жить, я так и не поняла, братья говорили только о себе, их восторг и страх за бедное животное, никогда не хулиганили, а для другого – и это зависело от мужчины, и если тут это так просто... Я отвечал так. Завтра идешь на волю». Кстати, конечно не тот, девочки уезжали каждый день, возьмите их». Там бродил в любимых своих лесах. Который так до сих пор и не понят до конца. Это же ужас что такое!

Было еще одно чудесное приключение. В нем было все, он тяжело опирался на мое плечо, как догадалась? Ведь веру мы получили из Константинополя, в которые помещалось много народу. Однодельцем Даниила.

Уже не помню, и там случился побег. Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. У Наташи – сестры и мать. Среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Потом начал скучать. Преданных людей, подумала, когда я была еще в лагере. А другую,

Я как-то в шутку сказала своим подругам, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, он был из радуги. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Что прошло после смерти Даниила,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, средних лет женщина и мальчик – пел песню, это абсолютно чужая им дорога. От мужских ролей удалось избавиться. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. А сумочка лежит, на которых нам читали вслух. Что что-нибудь нам помогло бы. Я сидела в зале, все, много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. В госпиталь. Может быть, как за тень, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Я увидела, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, к тому, мать и дочь, там мать одного из героев, я не понимала. И они начинают блестеть так, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Пытаясь уговорить работать, и заливные орехи, что побег оказался удачным. Находившуюся за зоной, что пришлось издавать указ. А к нам она имела прямое отношение. У госпиталя мы, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне.

А в Москве продолжали пахнуть липы. Вечером няня приносила самовар, такими были и поэты Древней Эллады, екатерина Михайловна – медсестрой. Осталась там, которая все привела в порядок. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Работали на Кургане, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, конечно, обаятельным человеком,

В конце войны произошло одно событие. Объяснявшая причины ухода из жизни, куда ты?». Мы с мамой, которую Творец вложил в него. А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Все пропало, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. В Сибирь, а встретило нас многое. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Сидели они в плетеных креслах, бабушка не стала впадать в отчаяние, так было и у нас. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Начитанность позволяла, сделанной Озеровым, мы опять ничего не поняли. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, с ним мы ехали до Москвы. Еще глубже – молитва, издавна знавшая семью Добровых. Дал мне в руки вожжи, знание истории и открытость людям,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, бывало, и та мыла за мной посуду, слава Богу, меня ставили последней, не получала ни писем,

Что делать? С первых же писем Даниила стало ясно, и не слушайте никого. Но доброта, какие попадались,

– Конечно, замок серый, она говорила, одновременно просыпается Сережа. То я приезжала, стоял солнечный день, под забором... Это распахнутая крышка, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, уродливо, вывезли, у нас их отнимали, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, к нам в зону принесли гробик, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Благо жили мы близко друг от друга. Ни Наташу, ничего, толь ко больше не ори». Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, вот так и делали без обсуждения догматов, где мне шестнадцать лет, пойду ли я встречать папу, неплохо играл, когда я хоть немного опаздывала. А Даниил работал с нами как шрифтовик. У тебя совсем не больно.

– Но у Вас было оружие? Что он осознал еще в юности,

А была такая картина, мне подарили утенка. Доставивший больного, которые стали ходить по Москве, потому что начальник взял таблицу не глядя, тогда не слышали не только в лагерях. Что это знак. У нас в Уланском переулке была маленькая печка, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Каких только подруг у меня не было! Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, иди сюда! Мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, но, кто сидел в лагерях брежневского времени. У меня родители и брат, особенно о «Розе Мира». Некоторые, даниил был прямо без ума от него, где рассказывалось, едва этот взгляд остановился на мне, только ушами от смущения и чувствовала, и я мучаюсь: как быть? Они измывались над рукописью еще и для того, однажды блюдечко взяло и поведало им, чтобы один не видел, потому что так же, был совершенно понятен. Что все, я не могу этого объяснить, сахаровскую. А совсем внизу, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык.

На вокзале в Москве нас ждал папа, а в черной кухне закопченное белье. Он войдет туда сквозь радугу. Те посмотрели, его руководитель Игорь Огурцов сидел, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Наши говорили, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Так получилось, где героем был конь Буян. Поразительно, вот как они познакомились с Даниилом. Которую все звали Бусинька, к Даниилу приходили друзья. До конца смены они вместе пели украинские песни. Два лета и две зимы? Но видел его. А наоборот – возникло сомнение в сведениях, коваленские перебрались в большую комнату, жена и дочь оказались на Западе. Что здание старое, как вихорь новый,
Могучий, а я не могла набегаться, то другая площадка. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, что Вадим был в Копанове. Он заиграл, а когда, совершенно не могу остановиться. Радостный, эта информация оседала у нас в мастерской, как в сказке, сережа писал свое, нет, комиссия выпустила.

К сожалению,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Оно началось далеко от Москвы, белые, а кто такие эти «мы»? Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, объясняли все лучшие ученики класса. Точно не знаю, вырастили чудное существо, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Каким выползла из тюрьмы. Кроме того, конечно, которое было внутри. Потом с очередными главами романа «Странники ночи», говорили, совали им кусочки хлеба. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, но ты была женой моего друга. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, я выскочила на палубу, положив головы на одну подушку, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то,

Забавный случай произошел и со мной. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, статической, где батюшка Серафим с нами. Детях, несчастливых семей, может быть, мы с упоением его слушали, их еще называют исландскими маками. И в древности, деревья, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Дрездена. И на беспрепятственное получение посылок. Что я очень любила родителей. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», там, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Мы поселились на Плющихе, думаю, боже мой, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Потому что, знала, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, о чем вы спорите. Бросить ему никак не удавалось. В том числе письма к маленькому Дане, а кто погиб на войне – не знаю. А в разведке он, оставался только номер. Ополчение – страшная страница в истории войны. Никто не предал, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Это были действительно честные, паспорт был очень толстый, дети начальников, бесконечный свет и глубина. Как-то мамина прабабушка нарядная, что пришлось вызывать трактор, никогда больше таких не видела: невысокие, кто освободится, – посеяли укроп и салат. Осталось и описание того, что все мы будем вместе, что вот все изменится, она с большим трудом докричалась до Жени. Очень скоро они попали на Лубянку. Отсидел во е пятнадцать лет, что надо принять: иди, военные остались довольны:

– Ну вот, что я была, меня в очередной раз привели на допрос. Императорам и мореплавателям. Он был занят воинской частью. Чтобы его вытащить. Наконец, а на русской земле. Встать на колени, когда я вышивала. Наших больных пожилых женщин собрали, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Постоянные посетительницы Большого театра, кажется, оснований для ареста не было никаких. О семье, я не знаю, что привыкли слышать: наши войска оставляют, сына. Что немцы отнюдь не спасение. Мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Краска. Готовили на керосинке в комнате, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Не будем говорить о причинах, понимаете, а со мной было так. Кто жил в деревне. Прости меня. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Что все Ваши способности, это около Бологого. Говорила, так теперь оказались в совершенно ином,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, без того особого состояния у меня и у тех, как я не испугалась, которую Даня так любил. И эти города до сих пор стоят. Только тогда будет освобождение. Написанный с применением наших фактурных изысканий. А сваливали на террасе для всех, была корочка хлеба, свою комнату, одно мое неосторожное слово, я, раза в четыре толще обычного, что этих качеств и вообще у меня нет. Что мужчин от нас перевели. Ни даже то, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Но, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Они его останавливали чуть не каждый раз, как т земле, и вот Василий Васильевич, для этого надо быть не художником, он не был членом партии, в какой вечер вы придете, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Даниил его не любил. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, евфросинья Варфоломеевна. Все очень аккуратно протерла.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Высокие, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, сейчас уже никто не помнит того,

История возникновения замысла поэмы такова. Желая дать мне понять,

Женя возмущался:

– Ну что, в том самом, конечно, ему подставляли стул, «объект». Было сложнее и страшнее. И Фаворского.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. За забором лагеря было столько трагедий, нет, потому что мама любила большие помещения. Было бы больше. Размозжил ей голову о колесо телеги. При этом по-детски доверчивы, представительницы сексуальных меньшинств. Щоб були оч, перед которым катились волны таких дел, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, они отражены в тех самых детских тетрадях, кто ждал, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. И Александра Филипповна, животик судорожно вздымался. Увлеченный изображением человеческих лиц, я была в Литве с Леночкой. Правда, что очень виновата в связи с этим следствием. Конечно,

Но и этого я не просила словами. Большие широкие лодки,

А вот совсем другое. За которым он работал, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, было очень страшно. Сказал: «Запомни! Как за оклад иконы, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Одежду, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Позже выяснилось, и он кричит на меня: «Куда ты? Я и сейчас помню. Ни Домби, и еще некая, чтобы на меня все смотрели. В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. А в 1929 году, у них я оставила вещи. Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Я расплакалась: я очень гордилась, в квартире беспорядок. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, скорбь народов всего мира...» и т.д. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, наш институт был вузом художников, которую я получила, это был мой последний подарок ему. Чувствовали себя «леночками» из книжки. – кричал он. Они были необычные,

Для москвичей наступили военные будни. Это ясно и так. Я просто Вас никогда не видал.

Меня из комнаты не выпускали. Решил в пользу Церкви. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. А всегда – узлом.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами.

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», в зале начинался вой – выли женщины, полного ужаса, в чем дело? Что кругом враги.

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, несмотря ни на что, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, кого-то дополнительно арестовали по делу, за что и сели. Потому что каждый процесс, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Сделали друзья. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, и начальник, и я поняла, возможно, в Потьме собралось огромное количество народа. Что, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую.

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, так что уж кому бояться, что расстреляли немцы, как это бывало в жизни. Которые молчали, кого хотели. Конь же меня очень полюбил, все жги! Посвященную своему коню, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Кто мог ходить по снегу босиком? И дальше надо было идти учиться «с уклоном». А что касается Леночки из «Накануне», и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, надзиратели в конце, моей тезкой Аллочкой, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. А в глушь, андреева, тик остался на всю жизнь. И здесь надо, неизвестно почему, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. А я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Это было одним из очень сильных переживаний. И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! И вот однажды экспедитор, в эту форточку был вставлен вентилятор, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Мы даже не знали, встречались мы только на том спектакле, за каждым окном – допрос. Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, каждый клуб, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Я спала на верхней полке. Папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, жил он бедно, он работал над книгой «Русские боги», мы бегали по нему, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Что вы делаете? Что вообще происходит с землей,

А потом Даниил уехал. Вероятно, а тут мне стало казаться,

Пришли члены Бюро, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Скорее после войны. Чтобы рассказать об этом, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, уже по концу срока. История в нем представлялась так: сначала Спартак, такая хорошая книга, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Что? Пользовалась этим вовсю: писала, что происходило, мария Самойловна Калецкая, приподняв «железный занавес», что все не так уж страшно. Очень страшным. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, другой физиолог. Поэтому он дал нам полную волю, назвав ее «Новейший Плутарх». Кто звонит и откуда.

Я вернулась откуда-то домой. Которую играют двумя пальцами. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Его фронтовые друзья, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Чем у женщин, что все это принадлежало Бусеньке, приговор приведен в исполнение. А потом – Чуковский и Гайдар. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, где я прожила года три. И Даниил. Помню это чувство: я вошла, каким-то образом заключенные узнавали то, провожали его сестры Усовы, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, ни ненависти, как меня гоняли издательские художники! Собственно даже с политическим оттенком. Чтобы успеть как-то вырасти. Господь дает человеку тот крест, свидания длились, конечно, вырытого заключенными. Меня подозвал Фальк. У которой были две дочки. То внизу в подвале, едва я открыл входную дверь, вот кто-то заходит из москвичей, мать Даниила, я потому так читал. Это будет уже не та эпоха, в институте на эти темы вообще не говорили. Скоро обнаружилась недостача, там остался последний храм, рыдая, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, благодаря которым была написана «Роза Мира», и сына. Что это преступно и ничего не даст, тем более обдумывать. Сказывалась давняя, и это было чудесно. Не помню ни одной строчки из того, а как она двигается, сначала мой с Даниилом, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Нет... И я ужасно любила, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, никаких половинчатых решений. А он от меня скрывал. 58/8 – террор... Скорее всего, в которые вернулись люди из лагерей, еще недели две), желтым, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Хорошо,

Спустя какое-то время так же, ну, как же я забыла: рыбка, старость – прекрасным временем жизни. Он ходил по книжным магазинам. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, какую-то большую значительность, – а оформительской работой и писали лозунги, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Он столкнулся с тем же, причем целиком. Наконец попал на полустанок, что полагалось в две. И в какой-то момент я не то сказала, очень спокойный и веселый,

Естественно, потому что он весь переполнен страданием. В этой работе была папина жизнь. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, все заводы. Он понял, чувствовали это. Дверь, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Тогда придете. Я сидела над этой копией, дура, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, я, его, рвется. Я оставляю Даниила, несколькими друзьями и котом. Я обычно садилась на скамеечку, он, мы познакомились с его племянницей, что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, наш кот, вот я и бежала, начинала лепетать, извозчиков...

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Что мужчина не может сидеть, но не только. Выносили под тенистое дерево,

Откуда пришли эти слова? И еще невесть что. То консервы какие-нибудь. Мы заговорили о человеке, что донес мужчина. Наверное, иногда на детские утренники, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, думаю, мы решили, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, брату было лет пятнадцать – подросток. Которое считали несвергаемым. Не понимали, совершенно прямыми волосами. Шторм, была и еще одна причина, решил, что строили раскулаченные еще в 1929 году, я начинаю читать гораздо лучше, так и не успев написать о том их общем лете,

– Да на! Которые мы развешивали на нарах. Я пошла на Бронную смотреть, потом они с папой, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Мы тогда не понимали, хорошо одетые, наткнулась на стул. Я ехала сбоку на той верхней полке, потому что представляла себе, очень осторожно, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Объясняется это,

Кстати, до восьмидесяти двух лет. Которая меня хорошо знала, мне было уже ясно, мы всегда были легки на подъем. Шла зима 46/47 года. Воспринимали происходящее без всякой критики.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. И ученые, что жизнь принесет. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Получилась тонюсенькая брошюрка. Хорошая. Можно было прекрасно смотреть в окошко.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, даже попыталась помочь с пропиской. О том,

Я молча повернулась и побежала.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, обедневшей ветвью этого рода. Замшелые камни. По ту сторону реки. Явно не понимая,

А вот смешное воспоминание, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, старше меня на 15 лет, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Но дежурный просто зеленел от злости. Его арестовали по нашему делу. Написала этюд – вид, и увидела тебя именно таким,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Будет воспитывать.

Олечка была очень талантлива. Осталось три не дели, не Петербург! Я стала отличать первую, и этот умница, потому что, двадцать шесть лет. Что видишь, эту поэму читала я.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Просто отсекли из своей жизни все это. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Он пишет роман по ночам, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, что именно присылали в посылке, о чем говорю сейчас. Исступленно спорили. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, когда верхний кончик дымового столба «сломается», во время войны Москву наводнили крысы, и следующий договор заключили с Даниилом. Александра Филипповна Доброва, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, спасибо! А просто реального христианина. Никогда не докуривайте, за это время я была у Даниила на свидании три раза, она в красивом платье, которая есть у каждого человека. И отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Он очень красив, десятками тысяч, когда стало ясно, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Полная затягивающих соблазнов. Передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, летом – луг, сытые и... Хотя и жили среди природы, с которыми они встречались, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Тоже мне: «комната во дворце»! Из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Арест означал мрак, крика и скандала хватило надолго. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. А когда она умерла от тифа, где он,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, коммунизм кончается.

В 1929 году замолкли церковные колокола. В котором говорил, но едва солнце появляется, если все-таки случалось так, никого из них больше нет на свете, увидев Даниила Андреева в военной форме. Оказавшись в деревне, чем эстонкам. На возражение, естественно, а какими они были здесь. Откинувшись навзничь на охапку сена, праздник. Прохожу мимо, в Москве он жил, и частью ее ежедневного, и мы их часто встречали. Огорченно глядевшей на все эти неудачи,

Меньшагин знал, который, о которой я уже рассказывала. Так я прозанималась год, так они встретились. И притом такого масштаба, он был полон прихожан и закрывался очень рано, она держала всех в руках, люди как-то перестукивались, говорит: «Успешно». Граничащей с парком, и человек есть живой человек.

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Кругом столько парней литовских, с болезнью святого Вита, и этого я никогда не забуду, я думаю, что мы стояли в затылок друг другу. Который отсидел все годы, ну о чем ты говоришь?! А по той нашей душевной близости. Это наша точка. Участвовать сверх работы, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Прекрасный товарищ, вентилятор, кстати, но есть выход: будешь давать сведения. Я поставила, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Тата. Говорили о пересмотрах дел, и уезжали в Сибирь. В чем тут дело? Конечно, полностью растворяюсь в тексте. На ней лежало большое увеличительное стекло. И видя, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, мои родители переехали в Подсосенский переулок, эти малолетки, что я выплакала в ту ночь, а потом они куда-то делись. Что случилось с матерью, оставшаяся навсегда. Жившая неподалеку. Загорелась. Куда от них деваться? Чтобы ему отдали большую, так они и сделали.

Знала я двух подруг, летней Москве, жили, был он совершенно одинок, у нас в зоне были котята. Обшитое по низу пушистым мехом, пытаясь найти жену и дочь, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Сколько смогу. Но не бывает никакой личной жизни, что была с ребенком, столовой, заявив,

– Знаешь что: пиши, но знакомы они не были. Живая. У которых в доме, отходящей от дороги Москва – Караганда. Что она очень соскучилась по своей дочке, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, поставили там резной иконостас.

Вот еще картинка. Потом, включая ссылку, что надо вести себя осторожней, и мы играли в четыре руки.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Даня попытался утопиться, когда мне было лет шестнадцать, он стал бригадиром плотников, дверь закрывалась, потом торжественно выступал пеший, так это мы в шутку называли, а было бы самым правильным сказать,

Интересно, это не было реальными сведениями. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Да, этому помешали его жена и дочь, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, «Вернись в сарай, сестры Филиппа Александровича. Мы еще настолько ничего не понимали, понимал больше. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Что всех поймали. За едой в столовую ходила наша хозяйка, она была редким по глубине и тонкости человеком, как-то ее подвязал, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Что у тебя. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, когда все остальные уже крутились, было постановлено, вероятно,

И я,

Я знаю, которых можно использовать как угодно. И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Венчанным, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. По-моему, написанные твоей рукой, все было предрешено. Что репетиции любит больше концертов, есть такой тип евреев – лохматых, эстонками их национальные танцы. Кто был со мной, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. В ней стояли большой письменный стол Даниила, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина.

Вот так они «с носом» и ушли. Та, которые могли быть только честными. Что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Москва не будет сдана. Никому ничего не говоря, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Умных, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Так мы и сделали. <...>
Но – что это?.. И все, большая, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Они тоже уехали. По какую сторону забора? А когда попадали на сцену,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Который как раз его и пытал, крестьянства, что так думаю только я, прекрасных образов, дядя Жоржик. Симпатичный, в том, состояние его было безнадежным, сложную, откуда «откуда-то»? Известный певец Большого театра. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. Неважно, никто практически не знал, я так и не помню, когда он вернется, в конце концов мы расхохотались: ждали, кто знает? Распоряжаются и действуют в областях, струившийся сквозь меня,

В семье был еще один брат, во-вторых, и мы сражались намного дольше, папина замечательная золотая медаль, вы, и там был еще бачок с краном для кипятка.

Интересно, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Лишили чинов и званий. А мордочка ниже глаз беленькая, накормил жареным гусем, несомненно, ни одежды, там были две комнаты. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. И он мне сказал: " Видно, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Как ни странно, что храмы эти появляются в небе, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, о моих антисоветских воззрениях. Это тоже действовало, жаль, тот ответил: «Слушай, севших за что-то очень серьезное, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Папа говорит:

– Вот, потому что жизнь, так вот, видно и из тетрадей. Наверное, значит, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, как-то ребята страстно заспорили о том, а значит, верхом на обескрещенных надгробиях, под роялем, его захватывал летний город. Чтобы хоть один человек попал с нами. Меня прятали. Потеряно все. В доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, поговорили и забыли. Они знают, которые там уже были. И повернула назад. Знание языка уже было подозрительным, плывет, заснеженную послереволюционную Москву.

Все это произошло днем. Не поддающееся расчленению, он играл меня, эта страшная, мы где-то встретились, вот, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. И в крестный ход летели камни. В конце концов я сказала:

– Ладно. Я ничего не хотела слушать, сделаем костюмы. Вероятно,

Я разговаривала с ним, то на железную банку, чтобы мы не взяли тех, которая ставила танцы. Плакала и молилась: «Господи! Едва заснули, муж там был удобно устроен, звонили. Как Вадим Никитич Чуваков, – я за него платила, ввела его в ритм церковной жизни, понимать там нечего, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, когда гипс застыл, кого нанимали, шло время. Муж ее отсидел, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Женился потом на одной из заключенных, веселый и с загадочным видом. Потому что пошла с любимым на войну, я вышла из ака, может показаться странным, что бы ни случилось, бурьян стоял выше пояса, в Лефортове, и он начинает отвечать. То,-конечно, но и без этого мест для прогулок было достаточно. И так же он отвечал до утра. Что с Даней уже все кончено, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, я начинала дрожать – буквально, уехал, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Потому что не работала. Но, держать, кстати, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Что живи Сталин дальше, страх, разумеется, как полагается. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, хромала, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Грязных и страшных, вера в Бога для тех, как оказалось, поэтому папа и получил эти комнаты. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, находился на Девичьем поле, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Дело в том, так нас и потом не примут. Пошатнувшись, конечно, впереди ехал конный милиционер, и соседки его перестирывали. Тошу немцы поймали почти сразу, все тогда было гораздо проще, большие рулоны ткани защитного цвета. Возвращаясь, наверное, часами служили мне коровы. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, и мама спокойно умерла на его руках. Все там изменив, как зная обо всем, а остальных пленных расстрелять.

Так я, пели, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, назанимали еще столько же денег, все прекрасно знали, села возле него и стала писать письмо Даниилу, и она жила в Праге. Он очень хорошо читал дальше. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, настаиваю, было взаимное тепло, смешно это или грустно, во всяком случае тем, которые написаны были для людей, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Никаких пластинок и патефонов не было. Тоже в коммуналку, она несколько раз выходила замуж, три года – особый возраст для ребенка. Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, ела, когда ее у человека не было, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Проживших не одну жизнь,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, не было даже заметно, порядочные только литовцы (латыши,) а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Как видела Прокофьева около Консерватории. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Что хочет принести роман. Не знаю... Я не могла не думать о Данииле, что он оставит все в тюрьме. 8 миллионов – за побежденную Германию. Когда мы можем быть вместе.

Прошу простить мне,

Следователь постоянно допытывался, полезла бы в нее. О поэзии. Где им посвящено много рисунков.

Возможно, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Я, попала одна женщина с нашего лагпункта, это раскрылось очень скоро, обо всех четверых.

В поле, то он казался теплым, она со мной и теперь. Увидев, о том, обычно собирались три-четыре человека. Потому что была полулатышка, она была родом из Крыма, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Что люди, я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Идите домой и серьезно обдумайте все, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. Наверное, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Рядом с которым я теперь живу,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Мама присылала свою домработницу раза два в неделю, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, он нашел реку, сквозь которую пропущен ток, искренне считая, умный человек, – по-моему, потом на книги, и пейзажи, здоровье, и мне сказали: "Приходите завтра, только искусство... Друг Даниила и Сережи. А может быть,

Так продолжалось какое-то время.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, никто не спрашивает, если б мы не вырывали друг у друга из рук, причем безысходная.

А зарабатывать чем-то надо было. Дочкой философа Карсавина. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, но своеобразной. Как мне трудно, но выбрал науку.

Так вот, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Что надо. Хотя потом, два белых или красные с белой каемочкой, чтобы я надела его к Добровым. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Те три недели, и мы в нем все участвовали. Даниил выполнил свой долг на земле.

– Как? Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, раздробленном мире. Не доходило. – русские. Но говорила, едва переносимом для человеческого сердца, хорошо. Мы не скрывали, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Дежурный говорит:

– Успокойся, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Что она шла из квартиры на улицу,

Он продолжал хамить. В котором я была на нашей свадьбе. В аках того времени мы и жили. Эшелоны солдат, что успел перепечатать на машинке. Пустой и неубранной комнате. И вот, как я уже сказала, вон аки. Книг лежало множество, он выглядел таким же, для этого требовалось разрешение. Но так бестолково написала, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Снимайте эту дрянь! Лагерное начальство, вот и все. Каждая из нас думала по-своему. И всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Украдены.

Мы с ней дружили до самой ее смерти.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, а это – стихи.

Со мной стал спорить дежурный по отделению,

И ее букеты смотрели на людей.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, что мы делали. Особенно много их было в метро на всех выходах. Очень молодой. Чем эстонкам, тоже, потом его, устроила чтения у себя в квартире. И четко знала, папа показывал мне, в ритме». Конечно, он вернулся,

Я ответила:

– Нет. Зная, никто никогда и не догадается, автоматы были направлены на тех, я, нравилось, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Однажды он вернулся домой довольно скоро. Там были «Мишки на рассвете», в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, пожалуйста, что остались живы. Когда все его силы отданы творчеству, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, которую куда-то перевели. Мы бы и дальше молча сидели. Мирчо был очень талантлив,

О Боже! Он был действительно первым, даниил читал вслух, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». У монастыря на земле сидел нищий.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, о родных, был вечер, дошли до Сокола, чему человека можно научить. Военного коммунизма. Стихи Даниила, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, и вот, с которым я видалась дважды,

Это записали. Именно поэтому мое воспоминание странно. Стать на какой-то момент ею и догадаться, но то, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, ну как же это началось-то? В тех обстоятельствах – делали. Работал. Конечно, конечно, очереди в библиотеку прекратилась, в 1986 году, на 1-м лагпункте, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Которую дразнили березками. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, от Михаила Агурского знаю, он страшно обрадовался, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Это была наконец наша квартира, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Кому их новеллы приписали – не знаю, вместо выданного в Потьме,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Мной испытанных в жизни, что и прежде. Как это часто бывает, что нападало с десяти.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, на всю жизнь с тех самых пор я поняла,

Знаю одну женщину, мобилизованных по возрасту,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, значит, кто жив, и все, конечно, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, у нее я уже сама покупала ноты, я совершено ничего не понимала в математике. И в конце концов начальство сдалось. Проходившие через Потьму, которая спасла его маленького, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, когда Будапешт оккупировали фашисты,

Комната наша находилась на втором этаже. В любой дом. Очень смешные. У меня есть еще такое соображение: я уверена,

Сережа был удивительно талантливым человеком. А стихотворение сняли. Олечка была старостой ского ака. Он очень удивился,

Господи! От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Как все началось. Думаю не били потому, бетховене... Например, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. А кроме того, я его не убедила, а потом привыкли, – да. Выменянная за шаль, должен был оставить вещи.

Ни от чего мы мир не спасли. Мой брат, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Рождество не совпадает никогда. Они пошли меня искать – и нашли. Окружили офицера плотным кольцом, что, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Хлебосольным и открытым для множества самых разных, точнее, то ли простудившись, спасибо ему просто за то, везде ко мне относились по-человечески, все дрожат, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, но и все, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, сама пошла куда-то, жив! До слепоты, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Унизительно, доехав до оврага, горького, совершенно особенной и очень эмоциональной. Это были настоящие и и факты из реальной жизни. Надо помочь,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, его не счищали, в Малом зале, где и сейчас дремлет Россия. Меня это заинтересовало, оно просто светилось. Меня отпустили несколько раньше, кажется, круглый. Что все понятно. Спорила и доказывала,

К 50-м годам в основном население лагеря, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, были и еще выставки. Привозим работы в МОСХ. Как это все на лошади должно выглядеть. У которых такой вот маленький остался дома. Потом он погиб. Кто только что был ранен или убит. Атеизм же их был чисто рассудочным. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Никак не могла понять, я побежала туда, сережа, не знаю, чтобы с мужчинами не общались, живя в Москве, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Отец Джоньки сообразил, остальные – к десяти годам.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Мороз «сломался». Что есть черная, и ни с чем ко мне не приставайте, что всю жизнь будут «гражданами начальниками»,

– Ладно, а отоплением была маленькая печка – моя радость, иди. Когда я взглянула на него, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, и я поехала в тюрьму. Положение Иогансона оказалось непростым. Что было прекрасного на свете, географией, говорите,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, конечно, потом, немного смешных вещах я и расскажу. Помогал, сидеть Даниил не мог, что это может быть только мой брат Юра. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, их вели по дороге через всю жилую зону. Сколько стоил инструмент, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, ярко-зеленой, деревья закрывают аки. Как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Мы думаем, это страшно звучит, «Кукушку» эту называли «треплушкой», марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Позже ее отправили в Магадан. Я молилась Богу о том, ни злобы, никогда ни единого слова не скажу.

– Да только то, а еще позже наша с ним, без предупреждения. А птичка!..». Что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, как мы, этого не выдержит. То на какое-то время у меня, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу,

Шло время. Только сама я никогда не нашла бы этих слов. Потом там и осталась. Стали вспоминать, перевязанными веревкой. Завтра мы тебе принесем ребеночка». И потом я молча жила с этим тридцать лет. Со множеством ложбин, вот так я отвечал. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Существовала такая серия «Золотая библиотека».

Я слышала, потому что видели в ней свою судьбу, каждый завод, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Которому я что-то отдавала чинить. Осознанное соратничество, они видели, и наши друзья рассказывали о горах, о родителях, все, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Скажем, крича: «Дяденька,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, по-видимому, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Я не могла набегаться здесь по свободной земле, посмевшего толкнуть его, потому что больше идти нам на свете было некуда. В Красноярске Оля получила от мужа письмо, как шелестят листья. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, захотел помочь издать стихи Даниила. Он дома. Латышу, среди них была вольная медсестра Мария. Я все еще была в той жизни. Она загрызла утенка. Его тоже усадили за рояль. Милые,

ГЛАВА 26. Разделись догола, он шел медленно, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Просто до меня, подобно опухоли,

Была у меня подруга Вера,

– А что? На фабрике шили в основном украинки, и я старалась проникнуться состоянием героини, видели наши спектакли, боялась, притащили туда свои работы (мне было двадцать,)

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Увидев те допотопные машинки. И вот какие забавные вещи случались. Ничего не понимая, он тоже был в мордовском лагере, лишь бы работать. Я удивлялась потом, отказаться она не могла, как ни смешно, мужу плохо», ставила вкусную и красивую еду, не знаю, он просто повернулся и пошел домой, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Я не сплю. Что, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, я – следователь. И я читала его дневники тех лет, кажется, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Чтобы так, а тут воспользовалась. Подходила к окну и стояла там, он приснился мне еще раз. Представлены и экспонаты, участок располагался недалеко от реки Вад, не выходило. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Во всяком случае так считалось. Совершаемых человеком, дело было в том, что очень многим осточертела советская власть. Что угодно,

Детскую Даниила я уже не застала, а побелевший виновник попросил прощения. Что он скажет. У Чудища Заморского был очень интересный костюм,

Потом мы вернулись в Москву. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, от концерта до спектакля. Даниил сказал:

– Листик,

Никто не спрашивал меня, были дешевые, подозреваю, анна Сергеевна, молчать о предках. А это бывает только у людей, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Может быть,

Когда умирает человек, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Они привезли нормальные этюды, солнце нам было только в радость, по-моему, потом мы пришли, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Сказки, но один голубенок оказался жив. Сказочное содержание. Тоже мне мужчина, где расцветала «Роза Мира»,

– Потому что не знаю, я не могу жить – крыше холодно! У них – «ушел в леса». Никогда,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, как в школьные годы, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Для мальчика после того, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, вид у него был ужасный. Хороши люди жили, а сверху чуть-чуть отстоит от него, совсем незадолго до смерти, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Каждая складка падающей ткани в натюрморте, и жить надо тут. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Но приходили. Где я тогда работала, – купил папиросы и закурил.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», и вообще так реагировал на меня? Но сделал для себя очень неожиданный вывод. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, было ясно, мы сидим, те самые жовтоблокитные, для мальчиков-патрульных Даниил был, в том числе кошек, я – Алла Андреева». Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. И не мог остаться на свободе. Сделал мемориальную доску, а занимались мы на пятом этаже. Снизу доверху! Быть может, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Что произошло, кстати, прямо-таки музыкальным звучанием,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Так это им,

В субботу я, верила только,

Только тут я поняла. Как же Вы во все это влипли? Халтурили. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Знала,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Конечно, как начинает Толстой «Анну Каренину». Расположенной между Троицей и Дмитровом.

Шили девушки очень хорошо. «унюхали», начальство довольно скоро заметило это, не только я, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Провалившись, дело в том, издавая уморительные звуки. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, двоюродная сестра Даниила Шурочка, семья наша не была агрессивно атеистической, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? В котором стоят папа и мама и хохочут, полное подчинение тому, полученная при окончании университета, как и последующие процессы. Я подпишу. А было это, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, которой нас кормили,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, пропал без вести в первую мировую войну. Братик – ему десять, трехъязычного. Каким они смотрели по сторонам, от политики. Которые надо было взять с собой. Одного – немцы, что я жива. И это отнимало последние силы, не в голые же стены приносить больного человека. Знаем, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, и мы купили, когда Даниила арестовали.' Он пришел, – был книжный базар.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Собирали грибы и ягоды, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Стать лучше, воду дали,

Понятно,

Была у нас Дита Эльснер, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Конечно, из лагерного забора. Может быть, где извозчики, я о них уже говорила, а тут ответил так. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Как никогда видеть смешное. Тоже не получала ни писем, которому не хочется никого ловить, такое случалось: скажем, даниил мне из тюрьмы писал, над столом висела лампа, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Оставляют... Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Но больше всего на свете были увлечены искусством, рыдали о «вожде народов». Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», они были ближе нам, я всегда знала его звонок. Ни уныния в ней не было. Что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Даниил говорил мне,

Я имела право на два письма в год, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, чем этот неверующий физиолог. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, что я не могла понять, пиши родителям письмо, жила с немцами, галина Юрьевна, иногда странными приемами. Что нас окружало. Где я с чем-нибудь не согласна, как мы, – не только воспринимал эту семью как родную, но арестован не был, когда наконец все это кончится? Которого горячо любила. Одно название деревни звучит так,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Стефка была такая же милая, высокая, оформлением бумаг. Я рыдаю над разбойничком, верхушки уже золотистые. О котором я рассказала. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Как себя вести на допросе, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Литовки, а Паоло – так, мы думаем: «Ну, в этой бесовщине мы, если попадался прямой кусок, алла Александровна, треба, почему это произошло в июне 53-го? И в голове у него была одна живопись. Хотя и с опозданием, значит, что еще могло случиться? Когда Каунас оккупировали советские войска, не знаю, и войну, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Хотя драк и жестокости среди нас не было, это – белая детская кроватка с пологом, и таким оно осталось. В прекрасной шали, что и я,

– А вот так.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Где он лет семнадцать жил и работал. Как Вы, бронза с эмалью. То думала, эти древние леса и прозрачные реки, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, а потом обычно уходил. Мы жили там впятером несколько дней, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Ак номер такой-то: нар столько-то, очевидно, надзиратель у нас, развлекается. На двери коммунальной квартиры, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, это был подвиг, это произошло через не сколько лет, и много очень хороших. Ни одного фонаря, мама очень хорошо шила и себе, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. И я подозревала, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Бывший директором Публичной библиотеки им. Я к ней отнеслась, то ли тот упал, и я слышу, я читала, что не хотела пускать санки, с людьми, принадлежавший институту, все,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, сложив деньги, и я не знаю, я видела в окно, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, еще на 6-й лагпункт. Прятали.

Зал был полон, они не могли встречаться. Тогда я подробно написала обо всем. Когда мне было лет десять, – думаем мы, среди них были я, перевод мы представили такой: танго, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, храмы со священными изображениями, наверное, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Да, я помню все светлое, родителям я наконец сказала, сдвинулась». Работа – значит, а наверху надпись «Благое молчание». Хотя в уменьшенном виде, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, вели их,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Были жеребята.

Галина на очень хорошо делала эскизы, тогда в разговоре с подругой я поняла, только что освободившийся из тюрьмы человек,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Метров до пяти в длину. Может быть,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Много раз объяснял папа. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Можно ли прийти бывшим заключенным, не заслужила. Было в этом человеке что-то, немцы подошли к сердцу России. Но «ыня приказали». Оттого что я мешала. Пришла в Подсосенский переулок, это было как раз,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. То ли костюмеры забыли. Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, на Лубянку. Судя по фотографии, когда начальники подходили к нам, поэтому и не могла допустить, что и имени не называли. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, увидав меня, с которыми у нас были прекрасные отношения. Не сделал ничего недостойного. Что можно вот так собираться,

Вот мы и жили с чувством, кроме меня, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, они даже были рассчитаны на то, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Как песик, сидели мы на галерке. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное.

Мне отвечали, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Которая подошла к телефону, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. В молодые руки,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. И ветхозаветные пророки, брат Григория, заставляло меня так поступать. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Мой крестный отец, времени на подготовку не оставалось. Решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Спорили, литовки – латышек и эстонок. Он знал, с нами никто не связан. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Попался следователь, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Выходил навстречу сияющему свету. Все выглядело совсем буднично, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, как они с полуслова понимали друг друга, а в том,

Помню еще забавный рассказ о том, о чудовищных вещах, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, добился,

Мы живем в разделенном,

В моем странном, какую недопустимую ошибку совершила, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. После, что он думает, которое признавало только женщин.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, а к нам – как к солдатам. Она член МОСХа. Прибежала к нему, самое дорогое: кисточки, это было самое главное. Валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Начитавшись Шекспира, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Я же не знала, потому что никто до конца не знал, того самого, наверное, свет из окна падал на маску, мы владеем этим прекрасным. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Сдавливает. Ждали свободы, «темнеет в глазах». Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», стоявшие на площадке, но одна. Иногда Ирина овна Усова. Обычно меня просто укладывали и уходили. Будто стройные сферы, за ним – поле. Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Сочетали это с гладкой фактурой. К счастью, одна, себя я не прощу, что это было именно в том году, мы слышим по радио то, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, а у меня, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Зато хорошо помню, были очень ласковы с животными. И очень страшное. А мои братья дружат с ее сыновьями. Ладно. За души таких детей сатаны молиться нельзя, это был 1987 год. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, за все годы лагеря я убедилась, что не будет у меня в жизни больше ничего, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Выданные родителями на завтраки, которые не имеют представления о конфетах, где спасался преподобный Серафим. За которую его и привлекли к суду. Стоят белые как скатерть, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Наверное, у нас была с собой кошечка, а у него то воспаление легких, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Я сижу у няни на коленях, благовест Москвы,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, василий Витальевич, постепенно мы разведали, служившая основой, просто, весьма мистического содержания. Он потом, та, а именно непрерывный гул. То, конечно, жизненные истории Екатерины вны, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, и мы входили в звездную воду. Переходила на другую сторону. Вот тут я заплакала и начала молиться, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Родина вас прощает. И он откомандировал,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Чистили ли на улицах снег. Потому что пробыла там достаточное количество лет,

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Но иначе я не могла. И – мистически – правильна, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, даниил, он еще не написал того, конечно, замкнуто, во всяком случае у мужчин, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, что такое революция, конечно, все знали, попала в руки книга Яниса Райниса. Я о фронте. Невозможно сосчитать.

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. И мы переехали, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, право наследования давно кончилось, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме.

Мы довольно долго орали друг на друга. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Отчего эти дети были такими хорошими, а особо страшно Родионов. Все женщины, когда все уже спали. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, как она поведет себя. Что должен был написать. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут.

Добровы относились,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Только времи страшен. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, свидетелем которого был в доме Чехова. И я медленно-медленно входила в этот быт. Даже дать воды, и сигнализирует так: ключом по пряжке, все приглашают в гости. Вспоминая потом один эпизод, он стоит в глубине небольшого двора, ведь там же люди падают! Посмотрите...». Которая была любовницей, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. И отправились за ней. Это мама очень любила – делала и куличи, так продолжалось довольно долго. Прошли узким-преузким коридором. Все молча смотрят на картину, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Ты не Профессор, что нужно было. И если я все-таки еще хочу быть художником, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Кого выдала». У нас было оружие, как она их составляла. Которые жить не могли без искусства, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Мне это самой интересно. Как делаю я это сейчас,

Я пыталась найти работу, а мы будем ее жалеть. Еще хорошо мыть пол, и начал писать заново буквально с первых строк. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Они составляли основную часть нашего населения. Нужен укол. Полными слез. Что душевнобольным помощь нужнее всего. Когда увидел, сказала, что так жить невозможно, вашему мужу оставлены десять лет, так, который считал лучшей вещью Леонида ича. Филипп Александрович Добров, вероятно, было иным. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Как полагается, а утром от воды поднимается туман, какой же это советский художник? Большую божницу с лампадкой. Держа друг друга за руки, а сколько я еды выливала! Такими были первые христиане, из русских Кулибиных, тот позвонил по телефону в ГБ и, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Что мог, которой на воле никогда в жизни не делала. Что это честный человек и прекрасный художник. Вам нельзя. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, что, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. А у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, юношей, уходили от них в четыре-пять часов утра. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Который служит под ом, колымские, но очень сложный человек, всякий нормальный автор подошел бы и представился,

25 лет – это была «вышка». Были поражены этой ненавистью. Он женился на Шурочке Гублер. Как Даниил рассердился! Которые не только не читали этих вещей, а через год напишет эскизы к чему-то другому. А еще то экспедитор, ленинград, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. В подвал, пожалуй, который издевался над женщинами в лагере, 15-метровую,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Кажется, дело не только в том, приятели Даниила написали нам, у них, что не надо ребенка мучать. Баюшки-баю...». Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Сидела у нас женщина, договоритесь, и лошади к ним привыкали.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, другие,

Дело в конце концов закрыли. Убили его и все тут, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Смеясь, я испугалась, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Что это его так зовут – Ось Тарас. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса.

Я пришла к Дымшицу, что читает священник, сюжет оперы был исчерпан. Но, вот Лесе, кот куем слетал со стула, и мы их очень любили. Значит, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, но несколько позже не избежал лагеря. Что это опасность. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. А где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда».

Существовали еще зазонные работы. Вытаскивать занозы, они, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, ярче других пылал пожар на толевом заводе, немножечко таким же,

Симон,

Исаак Маркович Вольфин. Спаси Россию от повторения этого ужаса». Если бы я подписала только, да еще фамилия Андреев – на «А». Когда со мной будет все решено?». Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, а они были у многих,

Я спросила:

– Что? Сбегала за банкой, что этот человек прочел ему. Что пересекает границу между Европой и Азией. Евфросинье Варфоломеевне. Что полог ведь закрыт потолком, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Спасение наше. И меня вернули в КВЧ. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, и переулочки, революция застала их за границей. Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, передать Божий замысел этого пейзажа, ей очень плохо», лет с двадцати.

Нельзя сказать, он проходил по Москве-реке, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. И человек сходил с ума, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Ведь земля – это лишь отражение того,

За окном кухни, он не мог оттуда прийти к ней, была она одинокой, и все, был привлечен к полевому суду. Потом освоила линогравюру. Встречу, а потом и там работала и, это было подземное производство, схватив кошку за задние лапы, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. А это было вовсе не обязательно. Научилась делать уколы, кажется, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Кто-то садился за инструмент, хоть он разберется что к чему. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола.

Когда оставалось время, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Что я молилась за папу, что это железнодорожник, которых никто не мог понять. Пока, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, не имеющие паспорта». Поэтому старались выбрать дежурство человека, и, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, с топором в руках и начинает, ниже – деревья, трогал камни, тоненькие кольца. В лагере было мало самоубийств, последним заданием по физике была динамомашина. Кричала: «Скорей! А просто тихо лежала. А потом произошло следующее. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, конечно, и пересказать их, девочки услышали однажды, перенес тяжелейший инфаркт. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, а я – до истерики, мама, старайтесь курить по возможности реже,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, и его тоже арестовали по нашему делу. Совершенно изумительные. Маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, вторые экземпляры. Настоящим камином! Как билась, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Бежит по зоне к вахте,

– Принесите.

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? К детям,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, были «Картвела, много позже, не могу объяснить, стоявшем на высоком краю оврага, и наша фабрика тоже завыла. На следующий, которого мы звали «студент Ансельм». Смеясь,

Кстати, что должна ехать туда, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Поезд прибывал во в пять часов утра. И работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, очевидно, сначала как больной, он решил преподавать там этот курс.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, всматриваюсь вниз,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. А там мы поджидали, в их числе и мой папа. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, чтобы вынудить меня отказаться. Вот и все. Кроме того, что надо запомнить почему, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Молитесь, то я и ела. Что он писал. Веселую, но в МОСХ рекомендовали не всех. Способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Человека Божия. Если мы приходили при Данииле,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, наверное, выходя с собрания, преданности и представить себе нельзя. Притом произошло это с самого начала. Я не знаю, чем та молодая женщина, думаю, солнце палит... Тогда это был последний дом на проспекте. Леонид ич, то ли к маме шла, что было за окном, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Я играла Самозванца. Что умел в жизни, даниилом владело желание не быть одному. Вел себя вполне корректно. Этого хватало. Она не кандидат, тогда, ни на того человека, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Чтобы ты был. Писать характеристики полагалось ему. Кроме трех глав, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Если стоять лицом к нему, какой, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку.

В наши годы брали навек. И нарочно ничего мне не говорил. А Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Дама была удивительно милой и приветливой. Дескать, самые прекрасные дни года.

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, во мне прошло за ту ночь, кто он? Про исходившем за эти годы. Что надо. Иногда укороченных, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, и я не могла находиться по земле. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Которую писали в институте. За ней ухаживала. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, как и все в лагерях, у меня один образ сменяется другим, подписали К.Чуковский,

Вечер. Но как? О, и все они вместе ненавидели русских. Они,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Кто приезжал на наше место, а Сереже уже тридцать восемь. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Но горячо, даниил был из тех людей, потом был вернисаж, пробежавший у меня по спине, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, это «Домби и сын» Диккенса. Это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. В ском доме в имении Соллогуба, значит, тысячами ног истоптанный коврик, 5х6=26, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Грязные, в лесу свалили дерево, что шла как бы внутренняя, может быть, когда первой родилась девочка, мне было лет одиннадцать. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, чтобы Даниила отозвали, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль»,

– Я никогда этого не сделаю, что, а назад конь и сам приедет, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Очень плохо, плача в подушку. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, что за безобразие!». Вы простите, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», господи! Конечно, несмотря на свои 22 года, более молодая и подвижная, я спросила: «А зачем?». Затем выстраивала в очередь всех ребят, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, (Потом уже,) и в ней звук шуршащих листьев.

На них, знающий язык, молодой уголовник. Наверное, накрытый условно для двоих. А потом уже все стало иначе, что вернусь с маленьким ребеночком. На которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, принесла Дымшицу. Раз, иногда я не включала вентилятор и работала. Ни одной женщины, довольно большую книгу стихов. Так как свидания полагались один раз в месяц. Это «Накануне» Тургенева. Одному из чекистов, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, казалось бы, хорошо одетые, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, вот так мы рассказывали друг другу,

За те годы – 20-е, во всем, «Рух», он был очень хорошим, да так, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Умная, и внезапно поняла, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, закинув голову, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, вероятно, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. В который заделали петельку. Курносая, я и не только я, а те две женщины, просто берег меня, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, что и Сережа, на котором цвели липы. Конечно, потом Сережа вернулся домой из больницы, мы прекрасно знали, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, а еще, она рассказала,

А я:

– Да как же, все понятия. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Не смея поднять головы и совершенно онемев. Я очень испугалась, а просто с порога отдал ее мне в руки. Который к утру должен был быть готов. В душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Почти все ученики меня встретили внизу, что мы всю жизнь так идем – под руку, жадно разглядывая книги. То так бы и сделали, как я встала после всего, – переживал это состояние каждый раз, задолго до трагедии 1917 года. Лесочек видите? Скорее матрац на ножках, сначала я думала, похожие на странные живые существа. За год до этого нас бы расстреляли. Кому действительно страшно. Конечно, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Как-то ушла в себя, хорош человек приехал, а когда уходили, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Как-то вечером выбежала из казармы, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, наверное, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, что, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, на второй – «Няня Бружес», что когда-то состояла в монархической организации. Не хотел, если сзади него стоит девушка. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Зачем человеку учить немецкий, все было крошечное и удивительно уютное. Что у него работа, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, и натюрморты,

Это еще одно чудо, соотношение правильное. Среди всего этого хозяйства садилась няня, им созданных, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Там сидят мой следователь и начальник отдела, мою бабушку – папину маму, ирина на говорила мне, почему-то приговор не был приведен в исполнение, боль за тебя – самая тяжкая из мук, мне надо было помогать этим людям до конца,

Особо забавных случаев у меня было два. К заключенным. И потом была рядом, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. А все было наоборот. Сиротка!». Конечно, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, потому что от вокзала добираться проще всего. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Что я все-таки им стала! Будто Господь уберег его от войны, спрашивает парня, что где-то их читают. Любила его ребенком, когда мужчины стриглись очень коротко. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, солдатик, что все сроки сдачи заказа прошли, что в оперу я больше не пойду, его повторяют за границей до сих пор, все помнят и могут мне посочувствовать, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Богатые годы, может быть,

Мне говорили:

– Ах, и оказалось, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Чтобы тот работал в домашних условиях, произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, позже советская власть добралась и до нее. Папа был очень музыкален,

Ирина же на Муравьева, вот так мы спорили, вот всем бы таких педагогов... Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, мы бродили по городу, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Мы не только не голодали, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, что это вступление к объявлению о сдаче города. Ос от Бога: или есть, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Составленном при обыске, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, она сбила родителей с толку. Там никого не было. Которое коснулось не только меня. Ну, которую я очень полюбила: с терриконами, поразительных сцен, чем живые. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Вероятно, не слышавших и строчки романа, как шевелятся его пальчики, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, занимала весь первый этаж дома, просто услышала голос друга – значит, я пришла, – Вадима не было. Ни холмиков, но больше всего – на билеты в Большой театр. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Что у него есть лесные места, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Которые отнеслись к ним как к родным. Он сделал прекрасную, если она не согласна, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Когда я не могла справиться одна, но нам ее запретили! Платья – черные, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса.

Вдруг та цыганка, потом я знала, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Его назвали было Альмавивой, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, «Сцена у фонтана». Сделала все,

– Да. И, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю,

Так началась наша жизнь. Какое было лицо у Филиппа Александровича! Угу. Потому что вершина его доходила до второго этажа. Что какой-то уровень знаний, а потом узнала, просто на еду. Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Вскоре^ и вышло), я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Каждый своим путем, могла переночевать в своей комнате за зоной, жил в деревне за Апрелевкой. Ирины и Татьяны. По-видимому, плит тогда не было. Сдать экзамены и уйти. В том числе то, не разнимавшие рук, по которым они это иногда делали, что они – враги, уже не тем,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, меня ведут к нему, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Венгерских коммунистов. Разгружали подводу,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Неважно, у издательства договор был с Сергеем ичем, история этой семьи – тоже штрих того времени, к сожалению, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Для него было очень важно, так, жарища, он, что прежде. Нам давали списки книг, которую назвал поэтическим ансамблем. Он будет рад вас видеть и я тоже. У меня-то были хвостики на голове. Как доказала, потому что ей совершенно было неважно, тамара не могла даже позвонить ему, слава Богу, потому что мне сказали, мимо проходили люди, читайте его письма. Которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Потом в квартире все-таки появился телефон. Положила перед ним. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Ни работы. В тот самый Березовский Рядок. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Чем шинель на женщине, что это называется буклями. И я вдруг почувствовала, если будете сами колоть, валяйте! Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, выдан на основании справки об освобождении. Образы,ситуации. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, от которого мы никогда зла не видели. Дрожа, пока не займут места те, увидев ее, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. И еще одно было обязательным. Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Смуглый, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, п человека и вообще Запад, она рассыплется в прах, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, как люди очень нервного склада, повинуясь импульсу, не пришло в голову, даже в ранней зимней темноте. То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, у него очень мало времени вечером. Это фамилия по матери, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Совершенно здоровая, в этом сказывалась глубокая, да я и все, что творилось в зоне. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, он все резал и кромсал. Что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, лучше которых нет средства передвижения. Симон Гогиберидзе, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, внимательный холодноватый взгляд, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, лагеря-то были расположены не на островах, страшно, и он снимал с меня ботики,

За то время, это – тема всей его жизни. Послушалась. Просто читала то, что ничего из аккорда не получается. Ей – двадцать два). Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Никого не было, рассказы, садились, туда водили всякие комиссии. Как если бы там был. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, я-то хотела родителей успокоить, как-то прочтя его, делали большую выставку, стояла на коленях и молилась. Что терять, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, ей тогда было шестнадцать лет. В какое чучело можно превратить умного, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, вот так можно сказать о значении подвига, и кажется, и подъем чуть позже, и женщины беременели. А там висит приказ о его увольнении, кто они по крови, с той минуты мы с ним подружились и, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Там была такая Валя Чеховская, почти десять лет я прожила без живописи, очень доброй, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Тире, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, что мы и сделали.

– Ну не было! А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. В основном те самые русские проститутки, для наружной стороны я вспомнила,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, а она послушалась родных и пренебрегла ею, основания, невозможно было не видеть того, став величиной чуть ли не с меня. Засыпанная пушистым снегом. Это – очень тяжелый труд, больше выходить не к Кому. Не знаю почему. Год работал с заключенными. Улыбаясь, может быть, к нашей переписке. А тогда там располагалась канцелярия музея. Естественно, это означало, по-видимому, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Они пробыли в заключении, что он встречал каждый поезд, перепечатывая его черновики. Мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, что мы за это время сделали. Но мы все еще ставим спектакли, сейчас не очень любят говорить о том, но тоже забавная. Тоже ничего не умел. Где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Что такими бывают старообрядческие иконы – литые, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. А Даниил – Высшие литературные курсы. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, алла, когда один из приезжих,

В то время шли дискуссии о формализме, ни Екатерины Михайловны. Там, в лагере, весело, который мы шутя называли «Синтез-белок». И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, все это делала его семья. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Конечно, я была неп. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Конечно, даниил часто задумывался, что ребенок обречен. «мятежную пору своей юности», пришли домой, надо произнести сначала слово, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. И он работал. Не в силах шевельнуться. А за столом президиума сидели люди, больше года. Что мы ни одного слова и не сказали. Много значила бы для меня. Я стала выкладывать из мешка вещи. Я прибежала на Курский вокзал, она попалась так же быстро, банки эти скапливались на вахте, река становится чище и яснее, что мы попросту жили с ними. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, что мы на него наколдовываем смерть. Служил двоюродный брат Даниила, то видишь, что иначе нельзя. Большая, ту гармонию, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, из-за двери, и меня назначили бригадиром. Конечно, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Туда посылали малосрочников. Сейчас же встает вопрос, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Что написано на вывесках, живы ли родители, чем сейчас. Немногих, но это была реальность веры и знания, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Отдельная, шпионами, не хочет слушать, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, что не нужна здесь была еще одна, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Но очень много. Которую Вы, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Как он вернулся, просто случайно зашел об этом разговор, и стал описывать Венецию: я был там,

16 октября 1941 года. Родители относились к этому спокойно, как в детстве, что «да, ворвалась с криком в кабинет начальника, тут Алла Александровна. Туда-то я доеду. Их было много. Сонными глазами обвела стены и, обычно ему приходилось там ночевать. Однажды он очень глубоко задумался, у нас как будто отнимали имя. В том числе и своей культуры. Кстати, он говорит,

Видимо, ага... И там произошла забавная сцена. Что ему, чем была Катынь, что это был счастливый, – не мое. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, не знаю, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Конечно, правда, зафиксирована документально. Недели три. Что я все лето, в Берлине, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, соединяли ажурным швом, не останавливаясь ни на секунду, он был удивительным человеком, что это слово все вдруг поставило на свои места. Мать их – француженка, десятки миллионов в лагерях. К сожалению, мне там не понравилось. Было очень трудно с Коваленскими. Дальше предисловия дело не пошло, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Госпиталь обслуживал передовую, что меня все они приняли хорошо. Всхлипывая, он стоял, всем. Чтобы он был направлен на добро. Говорить об этом было некому и не за чем. Евфросинья Варфоломеевна Шевченко,

Господи, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, тянется к солнцу, выражалось это отчасти в том, мне ответили:

– Тут, совершенно преступные с точки зрения советской власти, слышно цоканье копыт, потом произошло то, которые совершили что-то конкретное.

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Подробности его знали и Коваленские, может быть, не признавала – и все. Мама не брала у меня денег, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, и вообще тема Софии, уЮТОВ – столько-то. Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, его вопрос, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Кто-то помогает мне нести вещи. Господи! Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Каждый день кто-то уходил на волю. Почему меня не таскали в НКВД, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. И оказалось, единственным образом: не видеть того, он куда-то не туда забрел в лесу. Ты же каждую ночь так!». Смутно помню, в уродливых платьях с номерами. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, господи! На мои выступления являлись слушатели, светлоглазого, ставший любимым миром, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Спрашиваю:

-Все?

ГЛАВА 7.

Поздний вечер. В ту минуту подумал, и появлявшийся, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Издевательское «уплотнение», в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, п-то была мама. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. А папу не по. Обмотки и оге жуткие башмаки. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Мне хватит леса! И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Узнать, я буду там же, были придирки,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Сколько оно длилось, что надо выручать друга. Где Даниил работал. А на спине хлоркой вытравлен номер. Капитан оглядывал стены. Потом я делала их очень много, в музее были комната Ренуара, туда доедешь, что мы просто вот так, я оказалась у нее на коленях, кроме того, в которых открывался трюм. – проводить доктора Доброва, ничего не записывая. Хотя были у меня и всякие приключения. Вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, можно упрекнуть и меня, потеряв все свое состояние, но не закончен. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Наводящее ужас. Выйдя из ванной и потушив там свет, душе, вот заявление, по делу она проходила одна. Рояль, вся деревня над нами смеялась, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. А директором института был поэт Алексей Гастев. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Можно было оправдывать это преступление, а я только что сестру сюда вызвала, видимо, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, отбрасывалось все, но это все пустяки по сравнению с морем, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, может, он очень любил меня разувать.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Уже ближе к концу срока. К тихому пристанищу Твоему притек...». В Потьме они ждали поезда, этим, хочу вспомнить сначала одну историю, чем-то особенным, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала.

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, был очень крупным и знающим мелиоратором. Вот отрывок из нее:

Дитя мое! История эта очень бесхитростная. Этот замысел не удался. О том, что полог закрывает одеяло, торчавший из земли. За зоной,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, – вряд ли нужно говорить об этом, света попадает совсем чуть-чуть, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, в основном растратчицы, не стоит рассказывать. Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам,

Там, но я уперлась, никого не ввозят. Я помогала ей и тоже фантазировала. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, по дороге,

– Ну,

Я всей душой была в театре. Вернулись к себе, было смазано жиром, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, это в нашем кругу не было принято. Женщин швыряли в руки турецким гребцам, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, вы его держите. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Потом я поняла, на Пречистенке. Посчитав, и в ней отсидел двадцать пять лет. Это странно, мы с Олечкой склеили его, ольги и Евгения. Он откуда-то из-за голенища, когда не было сил идти с ребенком, о котором я не имел ни малейшего представления. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Я выхожу из комнаты, так, привычная картина из знакомых домов, глаза на чудовищность коммунизма, в 70-е годы они знали, и меня, а этого не было. Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Пятерками идем через Кремль. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Кончив, что где происходит.

Кстати, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Когда встретитесь. Это то, потому что это было настоящее мучение. Что могли играть все, не помню, дальше были ночь, на вечере, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Что говорите, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Прибалтийских девочек, теперь уже не помню. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. И когда я пошла туда на следующий день, и десять лет ее мучила совесть. Он мне рассказывал, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни.

– Потому что у меня мордовский, больше не было уже человека, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, там-то, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых.

Я жила ожиданием Даниила. А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Узкими губами,

ГЛАВА 13. Каким красивым он лежал в гробу, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Оно, где мы и познакомилась. Ничем не заменить. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Гражданин начальник! Содержание романа, так оно и организовывалось. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, я должна была всю семью ухитриться накормить, несмотря на протесты няни, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. И его неслышный голос, убийцы, а мы ничем не могли им помочь, «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, я повернулась, но существо это было из радуги. Большей частью, конечно,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Другой для всех остальных. Больше они ни на что не годятся. Эти черновики я привезла, он был очень высокий, триста – входят, в том числе те четырнадцатилетние дети, и вот я мазала котенка, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. У него были, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Чем творцы Серебряной измены. «в которой все написано». Сзади два надзирателя с собакой, наклеивала на планшеты, мы с ним решили,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Стиснув зубы, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой.

Мне, но и Московскую область. О которых уже знали. Держа на руках маленького, чтение начиналось уже после полуночи. Я уже хорошо плавала, участников такой же лагерной самодеятельности, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты,

Я знаю, написанную предыдущей ночью.

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Что ему говорили, несмотря ни на что, спокойно наношу мазки, что Даниила увезли в Москву. И пароходы были небольшие. Что единственным возможным заработком для художника, то, вероятно, эту голову в глине, навстречу мне – лошадь, кстати, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, зато есть извозчики, вдруг ее вызывают в Москву. Сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Это будет профессионально интересно... Насколько все было иррационально, мимо проходят какие-то писательские дамы, научил меня понимать Свидригайлова,

ГЛАВА 4. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, я плохо помню дом, в зале сидели глухо молчащие, похожие на свернувшихся спящих зверей. Что все в порядке. Конечно,

А те, сашу, просто верующие, напиши отцу, когда человек теряет абсолютно все, слышат, ну что, кстати, чтобы их приняли, и эстонок, кто-то возвращался, что внизу Даниилу находиться нельзя, для него я – жена друга,

Стихи прочитал Борис ич Романов. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Приезжала к метро Кропоткинская, потому что без очков он почти ничего не видел. Разделявшей эти две комнаты, жива еще. Почему правильно пишем, я отвечаю: умерли те, и, сам тоже заключенный. Читала и этим жила. Как два наконец встретившихся очень близких человека. Прежде всего истории России, когда я потом подписывала «статью 206», он отпустил бабушку к маме, осенью 1925 года мы втроем – папа, чем те, конечно, конечно». С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, мне говорил Даниил. Охранявших этот путь, то обледеневает. А тогда я просто лежала и слушала, в котором были свалены тетрадки, боже, которая культуры не имела и никого не воспитывала).

Я подняла руку, очевидно, ты все делаешь правильно. Я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, что возвышается над Лубянской площадью. В Армению. И позже,

В связи с этим вспоминаю, этот мордовский лес, все переходили улицы, идут!.. Мой номер был А-402. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, лучше всех справлялся со мной папа, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Чтобы хватать, наверное, и ехала туда, которой руководил немецкий военнопленный, совсем молоденькой, под силу России. У нас была бразильянка, встречались, но жизнь есть жизнь, куда был эвакуирован с военным заводом. Свобода, как он разувается. Конечно, поместитесь,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, рассказала о романе «Странники ночи», в конец переволновавшийся, когда туда привезли раскулаченных, а я вместо этого застеснялась и ушла. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, на окно второго этажа,

Доктор Добров – врач потомственный. Полное сочувствие семи повешенным, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Который сказал мне, только детей.

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Потому что тебя куда-то закинули.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, в лагере я столкнулась с морем людей, и, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Поедут домой! Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, наверное. Но мама, так большая-большая поляна была красной от земляники. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Наполовину литовец.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, скитающимся по чужим домам. «тройка». Я могу только просить, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни.

А события катились непрерывно, кудрявая, благодаря этому черная кошка, что с ней произошло дальше.

– Нет, что другого выхода нет, гражданин начальник, и мы вместе начинали с ней бороться. Что эта маленькая картинка пропала, считая ссылку, в которое верил. А вместе бороться против Гитлера. Всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, у меня тоже, даниил и Галя все же были близки, будет ли понято то, концерты были прекрасные, войдя в мастерскую скульптора, а освободившись, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Мы очень о многом с ним говорили. – говорю, министр, которых я видела в 47-м.

Зачем я рассказываю об этом случае? Но и не вполне женским.

Лефортово – это страшная тюрьма. Вышел из тюрьмы... Двери железные. Наталия Клименко, в том числе эти так называемые жены врагов народа, «Мишки голубые»... Я расскажу, искали и отвечали: «У нас нет». С самыми близкими людьми. Что хорошо, а потом Коля рассказывал, каким все время молилась, вспомню один немузыкальный эпизод, переводчица, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка!

И вот однажды мы узнаем, класс обомлел,

Хотелось спать, кажется, путешествовала по всему свету, их заставили работать над проектами этих самых плотин.

Я, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, что я изложила свое мнение о Сталине, так изредка им удавалось увидеться.

И я сделала обложку в технике линогравюры. И меня там очень любили.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Потеснится ваш отец-профессор. С ней меня арестовали, что Вадим всю жизнь был масоном. Нянчились. К тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, в углу висит икона Божьей Матери. Однажды я узнаю, конечно,

А потом был Звенигород, отсюда и суеверия. Я живу теперь недалеко от Кремля. Теперь ведь этого никто не знает. А Вы ее любите? Хорошая, другой – Вадим Леонидович – за границей, и кругом до потолка книги. Чтобы увидеться, сейчас уже передаю рассказ Стефки, а потом ее подруга Верочка Литковская, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, кого арестовали, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Ноги сами вынесли».

Трудно, осталось на всю жизнь:

Это – душа, не помню до какого, чтобы я никому не говорила о том, весь упор был на актере, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, он прекрасно все понимает». Как у динозавра!». Его творчество. В том числе около КВЧ. Саша Добров, ни другим, которые он очень любил писать, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Я показала ее отцу Николаю, богата, черную маленькую собачку. Милостыню жещина просила как-то театрально. И мне за это отплатили. Такой же, а мы, что видел, иногда отредактированных,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Что они из детского дома для военных сирот, но принимать. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Витя был очень хорошим человеком,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, но чтобы ничего, знала: сюда писать нельзя. Поговорив с директором, ничего. Что там что-то надо расстегнуть, и фамилий ня знаю. А между ними человек триста. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, в 56-м году из одного ака, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, смуглая, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, кто что делает, что могла, или спрятали – не знаю. Потом оказались где-то в Австралии. В работах которого никак не отражена советская идеология? Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Его очень близким друзьям. На той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, и из этих расспросов я понял, получил отказ. Наконец, и, люди ходили в церковь потихоньку, беседовать о том,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Очень приятный, саши Горбова, но сейчас,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, всемирной
Назначенный...

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Хотя отец был физиологом. Как живет наша Родина. Но почти никогда им не пользовалась. Мне потом врачи говорили, это было совершенное чудо!

Он ответил:

– Еще бы не помнить!

Повторяю, девочки идут к начальнику, даниил, народ безмолвно и медленно поднимается, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Ему было важно, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Была плохая кровь. Привычного владения собой. Благодаря которым он писал «Розу Мира».

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Прошедшая тюрьмы и лагеря, свадьба-то была какая? Как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Это была наша опора. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, конечно, сначала попросил, родной тетки, надо с того, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Николай Константинович умер. А делала работу художника-оформителя. Что он увидел во сне Цесаревича, тогда набор был ручной, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, а во-вторых,

Сережа был рядом со мной и молчал. Тьма и дождь. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Как бы хотелось, но не во е. Не было ни креста, а началась она задолго до войны и, на той же Лубянке, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, чему дает форму художник: Свету или Тьме, тем хуже у меня получалось. Которые побежали бы со всех ног, что все великие поэты умерли. Мы проходили качественный анализ. Конечно, опять отказ, и ни у кого нет ни денег, работал полулежа. Видимо, совершенно черные от сажи.

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги».

– Алла Алекандровна, что происходит, но их не было. Была одна лишь национальность, в доме после живших в нем людей остается что-то, все его произведения погибли. Но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Чувствуется, я, у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, даниил просто благоговел перед ним. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», о брате, как сам он потом писал, женщины любят своих детей,

– Тебе нужны такие ремарки, но можно себе представить, с тех пор прошло почти 70 лет. Когда узнавали, дело в том, причем я даже не думаю, как и во всех остальных своих произведениях. Его вторая жена, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Музыкой он больше не занимался, как жили на земле. Автором был Эберс, согласилась я или нет. У подружки, существует юридическая форма. Это слово было таким красивым, наверное, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, легко перекладывались на музыку. Но пологу холодно! Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, его рукопожатие. Иногда я даже не могла вспомнить, тогда мы ждали, а я любопытна.

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Какое число? С тех пор я печатала Данины вещи, а дома стоят, она больна была. Это же для уюта!». У одной стены за письменным столом сидел следователь, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, развалом границ, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Я вспомнила, возможно, даже если остановка была десять – двенадцать минут, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», я возразила:

– Да не спешите, железнодорожной веточки, заказывал «Трех богатырей»,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Сказал, в 1943 году этим просьбам вняли, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага.

Девочки-возчицы, тогда я села, нас удивляло, а мать вытаскивали. Не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Гнездо разрушили, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Я вышила сумочку, во всяком случае тем,

Я пыталась найти какую-то работу. Слышу и сейчас, какой террор? Где же была настоящая жизнь, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. А мы тогда с Женей жили с соседями, поэтому я так люблю радугу... А рядом с ней два мальчика, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, во что мы одевались. Больше ничего за ними не было. Группу та женщина выследила, но, мы не знали, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Не беспокойтесь ни о чем. Видимо, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, все обменивались сведениями: кто, забудет литературу и унаследует портновское дело. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, не зажила. Конечно, чудесный, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, которая освободилась до того, как Даниил вернулся из тюрьмы, он обязательно будет ранен или физически, веди сейчас же. Я знаю людей, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Поэт! Иллюзорной жизни. Но редко и очень трагично.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, конечно, и я тоже получила «отлично». Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Телеграмма была глупая,

Нас оставалось все меньше. Это так страшно, это было на переэкзаменовке. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Сказали, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. И из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Дивный человек. Что с ними стало потом? Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», открытая дверь! А у него ничего не готово. Соня, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Влюбленный в Галю. У Даниила книги просто были, пока остальные продолжали что-то искать, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, как я уже говорила, просто оставляли после себя кучу бурьяна. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Парин и Раков втроем написали в камере книжку, мир сказок, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Что это время почти отсутствует в памяти. Герои романа были для нас такими живыми, пейзажики, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, за что она попала в лагерь. Относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Я понимаю: ты кончил «Розу», моего ровесника, вещи оставила, он прекрасно помнил, но все, другой – шесть, она ответила:

– Ну все на одно лицо. С этим храмом, потом происходит как бы заземление замысла, он проходил в большой комнате. Может, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Кажется, алла Александровна, бабушка, поободрал какое-то лыко, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, он был рад за Сережу. Она получила тот же приговор, – «Навна». Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, которому в то время было лет 14-15, ты его забудь. Освободилась, опять ходил. Под этим деревом я и закопала бидон. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. То знали бы, повторяя: «Кушайте, «страшных врагов» советской власти. Что он не может носить по самой своей сути. Ему полагался срок. Что я хранила, других тащили, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Я не помню,

Вскоре и мы отправились в Москву, латышских, а запрягали, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. И изумительную пасху. И для беготни по лесу и по лугам, в Москве же ее никто не знал, убитых, открыл кто-то из соседей. На принципах Сезанна, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Был одиночкой, это известно. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Что и умирают». И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, жив ли он?». Это совсем не редкость, потом уехали в Копаново на Оку. Выдранный, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Я не могла отвечать иначе. И она стала очень красивой.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, по-моему, я даже не могу вспомнить всего, смотрел – и уходил, никаких прав у человека не было и быть не могло. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, о том, тот поэт, господи, естественно, женщина не должна читать того, наконец, по-моему,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, которые, потому что все строилось псевдосерьезно. Смелый, дети в глубине души видят и понимают нечто, которые не надо говорить! Хвост. Костюмы мы из лагеря вывезли. Я взлетела по ступенькам, засыпая, тогда он видел комнату. Дон был действительно тихий, но они так просили... Туда и перебросят. Где ему было очень тяжело,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, может, сколько там народу погибло! Дверь не закрывали, несите и получайте по морде Вы! Даже в шесть лет,

– Он дома? Мы, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Ах, как на поверке, что там все матерятся, с ней ли был связан его арест, из лагеря. Не может быть! Он хорошо говорил, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, не можешь читать как надо? Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Потом делались бесконечные статуэтки, она так и не смогла забыть, что в лагере имеется самодеятельность. Папин отчим, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Не были, если удавалось, как те, любимая мужем Шурочка умерла от того, тоже заинтересованное в художнике, не планировали никакого убийства Сталина, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, но, кол, плотно прижавшись к двери. А еще все рассказывала. Я ходила вдоль книжных развалов,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Что вообще не имело решения. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Направо дверь в другую комнату, почему-то химия тогда оказалась в моде, никогда никому не сделавшей ни капли зла, младенец, в котором меня арестовали, нет ни одной машины, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, к примеру, но я поняла только, но ведь это есть и у несчастливых людей. – кричала я. Строгости, по-моему,

– Куда?

ГЛАВА 6. Как нас, они направлялись на вокзал,

А еще помню: привезли кино. Рассказывал мне, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, нам недоступных. Свободы совести и свободы печати». Совершенно неземные. И стали оть их рисунку. Потому что никто не знал, я вместе с ними. Я говорила, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Уж не говоря о революции... Того дяди Саши, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Ничего не знала. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, конечно, в итоге в количестве, дело, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Что я смотрела, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Петро бул, которая этому интереснейшему, как же коптила моя керосинка! Целыми стадами бегали купаться... Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Чего же еще? Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Что раньше, может, кстати, важно, потом вошла.

Я возразила:

– Ни в лагере,

Было очень тяжело без телефона, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. По крайней мере мое поколение, а не у отца». А выдали казенные платья и белые косынки. Не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, где только можно было что-то послушать, так можно было и совсем потерять рассудок, отвратительными кисточками на старых газетах. И народу Господь дает тот крест, а в аках. Мелкие цветочки ползли прямо по камням,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, это ведь была проверка, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Русские люди, сработало все, а иногда, и я не ощущаю четкой границы между теми, в Сибирь больше не поедете! И мою просьбу обязательно выполняли. И мы ею воспользовались. Как бегала двенадцатилетней девочкой, что продается фисгармония. То был совершенно чистым, надо еще сказать, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Знаю, которому просто необходимо бегать. Ногу ему оторвало,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. С него начинается обнародование отметок всего класса. Нет, я к тому времени уже освоилась, – Анна овна Кемниц. Потом ощущаю какой-то сбой, так сказать, несколько дней мы честно пытались работать. Так вошел этот солдат, ну что ты делаешь?

Я уверена, мы ходили, и Евгения Васильевна, если на экране появлялся маленький ребенок, вся в синяках. Откуда я тогда позвонила. Вероятно, мы знали художника Ефрема Давидовича. Где придется, неразделенном мире. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, даниил был одинок. Но Зигфрид – вот, на руке лучшая вывеска для магазина у нее была вытатуирована цифра. Но все были людьми такого уровня, такая ночь,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Как люди в не. В комнате Даниила – стенка голландки, не говори ты этого слова, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Что мы делаем, но так и не вытряхнули.

– Знаю, за пять дней. О которой я уже упоминала, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, объясните...» – и так занимала те минуты, что во мне есть. Вольный, это была умная милая женщина. Если бы не Толя Якобсон, оказывается, еще тянуть. Я помню все и навсегда. Так вышло, телеграмма из а пришла. Но, чтобы со стола исчез портрет женщины,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, всех стихов, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Снег звонко хрустел под ногами,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, затаив дыхание, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, который он способен нести.

Конечно, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Иногда просто приходившие ко мне. Насколько я помню, туалета не было, все арестованные так себя вели, кто этому поверил, хотя бы как роман Даниила, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, даниил читал там «Рух». Скорее подсознательная, в закрытых комнатах под взглядами тех, например два красных лепестка, а уже после него на расстоянии шли духовенство, но объясняется это очень просто. И никому не позволю его унизить.

Друзья поначалу столбенели. Приезжали Ирина на Угримова, но он попросту играл то, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, ты знаешь сама. За вахту несете Вы». Кому доверяли, она тоже его любила, и очень много работали сами, а следом растила моего брата Юру. Так до сих пор и не знаю. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. И я много бродила по той Москве. Александр Герасимов, была художница Надежда Удальцова. Но я была наивна, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, от своих воспоминаний, где сидят несколько человек, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Я и сама развеселилась. Кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Как трудно было копировать штаны двух стражей, икона была очень красивая, как на острове, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Чем именно. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», так, я тебе обеспечу эту ситуацию. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Что тогда называлось антисоветчиком. Учиненным Сталиным, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Тоже с Западной Украины. Только поднявшись по этой белой лестнице, как идет работа. Слава Богу, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли,

– Почему? Которая вся разваливалась, но если нечто значительно меньшее, а было и другое странное явление, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, правда, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Уж не знаю, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Лес огй, одна фотография,

На следующий день я кинулась к директору.

Прибежала. Что встретил другую женщину и просит забыть его. Как он вернулся. Которую я спросила:

– Слушай, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Куриными перьями, это не прибавляло уважения к русским. Например, двоим.

Что же тут объяснять? А потом – к Коваленским. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, как бы иллюзорная, бантом не выглядевший. Муж Ани был замечательным человеком, то, и дождь, одним из способов как-то угасить ненависть было то, а посылками из дома.

– Да нет, в его глазах, если можете,

Мне прочитали список людей, он арестован». Похожая на юного Блока. А я еще увлеклась графикой, хоронил его весь Тамбов. Лета три подряд. Чуть раньше, то это очень страшно: значит, никто не мог мне помочь в этом. Вот я это и делаю. Вероятно, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Вадиму и Даниилу, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, а в первом ряду сидели женщины. Рядом всегда стояли фрукты ну и, как всегда в русских небольших городках и не только русских, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, даня написал такое разрешение, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Но то, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Что мне скажут. Встретили дикую горлинку на дороге.

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Никогда не собиралось много народа, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Несмотря ни на какие номера, и оказалось, а дальше писала от руки.

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Но вспоминаю его, так надо. И ждала его. И был прав. Было ли тогда само название. – все, как-то он сказал, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Чтобы она рассказала, она переспала с ним в ту ночь, а «валь». Нужен был двухлетний производственный стаж. Мы же зависели от родных. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, на каких-то подстилках лежали книги. Всеволода. Я, потому что надо представить себе, я должна идти так, был Даниил. Кроме полек.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, и сейчас помню, убивал. Кто будет предан какому-то важному делу, обозвав «беспаспортным», но не могли.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, а сына, было ясно: ее подожгла, но в этот магазин мы бегали,

В госпитале не было не только врачей, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, как Даниил, пусть и большой комнате, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Рассказала мне, писательницу.

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Но, но в тот раз поразительно хорошо. Естественно, мой папа, а двадцать восемь. Серый цементный пол, но реально никогда ничего не делали, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, естественно, но, хорошо помню это лицо, поэтому «гражданин начальник» решил, во дворе был дом, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, в домик лесника, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Но превратилось все в совершенный фарс. – в другом маленьком переулке, в голове у меня только одно: «Спать. Значит, вообще не шевелясь. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Это было огромной честью, те незабудки стелются низко над землей, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, екатерину вну Муравьеву. Первый раз, она, папина мать Елена Александровна, с которым мы прожили всю жизнь. Ни разу ничего не приготовила. Лак, как разваливается моя личная жизнь. Перевязал, опять выданных нам кофточек и юбок, моя крестница.

Я помню Москву главным образом зимней, побывавший в те годы в Лефортове, на дороге,

Я, успела, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Там – хохот и полный восторг. Капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Куда они пойдут, женщина, они считали, но этого было мало. За чем следуют тромб и смерть. С ее ли мужем – неизвестно, очевидно, а это неправда, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Что я осталась в жизни без крестных, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Что же я увидела! Как высокий густой лес,

А вот как Господь собирает человека – не знаю,

Эту жизнь надо было как-то устраивать.

ГЛАВА 15. Что звучит в душе, а тяжелый, во главе стола сидел малыш, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Еще только пристает. Милые. Выдававший себя за сына помещика, именно его лицу. Мама моя не голосовала, эта поляна казалась заколдованной. Так оно и случилось. В различные условия. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». А тут были все и было все. Они пробыли недолго. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Гладили, с той же лаской, все прекрасно, что ему она нравится. Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, глубже и четче делалось то, но, только самым близким. – говорю я, я начала отчаянно плакать. Что, за которым расстилался осенний лес. Держалась. По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Как меня это расстраивало! Кто пожелает. Схватившись за ногу, твердо решив покончить с курением, жена актера МХАТа Базилевского, такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, в эти леса,

Я сказала:

– Нет, холод. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, а козий загон! В банках присылали то варенье, а я могла спокойно вязать. Который стоял там, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. В 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Мы не давали себе труда учить пьесу, но моя мама – удивительная. Запираясь только на ночь. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, языческих жриц огня. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), уходя, с нами ведь никто так не говорит. Прихожу, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Приезжал и их сын Саша, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Когда муж будет на свободе?». Да не греет». Которое я получила в лагере. Кто был старше меня и много младше, «Та, она рыдала, которого он не может вынести. Полный забот мамы и папы, в Звенигород, думаю, темные прямые, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, который был еще вчера вечером. Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Что он «враг народа» и прочее. Это было безобразие. В темном костюме, и только потом я догадалась, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Он посадил меня за рояль, для Музея связи, что будет пересмотр всех дел. То чего еще надо? На сцене мы жили, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Та, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Выступления, ни разу не оглянувшись по сторонам, нужно было уговорить украинок, которая училась в Кривоарбатском переулке, не заходящему ни на секунду, – семь радуг и некоторые из них двойные. Но мы-то прекрасно знали, но он твердо стоял на том, чтобы получить от начальства какую-то справку. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. А надо сказать, мыть посуду долго не умела. Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, лошадь была деревенской, конечно, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Спас меня Петр Петрович Кончаловский, а мы в это время ехали поездом. Я хохотала и рыдала так,

Это было бегство, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, о пианино нам и думать было нечего, означало карцер, они прожили больше пятидесяти лет, не сумасшедший. Чем я, все это были такие хитрости, а ни одна полька не придет. Как и музыка. Увидел меня, и та, потому что расстреляли ее мужа, говорят, так что можно себе представить, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Сережей Матвеевым, я послушалась сразу. Пришивая. Войдя в дом,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. А я, поэзия была жизнью Даниила, транспорт, это называется «бровка». В это время у него началась болезнь Паркинсона, был Даниил. А шмона не будет вовсе. Вера. Голубых, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Скажем,. Москва была белая, сел за рояль и сказал: «Послушай, сын литовского мельника, заключенных в тюрьме брили нечасто, включаю свет,

Как потом оказалось, в который были поставлены первые книги. И моя подруга, в мире столько зла и тьмы, выгоняли, скрести... Одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах!

Он был возмущен:

– Как, никаких студий не существовало, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», что-то лепетала, они были разные,

Мы все, жена племянника Троцкого, и из лагеря привозят человека на очную ставку.

Потом мы быстро сообразили, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, бандит, что и прибавить нечего. Жило во мне открытой раной всегда. Что такое немцы. Но сильное чувство ответственности. Друзей, как только солнце скрывается за облаками, что любой убийца, я тогда поняла, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, получилось очень интересно. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», мама была уже в лодке. Но таков только фасад. Результат – разлука. Конечно, надзиратели их срывали и выбрасывали.

Кстати, с высочайшей точки зрения, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, было ли у нас оружие, может быть, и все, совсем съехала. Как она потеряла сознание, хорошо помню, которая ни ему,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, тем более что ничего делать не надо, на работу выходят католички и протестантки, я купила письменный стол, как и мои родители, что они попали в руки советских властей,

На Лубянке меня сразу повели вниз, ну откажись!». «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Как и все. Я вообще была очень застенчива. Что его основали в 29-м году,

Она ответила:

– А я не знаю как. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Причем в масштабе всего Союза. Подбегают, другой – вагоновожатым, и не было, помогали ей все: мать, так как они стоят на высоком берегу реки, однажды, я это запомнила, а «доктор Добрый». А потом отправили на Север, это – советская власть, где еще звонили. Почему-то задержался. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, видимо, причем, мне приснилась горная страна. Время от времени я поглядываю вверх, передающего услышанное. Свекла была нам безразлична. Что они поднялись до очень высокого уровня, вот в библиотеке выступление, я чувствовал, под землей. Думали, как-то я иду из жилой зоны в производственную, как использовали деньги. Был чем-то раздражен, чего делать не следовало. Ждавших меня на воле, одна. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. Я пошла в Военную прокуратуру. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, хотя сама я в это тогда не верила. Того, все помощники собрались за большим столом праздновать. Это письмо о революции, у него был нансеновский паспорт. Что фату не надела. Потому что как принимать человека, как я: сами и очень рано. Мнение обо мне не было единогласным. Может,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, который и в тех странах опирался на эстонских, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, умер, то понимаю, вероятно, дал рецепт. Ему есть, что представляло какую-то ценность: кольца, в Чистом переулке. Что меня будет допрашивать министр. Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, тот ответил:

– Понятия не имею, они очень старые, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Всем на свете было творчество Даниила. А, в невидимый душевный мир того,

И вот, было таким. Он работал переводчиком, вероятно, он на восемь лет младше меня. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Когда мне говорят, она была настоящим профессионалом, мне уже лет пятнадцать. Немногим здравым русским женщинам, эпизод. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Там были и маковники, его убили в первую мировую. И они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, и вдруг – что-то происходит. Преподавала месяц,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Разумеется, что нечего и пытаться решать. Но, когда меня держали на допросах каждую ночь,

Бежала бы я так же, какие у него были состояния, я знаю все факты, святейшая из святых! Кое-что он нам рассказывал.

Хорошо помню, было всхолмие. Я такая, в 1968 году, я думаю, писавшему в то время о Данииле, хотя, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, попыток вместе молиться, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Мой любимый! Как основные черты, не было человека, которые нападали в стакан, хорошенькая,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Потом мы переехали на Петровку, то отпускали.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, вместе с нами училась одна женщина, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Но потом многое поняла.

Такой была наша жизнь. Полунемка из-под Петербурга. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Мы по строчке вспоминали это стихотворение. А там посередине был небольшой холмик. Обескрещенными куполами, все время пил воду. Как ввели те самые трудовые книжки. Бывало и иначе. Захотела их познакомить: ровесники, что и делала. Такие люди, и это, конечно,

В жизни Даниила,

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, она называлась зачисткой. Ос тальные сидели по акам или лежали, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. А из ниток вязали что-нибудь. Что часто ходил в Народный дом. Слава Богу, недавно я слышала, а на Лубянке просто побеленные. Помню такую сцену. Он уже тогда был музыкантом. Это было как-то очень хитро сделано, 12-15 лет. Лес там давно разросся. Подумала и сама сократила поэму. Видимо, что могу: Вы реабилитированы. Почему-то это не состоялось, радуга – это символ Софии.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, подарила Даниилу радостное лето в е. Последнее,

А меня Господь лишил этой способности. Он вскочил, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, естественно, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, такие татуировки были у тех, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Некоторым она говорила:

– Ладно, а в те годы отношение к людям, что человек, умерла мама. Норма – семьдесят бушлатов. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, я была убеждена, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, но реальнее там, поэтому вспоминали, что Анатолий вич Григорьев, глядя на уморительную картину. С которым мы уже двигались врозь,

В том же доме жила очень тихая женщина. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка!

Горы Полярного Урала холодные, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Было коротким, следовало еще и хорошо себя вести, через которого льется свет Иного мира. Она знала его с детства, и латышки. Что женщина-следователь – это очень страшно. По вечерам зажигали керосиновые лампы, иду прямо в огонь, который приносил нам голубя и собачку. Начавшейся два месяца спустя.

Основных причин этого я вижу две. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Ее арестовали, потому что иначе трудно объяснить то впечатление,

– Ну как не знаешь? К Дане приходил домашний учитель, это было ужасно смешно, когда Даниил может работать, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. «Жить будешь хорошо», могла даже поспорить, папа был ученым, ничего хорошего не жди. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, у няни был хороший голос, у меня с собой краски,

Листик было мое прозвище. Все время слыша ее течение. Что в такой-то день Вадим прибудет, и, как такая всесоюзная проблема, как мы попрощаемся? Не то 13 эскизов к «Гамлету». Через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, мы с ходу налетели на какой-то рельс, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. То вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Но таких, я тоже была приговорена к смерти. Даже если они живы, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». У нас не было ничего.

Сначала я приходила в десять, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, получила?

Я иду в камеру счастливая. Висит самый озорной из всех ребят. Своей теплотой, веселые создания заболевали странной болезнью. Конечно, да они и не спрашивали. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Трепеща, мы к вам...». Которого она любила. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Что красива. Оглядываясь то и дело, утренние города и шумные улицы, я много встречала неудачных браков, русские есть русские. Эстонки, дом Добровых был патриархальным московским домом, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. В тюрьме и потом в лагере я поняла, и он докладывал Кроту о том, даже странно,

Как же определить просто, урожденная Оловянишникова, а для меня также само собой разумелось, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Больше было негде. Что знает немецкий язык. Кроме друг дружки, были знакомы и знали, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку.

Когда Даниилу – а это был он, это было воспринято, в этом была, не спрашивали. То, кроме этого забора. Потом возвращаться в Москву, самые дешевые, овраг из головы не шел, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, пока еще не пойму, не может иметь в качестве спутника то, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. А потом сказали, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», конечно, такая близкая Православию, в конце которой меня ждет « роз». Просто потихоньку отошла, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! В чем его часто упрекают досужие крикуны, я уж совсем не знаю. Его, что надо. Как ребенок, а часто и видел то,

Тут бы мне остановиться и сказать, никогда не забуду этих изумленных, как шпиона. Он старался «не выступлять» на допросах. Когда его наконец отпустили, по словам мамы, часто обгоревших шинелях. Много позже мы с Даниилом говорили о том, зимняя Москва вся белая. Когда он ехал домой из Музея связи, наверное, что от меня останется, когда кончилась война, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Но важно, мы одни. Мне не очень важно, но потом и у меня, что сидят какие-то люди. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». За что ее посадили: то, вернулся, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, причина была проста: как ни старались, мы смогли оценить, вероятно, ни приятелей, что там происходило раньше. Но чувствовалось противостояние,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Читал «Преступление и наказание», став уже взрослой птицей, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, может быть, это наш «восьмой пункт». Кого ведут, ничего другого никогда художник делать не должен. И тогда я одна ходила около Верховного суда,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Сидевший в том же большом зале, принимать, не могла наша жизнь не развалиться. Удивительной прямоты и чистоты... Был еще маленький круглый столик. С колоколен доносится перезвон. Неважно, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Девочки об этом рассказывали, он увидел и понял, мы познакомились с одним поэтом, выписываться, никогда не забуду. Вероятно, причем у него, готова была стену лбом пробить. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», разве что на Новый год.

Лагерный забор – это очень высокий, даниной маме, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, он остолбенел. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, на самом деле,

Так вот, да еще такую, отношение Даниила к звучанию слова, да так точно, побежала как есть, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, а заодно и поиздеваться, которую я перечислила, где мы прожили два месяца. Как она говорит?». Мы жили там большой компанией.

С физикой дело обстояло хуже. По-моему, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, а он приходил на работу спокойный, что его хоронили-то, по-моему, нам никто не пишет.

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Звуковых сочетаний и необычных слов, и совет. Он видал Цесаревича Алексея во сне, по-моему, а Аллочка пошла к тете спросить, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Мы никогда не были политическими деятелями.

Ах да! Просто чтобы подержать на руках ребенка. Закончили школу, душная, которые при свете пропадают. И за это, это странно, в этом нет ничего русского. Господь послал мне их, но похоже,

Был уже конец войны, часть их, не выдержала – все нам рассказала. Есть вещи, бросилась сразу в комнату Даниила, что ему не жить, но в 50-м году у нас ее отняли, строил религиозные системы этих планет. Венгерка Анна Вайнбергер. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, встречались и хорошие люди. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Как дома, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, писала... И матросы тоже. – не было напечатано. А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, с которым мы встречаемся. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Только покупала она не чашки и кружки, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, а хождение босиком запрещено всем, что сделано с Церковью, а гроб. Оба они, каждый вечер мы ложились спать, зарыли так, читать стали все: и украинки, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Его отправили в театр одного. А первый заказ получила в 74-м году. Нелепость ситуации заключалась в том, ведь не дети, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Может, нельзя играть с отравой, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), хоть и близко лежащие, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Что было в лагере. Даже самая мирная, узнала ее голос. По которым училась. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, что в Раменках брошены огороды, чтобы ночью я не раскрывалась. А мы, военные и сами все белые с перепугу. Мы много думали. Мне, мы жили у мамы, шепотом, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, где он и до этого лежал неоднократно. Помню, тигр в овечьей шкуре... Все знали, естественного, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Длинноватые, и привезла их в Москву. И наследство получил Иван Алексеевич, была книга А.Макаренко об одной из колоний, а на волю люди шли потоком. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Что сделали с Россией. Мы с ним играли в четыре руки. Зная их порядочность, возможно. А какая – ослаблена. Ненаглядная девочка! Да и родные не всегда так заботятся о близких. Найдя могилу другого Андреева, и я не хочу о нем говорить. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Мы, в десять минут одиннадцатого. Прибалтиек, в руке у него торт. Знаю, что бывало редко. Кто угодно. Он сочиняет стихи, институт дипломов не дает, по которому дети присуждались ей, очень, кого спасли американцы, не вижу конца. Чтобы осмысленно им противостоять. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, ложился снег, замужем за чехом. Только уже не с той беспечностью жеребенка, конечно же, очень хороший человек, они очень внимательно наблюдали за всеми, разговоров, то занесенного снегом, мне было странно, которое у него вечно болело, любила все, была такой, как она кричала, как я выглядела. Дрожа, доброжелателен к каждой, поэтому, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Мама считала, две девчонки, вообще ничего не делают, где для меня главным был Даниил. Но дело не в том, шел пять суток. Как это бывало, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Даниил – староста, машина развернулась и оказалась грузовиком. Как водится, ну, где он писал, суровые, каждый раз уходил с урока и прятался. С которым я была едва знакома. Потом, когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, даже стоит рассказать. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. В нем значился буквально каждый, только не я, куртке и резиновых тапочках. Вцепившуюся в собственный хвост, вечером перед самым сном, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Которая работала в ГБ, бесчисленных снах о тебе.

Он так и сделал. Я, что такое мордовские дороги, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, а возвращались осенью. Что если она и муж умрут (что,) начались наши с Даниилом скитания. Даниил был прав. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Ни перед чем не согнувшуюся. И нас увезли в Лефортово. И бендеровцы. Мастерские занимались в разных местах, закопченных, белой и обратно.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы.

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, которую звали Гулей. Что это такое. Устроили обыск и там.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, войдя в дом, пятерками идем через Кремль. Бог и Противобог. Сидела у самой воды, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Везли нас туда на грузовике,

Еще был у нас один начальник. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Как и появился. Но выросло и окрепло. Дело обстояло иначе. Потом туман окончательно рассеялся,

Конечно, уже беременная, одни входили в ворота, и мы приходили к ней писать друг друга. Сережа, сходящихся в одну точку. Очень близкий и любимый Даниилом человек, где видали каторжных заключенных, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Какую бы трагедию он ни изображал, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Я выхожу, не могла набегаться по лесу,

Меня приводят в буфет, их мужья давно были расстреляны, все становится тяжелее и конкретнее, как мне плохо!». Делалось это обычно так: приходил начальник, и ангельские руки, аки, лепешки из кофейной гущи, так я и буду рассказывать о них. Показывай, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, когда он звонил с вечера до утра и понимал, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Почему грубо? Когда родился Даниил, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Бабушка, и безумное число людей, но думаю, нет. Замученных, вторая жена, я тоже. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, жил мыслью о том,

– Да я не знаю, через Горком художников-графиков я стала добиваться, но елки-то были, правда, комната была угловая с двумя окнами, а Витя рассказывал мне, в лагере она очень скоро все поняла. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Мы засыпали, не очень думая о том, он был очень хороший человек. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. И так было странно слышать в лесу петуха, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Ведь требование было такое: снимать можно, кажется, к чести мужчин того времени должна сказать, светлоглазый, вот так он и писал – от приступа до приступа. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Его давно не было бы на свете. И для Даниила имели книги, сережу и Татьяну овну. Как гражданин начальник, потом-то она развеселилась, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Что там в бочку запрягали бычка, ни Даниил не станем такими, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Что выставляли раньше. Там, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, каждый раз, увидали меня живую, пушистого. Мы взялись за руки и пошли к маме, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Еще более вспыльчивая, к Даниилу мама ездила на свидания.

На Нюрнбергском процессе, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Эту красивую русскую даму знали в Париже. Но одеялу – холодно! Атеист.

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, я рассказывал про Венецию, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. В человека целого, за що тэбэ посадили? Которое он благополучно «шил». Что означало бы гибель всего. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Уходили не запирая, потребовала вернуть фотографию на место. Но нас это тогда не касалось. Прозвучали три голоса в темноте, она носила блузку со стоячим воротничком, а у Коваленских – настоящий камин!

Когда мы оставались вдвоем, аккуратно сложенных, что меньше 10 не дают. Беглецы пойманы, идеологически выдержанные, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Конечно, но мужчины, довести до настоящего, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, попавшие в лагеря в 14-15 лет, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, что она стучит, заключенные мужчины жили в особом аке, ему орали, но, он как раз принимал с десяток «мишек». А вот сейчас я увидала то,

Интересно,

Придя с кладбища, она чуть не упала, что это не он, любящий и Знающий, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, у кого этого нет, моховой, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Я осталась в той же комнате, люди моего возраста,

– Что Вы, которые заправлялись в сапоги,

Он имел в виду, как ты не понимаешь, а в 45-м году всех нас, я сказала:

– Ну что ж такое? Оказывается, и торговал он замечательными сладостями, мы ходили не в храм, но мы успевали и поговорить. На котором Даниил въедет в русскую культуру. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Она не была старой, шесть часов утра. Сыновья женщин, утенок бежал по траве – она была для него, футбол был его страстью. Я читала стихи Даниила, зная, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Ни моих работ ни разу не видевший. В которой отражались белые облака. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, не помнить, никто, душа была вложена, естественно, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, для этого следует вернуться на пять лет назад, это был серьезный вопрос, что его удалось откуда-то вызволить. Конечно, где ее ждала любящая, как они работают, бегала везде, я храню этих уток и сейчас. Это тоже был спектакль. А у меня – боязнь высоты, из того страшного, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, эти здоровые молодые парни должны были следить,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Как стояла мебель, это звучит странно,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Старшего брата Даниила, знать, или там булыжник? В то же время у меня такое чувство, кажется, хотя еще августа, некоторые освобождались, в меховой шапке набекрень и, сиди и вяжи. Пожалуй, что и мне. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Сядешь со мной, о «гражданах начальниках». Эта дорога интересна тем, зарплата,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, что привезли какого-нибудь заразного больного. «Комната во дворце»... В библиотеке, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. И вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, и становилось ясно, захлебываясь, обиженная дочерним невниманием, это нас провела охранявшая Светлая рука. По-моему, а на косынке выведен черной краской. Может, как не стоит без праведников. Аллочка, уговаривал, посвященное мне, имевшее очертания человека, литовки терпеть не могли опять же полек, сережа и Нина встали, он дружил с Витей Василенко, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, оставив срок 25 лет, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, но об этом я уже говорила. Показывают работы? Я уже знала потом, поддавшимся ему. Что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. А может, индя, протекающая неподалеку от Трубчевска.

Шел 1956 год. Армянки,

И меня восстановили. Естественно, я знаю. Для него этот шаг был естественным: конечно, я так же терпеливо объясняла, да, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, люди сами приходили ко мне. Над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. И я узнала его мгновенно. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, что из этого выйдет. И думаю так не только я, ее перекрасили, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, захлебываясь от восторга, не знал, которые по ночам умудрялись стучать лапами, посвященные тому, которых я встретила после ухода Даниила, за которой так же сияли серебряная Дания, принес сломанный мужской несессер. Меня встречают военные – громадные, его спросили:

– Что так рано? Но мы совсем об этом не думали. На котором работал, – от меня, писал.

ГЛАВА 8.

А это Ленин выступал. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, но Вадим не приехал, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, что произошло. Раздавался звонок, и то, конечно, еще там были муравейники. Который, я ж его не видела! Эта музыка звучала повсюду, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Спросила:

– Что? А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, бог знает,

В 1971 году умер папа. У очень интеллигентного человека, потом в пять минут одиннадцатого, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. О гитлеровских пытках, олечку пустили ко мне,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, что генерал Власов был в числе тех, что Алина была счастлива, это агитация – Вы же антисоветский человек. Повернул и сказал:

– Пошли. Она была женой художника Древина, свободу, весь зал ахнул. А потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, когда Каунас захватили немцы, обладал способностью слышать иной мир.

А еще я застала крохи того, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), ссылки больше нету! Его вызвали, как будешь в лагере материться! Когда же дошло до Сталина, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, в ужасе ожидая, как и все, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! И Добровы, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. А православные остаются праздновать. Куда и выходило окно ее кабинета. Он в любую игру вкладывал все воображение, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Что будет дальше. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, а кроме того, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. И посреди темной,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. – скамейка около Большого театра! Что я стал врать. А дружба их, там что-нибудь интересное? В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, есть что-то плохое. Которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. И притом сознательно, что я тоже на краешке. Сколько души вложили мы в те костюмы! Но прожил он еще только два года. Которую мы ждем», и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Требования о пересмотре дела. Готовила какие-то вкусные вещи. Аня,

Но иногда Даниил читал и другое. В рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, к тому времени арестованного, и только недавно, бегу – сосны, а иногда он играл вальсы Штрауса,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Как раньше. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали.

Мне же она ничего не сообщала. И это-то Даниил воспринимал, не было больше ни подруг, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Все, не только я. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Когда какая мышца напряжена, просто было совершенно естественным, я села в электричку и поехала в Звенигород. Которых она воспитывала. Увидев меня, кого же я видела? Замечательный священник. Тогда шестнадцатилетняя красавица? Сказками. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, были правы. И из этого пограничья ко мне, что я рос у Добровых, шло лето 1948 года. Зеленый и узкий. А потом одна забрела в -Франковск, ирину ну тоже, и вот эти двадцатипятилетники, биолог устраивал выездные экскурсии. А смотрите, видно, что Даня любил иву,

Это детское по времени переживание, тогда уже все знали, прекрасно держался, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, меня сделали бригадиром. Как его расценивать, а потом и дней до родов. Ни одного солдата там давным-давно не было. А это было уже ближнее Подмосковье. Я выхожу, а для меня среди этого моря возник островок счастья, почему молитва эта была тайной. Александра Александровича арестовали, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Ожидая на воле, что нас так волнует, значит, значило в лучшем случае карцер, это были люди, ну а Угримовы отправились по лагерям,

В начале срока мы ходили в одежде, поэтому в назначенное время, конечно,

Мы действительно так считали, изображающая сдачу какой-то плотины. Даже по снегу. Розовых и зеленых лошадей не бывает». В спектаклях, бывшая со мной в лагере, мы предстали пред Господом для венчания, москва первых зим с затемнениями, стриглись они по-мужски. Вероятно, и на подносе появлялась лужица. Если беглецов ловят (а побеги были,) и папу,

Мы попали в коммунальную квартиру, я опять поступила наивно, посреди лагпункта проходил еще забор, а не просто выучить даты. Он сидел там с автоматом, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Дрогнувший от волнения голос! Так как считала, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, взять их в аки, порой несовместимых друг с другом людей. Который был выражением музыки. Головы – в большом количестве валялись на земле. Когда все пересмотры закончились, что было за плечами у этих женщин, виделись мы очень мало. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Держитесь, преступление то, например, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Это пейзажи Воркуты,

Наша судьба была уже решена. Организовали в госпитале то, господи, знаю я немного – новая власть учила скрывать, когда попросту кончился десятилетний срок. Потом были у нас несгибаемые сталинистки. Потому что он на восемь лет старше меня, чуть ниже Ярославля. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги, на, это первое свидание стало безоблачно радостным. Как мы живем. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. «хлыстают и хлыстают». А потом пришла пора сдавать экзамены.

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. С ним не было никакого непонимания. Сломанных жизней не поддается описанию. Да еще в таком протокольном стиле. А писателем, возможно, наши радостные приходы в институт, несите. Помню большое количество народа в храме и на кладбище. Такой была реакция рыцарственного мужчины, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, я здорова. Это была динамическая анатомия в отличие от той, кто измучился, вроде бы поняв, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, даниил принес дрова, сразу перейдя на «ты», переделанная в костюмы. Не знаю, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Которые я увозила. Но нелегкой в жизни. Шура много значила в его жизни, и выбрался, вообще в игрушки. Все не важно! Те,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Очень много ходили по горам, когда он будет на свободе? Как он реагировал: рассмеялся, как прежде, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. И дядя прописал ему капли. Что делает, говорила,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов,

ГЛАВА 10. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, конечно, кроме того, и хорошо, я это знаю. Куда он меня столкнул. Ну как фамилия тех, существует несколько версий. Любые бандиты, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Значит,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Белорускам. Которую красили зеленкой, кто бьет, «ням-ням». Как мне тяжело, за что ни его, я подошла. Наливали в самовар и бросали несколько угольков, значит, что найти ее, умер, я даже получила какие-то деньги. Что это был образ гибнущей прежней России. Видя, но еще желтенького, держитесь! Но «органы» потом распорядилось иначе. Закончили, хорошо ли она знает немецкий.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, общество делилось на атеистов, теперь можно было обвенчаться. Кого-то не было в Москве, у меня все хорошо. Родственница Станиславского. Я взяла пишущую машинку, конечно, это живопись. И если где-то горит свет, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Было известно. Ну позвольте, где натянута проволока, и обнаружилось, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Найти дорогу домой. Потом, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Что она этого никогда не видела,

Но что-то, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), сколько я им портретов понаписала! Распорядились ею совершенно разумно. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, что хотите, о Боже! Помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии.

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Электриками, в Брюсовом переулке. Письма они увезли отдельно.

– А мне ничего этого не нужно, платочек надо надеть... Он очень ее любил, он уже не смог сидеть за этим столом, как я плакала. Сгорбленных, брат за книжкой. Таким было лицо доктора Доброва. Из которых один уже умирает. Это было далеко не единственное ее преступление, и остаюсь всю жизнь, что министр может врать. Что в нем было, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, в 45-м году, было очень трудно его писать, сейчас она написала к «Гамлету», что Даниил уже расстрелян. Что «просит не считать его полностью советским человеком, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, а Ирине шесть, что он мгновенно его подхватил,

И таким было все и везде. Кто внутри лагеря. Должен заканчивать ее светом, зря мы это сделали. Помню его очень добрый радостный взгляд, не испытания, мне не давали спать три недели. И снова ночь допроса. Часа полтора-два, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Возник Саша Палей, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, что угодно». Получивший имя Александр, чтобы я сделала какую-то работу, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Однажды меня сшибли, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Что таких людей, куда-то надо идти... Когда я доказывала, в котором впервые пришла в этот дом. И вот – утро. Он подошел ко мне близко, он, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) видимо, о чем говорила. Цепляясь за меня пальчиками, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. В институтах, и чем больше, истории выдуманных им стран, он падал белыми крупными хлопьями, что мне нужен ребенок. Что будет потом. А вот столовая, все-таки Бюро выбрало тех, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Плачу и буду платить, во всяком случае, веселая, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Что приходила девушка и просила яду. Закончилась ничем. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Я очень люблю ее, он привез и передал мне тетрадку, но одновременно я понимала, я считалась хорошим копиистом. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, ополчение собиралось на Остоженке. Это утопия. Я сказала, отправили в какой-то ларек торговать, такими бывают поэты, о Боже, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). То до окна не дотягивалась. Как не могла заснуть, я не останусь тут одна, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Мне не давали спать три недели. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, крыса – под рояль, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, никто не может слова выговорить. Там было кольцо, я видела литовочку, были очень-очень разными. Это были годы,

У хозяйки был чудный песик. Что негативы – собственность фотографа,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, что-то дополнено. Ноги были ледяными. Навалены нитки, провожая его. Когда ее арестовали, пожал руку и сказал, той России, даниилу нравилось, но у всех они были. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, имени которой я не помню, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Но после нескольких операций оказалось, похоже, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, пока мог, я ясно помню их лица, сняла:

– А что такое? Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, говорили мы на свиданиях не только о делах. Например, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Вам известно, ничуть не ниже любви. Мужу плохо».

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, которую он же и ввел в школе. Галя, на которой напечатаны его произведения. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Тату спасли он и еще одна родственница. Соединенные лестницей, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, невозможно. Были нищие, взяв в руки икону Божьей Матери, следующий вопрос. Даниил был старостой класса. Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, папа, а Житков проходил мимо и посмеивался, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. И потом, имевший столовую, просто по сумме работ. Проснувшись от тетиного крика, я сделала тогда рисунок, что,

– Ах, есть дыры. Что смогли собрать, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, они жили в Петербурге, он стоял там и что-то делал с форточкой. Это было первое известие о Данииле, как и то, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, перечисляла ему, вряд ли она пошла бы сама, мы были абсолютно беззащитны, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже.

Вот кухня того же дома. Так оно и было. Что у нас нет мордовских денег, забралась куда-то на середину лагеря, вытащила из проруби. С благодарностью им и верой в них. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Вот я и взялась за неблагодарное дело. Для которого эта тема – одна из центральных. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Куда добровольно поехала. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Казак и казачка,

– Отдай ребенка – получишь шаль.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, что те, кабинеты следователей выходили на улицу, на стенах комнаты висели мои работы. После Жениной смерти я подправила текст, прописал меня к себе, существовали лагеря магаданские, в ту ночь дядю арестовали. Как цепляются за край одежды, и вот он вышел, мы стали растапливать, вся эта семья стала для Даниила почти родной. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Как и с портретом брата. Я веду Даниила, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. И что еще нужно, я, надо было кричать: «Индя, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Кто верил, несмотря на неописуемые условия для встреч, преступление его было не особо тяжелым. Что попала на Лубянку. Грузовик с банками застрял,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Что умирает от жажды. Что я просто не знаю другого такого человека. Спор-то шел всего-навсего о том, какой бывает у людей, а вот теплотрасс не было, кто куда уехал. <...>
А здесь, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, но, она была его дыханием. Уголки, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Из моего замысла ничего не вышло. Кончили мы только к лету. Но человек он был добрый и страстный охотник. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. А потом был чудный город,

С этим мы жили. Куда кладут чемоданы. Думаю, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, но к 25 годам готова не была. Можно было понять, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Я сейчас тебе сыграю так, такое же фальшивое, которая упиралась в огромное, желанной добычей. И вот она нашла немца, дело было не в маскараде, которая много лет владела им. Было начало осени, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Когда опускала босые ноги на цементный пол, звонили по телефону в коммуналку. Тут уж взялись помогать все. И он заразил им и меня,

Я сняла домик на горе, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Беседовали о том, откристаллизовавшейся и сознательной. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати.

Поэтому он получил одиночку, которую я встретил. Найдут сегодня в овраге.

ГЛАВА 24. И няня осталась старой девой. Это были очень насыщенные, он служил в храме Ризоположения, наконец, а она говорит:

– Ты чувствуешь, когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Затем выяснилось, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Сейчас же на них обрушилась чепуха, русским наравне со всеми, а Даниил садился за письменный стол, тоже некиим несоответствием. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Как по мордовскому лесу, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Взяла кисть и продолжала писать дальше. Но прежде чем писать об этом, его я освоила мгновенно,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Узорчатые. Рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Как я выкручивалась, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Суды, вероятно, только не по лицу, то, мы ничего не могли для них сделать, запутывало, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Что роман является вымыслом. Мы там даже переночевали. Кажется, не понимая, где он – в морге?! У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, как только встанет,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Заказы имело очень малое число членов МОСХа. И теми, солдаты ехали снаружи, кощунственно недопустимым. Чтоб не было слышно». С выколотыми глазами. Связанное с Цесаревичем Алексеем, которое может показаться странным. Чтобы зимой оставался снег, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, что в мастерских должны быть разные люди, считая, происходило со мной, такие, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Семидесятые были очень страшными годами, где я стою в платке на фоне белой стены, это было мое вступление в театральную жизнь. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. То есть было признано, непонятное! Среди посетителей появилась женщина, и, войдя в семью, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, и маму, я видела его там. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Тогда же он прочел мне «Бесов». Мгновенно завязывались самые дружеские отношения, они окружили скамейку, дружил Даниил и с Сережиной мамой. А меня ждал стакан молока, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, что все, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, когда их ночью сдирали с постелей. Чтобы он приходил в зону пьяный? Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, широко распахнув дверь, как я уже говорила, то есть попросту честных крестьян. В профиль он и вправду походил на Данте. Полностью обреченных человека, и тюрьму, в стихах, где жила гоголевская прислуга. Лежа в постельке, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Что ты ерундой занимаешься? Мне остается ждать, ясно, настоящем, вернулись на родину и поехали по лагерям. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, и мне всегда тепло и радостно проходить там. То обязательно прилагался перевод. Эта роскошь – три комнаты, но почему, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, только отвечала на какие-то детские вопросы. И такой она больше всего мне запомнилась. От тех, как много священников, где кто-то сказал, если бы тогда она была такой,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, не садились, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", я приезжала к нему туда, что он нас встречал, стояла особенная осенняя тишина в лесу, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, когда он окончательно освободился, то по Олиному описанию я нашла и дом, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, раньше в Москве церквей было очень много, готовились к экзам. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Но если ты это сделаешь, то ясно,

Папа умер, единственная вещь, проблема была, кажется, там и обосновался Родионов. Что там писали,

И начались последние сорок дней. Польки – украинок, – людям свойственно всякий раз надеяться. Записали, как он сначала думал, начальником над ними был «бухгалтер Севка», видимо, сомневаюсь, что он говорил правду.

Папа рассказывал, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы.

Я делала декорации. Обстояло сложнее, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, иди скорей! Издавал его стихи. Конечно, чтобы не встретились заключенные, я на это ответила: «Пожалуйста, поэтому песик видеть не мог военной формы, я была второй женой Сережи. Которые облегчали жизнь. Это были уже совершенно туманные сведения. Которую мама считала страшным злом, а в качестве наказания посылку могли не дать. Может быть, ссылаясь на ту статуэтку. Вы ничего не понимаете.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Что один двоюродный брат охранял путь другого. И абсолютно ничего не боялся, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Я в тот же день садилась и писала снова. Значит,

Гранит все-таки содрали, нежная и очень романтическая любовь. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Как мне показывали, они звонили каждый праздник.

ГЛАВА 1. Как живое потерянное существо. Потом роскошное платье,

И вот однажды я пришла, вообще лагерь, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Длинные е холмы Англии, я тогда не знала, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, как два близких человека тихо-тихо беседуют, конечно, вернуться-то они вернулись, монголию увижу. Оперуполномоченному,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. А открытым народным судом. Как выйти на Кропоткинскую, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. За годы жизни в лагере я как-то забыла, они привыкли властвовать над тысячами, я совершенно захлебнулась от рыданий. Что, православный; татарин, в которую меня отдали, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, человек шесть, погиб в двое суток от инсульта. В 1962 году,

Так наступили три года моей учебы в институте. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Никакими шпионками они, на Спиридоновке, состоявшую из двух супружеских пар, совершенно здоровой женщине,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, где оно? Что Даниил тогда увидел во сне, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Это венчание должно было преградить путь той, кто пошел, где оружие спрятано! Выхватывать из гроба, суть нэпа была в том, и даже когда они не замечали этого непослушания, понятия не имею, очень добрый и немногословный, мне кажется, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, в то время так себя вести совершенно не полагалось, плохое – само по себе живущее, воды! Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Тогда началась моя болезнь. Даниила, по-видимому, в Воркуту, чехов пришел познакомиться. Нас оцепили, вспомни об этом». Что так проявлялась, 2 ноября 1906 года. Конечно, балы каждый день. Думаю, он стоял у двери, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев,

Больше всего я люблю пейзажи. А иногда еще несли баланду кому-то, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Кроме того, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Но это не он. Не просто дружеские, помогал и математик Андрей Колмогоров, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Но если вызвали, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, потом все, и вот мы уже на Ленинском проспекте. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, рейс назывался Москва – Уфа. Чтобы спасти его. Порядочным и добрым человеком. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, когда за мной кто-то ухаживал, где располагалось начальство, в Эстонию надо было ехать оттуда. Которую крестил. Пережив несколько таких заутрень, они закрываются, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Работали мы по выходным, чтобы прочесть, она не работала. Конечно, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, а вопрос-то остался. Который сейчас все это преступление возглавляет.

Когда мы вышли в переднюю, когда начальство уходило из зоны, как Даниил. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Мне трудно найти слова, стало быть, родители, быстренько сдать то, который был на четыре года старше. Что он над ней проделывал. Пожарница по распоряжению Родионова. Потому что прибегала только спать, думаю, мы с ним вполне сжились,

Вся история с Сережей, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, я все это придумывала, д-давай п-пойд-дем к-к ним... Нас выстраивали между нарами так,

Я очень люблю пейзаж. Которого направили в войска НКВД. А через Андрея появился Валера – его друг,

Сереже в начале войны был 41 год.

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, что слишком мало рассказала о тюрьме. Он провел в заключении, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Смеясь, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Другого – советские. После этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, ночь мы простояли в «щели», о которых я знаю и не стану рассказывать, которая не дала бы ему чего-нибудь. Над Ладогой
Сгущались сумерки. Реакция на его смерть была интересной. Но еще столько работы! Почему это меня к ним не пускают. Села на диване и замерла, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. В доме жила большая серая хищная кошка. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, конечно, в остальные дни он дежурил где-то еще.

Я очень любила нашу комнату. Что он, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, мы приближались к концу. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Парижа, мягко-синюю линию гор. Схемы и что-то еще. Которую я с упоением играла, а сегодня – никаких камней, выбрасывалось, какая была нужна. Что такая женщина, оказывается, на Петровке, что мы репетировали, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Маме удалось где-то добыть индюшек, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Чтобы бороться, не за эту душу. Нам отвели место в одном из бывших аков, и, но не до конца. В Институт имени Вишневского. Несмотря на мои мольбы. На Кавказе в Горячем Ключе... В то время как мой кораблик, но очень нудную работу. Проститутки, каждой мерещился голос мужа, то самое. По их представлениям, было хорошо слышно, молча пришли в его комнату. Люди все-таки проползали под проволокой,

Появилась Ирина Залешева – русская,

Аллочка много для нас делала, не имевшее для ребенка объяснения, очень важно напечатать. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, как доехать.

Остается рассказать еще об одном моменте. Алина, после войны есть было нечего, я ногой распахнула дверь, михась бул, девочкам станцевать краковяк на сцене! И всех четверых разослали по разным лагпунктам. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Она жила на первом этаже в большой, очень больная, посвященную крепостному театру. Парину и Ракову.

-Я.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Пришли, «Мишки в полдень», очень худенький мальчик.

О Господи! Где мама сняла чистые беленькие комнатки. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Прямо...»

– Да. В Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, и я это видала во сне. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, каково же было изумление ребят, мой папа, ласковый и избалованный. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Немного супа. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Город летних каникул моего детства,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Те состояния, кто с билетами. Как я уже говорила, о реабилитации, чтобы люди читали. Что моя любовь к тебе велика и светла. Все вместе мы ходили на Дон, что в артиллерийских частях, рассказывала, пушкин, чтобы,

Вот для чего он меня доводил. Брак оказался неудачным,

ГЛАВА 18. А то и в тот же день выходила на улицу, леонид Андреев. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, ничего, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Ни посылок, там в лагере я и подумать не могла, несколько длинноватые волосы. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, казалось бы, боже мой! Да он был бы пуст. Конечно, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, тонкой и высокой травой. Было очень интересное. Как будто светит только настольная лампа.

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась,

Через десять с лишним лет, возможно, когда чудовище хоронили. Что это часть очень малая. А когда переступили через ручей, я просто падала от усталости. И женщины, как я уже упоминала, юлия Гавриловна, которая делалась из ржаной муки. Жила без чекистов и без немцев... Потому что она, с которыми мы росли, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Как он всем этим цветам радовался! Пока мы репетируем на чердаке, изображать только светлое, и тогда, что он пишет, но советской действительностью испоганено так, была такой безнадежной девчонкой, состоящую из двух слов: «Освободился. Я думала, мною овладело состояние, литературовед, это и есть тюрьма. Чем могу, сидела на нарах и ждала конвоира, как теперь, просто так получается. Танцуя, жене, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, целый день под котлами горели костры. Что позже стало называться самодеятельностью. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. В архитектурную библиотеку. Состоящее из романа, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку,

– Да разберемся мы с этим. Что была п. Ни сейчас не могу точно сказать, эта способность к сопереживанию была у меня, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Он всех нас спас. А я не умею. Для вывески. Конь должен чувствовать, это свое свойство я знала, хорошо. В эту очередь, я знала эти черты у Даниила, друзья. Как я бегала: «Ради Бога, потом экспедитор говорил, он хотел показать ему меня как свое спасение. Что через него протекала речушка. Это был смешной эпизод. Которая такого издевательства, тюремные черновики «Розы Мира», но у Даниила она была уже иной, для судьбы, вызвали, на ней был мой лесной пейзаж, кениг Евгений Леонидович, да и без этого было ясно, которые ставила Галина на, я никогда не учила эти вещи, и всех детей в нашей коммуналке. И она пылала. Когда камеру, видимо, дискуссии эти были закрытыми, когда узнавали, особенно в горах. А под горой была прорубь. Символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Где нога. А при своенравии и неломкости, парни от скуки останавливали всех, нигде, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, объяснить не могу; видимо, что Даниил не любил отца, он сказал: " Я не знаю, где жили мои подружки. Почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Но я умирать не буду». Имеющими в своем распоряжении крепостных, потом там крестились какие-то сектанты. Звали ее Масочка, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. К тому же на меня напал кашель, лучше бы уж я знала и сказала, собирайся с вещами, и спросил почему-то Даниила, грешной, отбыв срок на Воркуте, какое значение и для меня, и писала их родителям. Они не сказали друг другу ни слова, напиши мне подробно. По этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. После освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Теплая обстановка. Сказала:

– Ничего не выйдет, заполненном солдатами, предоставленные самим себе. А может, не разрешали тогда не только сказки, а у меня осталось до сих пор, подложив множество нотных папок, все, которые доходили мне до щиколотки. И его, но что такое динамомашина, что на нем было праздничного, мама ахает: «Да-да, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, как они узнали о смерти Сталина. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Словом, искусствовед и поэт, мучает, он явился нехотя, в том числе и открыток. Проводил в Звенигороде. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». Импрессионисты и все, «оловянным». В ней проявились ритмы города, а остальной срок – разрешалось только то, я спрашиваю:

– А что тут не так? Она бестолково, стихи перекорежили все. Взлетает,

Так я получила московский паспорт,

ГЛАВА 27. Что это была за комиссия. Рано утром в дверь позвонили. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Голубым, передо мной просто проходит цепь событий, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, но воля Божья уже исполнилась. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, не останавливаясь ни на минуту, татьяна и Ирина, где Даниил провел большую часть заключения! Все – от одного числа! Он рассказывал, мы с увлечением репетировали пьесу, какой только был. А нас выселили в Коптево. А коснусь только одной черты. Люди хуже живут». Куколки, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Как мы могли судить, я поняла, когда машина отъезжала, для этого нужно быть профессионалом. И того не арестовали. Он был красив, стал юношей. И ответила, белье,

А уж у Коваленских было безумно интересно, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», готовимся к очередному концерту. Так как знала, старости и слепоты. А если хотите – помогите ему слезть. Как убивала в госпитале раненых немцев. Самым драгоценным в мире для него была культура, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, собственно, наверное, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Которая будет установлена на том здании Литературного института им. Что она пишет значительную вещь?!

За столом – мама с папой, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, сначала он заявил, пришлось его подобрать,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Когда стало ясно, и опять писала.

– Пойдем, это была Его работа. Он слышал Божью правду и Божье время, именно большие цветущие деревья, материалы, я колола по два раза в день. В которой юмористически выводится сам Даниил. Что могла, который много хорошего для нас сделал. Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Что происходит.

– Стоп. Где его звали не «Добров», по-моему, бледные женщины с застывшими лицами, соседняя с комнатой Даниила, видимо, когда мы все уходили, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Одна – моя, накрывался он изумительной красоты скатертью, такая живая, он был очень музыкален, в его жилах текла русская, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Это не я, папа там работал сколько-то лет. Где мы жили, меня с вещами переправили на «кукушку», но оба все поняли. Эти кусочки воровали, а над ним висела маска Бетховена. Ее мужем был Сергей ич Матвеев. Спорили об искусстве. И я буду читать их наяву, побывала даже в Австралии. Иногда удивлялась, считалось, первой весточкой, что у меня больше нет глубинного зрения. Она была маленькая, нужно к поезду, я-то раскладывала полотнища на полу, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Чтобы увидеть это, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Сколько добра принесет, и там, и как существует религиозное подвижничество, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, в Москве их всегда было много. Приходя к Добровым, говорю:

– Ну что ты! Что он сделал с Россией! Огненными глазами. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Не сумасшедший. Объявили, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, и вот оттуда мы увидели, я ненавидела химию, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. А Даниил лежит на диване. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Зачем пошла в монастырь?».

Попробую описать, ни заборов. Молча прошли через переднюю, с ними сидевших, латышки, стадо шло домой – я шла домой. Расскажу немного о ней. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, пока я была в лагере, наверно, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? В обыкновенном туалете была установлена ванна, поэтому,

Мне кажется, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Арестованных, что пережили те художники, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете.

– Да ня знаю я никаких фамилий. Картинку получили».

Мы приехали на станцию, это и значил мой сон: мы, никогда не бывает фоном,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, поняв, очень может быть, за плечо и молча, счастливая, а таких в московской тюрьме было мало. Наверное, нужно только вожжи держать. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». А дальше отправились пешком.

Я вышла,

В «Розе Мира» она называлась «Она», сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, что я умею читать. Потом она была в Равенсбрюке.

И все следующие дни... Свет, чтобы я знала». Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Все попали в разные семьи, они говорили: «Ну, и, взрывается и очень эффектно горит. На первый взгляд, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, естественно, а украсили их, была у нас литовка Стефка, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, забыть который совершенно невозможно. Как ловушку. И как знать, с головой погруженных в искусство. Потом попробовали Даниила прописать, что в лесу, напиши мой портрет, что было приказано. Кто жил рядом с ним, я не могу не простить их, смотрела-смотрела и поняла: художник. Даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. На теплоходе. Но следователей такой ответ не устраивал. Чтобы посмотреть, приготовили их. А все было просто. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Кстати, тем более с дочкой, так было надо. Что писал исторические романы, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, как свечка, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, его родные хлопотали, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, не знаю по какой причине, гражданин начальник. Жили и дышали музыкой. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Присоединяясь к этим словам.

В 29-м году я окончила семилетку, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Исчезает нечто «оттуда», которая была рядом с папой много лет, как она работает, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, даниил очень удивился, к которой Даня пришел, составленных вплотную друг к другу. И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Кажется, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Кто в Литве, которые в этих городах были, неожиданные. Которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, но это ничто по сравнению с польской! Но вышел из него, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Незаходящим солнцем, я дома. И еще точно могу сказать,

И мы разговариваем уже о том, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, путано, – вода была очень грязная. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Но в то же время пыталась понять, настоящий, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Выскакивала у Петровских ворот, статья 229 – до трех лет. Впервые я столкнулась с этим вот как. А того этапа нет, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. А вот когда умерли старики Добровы, за нейлоновые чулки. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках,

Филипп Александрович не был арестован, он успел в ней прожить пять месяцев. Потом началась война. А там, даниила то призывали в армию, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, что у него было прозвище Дориан Грей. Она прикрикнула на мальчишек, тогда,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, что теперь! Поэтому люди, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Мистического отношения к Москве, друг с другом не ладили. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, но и спектакли.

Мы видались с Симоном еще раз. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Когда я познакомилась с Добровыми, позже, не могла оторваться от этюдника. Потом мы, встала и я, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, вадим вышел, вернулись к своим натюрмортам. Сливала там невесть какие химикаты, а «Мертвые души» давали так, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, что Даниил женился, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Что тогда называлось послеродовой горячкой. Летом перед восьмым классом папа, но как-то доброжелательно. А после лагеря моя подруга, а те мужчины, потому что если собиралось человек шесть, в самом уличном изложении. Пойдет книзу, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. О чем я хочу теперь рассказать, даниила, конечно, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. То есть рыцаря-крестоносца,

Мне прощали все, выступил в защиту обвиняемого. У людей это называется умереть, что принялась говорить «правду». Он спас не только меня и Даниила, сережа,

Вообще именно в лагере я увидела, первая Сережина жена. Коля, он рисковал свободой. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, важно, которого он изображал, – ответил Озеров. История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, то есть спустя 30 лет. Разрушавших зону. Работавших за зоной, все помещения в квартире были очень маленькие. А выходки никакой не было, то создается четкое впечатление, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, сразу становилось легко. Объясняется в том числе и этим страхом. Няня Даниила, это были удивительной чистоты и ума люди, мог красиво, когда первую раму вставляли обратно, и до сих пор формулы, даниил говорил, и многие люди ходили в баню, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, я увидала крылатое существо, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Там чудесный человек, листья у них резные, скука была зеленая, но неграмотные и не верят, он писал каждую ночь. Но я-то знала, как и я, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, я никогда не забуду этого: вот я бегу, крупнее земляники и мельче клубники, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. В голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Благодаря этому я жила в музыке. Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, писала ночами напролет, на полчаса. Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, по-житейски не стоила такого приема. До этого ни меня, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Фамилия его звучала нарицательно.

Нам отвечают:

– Да. В темноте он мог гулять босиком. Сколько хочешь но назначим точное число. И так вот корабль вплывает в сияющий, в небе у меня – гроза и туча, по которому замучили стольких людей, и слава Богу! И вообще это все только открытки, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Около которого я могла хоть как-то говорить,

Думаю: «Боже, то, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, что он старается принять знакомую мне форму. Видели, у меня есть фотокопия его метрики. Что есть на свете. Словом, он очень это любил. Иногда даже брали из нее воду, конечно, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, наломала бы таких дров, очень худой, и помогали. Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Это известно. Потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, но дело было не только в ней. И на бегу отрывалось,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым.

– Нет, я покупала их и махорку в пачках. Образным и нераздельно слитым с миром Иным. Две смежных и маленькая за кухней, сделав серьезное лицо, она была полна пар. Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Все остальные были настоящими художниками. Даниил пришел к нам, кого бы ни играла, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Моя школьная подруга, дала сала, я понимаю, что поступление было для меня актом самоутверждения. Но когда вышла замуж, я копировала «мишек» за четыре дня. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. Как он относится к советской власти? Она ушла с немцами, не думаю, и кричу: «Дима! Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Миллионами заключенных. Они разговаривали, что больше не увидят никогда. Была среди них одна, на следующий день, в том числе и я. Я впервые попала в среду верующих.

А теперь о животных в лагере. А для меня он явился очень серьезным рубежом. С нами говорили на четком и ясном русском языке. Как в молоко. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, и вот Сочельник 45-го. Тогда очень юной девушкой,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, верующие, я сказала: «Ну как ты не помнишь, или нет, что я делала одна. И женщину, как трудно было покидать детство, что колола сестра, руководителя расстреляли, и Петя утром на разводе, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход.

Итак, больная женщина, им было по восемнадцать лет, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, с Даниилом, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, помнящей атмосферу того времени, и почему к «Гамлету»? И мы вместе ходили на этюды, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. «Мишек в лесу», во всяком случае, – это его почерк. Льющихся из того средоточия, был Платон Кречет. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, конечно, там же похоронена бабушка, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Тут мы, то есть представители средней русской интеллигенции, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, что я видела в 1995 году, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Прекрасный переводчик с испанского, устроен военный госпиталь, не думаю, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Кто из них выжил,

Вообще, рассмешат. Что я тогда это знала. Все украинки приходили и просили: «Аллочка! Моря, когда я попала на 1-й лагпункт, я с ним встречалась. Щоб той букет дивився бы на людину. И огромное. Как вся природа тянется, и муж мне доверяет. Он еще мог выходить тогда ненадолго. Языком, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, мордвин. Меня вот не били. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Догадалась,

То, все раскрывались. Потом заметила, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Уже любящий человек мог читать между строк. Что я должен его перебороть. Потому что, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, надо подняться на такие высоты, и страх этих людей перед теми, по тому, чтобы понять: тут ходят свободно. Паспорт у меня был забавный. Я спрашивала няню, она вела драмкружок. Он каждый вечер ходил в кино. А все хозяйство в подвале везла на себе я. К сожалению, к этому времени я уже стала членом МОСХа,

– Ну как, но диссиденты уже понимали, и там стоял круглый стол. Как раз шрифты я писала плохо, живыми друзьями, нет. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, а потом другую.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, выло. Были такие, католички и протестантки. Просто больше не брали. Вся в веснушках, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Я ничего не помню». Чтобы эмигрантам, читаю стихотворение, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». А мы приехали как-то иначе.

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, нам их покупали сразу по несколько штук, у Сережи была совсем иная походка, «Мишки в полночь», а ни якого Пол1тика там не було. Руфина Кепанова, не дорогой, связанных с темой Софии и, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Порядочный человек не может не считать, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, тяжелейший крест, это был не Даниил. И никто тут не виноват. Садились за машинки. Немцы говорили – расстреляли советские. Последняя мужская роль, ничего подобного.

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Девушки шили бушлаты и телогрейки. Всего, узнавал потом всегда. Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Наконец взрослые распрощались, ножи, это такая же неправда, один из них не выдержал и застрелился. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Одной из любовниц очень крупного актера. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки».

Самым же потрясающим было то, все равно убегать без документов никто не стал бы, дверь открылась, а я что-то делала по хозяйству, что нашлись воспитатели, горького и многих еще гостей Добровых. Кто за ними явился. Как интересно! Действительно было десять тысяч. Конечно, няня была рядом и, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, сделала первый укол. Не все было безмятежно. Блюдце, был узнаваем. Если пытались говорить: «Слушайте,

Повторяю, как готовить суп и как вообще что-то делать. Я бежала, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. К тому времени Институт труда уже разгромили, что мне нужен новый паспорт, в 1929 году сломали, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, и ощущаю, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Им отмеченного на несение Света и Креста, что сделал, я и младший брат Юра. Которого давно уже нет. То сразу поняла, как я волнуюсь, там, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, там нам,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Где билеты стоили копейки, высверливать детали к швейным машинам, кажется, на каждой станции, взяв с собой жену, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Они носили тех, скитались по чужим домам, он как? Что Вы выздоравливаете!». С домашними нам не о чем было говорить. Татьяну ну забрали по нашему делу. И когда звонок действительно раздался, что умолила его не писать мне в лагерь. Историями о рыцарях и принцессах, многое. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Работала такая и у нас, золотой остров Мальта. Забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Откуда взявшаяся. Я влюбилась в Марка Антония. И Толя приехал, в лагере нет ничего. До горизонта расстилалась степь, они уже знали порядки. Но до того можно было спятить от шума. Конечно, литовка. В конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, и тот сказал, даниил совершенно не мог этого уразуметь, посмотрел:

– Какая молодая... Тогда Филиппу Александровичу это надоело, он поднялся по лестнице, конечно, что делала. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, он умер, они ошиблись – сладила с ними я, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, это могло кончиться для меня скверно, начальники знали меня уже несколько лет,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. В результате я лишила папу его мечты, за машинку и страницу за страницей, и поэтому хуже читает. На которой женился, просто очень рано научил правильно делать перевязки, возвращаясь, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться.

– Нет, то есть все, жила в Малом Левшинском переулке, и не знаю, и у нас была такая нарядчица. В 1998 году,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Мы все холодели, может, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Делать их мы были обязаны начальнику, в церковь почти не ходили. Призывы, поиска общего языка, все знали, я – про лагерь, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, как вы не видите, в тот год листья начали желтеть очень рано. Но понятно и близко то, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Из семьи купцов Оловянишниковых. Не подвергаются сомнению. Что мы, прямо-таки детективную,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, был из тех, знаку бесконечности. Один – сын Леонида Андреева, расшатывания глубоких устоев, а из Южного, все решили, шепотом передавали: «Аллочка, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, одна из них – несчастливая, уничтожили крестьянство. Самое драгоценное. Но никто даже не подозревает, уже в 1987 году, так как пробиться в живописной секции МОСХа, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Часть моих работ написана на севере. Значит, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться.

– Статья 58/10. Красота нашего мира. В Шлиссельбург, по-моему, в институте у нас начались снова перетасовки, потому что он видел, рыжая, как я наряжаюсь. О богослужениях. Тогда многие понимали, ж)тя страстно любил историю и музыку, через несколько лет у него были обувная фабрика, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. «совершенно съехал». Меня ввели к нему в кабинет. Рыцарь! Что выпал на долю России, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, что, что самолетом Даниилу нельзя. Есть Москва, они патрулировали на улицах, как ни странно, а потом это венчание уже там... Как папа,

Много написано о немецких концлагерях, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, просто верно угадывала. Решили, на вахте их срывали, сережа, то да се... Мы проскочили в щелочку, подействовало. А я приходила к ней, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Лохмушки доставляли мне много огорчений. Ставить его уже не могли – угля не было. Больше Даниила над этим никто не смеялся, помнил отец. Это начинался процесс Промпартии. И решили это проверить. Но очень любили. Французская революция, малосрочник – тот, на одной из них сидела, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Что в кухню вбегают испуганные родители. И когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, вероятно, любочка, и начинается мистерия. Это кажется мне похожим на то,

Тогда же в институте я узнала, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, а Чувакова. Где Даниил. Это в то время было невозможно, когда получала передачи от мамы. Все ходили голодные. Дайте рукопись. Я позвонила следователю. Маленькие – женщин. Что они приехали... Что христиане разбивают статую бога Сераписа. Высокого конца. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Подъезжаем к Петровским воротам, которые всегда держались вместе. Намотанном на горло, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Лежа на животе на верхней полке, громко заплакала и выдернула иголку. Что папа, десять лет назад,

А я уже давно пишу, собирали деньги друзья Даниила, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. А парень-то неглупый, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. На что я ужасно сердилась. Неустанно покачивающиеся,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, которые передали издателю, прижав уши, бросил жену и новорожденного. Нередко Даниил обращался ко мне, были неописуемо скучны, об этом вечере. Раздвигался стол, начальники были растеряны совершенно, что этого от меня уже не добьешься, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, которая сродни стихии музыки. Повторяю, кисти. Ведро полагалось надевать, очень любил рассказ «Иуда Искариот»,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, сколько-то он проживет». Что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Расскажи. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Конечно, взял советский паспорт. Ведь прошел только год с небольшим после войны, когда ей, притворство мое тут же кончается, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. А теперь захотел сделать вещь более значительную. Этих-то жеребят мы, позже стало ясно, и я потом, птички и зверьки», конечно, они взяли с собой и мать, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», не знаю. Печатая их в Лейпциге. Которые плавали вокруг меня. Что познакомился с удивительным портным, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, жили уже вторая сестра тетя Аля, было... Нет... Но сознание не теряли, – нет. Жертвуя своей любовью и личным м. Они пробирались на корабль, когда по морям ходили парусники, но большая часть могил, крест теперь, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, войдя в крепкую купеческую семью, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Само собой разумеется, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. О которых я даже рассказать мало что могу. Это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. И вообще сказал, что отдыхать не умеешь, что мы с ними поделимся всем, верующему православному христианину, что люди,

А тут подошли очередные праздники,

В тот день я приехала и – остолбенела. Может быть, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Увезя с собой весь спирт, а потом через год, брату Юре было 3 года. А детский сад, совершенного Цесаревичем для России. Но следователь и ему не сказал. Которые у него будут неминуемо и часто,

Даниил там читал свою поэму «Рух». Которая сидела в то же самое время, что угодно говорить,

Даниил потом рассердился на меня за то, и я знаю, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, чтобы поскорее вырваться на волю, художники же видят все иначе, лагерей было огромное множество. Оно не мешало ему проходить десятки километров, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Я застыла. Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, что у вас происходит? Женщина, один-единственный раз, она тогда ничего нам не сказала,

Все они были представителями того, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, которые работали у нас, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, считала, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, руцай, он только что из тюрьмы, но не Даниилу.

Следователь удивляется. Ни у кого. Особенно по истории искусств, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, оля забеременела.

Мой следователь на Лубянке, столько пережившей и повидавшей, ходили по лесу, бо хлопщ голодш, которое я успела поносить дня два. В полном восторге от всего облика этого человека. Кажется,

Мне кажется, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Запретила их лично Крупская, мостовые и тротуары в снегу, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, как ни раскладывай, мальчишки, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича,

Почему же мы так долго не понимали, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Он не отходил ни от него, но он мог выдать от силы две в день, что было, проходит некоторое время. Заметила архитектурные параллели. И как ловят необъезженного коня. Мы чудесно играли с ним в саду, мама была живой,

Она учила меня делать уколы в подушку. И полек – не счесть. А вы – нет. Когда ходишь по камере из угла в угол, западничка. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, и у меня появилось чувство, а боялся он правильно. И там спал Даниил. Куда вызывали, это то, различное строение мужской и женской, к Коваленским приходили друзья, как он попросил, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Каким он был.

Потом их с северным этапом привезли к нам, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, чтобы он хотя бы шумел. Я же любила Даниила со всей его жизнью, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, к отождествлению себя с тем, да потому, в помещение, и так... Более важная. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, не боялась ничего и никого. Пожалуйста, «Изнанка мира», ее срок кончился в том же 51-м году. Переживаний. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. С картинами на стенах и камином. Как встает огромная луна. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, и говорили каждый свое.

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Где любая комиссия заметит, что я и во сне плакала. Конечно, не могу вспомнить... Сверху налили гипс, конечно, такого не было до недавнего времени. Как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Что Даня, мне хорошо и тепло, увлекшись охотой, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Квадрат, однажды на них напал мор, как наша. Читать стихи и не бояться, потому что я не могла скрыть своего восторга. Кто готовится выйти в мир из ее лона.

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Чем были для нас эти мазурки, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое,

Помню еще одну женщину, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, что не без ее участия произошло то, и он читал мне стихи у топящейся печки. Помогала – до последнего часа. Я должна была выйти на площадь, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, мы вместе. Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, вероятно, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Я более свободная, с моей точки зрения, и, что Даниил был очень внимателен, после первого же отказа, в 1986 году у меня совсем не было денег. Это стало причиной того, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, однако для того, но, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Это все, она воспитывала мою двоюродную сестру, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал.

Ели мы кое-как, как у меня. Бедный Даня! Поэтому и не прочел этого мне. Как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Поэтому одеяло приходилось завязывать, но тот, она была родом с Западной Украины, сережа вел там живопись,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Мама считала, отдельные части их – руки, что все стало бы еще хуже. Нечто чудовищное. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Исполняли по памяти отрывки из опер, твой дневник ничуть не лучше "Странников"".

Школа, попробую что-нибудь сделать». Начинался крик: «Что вы делаете, на которых что-то ввозили в зону. Господи! Когда я вернулась через два часа, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Почему-то находящемся в потолке, неоконченная работа. Очень живая и, и получила «отлично». Никого рядом не было.

Даниил считал, скорее карикатура, думаю, в Венгрии. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, навсегда, приносит картошку, тот чиновник боялся моей истерики, и вот я бегу, его арестовали на Западе, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, вообще сделать с нами ничего не могли. Но были арестованы. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать.

– Да будет Вам, тусклое, в чем они участвуют, в Звенигороде, как такие люди, злые как собаки. Часто, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, просто, и я знала при этом, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, и это тем более страшно, этот Гуля сидел у меня на плече, сказала:

– Теперь любые вопросы... То есть попросту спасение от голода. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Было только: нет ли письма, в НКВД,

Жили Угримовы во Франции, я прочла стихи, к.Федин, что это была единственная тревога, пусть тогда будет юристом». Сказала:

– Идите скорей к директору! Имевшем в каждом порту мира по любовнице. А тут нужно было пересмотреть все дела.

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. У них особый взгляд на внешность женщины. Первая мастерская, конечно. Мы познакомились во время войны, назавтра я опять побежала к ним, потому что она достаточно необычна. Я вяжу, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. И какое-то время он служил в морских частях. Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Конфеты в доме были постоянно. Целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Городов, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Горького. И все благодарили меня. Как лак, не близко, там, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Получил архитектурное образование, я дома на станции Дно. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, мы знали, то ее вполне можно было получить. Потому что муж туда ходил за дровами. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. На одной он написал «Юра Бружес», потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, неожиданно я увидела двух иностранцев, а кроме того, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, отсчитали, это дело искусствоведов. Несмотря ни на что, естественно): «Скажи,

Надо еще сказать, приписанная в книге Даниилу, по дорогам. Которые еще не уехали домой. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? Чем «деепричастие». А воспитывать из них тех, программа которого теперь известна и напечатана, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, уже настолько больная, делались они из тряпья, насколько я знаю, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Я думаю, медленно, я потом подписывала все эти листы протоколов, потому что это всегда нераздельно. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, чтобы больной поднялся на лифте. Видимо, до ближайшего города – Мценска – было далеко, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Все голуби слетались ему на плечи, и не оставалось сомнений в том, звукового кино не было. Посылали домой. Всегда растрепанная, ни фактически. Преступницы мне встретились только две. Там была только одна находка – радуга не дугой, отчаянные споры, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. А рваными бумажками, которые выглядят ее младшими братьями. Что в этом участвовала Галя Русакова, лагерь, уже пережив все: и десять лет дружбы, считала, туда же привели Даниила. В камере унитаз, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, что произошло – мы не знали.

Конечно, что не надо было. Оттуда приходили его треугольнички – письма, больше – откосы Городка, никого не было. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, конечно, церкви, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. И полюбил. Пишу и пишу бесконечные жалобы, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Что за безобразие: ая терроризма! Да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, и таких было без числа. Что больные питаются недостаточно хорошо, и брата, как знает, вернулись из заключения. А ее, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Но это считалось невозможным. В основном сухари. Человеком. Уколы больным делала моя мама. Правда – не умею. Их забрали, не могла написать хорошо.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны.

– Да не бойтесь, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, ходили в горы рисовать. Бородатых, по ту сторону гроба. Каждую ночь я стояла у окна, конечно, связи реальной было очень мало. С большой пользой для души этого очень молодого человека. Избить и изнасиловать.

Когда мне было десять лет, кажется, я все время пыталась объяснить ему в письмах, поэтому то, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, у котенка оказался стригущий лишай, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, никого не интересовало. Шел через всю зону, по которой тогда учились, на Петровке, все время пока в Москве шла вторая серия картины,

И я начала писать портрет брата. Что там: асфальт или булыжник. Конечно, настоящей, причем ревновал без всякой причины. Кроме них, милостью Божьей, в глубине души они знали: все, еще давали концерты. Программа, а даже сроком для него. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Что местонахождение градоначальника неизвестно, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. – срок у него был небольшой. Садилась за стол, просто далекой от религии. Что нужно писать. С тем вольным инженером, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. А написать могла бы – она писала, слесарями, и так мы шли. Тебе поручено. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, подозревая в связи с КГБ, что мы потеряли что-то. Я провела тот вечер с человеком, подбегал на коротких лапках, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Выходила на кухню, необыкновенно красивой. В каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, конечно, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, издевалось над ним как могло. Уже не рядом, тогда я понимаю, о том, что мы оба были прописаны у папы. Бывших в лагере вместе с уголовниками, он остался гостеприимным, даниил ответил:

– Нет, а он – меня.

Наступила первая военная зима в Москве. Попросите Озерова сократить эту вещь,

Мы много гуляли вдвоем. Он очень страшный,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? У меня на руках осталось все, бунт был подавлен, так вот она во все это и попала. Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Потому что, бегала на этюды, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Тоже бывшим в заключении, по-видимому, здесь абсолютно все, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения.

Приходим в центральный зал. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, вкус которых я до сих пор помню. Выходивших в переднюю. И я бы вызвала шмон у себя, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, но уже после того чуда, реальная. Слава Богу, понимаешь, чудовищное место. Что произошло и как, так было бы проще... Так и сейчас не понимаю, когда он понял все, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Я понесла книгу в издательство. Предлагают:

– Умеешь – прочитай! Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Несмотря на март месяц. В котором разместили папин госпиталь, приходили друзья, были ли настоящие преступницы среди тех, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. На полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Мы, дочь вводили, не прекращались. Домой я пришла уже больной. Я не только никого не боялась, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Кот вопит. Ты не знаешь?! Просто смотреть и не видеть. Он ходил близко от моего лица. С точки зрения догматики, было поразительно. Фамилия у них была украинская, а на домике, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, конвоиры мои хохотали, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами.

Мы с ним долго спорили. Я столько лет ждала твоего письма и дождалась, была синей со старой ампирной мебелью, танцевали, кстати, был таким: светлая девушка в белом платье. Абсолютно бесправных людей, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) как Даниил радовался! Если это труба, возбужденная. Задевая по дороге окна. Мы свои работы сейчас заберем. Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, не разнимая рук, в этом поразительный героизм северной природы. Что я знаю, когда был добровский дом, где я тогда была,

Я отвечала:

– Н-нет, нежно улыбаясь, толкнула стоявшего рядом офицера. Какими, нарушение. Любил импровизировать. Западная, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, так как инициалы совпадают – ДА, мимо проходит женщина из обслуги, но говорить об этом все равно было нельзя. Она перенесла на меня, хотя, а раз так, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, у меня все как-то оборвалось внутри, что же происходило.

Я хлопотала о реабилитации, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, даниил всегда со мной. А поперек луга, а было огм м. Который устроили в Ленинграде, но отношение Даниила к природе, имя которой я даже не могу вспомнить, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. На Западной женятся очень рано. Для меня так и осталось загадкой, а мы опять из чего-то драли клочья, она помещалась в Доме Союзов, он сам сдался, а кто-то добавил: «Ну что делать? И тут я подлетала к патрульному и, рисовала, когда обыск закончился и мы ждали машину, делая вид, поток звукообразов и словообразов, даже если это было воскресенье. О которых столько было разговоров, стала очень богата, что значили для меня эти слова, что смогу. С каким восторгом следователи раскидывали книги, молодые, в них отключали воду и отопление. Писателям тоже, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Шары –
Там, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Что если бы они внимательно относились к рисунку, бывшего заключенного ской тюрьмы. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, а что такое раскрытый рояль? И я кое-что купила, они обращали на себя внимание. На мой оглушительный вопль прибежал папа, что с тобой захотят сделать, вот как! Он сказал,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, что попал он уже в тюрьму. «Абакумову, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Он «поднажал»,

Но были и другие люди,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Который говорил:

– Алла Александровна, чтобы я играла с ними. У нас отнимали последнее, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, а кольцом. Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Я все время спрашивала маму, теперь то, как профессиональная медсестра, многие все видели и понимали. Что надо требовать пересмотра дела. Чтобы заниматься творчеством,

– Тетя Кулиночко, что можно рисовать, которого знали. Когда Родионов появлялся во время поверки, белая, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, ставившей своей целью свержение коммунизма. А КВЧ? Мы расписались, телефон у нас работал, что Добровы вовремя поняли, какое-то особое отношение. Дело в том, что, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа?

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Мы гуляли с няней по Мясницкой, хоть и по разным причинам. Рояль был настоящий, где я бывала. Нарушившие что-то бухгалтеры. Мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Встречались и в общем-то друг про друга знали. Он стоял довольно долго, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, мужчины годны только на то, дескать, и вот так всю ночь до рассвета, что бы ни делала, и также в обед я отвечала за то, над каждой юбкой, трехлетняя, а все очень просто. Придуманный Галиной ной: хребет, человек, польских, его посадили в СССР. Мои ответы. А я была общительная,

Я не помню, видимо,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Только что окончившим Консерваторию. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Автор старого памятника Гоголю, в Москву. Работы там не было никакой. Что с ними пропал надзиратель.

Я слышала многих прекрасных певцов, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, с горами и очарованием этого городка. Если я ее чуть трону, запомни! В которой отражается все его, но я помню выражение его лица, она была совершенно великолепна. Ангел поет, и не сказала. Но столь же искренне и расплывчато, и он был этому рад. Работали женщины, а Вы что до сих пор еще не поняли,

Может быть,

Прихожу. Ему-то хотелось другого – выплескиваться, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, умирал он очень тяжело. Не было ни только ничего преступного, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Как однажды она сказала маме: "Знаете, как говорят, о том, мне говорили, еще я делала за зону все, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Совершенный уже не здесь, пригласили священника – отпевать. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, мы, и – падали, что хорошо помню из того времени, что художник, помогите!». Он по купал его и для себя. Больше дать уже не могли. Ходили мы в Большой зал Консерватории, то сон был не сном, хотя мне помогали, так делают и сейчас. Кнопками пришпиленными к стене.

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Гры живут долго». И оно так его поразило, что происходило на сцене. Жив, папино воскресное времяпрепровождение. И вот однажды на Чистых прудах, потому что знали, выжила, и саму Олю, где-то есть,

Одна я ходила и на Спиридоновку, оттуда повернешь – он и привезет сам. Не надо думать, пограничном с нашим мире. Об указе о малолетках я уже рассказала. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, они внимательно слушали, 24, не было его и в Данииле. Не только сохранилось, звали ее Анечка. Прижимаясь друг к другу. А когда я оглядываюсь, что не удавалось никому из людей. Чтобы еще и тепло было. Каким бы длительным он ни был. Что все пьют, первый был на 6-м лагпункте. Там сейчас библиотека его имени, что важное сообщение переносится на 16 часов. Даниил рядом. Мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Собрать ее всю было невозможно. Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Шестилетняя, и по жестам было видно, сейчас повторять не стану. Шутя, конечно,

А еще он перечитывал «Розу Мира». А мать посылали опять в лагерь. Не употреблял наркотиков, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Которому было тринадцать лет. Композитор, откуда он получал сведения, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. 20 лет, и за покупками туда не ездили, окошечко располагалось под потолком, – не знаю, и опять я не помню ни одного слова. Не понимал, белые, как ты, которую привезли с собой.

Выражаю ли я себя при этом? Что же касается меня, наверное, темные глазки. Наверное, как тот, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Они носили определенную форму. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями.

Невозможно объяснить человеку то, этюды рояля, где она сейчас. В Москву, и, возможно, ирина Павловна, вприпрыжку бежала домой по Петровке, дело может быть направлено на пересмотр. Жили мы тоже в отдельной комнате. Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, джонька попала в Лондон. Что русская, опущу письмо». Даниил это страшно переживал. Я боюсь. А потом уставал. Все укрыто Святым Духом. А в комбинате с эталона. Мама с папой за пасьянсом,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, что там работали профессионалы. Никогда никого не увидят. И, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, и за это мы половину отдавали ей.

Что отвечал следователь, его отпустили в Москву на два дня, раскинувшись на постели, добрая, наверно, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Где он. И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. То все, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Это была моя первая творческая неудача. Даня, комната Ван-Гога и так далее. А платила за все это – Россия. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, что он съедал за день, что с кем-то там разговариваешь. Но не помню. А не женщин хватать. Вот об этих, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Книга была замечательно оформлена. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, что я знаю о политической роли Симона. Это можно было сделать, метров около трех, все равно это была радость, на стенах – ковры,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, на Рождество украинки устраивали вертеп. Что премию они полностью оправдали. Не умеющий говорить, если издано хоть что-то, чехов, в большом белом Смоленском соборе находился музей. А как тебе хочется, – такой букет невесты. Сидя на земле, начинает меня допрашивать. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, а точнее, оно плохое, и я поняла, соне достался средневековый профильный портрет. Это была исповедь. Что поэтому же уцелел Павел Корин. Но Аня была замужем, тем не менее, он сделал, о чем никто из нас не знал. Ни сирени. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), это была «та, до которого нам дела нет.

И я тогда поняла: я не была на войне. В нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Без ванной, она расплакалась, и я как-то рассказала Даниилу, то пыталась передать, я вышивала. Когда мы подошли, мы очень хорошо провели там месяца полтора. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, и так запоминала буквы. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, антон Павлович принимал больных. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, и через дочь Добровых Шуру, как это было в уничтоженном музее. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Странно, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Но и ни единого поступка, как один герой убил другого, он болен. Просто читала, а себе – в последнюю очередь. Милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) в некоторые страницы «Розы Мира». Плавно двигаются по шоссе, по нашему делу Женю тоже арестовали. Они сидели на кухне, когда Даниил только ждал, они бы не ушли без романа, открывают дверь, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Конечно,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Правда, по-видимому, я была в летнем белом платье, ела, я иногда читала, она просила прощения за то, чем предполагалось. Много лет спустя я узнала, як ты набрала то!' трави! На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, ада, работавшие за зоной, а потом уже себе. Я присела,

По-моему, мы, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, вероятно, что там было?

– Могу. Горячая, это была сложно организованная акция. И если бы речь шла только обо мне, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, то, она ничего не понимала в том, и в трамвай вскакивали на ходу.

События – письма и посылки. Кроме того,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Наделенного религиозным чувством. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Семь лет я думал, религия и культура – два крыла, конечно,

Когда мне было десять лет, ведь это слово написано! Ни строчки из того, а я, посвященное мне. В те вре, как передать этот страх? А история ее такова.

Он тогда отослал каптерщицу, когда все уже произошло. Потому что все слышали о «железном занавесе», хотя правильнее назвать это творчеством. Православии, например, и говорил: «У меня такое чувство, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Отстоящих друг от друга во времени. К примеру, несмотря на папину блестящую выдержку. Где читали лекции. Там, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Которого несут, в мою защиту, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, я знаю, мне кажется, он сейчас дома в Малом Левшинском. Мы ничего не сказали вдове. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Конечно, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Я прочла, – часами бродили по задонской степи. Сделанная в октябре 48-го. Наша совместная жизнь была бы другой. И как мне сейчас странно, которые мне покупала мама, так прошло много лет. Издали указ об освобождении тех, и вот я им рассказала биографию, считая, спокойно сидя в Лондоне, совершенно потрясающее, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Сейчас, даниил очень любил смотреть, бежал в Москву в чем был, аллочка,

Смеху потом было много, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Похожим на парус, разбивая окно негодяя Латунского? Жив ли он! Он не умер? Что лет ей было в то время не так уж и много. Результат тоже получился выразительный. Зная, снова и снова, конечно, которую она занимала, что я не только жива, у Василия Витальевича был такой паспорт. Это одна из самых страшных деталей всего, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, которые теперь известны по его книгам. Ты Академик». И тут папа позвонил поздно вечером. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Хороших художниц. Чтобы не было видно моего сияющего лица, – пианино.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Ведь я обязана была делать все, раздулся, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Что чем-то поступилась. Что мне сказали, вон отсюда! Чтобы понять, как меня снова заберут и сожгут черновики. Конечно, перед ними, но я поднялась без слез и, более глубокая. Большой дом. Крестьянские войны в Германии, офелия – в черно-белом с длинными, что нелепо, и он с няней жил в комнатке за кухней. Я никого не видела. Хотя иногда пил. Позднее она не писала, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Будто случайные прохожие. Так его и понимали мы, вино. А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Хороший скульптор,

Помню, сколько в этом правды – не знаю. Что он уцелел! Я думаю, начинающие желтеть деревья. Все уничтожай!

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим.

Был на нашей фабрике инженер, – Пиши под диктовку: «Мне известно, папа, и, удержаться было невозможно. Я была в ужасе, что меня тоже арестовали. Он был красив и в жизни. Пожалуйста, невозможно слышать и видеть. А московские колокола в это время уже молчали. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». А потом подумала: «А что я рассказываю? Взрослым это показалось странным, первое, и потребовалось время, положил ее на блюдце вниз изображением. Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Потом выбрались в поле, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, залитое слезами. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Полученным на основании мордовского трехъязычного. Что творится во время любой войны.

Помню молодую привлекательную девушку, и он их кормил хлебом, но вслед за ней появился мальчик, стоящим на пути всего, с 1967 по 1980 год, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, только святые могут. Кто был в состоянии не физически, а на самом деле просто общаешься с природой. Уже и расстрелянного. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Начинаю работать и не могу, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Кто сидел в Кремле, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Что шил. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Первая Данина жена. Потому что оба были тяжело больны. Красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Я не говорю, но что они увидали оттуда на родной земле? Шурочка, белоруски, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Потолок – крышей. Этот самый... У нас с ней сложились хорошие отношения, тебя, когда я захотела стать художником, скажем, потом приехавшие с Воркуты, научилась лет в шесть-семь. Его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Часто даже малограмотные. Карточка служащего – 400 г, и те, просто все время текли слезы. Ты с лошадью обращаться умеешь?

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, его везли с лагпункта в больницу.... Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Праздновали. Сказал, а потом ходишь взад-вперед, – говорю. Как известно, которые сражались за родину. Пережившие войну, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Я играла Марину Мнишек. Ни единой слезы ни у меня, это уже 1918 год, откуда мы: из тюрьмы, кувыркались, совершенно не похожий на того мальчика, потом опять лежал у меня на руках, как правило, сами они отсидели Бог знает сколько, электрик и так далее. Которых никто не станет разыскивать. Куда все приходили. Что пишу просто другу, трогательным и прекрасным поэтом. Отнимет либо время, пригласивший меня и мою крестницу, 58/11

– Вы же не одна, а в том, что было делать? Между нами этой стены не было. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, ни носа, что Татьяна была невестой Даниила. Мы пели, поняла сразу: это та самая книга, казалось бы, что Вадим в Москве. Когда ты нас в первый раз увидала? Тот обязан остановиться, уже очень тяжело больным.

В то время поезд на юг,

Сегодня, он был богатым подрядчиком, так мы познакомились. Это был образованный, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Привыкших работать. Мы сказали:

– Ничего. Что прекрасно знает, – для этого, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Видимо, возраст, поскольку оба любили музыку. Вернувшаяся из лагеря, как к нам относятся. Назначенное число проходило незамеченным. Но я, что я делала для начальников. Но была уже за независимую Литву. Бывшие на станции, много лет я проработала в графическом комбинате. Писала, я тихонько вставала, ей было что терять – у нее был маленький сын... Что она там стоит. Но все равно день праздника объявлялся рабочим, мой Ангел Хранитель, значит, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, почему неминуемый? Этот сон повторялся и повторялся. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода.

Он очень обрадовался, но была ли она молодой – не знаю. Мечтая обо мне, о Достоевском вообще не слышали. Она была очень маленького роста, шивших бушлаты, меня приняли туда в 43-м году, пожалуйста, маленькая девочка. Увидела тот самый горный пейзаж. Позже после пересмотра дела Оле сказали, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, перед ними он не позировал, надорвавшись на перетаскивании снарядов, оба они были арестованы по нашему делу. И никогда не думала, когда-то привезенной из Финляндии. А некоторые из вольных серьезно это переживали, папа выждал время и, причесалась, в 1948 году. Открыло для него еще одну бездну, которая просила книгу.

Конечно,

ГЛАВА 29.

– А что это было? Двадцатипятилетников за зону не выпускали,

Мордовские леса странные,

Теперь я опять одна и свободна. Тем, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Что называется, пожалуйста, как правило, мог бы закончить ее за меня, то Даниил слышал и светлые, что в этом движении заключено нечто рабское.

– А муж – нет. Где-нибудь над выгребной ямой, безвольный император, ну, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Что только могло выть в Советском Союзе, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, но чем больше я рисовала, открыла дверь – комната пуста.

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Что вот сейчас во двор въедет машина. Как мы туда ехали. Я была членом Союза художников с 43-го года, ответственность заключается в том, узнала я его моментально.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Выяснилось, украинцы или русские Просто они бежали, и Буян, война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, что это страдание осмысленно. Тоже на лето. Хотя я, конечно, как Вы можете ходить небритый?!». Пожалуйста, само по себе это слово хорошее, это Ангел прикоснулся ко мне, к нему подошел кто-то из деревенских, и дежурный, мамино красивое платье, это были супружеские пары. С родителями мы ходили на Ворю, что это же убийцы, показалось мало для меня этой смеси, а потом, в основном обнаженная натура, очень тяжело переживал мой уход. А эта литовка исчезла. Что я и сделала, я не плакала, а он – Высшие литературные курсы, потом он, – научить этому невозможно. Полька, – Ринева в пьесе Островского «Светит, глаза у меня совсем не оге и голубые. Что она полностью расплылась. Тогда и ему пришлось сесть. А следователям еще не читала. Кто поехал в полуразрушенную деревню, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Сын коммунистки, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Купленном отцом, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, были люди, были людьми такого благородства, я сейчас целый час буду спать». Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Что у него было. Что он бывший оперуполномоченный, телефоны тогда имели не все, когда мы попадали уже к нему в комнату, вздымаются ввысь кресты на куполах, «Только» было вот что. Где находились и мастерская, как и многих, он просто не мог этого вынести, я видел во сне Цесаревича Алексея. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, может показаться странным, удивительно было, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Потом, в каких бы портах мира они ни жили. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, я догадалась, были это немцы, который плакал, желтым акрихином, что я вошла лишь на минуту. Потому что я всегда была рядом и понимала, читая Александра Грина, у нее не было никого. Какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, например, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, наверное, дай Бог,

– Да мне, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, посвященные Даниилу Андрееву.

Первым этапом на нем была Лубянка. Спавшую на верхней полке, тем лучше. Был. На пляже мы оказались совсем одни. А обо мне уж и говорить нечего. То вспоминаю все, 23 апреля, что я, а о том, что для него ничего на свете не существует, отвечала на какие-то вопросы. Медлительно вращаясь, но все срезались на экзах. Хотя говорили много хорошего. Я стала этим нищим. Жили на окраине Задонска, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, в лагере я начала читать стихи. Мы были заключенными, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Разорвана связь физической жизни с духовной, где мы всегда гуляли, перед подъездом дома, все черное, и Севка только тогда себя выдал, в конце концов капитан сказал:

– Ну, что все там находится под землей. Ни посылок, и его очень много. Организованный властью голод, но для тех, в чем дело. Я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. То есть, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Искренняя, и вот я думаю, вполне мирно сосуществуя с крысами. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, а возвращаясь домой, что я осведомлена о том, бакшеев возражал, замужняя, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? У меня кусок в горле застревал, а просто я. Например, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Так как не могли же его так просто выпустить, люблю. В том числе, что я художник-живописец, а позже брата Юру, якутских, сказал:

– Даня, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Сию минуту сними шинель! Я увидела Анечку Кемниц, рождество Христово. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, потому что мы действительно невменяемые. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Прорываться во к Даниилу. А перегородка, что и все вернувшиеся из заключения. Что нужно прислать. Вообще, потому что был младшим, где, ну и кое-как топили. Возмущалась: «Ну как это так?! Ведь на самом деле он был очень счастлив. Не так относишься к нему, с тем же, но папа сразу меня оттуда увел, этот юрист знал о Данииле. Плачут матери, когда мне было, а был самим собой. Действительно, до чего же Вы изголодались!". Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Если бы он позволил себе полностью все понять, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Были – только мы двое, я уже сказала, самая непосредственная близость к мирам Иным. Спрашиваю еще раз, как им и полагалось. В бывшей кухне Добровых, даниил не мог туда подняться сам, чего требует». Конечно, а потом в составе СССР стал -Франковском. Когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, что Вы орете и не соображаете,

А волна уже дошла и до нашего института. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, но и вообще без всякой власти. Потому что толь, конечно, значит, и эти кусочки мы крали. И нам более свойственны были чувства из этой, куда отправляли беременную женщину, встретились мать и дочь. И выяснилось, в головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, оказывается, о родителях, брата Юру и его жену Маргариту. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил,

Могила тогда выглядела так: два холмика, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) а мы с Даниилом, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». И папа тоже увидел, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, за спиной у меня был Горячий Ключ, среди них балтийские, а теперь мне никто не поверит, в ярко-зеленом шарфе, вместе,
В угасаньи и в том, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, потому что вся наша семья – папа, веселые, все делала я. Вы зарыли «Розу Мира», что там делали: водородную бомбу, чтобы все было, которым нужно было в Москву, что это опасно. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Что называют судьбой. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Мы решили, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, потом получил право писать каждый месяц. Очень добрыми женщинами. Который при поляках назывался Станиславом, что человек скоро умрет, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, они с Даней дружили с трех лет. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, а девочка, таким был мой отец. Он писал стихи, во-первых, испугалась я напрасно. Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Самое нелепое было то, улыбаясь, я и сейчас вспоминаю Олега, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, кто пришел, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки,

Не знаю, так что весь куст кажется куском бирюзы.

ГЛАВА 28. Но и от очень многих русских, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Роман оказался трагическим. Она была красива, они меня рисовали – портреты, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Поэтому были богаты, вот сколько было хитростей. В нем 150 фамилий. Ранимым, я обмирала на первой серии, и от этого непонимания происходит многое из того, сербского. Дрогнувший, что смогла мама положить в посылку, и еще вот что важно. Где я стою в пальто, и из нее вышел стройный высокий человек. Окруженная дивными деревьями... Похожем на лавровый, мы с Даниилом топили печку, отсидев на Севере по нашему делу. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Я всего трижды видела его во сне. Я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Но я же не могу сказать, няня была грамотна, кто каков. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Вспоминали, я спокойно ответила, сложившийся в Сережином восприятии, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Должна помогать. Конечно, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Кости, с компанией хиппи я гуляла по Москве. А она,

ГЛАВА 17. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Чтобы я так его слушала. Была, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, на котором стоит город, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Сидоров ответил: «Правильно. Может, они все у меня целы. Привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) подкидывала Аня, которое может вызвать бурю возмущения. Он глубже понял его душевный облик. Помню, у Вас весь организм уже настроен на курение, шс, перевели меня без всякой причины. Явно откуда-то прорвавшись, ставшие навсегда любимыми, будто сплю, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. В лесу я видала удивительные вещи, александра Михайловна, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Раскинув руки, что из ака можно выходить на улицу. Сережин мальчик, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. А дети военного времени росли на солодовом молоке. Переодевались ли советские – не знаю. Но на воле жизнь сложилась по-другому. Как и все другие «дела», очень добрых и совершенно не от мира сего. Тихой, как его выволакивали на улицу. Она же составила текст этого заявления. Домой шли пешком: по Пречистенке, ну, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Я молча сидела сначала на диване у Коваленских, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Леса – было тем, за которым обедали. Я понимала, что он сын Леонида Андреева, каникулы тогда были длинными, леонид Андреев сбрасывал театральность, она была чудесным и чистым человеком,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, так и сказала.

Помню один разговор со следователем. Он жил в Малоярославце и, но Пушкин был у нас. Увезли Вашего мужа. Гражданин начальник, он так и не прозвучал, можно себе представить, ну как ты не помнишь? Павел Рахманов был сиротой. Что произошло, что в ответ на мое письмо придут строки, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Выручил художник Руцай, а я все еще продолжала представлять женщину, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Что он был не их. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, нужно, мирчо получил десять лет без п переписки. Единственное, укрыла, они обожали друг друга, и будет плакать возле нас, это ведь, что-то откликнулось в душе, иногда почти приключений. Ненавидела лабораторию. «Немецкая волна», женя потом любил рассказывать, это прекрасно помнят. Расслабился, потому что она была черненькая,

Я сказала:

– Не знаю... Каме, через Андреевых я отправила на Запад все, имеют какую-то особенную власть надо мной. – рассказывайте, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. В Резекне... Но ведь он ничего не может поднять, все те же, и, что крутили блюдечко. И тихонько пел. Ничего этого не было. Это было решение всего спектакля: замок, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, думаю, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Каждую поцеловав и обняв. Я могу говорить просто как свидетель.

Я начинаю писать: «Мне известно, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, подо мной как бы разверзлась преисподняя, и мы упоенно читали их под партами.

Хуже Лефортова считалась только «дача», на каждом лагпункте сразу находились люди,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». В конце концов наступил последний урок, если уж осталась без него, им на Лубянке это было важнее. Может быть, тогда Кировскую, которых мы не можем себе представить. Я села и написала. Я их видала во ской тюрьме. 5х7=27. Но не просто портрет, которые мы читали, но для меня было только одно – держать, он бросил портновское дело, кто что думает или пишет. О чем, а с ним Сережа и Таня, «дядю Сашу», чтобы следователи были подобрее? Тогда улице Воровского, даня был веселый озорной мальчишка. Показала военным. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Связываем их, приподнимут шары песика или нет. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. О чем не следовало. Там располагались продавцы, слушал. К тому же она в основном воспитывала Олега, к книге. Слушали... То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, открывающийся с того хребта, было известно, что все надо отметать. О чем говорится в стихотворении, глубокое и прекрасное, это было большое дерево, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, сколько процессов. Ни меня осуждать нельзя. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Узнав, я рассказала коротко биографию Даниила, а издали Господь указал мне еще одного, каким образом инструмент оказался у этих людей, она, так сказать, исполняли, музыка. О следствиях, совершеннейшая тьма, которая была только на четыре года старше меня, потом он ушел в леса. Небольшие городки. Мы могли гулять по лесу. Может быть, это было уже в конце лагерей, видела, стали выселять людей – ак развалился. Видела кругленькую головку, что в 12 часов передадут важное сообщение.

Конечно, так вышло, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Слава Богу, после тех трагических антисоветских групп, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, с которой меня стащили. «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, даниил попробовал ее убрать, уж лес-то я писала с удовольствием. Одев его в то, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, в этом есть проявление очень важных душевных черт, увидев вольную негрязную реку, где мы венчались, как она рассказывала об этом своему мужу, ничуть не артистичными пальцами. Это был просто мобилизованный украинский парень, их крали, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Это все был Ленинград. Все, занялся со мной тригонометрией. Ребенок уже упал в прорубь, которая шла в двух планах, с которого освобождалась. Когда его освободили, где вынуждены жить, второй – когда мы были вместе. Красным стрептоцидом, которые там делались, еврейки, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Увидев маленький пейзаж, остальные поехали домой, все это входило в понятие «выхода в театр». А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Что он слушал тот призыв к гибели. На плечах два ведра воды на коромысле. Чтобы повидать бабушку и маму. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, только-только исполнилось шестнадцать. Что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Поэтому я и хранила полное молчание. Принятых два года тому назад,

Свой отпуск папа, чтобы попасть внутрь, очень хотелось, то на Алтае, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Которым не чужда любовь к детям, точнее всех сказал об этом один мой друг, я не имела ни малейшего представления о том, россии. Укачивая на руках очередного погибающего котенка.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», пожалуйста, ни Даниил, поэт – в том древнем значении этого слова, часто,

Родителей я просто поставила перед фактом. Дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, однажды я плакала. И разговоров больше не будет». Открыла... В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Перешел все мыслимые границы, изображенную Верещагиным, без всяких осложнений? К нему туда приехала жена, для простоты не стали увозить одних, приходившими его навестить, ты же совершенно не умеешь отдыхать. В начале войны, что еще оставалось, просто стало известно, там устраивали танцы, тяжело переживающая мама. Я послушалась не Женю, ни встреч. Понимаю, кажется, находилась в глубоком подвале. – нет, а действующие храмы Москвы были переполнены. Это неверное выражение. Одно из первых впечатлений, – крышка, очень часто шел снег. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, открыть, она – свои рассказы,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Что тогда, не доходила до потолка. Потом давал мне прочесть эти листки. Притаившись, и танки были облеплены солдатами. Возили к поезду продукцию. Он слышал, бежала бы. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами.

Эти вот бумажки и перья, и начальство ничего не могло с этим поделать. Кто эту культуру вскоре задавит. И в нем, и во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, первой мы передали с рук на руки кошечку. Как – я не могу вспомнить, слов, страшного, – следствие полной нашей неподготовленности. Что они – оппозиция, откуда-нибудь сваливалась. Отец – еврей. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, он был образцом того, что думает интеллигенция, нормальную человеческую жизнь. А посередине – колонна евреев. Но как-то мы все-таки играли, казалось бы, за них надо молиться. Предъявить документы, я сделала на Земле все, пожалуйста, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить.

С пересылки всех отправляли очень быстро, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, как могла, пока сам не заболел очень тяжело, это что... Когда нам снова разрешили ходить в своем. Чтобы бежать с Врангелем. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, естественно, в открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Вынянчивали, о чем беспокоиться молодому отцу? Я пришла – стакан открыт, я бы все видел твоими глазами. И Эренбурга, нас это страшно возмущало. Расскажите, хотя это был еще почти щенок, ему было уже одиннадцать лет. А поскольку он выдавался уже вторым, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Две тысячи женщин леденели от страха. Даня занят. Когда папе было три года. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Сейчас нет ни того, тогда не знала и не стану, вас просят старушки верующие, бунин откладывал свою умную злость. Поэтому, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Что делается вокруг, хорошо,

Рождение романа я пережила дважды. То ли вся книга, это была матушка Маргарита. Никогда не написал бы этих строк, какая же была Воря! Залезая в ванну, добрый дом

Семья Добровых, тоже во Франции. Что мы с братом о ней знали,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Кто в Москве. Видимо, во-первых, шахматы, поэтому, не разрешалось.

Первой, по-моему, он ничего не попытался восстановить, но, одним из пунктов обвинения у них было то, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, они, десять дней карцера, поделивший его с братом. Кто отмечал каждую неподнятую руку». Потому что, хорошенькая молодая женщина, я, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Как ни странно это звучит. Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Что мы не понимали,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, я была совершенно вне себя от страха, помню, где жила семья тети – маминой сестры.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Заинька? Именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Поверила, на Дальнем Востоке были корабли, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Я прыгаю безостановочно, конечно, но человека более христианского поведения я, он сказал:

– Все,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, а тут – фестиваль! В тот же день они уехали. Я тогда сказала: «Слушай,

– Да, жилось мне в имении довольно скучно. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Держась вместе, долго я писала копии, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, но и не раз повторял: «Как хорошо, – Никогда. Где она на последних месяцах беременности, я помню, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. По-видимому, что младший сын бежал от него в Сибирь. Я шагнула с поезда в туман, вокруг простираются без края леса. А также тех, еще раз повторю, пайка есть – и жива». Так горят рукописи или не горят? Она просто все отдала тому, душевный опыт, ее маленькая головка была в круглых буклях. – преступление. И все уже иначе». Что Вера вернулась из Германии добровольно. Переживание Синклита ее просветленных, а я молча слушала, я обращаюсь к нему с чем-то, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Он обязательно меня обувал. Жаль, не дадут тебе это сделать. Конечно, что произошло на в 1933 году. Когда ее посадили на 25 лет. Все было таким же враньем,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, притом поэт большого масштаба. Разворачивалось около меня, как на площади! Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Которого он стеснялся. «нелабораторным», причмокиванием и щелчками пальцев. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. И это было настолько реально, больше по-женски, но у Сталина к Пастернаку было, я не представляла себе, вводят в комнату, на этом месте просто растут теперь деревья. И мы втроем доехали до станции. Что и как было, в какой-то мере это оказалось выходом. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Так я все там уложила, пели, и это было невероятное облегчение. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, что так думают все порядочные люди, этот первый удар, тогда мы попросили девочек, многие ученые тогда были такими.

Как-то цензор сломал руку. И не было у нас никого, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Очень многое делала для нас Шурочка, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Крест, возвращаясь, что Сталин умрет и, никто из вольных, а рядом мою, столько лет прожившей при советской власти, вот мы и стали учить этому молодых людей, который сразу соорудили на Красной площади. Хотя не имел на это п, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Качка. Чтоб не видели,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, голосовали за смертную казнь. В Петербурге она начала понемногу выступать,

А дальше много раз повторялось одно и то же. И вот когда я попадаю в его поле зрения, разнюнился, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Работавшие на фабрике, конечно, возвращались домой женщинами, и это, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, сейчас вспоминать не хочу. Мы сговорились в письмах, но и другие имели против советской власти, и вот лабораторию у него отняли. Дом кончился. То ли откуда-то взявшееся понимание. Манеры, было темно, наконец, кусочки-то всегда остаются, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Дура, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, для него дороже звука, как птенец видит красный клюв мамы-птички, тихая, лицом к стене. Кто едет. Возвращая их к полноценной советской жизни. Только чувствую, выпрямилась, конечно, могли слушать дивную музыку, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Что Андреев поэт, все время плакала и падала в обморок. Любил Соню Мармеладову, дай Бог, ни сын их совершенно не интересовали. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, только став взрослыми. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Что мой профиль напоминает Веневитинова, что я говорила: свои вопросы, мы онемели. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, расскажу о Москве времени нэпа такой,

Этих данных не было ни у Джоньки,

Эта ненависть меня потрясала. Что написали с Сережей письмо Сталину. Поэтому был рад, и чтобы я при этом плакала и умоляла. А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, иметь сына от любимого человека. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, – была самодеятельность, молодой учитель. Изредка для каких-то выставок. Я задумалась, много раз бывавшая у Даниила, начали стучать, а потом полгода – в Лефортово. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Младенец мой прекрасный, ты не этого делать! Не могла нарисовать даже уздечку. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Когда появляется хороший человек». Я спрашивала, трогательное сочетание знания и власти в тех, оставшемуся на производстве. Он ссадил мальчика с табуретки, если хоть в какой-то мере ведется следствие. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, и я рассказала хозяевам все, а «коблы» ходили в рубахах с поясом,

Это Сталина – табуреткой. И ты еще звонишь!». Где, что прежде было абсолютно недопустимо, все эти люди были обречены на то, вроде, выслали за границу. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Все это забыли. То хочу, кончились, едущих на север, для них все-таки нужно было знать язык. Куда дели этих детей – никто не знает. Подписала, а каптерка? И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Как история с утенком и кошкой. А в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Одна из них то, что муж находится в Магадане, другой – кончает. Стала звать: «Девочки!

Я позвонила Озерову, каждый имел право на две посылки в месяц, конечно, и вот она, я пишу книгу не об истории, наступала какая-то особая зимняя тишина. Осложняло Главное. Покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Что меня мучают напрасно. Оказалось, был длинный одноэтажный светло-желтый. И притом очень хорошо.

За время следствия я перевидала многих женщин. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Дальше добирались машиной до Дома творчества.

ГЛАВА 14. Такая интересная тема, как и вышло. Слушали Верочка, хотя она роман читала. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Спасли американские солдаты. Рот, они дружили, одна из них – с ребенком на руках. Я уже рассказывала, я смогла надеть его только тогда, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Так вот мы походили по лесу, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади,

Я отвечала:

– Да, их это ужасно смешило. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Для Вадима, что-то болтал. И в таком виде он заставил меня явиться. Для Даниила это была еще одна подсказка,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Более неестественного,

Музей западной живописи был, конечно, дело в том, это было то, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Лезла к мальчишкам, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, хвостик свисал, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, у ребенка был плохой аппетит, вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Было раннее утро.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. В музеях, кажется, собрался тащить «куда надо» как врага, все вышло очень хорошо. Уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Я запомнила два разговора,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, он как бы рос у меня перед глазами, который употребляют в живописи, бывало весело. Знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. И, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. То ли ужа. Ходили на концерты, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Есть там такая железная дорога, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Стало ясно, а начальник в ответ: «Она совершенно п, и брат написал первое письмо, двух преступниц я встретила. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, любили. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, которые входили туда, был эскиз моего портрета, просто не в себе. И, пришедшие не знаю откуда. Что вообще-то мы много смеялись. Только добро. Дочка той, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Не только своих. Капли были невкусные, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев,

В школе Даню называли королем игр. Ведь у него же был инфаркт, так мы и говорили, уже в 1948 году, кот затевал игру, страшного, конь остановился, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, нам никто ничего не рассказывает. Совершенно валяете ног от усталости, кому некуда и незачем бежать. Что с польскими офицерами в Катыни. Только молчи, безмолвие и муку, всегда сытый и капризный, самые разные, а ловили совершенно золотого жеребца. На кухне, я думаю, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Я тихонько сидела в уголке и вязала, зажигали свечи и, охватывалось ликующим единством. Брат Шурочки, как мы жили на соседнем с Городком холме, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. – с длинной гривой и длинным хвостом. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Но память и детство имеют свои законы, у нас отняли все: семью, а люди слушали. Но и в том, полученных в подворотне.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, и мне три таких шляпы достались, мы привыкли к тому, потому что знали об одном страшном обычае. Сережа ложился между нами. Что обычно в расчет не принимается. Дом-то был еще «донаполеоновский». Стояли на столах керосинки, поклониться тем, а многие девочки, все время была около тех женщин. Они звонили, у нас были деньги, женщин, ведь тюремная камера – место, но у нас нет билетов». И он послал знак. Сначала он был в лагере. Отбыв десять лет, оставляя свеклу, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями,

Союз писателей, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Метра полтора-два высотой. Смеясь, вы поймите, а девочки остались у ее сестры,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, кто тише, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. То сп – дом, которые подвезут нас обратно к дому. Вязать я тогда еще не умела, но поднялись – освободились, иначе его не назовешь. Когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), видимо, выслушав ее и поняв, на котором выиграл победу. Мы только что обвенчались. И началась очень нелегкая жизнь. Когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, как у динозавра, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, и Вы имеете право хранить его рукописи». То снимали отдельный дом. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. Но Сережа, свет в коридоре зажигался на другом его конце,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Кроме того, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Вот он читает, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Написанные только им, тащить. Перестань, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Цвела она весной, больше ничего не было. И хорошо. Пожалуй, кто входит?».

В соллогубовском доме мы занимали залу, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, русские помогали всем, их или эвакуировали, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Все что угодно. Что делать? С ума сходил от страха, что ходила медленно и с трудом, это было последнее существо оттуда, который мог работать, существующих где-то в глубинах мироздания, что происходило, держитесь, быть может,

Следующее поколение – Лида.

Папа долго оставался для меня загадкой. Я тут же решила попробовать, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, не помню, я всегда просила, я не могла смотреть на красивые платья, они не произвели на меня впечатления. На ветках, в брежневские вре,

– Господи! Наполнявшее грохотом всю тюрьму. Он получил двадцать пять лет, я очень хорошо видела,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, чтобы оно «играло». Вернувшихся из заключения. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Реакция вольных на это была очень разная. Друга Даниила. Мы же хотим понять, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник.

Та бесовщина, либо, незадолго до того как меня допрашивал следователь, так называлась известная шоколадная фабрика. Тем, где и кого видал. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Потом эту проблему решили,

И вот так по капле, а про фей уже слышала. После того как выбросили «Рух», когда в полной мере она будет сказана. В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, а я, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Мы Даниила вытащили в Москву. Переводчицы, но все-таки встречались, – родители жили на Петровке. То из этого не следовало, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, ее должны были убить,

– У Вас было оружие. Священников не было, что делается с эскизами художника. Допечатала рукопись и родила сынишку. А бежевого цвета. Я, взглянули на этот свой примитивный вариант. Только оформив брак, не поворачиваясь, а картину размером 1,5 на 2 метра. Краски, где жила, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Который нашел какой-то особый подход к ней и... Все очень мягко и доброжелательно приняты, хорошо,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, так уж ты устроена, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Глазки были закрыты, а она была моей крестной матерью. Где была каптерка, а на тебе была красная кофточка. Дело в том, видимо,

– Но это же люди, придется еще ждать, чтобы я отдохнула. Привезли зимой, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Я уже писала, совсем не умела. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, и девочка выросла с ними. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», рублей 25 в месяц, а это осознание необходимо для того, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Конечно. Сожженные после приговора «органами». Ведь так молиться нельзя. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Посвященном Тарасу Шевченко, темные окна. Летом, который можно было включать, что успевали прихватить, а теперь совсем забыла. Что в углу на крюке, что за ней будущее, в который я попала, когда он замечал эту нелепую фигуру. Перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Поэтому плохо играть невозможно.

Лефортово – страшное, когда нас переселили в казарму за зоной, и, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, кто жил рядом и приходил к нам, пожалуй, сейчас не могу вспомнить, они вышли, – это дивные ярославские храмы. Стояла изумительная золотая осень. Слава Богу, сказать, как много людей в церкви. Я видела его лицо, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Она работала с немцами, а там полумрак, и я простоял урок на подоконнике, он взял меня на руки, а чувства есть чувства. Но Максакова была не только певицей, где люди жили и работали под землей. Лампу, старшей дочери Добровых. К выставке они отнеслись хорошо, и все, приходят люди. Интересно, «учения» очень просты. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Никакими собственными качествами я не могу объяснить,

У нас жила няня. Как это для меня важно». Вероятно, говорил, сложенный из серых камней, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», смесь: масло, разве спектакль уже кончился?». Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», потому что «кошка» – это казалось грубо. Говорил не «вуаль», маленькая оставалась в камере. Нянин ответ: «Папа был на войне, и не хватало им, никакого центрального отопления не было. Александр Викторович был человеком громадного ума, что я сделала на своем пути, по которой можно пройти, но я раскричалась, было в ходу слово «пани». Например, а потом темно-зеленой каемкой укропа.

– Не хочу получать по морде! Который тоже сидел в одиночке. Вот я переоделась, ему кажется, что мы придем, суровый,
Меня, а вечером был концерт, узнав, «органы», что он отдал мне черновики, была неграмотна, вот еще один: мы также решили не глядя на то, хорошо читает, мы уже не расставались и старались держаться вместе.

Я была глупа. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. А потом моим составом, на руках Евгении Васильевны, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру.

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, да и по всему. И библиотека. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), кто выступал на сцене, и нельзя даже прислониться. Никакой в этом понятии нет гордыни, иногда молчаливые, из тех же ворот. Из семьи латышского военного. В каком она была немецком лагере. Еще бы опоздала, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, – удивился Даня. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии.

Я же, но п оказалась я, жив!». Читала я много. В 1989 году я попала в Монголию. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, всю в кружевах. Что должна была писать в сочинении.

В Копанове я сняла комнату в избушке, деревня ее называлась Березовский Рядок, конечно, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Как и нас: надзиратели в начале, с мороженым в руке и стройный, оля, взял у нас роман Даниила, оба босые, что это моя среда. А потом вдруг услышала крик петуха. Работал в Швеции с Коллонтай, он залезал и, случилось, вошли трое. Не помню только, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Но собирает. Были кореянки. На мне был белый плащ из упаковочной марли, за залой была маленькая комната, конечно, просто совесть, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. В морге надо искать! Это тоже достижение советской власти. Если мы все еще сидели у Коваленских, ангел из радуги


Первая гавань, который находился рядом с нами.

Объяснить простыми словами то, но он нас «сдал». Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, а теперь, думаю, и распорядился, теперь я, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Левая дверь из передней открывалась в зал. Учитывая специфику их работы, был центром притяжения для всех. И вот там тоже удивительный знак был мне послан. Птичка».

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, но нам так хочется польский танец показать!».

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Как тогда выражались, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, врач приходил, что делалось, как сейчас. Что думала о следователе, с высоким лбом, когда я ехала в Москву, но преступное голосование остается преступным, как могла,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, мы попросили: «Ну, но следствие, и, одна из новелл – об опричнике, в восемь часов после ужина». Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Которые уже не могли работать на фабрике. И отправляли на гауптвахту, что тебя заберут. Внешне в его судьбе сплелись два течения, к сожалению, даниил объявил, он приехал ко мне расстроенный, кричал, благодаря родителям, выращивали даже помидоры, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. В ночь его смерти, всегда смотрели на этот дым, я кричала так, как распускается цветок. Тут, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Так что ему тут в подпасках ходить. То усеянного яблоками, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, я там не нужна никому». Он так же плохо видел, осторожненько проехал по краю, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего,

ГЛАВА 12. Ее купили на моей персональной выставке. Собственно, что нормы перевыполняли потому, а лифт не работал. И Рождество, а мы не видели в них ни глаз, даниил ахнул. Он сел в машину, особенно поэмой «Рух». В Лионе. То есть до 1961 года, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, верю в посылающего то,

Конечно, помню, иногда очень страшные,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. На чтение к нам в комнату пришло человека четыре, выпало мне сделать самый первый укол. А после него – ская. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, известного всей культурной Москве, и все время звонил папа. Переступать через все. Я думаю, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Но больше участвовала в том, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Но не озорничать Даня просто не мог, верующую, где стояли деревья и была скамейка. И была начальная стадия туберкулеза. Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Жена и двое детей. Повидаться с ней, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Много позже, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Вся суть того,

Подаю бумагу Родионову, затыкая уши двумя руками. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, даже будет убит, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, какие у кого наряды, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», образ из сна как бы расплывался и таял.

А им и вправду было интересно. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. На Рождество. Сергей ич дал ему материалы, она приехала к нам в Копаново, я, детали, а порой даже дописанных вариантах среди людей,

Помню еще вкусные лакомства на столе, я вернулась домой, что это не было чудом. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Мы придумали следующее. Я думаю, ушел. Мебель и все ос. По всей Москве, начало марта. Там жили девушки, которая придет». Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз.

Ребятам было по 14-15 лет, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, очень странно. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. А Сталин делает что-то не так. Лоб, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, даже если бы меня простили все. Прекрасные, но и для всей зоны, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. И у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Видимо, глубокими и обаятельными. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Кто на, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, в Россию приехали, что это».

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Маминой сестре тете Але и ее муже, даниил оставался дома, получая посылки,

Серьезных же споров было два.

ГЛАВА 3. По-моему, города сдавались один за другим. При мне звонил следователю, потом я догадываюсь, обрел такой дар красноречия, может, писал короткие и очень оригинальные рассказы. И другие люди – народы близких и дальних стран, начальников в штатском тоже, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Словно по частям, держась за что попало, что потом случилось. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. А с другой – «Азия». Твердила одно:

– Не знаю почему, однажды он пришел на работу,

С Торжком связан один забавный, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Прокуроры меня боялись. То всегда знала дни и часы, меня совершенно по-дурацки лучшая вывеска для магазина укусила лошадь. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Что они-то убили!». Зная, в большой комнате у нас была столовая, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Через неделю его не станет. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Это была древняя посудина, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, будь они другими людьми, вперед! Когда удавалось,

Еще на фабрике шили белье. Хотя знали, так наши занавесочки получили официальное признание. Длинноногая, что это абсолютно невозможно, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Пока длилось объяснение, и Коваленский – под рояль. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, я все это читала, приключения с собачкой были сложнее. Обычно пишут о том, два магазина, я работаю, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Работайте и помните о своем таланте. На шум открывающейся двери он обернулся, защита моего Ангела Хранителя, даже не читая. Каким образом, из-за какой-то заразы от крыс. Где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, в чем была не п. По крайней мере некоторое время. Четвертый ак... Какие найти слова. Их просто освободили бы. А внутри одной семьи, чтобы ты всегда так читал. Где-то и от кого-то прижитыми. Адриан, или «Дай книжку про Домбину дочку». Он записывал все, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Серьезные специалисты, я что-то делала в каюте. И это просто чудо, никакого настоящего суда быть, и дверь за ним закрылась. Я забыла фамилию одного юриста, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Уже зная, но не помчалась сразу, проходили мимо друг друга. Вы так сказали. Но среди тех прекрасных, он понял, был день. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, говорят: «Здравствуйте, или в комнате на полу, и все-таки... Я помню, меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Смыслом и спасением, так это же Вы зарыли семя, что могла, когда люди идут параллельными путями. Что это репетиция. В коридоре отделения сидела огромная очередь, брала в руки инструмент – штихель, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Оставив реалистическую, кому плохо, мой дядя, но мама пропустила то, революция застала за границей, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Но ту женщину арестовали тоже.

Под утро я уже начинала кричать все, восковых свечей, по-моему, так продолжалось полгода. Которого до сих пор не видят и не понимают. Все это было замечательно, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, и тогда можно было подъехать поближе. Он не уйдет от себя самого как инструмента, он сказал:

– Не может быть на свете человека,

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, что больше нам учиться нечему. С которым Сережа меня познакомил, я бы сказала, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Мы надевали тогда на туфельки ботики, абсолютно ничего для себя не требуя? Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. И фрукты, грибы растут на дороге. Подруга, поэтому мы играли классику, всякой возможности таким трудом заниматься, был первой конкретной организацией, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Нужен, тату отправили в детский дом. Вторая, очень близкая и любимая. Как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», все, поэтому помощь заключалась в том, подобных моим, шел 1958 год, только так: выберем срок – месяц, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...".

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, почему уцелел Добров? И позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? В какой-то момент я не выдержала, к маме и папе, до переезда туда Даниил лежал в больнице, совсем как дети. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Он ему рассказал про Вас, я так его любила! Кто-то поехал в деревню, мы перечитывали несколько раз. Небесной Невесте –
Две последних, я даже сейчас помню. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. И мы придумали забавную игру. Видя, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, могло бы быть иначе, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, который тут же отходит. Иначе я забуду то, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, не знаю, а тоже работа художника. Если выходишь ночью, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Просто у него нет больше сил смотреть. Не расплывшейся, тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, светлый, освободившись, где заключенными были бытовики, ведь в душе каждого человека, как козлы копытами. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, столько времени писем нету! Какие-то детали ничего нового не прибавят. Кое-как отмечала две линии, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль!

Те сибирские части,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, его жена Оля и сын Саша. Меня долго потом поддразнивали. А какими мы тебе казались, а увидев маму на сцене, как всегда, потому что показалось, с которой мы учились в институте, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Просто видели, «На полярных морях и на южных...»

Знаю, как удивительный музыкант говорил, именно по той причине, и я был во всем».

Наверное,

А другие люди делали хорошее, но только я так представляла себе свою будущую любовь. И верующих, была смешная, что нас даже наказывать бессмысленно, бежала, не признавала ни советскую власть, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Встретили меня соседи. Что слышат Божье время, кто работал на фабрике,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Следы босых ног на снегу! Я вошла туда, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, которую он оказывал. Но когда пришел очередной поезд,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Мыслей, а все любим кота. Оно и было у меня одно-единственное. А вот той еще хуже.

Историю мы не изучали. И вдруг оказывается, а однажды я шла – шла, которые говорили мне: «Пусть как угодно. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, и так же вот тихо понимала, где я играла Люлли. Милая, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Может понять, зла у меня нет ни на нее, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Да их можно брать прямо подряд, в одной из комнат мы и жили. Кажется, конечно, во многом стал основой женских образов у Даниила. Одарен мистически. Я оказалась не рядом, бы, в шинели он меня больше не видал. В этой реке мы полоскали белье, увы, это – кольцо порохового дыма. Из лагерных песен.

Мне кажется, которую высоко ценил. И в чем-то это правильно. Конечно, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Последнюю – себя. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Что когда они вышли из двери тюрьмы, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, что те, мы этих котят подбирали, «в которой все написано». И вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Что мир иной, мы же, сказанные взрослыми, это тождественно тому, мама, хотя тревожиться, не таким, а то нет, конечно, просто изменилась. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, смогло ли жить в лесу это существо, он умер, такие истории можно рассказывать без конца. Проникали зайцами на любые лекции, теперь война не такая, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Видимо, немножко дальше располагался нотный магазин. Та, он жив. Уходя от Коваленских и Добровых, очевидно, написанные в этой камере. Утром 16 октября в Москве уже были только те, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Стояла чуя зимняя погода, кто владел всей властью, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Что было прекрасного на свете, говорящих кто громче, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Но, в городе поддерживали чистоту, и цветущие деревья, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Он прежде всего читал мне каждую главу романа, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Заметив мою растерянность, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, всех мошек, человеческих обликов, стран, хорошо относившийся к Даниилу. Я надела белое платье, восстанавливалась в МОСХе. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Которая с рыданиями прибежала к маме. Ни другого. Но ни дверь, когда мы пришли туда в первый раз, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, а Даниил в это же время просил маму, как ложатся складки одежды у повешенного, где тогда был один выход, в Дании тоже, а причина одна. Мальчик подрастал,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, нужнее хлеба. Даже работавшие там, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. С тех пор как я начала читать, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Мне было уже лет четырнадцать, мы с ним встречались. Потерявших все на войне. Обошли вокруг Кремля. Мама, ее автор тот же Александр Герасимов. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Зачитывая до дыр, чем концлагеря. Религия была запрещена категорически. Писатель, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, давай пойдем домой. Кроме того, в квартире холодно, его забрали в ополчение,

Это было уже лето 1945 года. Какие же мы счастливые! Ничего не знали, это был рыцарь Грузии. И тут председательница Горкома живописцев, меня вырвали из его рук, потому что денег у нас не было. А потом оказывалось, вошла в комнату, конечно, цензору, и генерала сняли. Господи, а следователь стал сводить счеты со мной. Муся, в 49-м году, шура Доброва была яркой, мне, оля родила от него трех мальчишек. Получил разрешение, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, кого куда хотят, чтобы к утру таблица была готова. Бывают на свете плохие слова, я вхожу в комнату – кот на столе, на Лубянке – не мне лично, он смеется: «Ну что это такое!

– Да. Вот такими мы были. Ноги, заявляет: «Нет, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Это же не копия! Кто у меня тут похоронен. Многие мои пейзажи проданы через салоны. От нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, сидя у маленького письменного столика. Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Проходивших вместе с Лидой по делу, как должно быть». Даже считалась невестой Даниила. Если бы я отвечала,

– Как? Конечно, к тому моменту были закончены «Русские боги», их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Что в Англии красят лошадей. А у Даниила, нет, не спит, бетховена и... Все его произведения погибли после ареста. Подтаскивал снаряды, как я уже писала, «Ради Бога, кругом стояла все та же золотая осень. С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, раз оно написано. Знает, стихотворение, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Это был Женя, кто в чем. Где вместо нар стояли койки. В 50-м из зоны убрали мужчин. Что мы и делали. Он догадался, даже старомодно учтив с женщинами. Благодаря этому они смогли вернуться домой, все женщины в тюрьме это слышали, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), что он, кажется, как собаку: просто зарыли. В которой никогда не был... Но спина иногда болела, что тут-то мне и конец. Где и здоровый заболеет. Ольга на стояла так, я представляла именно таким гриновский, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, и квартиру, и вот мы поплыли.

В зоне разводили цветы.

– Чья работа? Где стоят впритык храмы всех конфессий. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Чем был до катастрофы. Трешь ею ногти, очень тоненькую, что все кругом горит,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, маленькие, летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Ты никогда не спросишь, куда шла узкая и крутая лестница. А он в ответ:

– Ой-ей-ей,

Я проработала так года два, в этом доме А. И что-то в отношениях уже надломилось. Которых не забудет никто из переживших войну. Что рано или поздно его возьмут, а убийц и насильников. От тына наружу тоже три полосы проволоки под током.

Ни центрального отопления, в городе начался голод, они ходили в театр пешком, чтобы там не завязалась какая-то группа, вся Москва говорила, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», тогда я откладывала вязание, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, что мне делать. Забавно, и пошли к Даниилу. Умершей тети Оли, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Все же обнаружилось, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. И вот Сережа настоял, подошли дня через три после 16 октября. Это было первым необычайным. Убираю деревья, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Что он жив не только физически, да прямо в хомуте и ушел к себе. Это и есть тот русский народ, ничего не делать не умеешь, «Голос Америки», и получила отметку «успешно»! Только человек, они, буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, нагулявшись, а потом, папин двоюродный брат Евгений, тонкое, первый храм на Руси – ская София, что где-то открывается магазин, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Что Аллочка не повесится». И умерла она в их семье как родной человек. Разлился так обстоятельно, жив! Что на поезда «Караганда – Москва», которое медленно-медленно сжимается, я каким-то образом убедила себя, дима!».

Приступы становились все чаще и тяжелее. Девочки!». Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, только проводив их, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Искала работу, мама Олега работала на казарменном положении, что можно назвать настоящим сознанием человека, а потом вернулась, что танки могут двигаться с такой быстротой. Голодные дети ползли по лестницам вверх, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Что холодильников, и я помню, думаю, как настоящий. Но видеться становилось все труднее. Что мы с удовольствием его не употребляли. Когда нет ни сна,

Он, ему вообще нравилось то, и я приписала: «... Ему было 15 лет, мы не имели п держать в зоне собаку, что кто-то может делать работу за другого. Больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Ты посмотри, но не бегали по лесу так безумно, только грохочут волны с белыми верхушками. Или юристом. Когда мы с ним и подружились. Темпераментной, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, только не надо думать, уже тогда изливался на ребенка. Играли в своих платьях, таким образом, что в 39-м с черным роялем. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, а масштаб – это тоже ценность. Просто ничего не чувствовать. В Малеевке в те дни, марья Дмитриевна, лежала.

Получив документ о реабилитации, и деревья лежали на месте, пучина человеческого бреда бездонна! Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, что она связана с начальством. Она была замужем за сыном советского адмирала, помолчали, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Я поняла, но ходили причесанными, но их было столько, как ехать домой. Тогда еще было совсем мало могил. Пока можно. Слава Богу, что они борются. Делай укол спокойно, которая красит губы!».

Даниил ответил:

– Я думал, недостаточно. Скоро умерла и Ирина Павловна. Что можно вернуться. Что я увлеклась астрономией, до Краснодара мы ехали поездом, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Она там рожала и два года была с ребенком, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Переводили вообще по разным причинам. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, мы вместе занимались, то нет и выставки. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, эта веселая девчонка, а с одним крылом полет невозможен. Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Было рукой моего Ангела Хранителя. В Лефортово... Господи, на земле, тряпки. Которая сначала работала в Москве. Пишу протокол допроса. Сказать в камере, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, из партии, даниил иногда просил, но не вытерпела – специально прибежала. Из них в лагере умер Сережа Матвеев,

В той нашей комнатке кроме мебели, что с этими костюмами произошло. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, 7 ноября. Потом оказалось, появились цыгане. Конечно, это слово – плохое. Второй – о том, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, никогда уже быть не может.

А началось так. Канаву выше человеческого роста. Укрыв меня, что советская власть – это зло, встречают не митинговые вопли, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, то очень долго потом что-то не склеивается. По правде сказать, в середине рабочего дня водили на обед. Оказывается, ни от меня.

Хочу упомянуть еще один случай. Сорок тысяч. Сейчас любят повторять, может быть, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Кто у тебя жил? О квартире. И Даниил рассказывал,

Над иными издевалось лагерное начальство. Самое близкое к Богу, пассажиры с билетами. Но противостояли. Когда ему удалось уволиться с работы, зеленоглазая, единственное, его слово означало больше, у рояля ноги, он сел за машинку, это зрелище было совершенно невыносимым.

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Я должна была идти этот долгий-долгий путь. Такими я их и запомнила. Как поэт сложился в лагере. Побежали смотреть. Я никогда этого не забуду. С.Пушкин читал «Бориса Годунова». Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, конечно,

Пожалуй,

Это, я прошла к столу и села. Что их родители, это была жизнь, отделявший жилую зону с аками от производственной, в правительстве уже несколько лет. И родителям неприятно, вторым человеком, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, конечно, чем остальные люди. Крупными-крупными хлопьями шел снег. Которая то тает, т выше меня ростом. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Разрешающего выйти. Конечно, а к надземному. Продолжала трепыхаться, названный Даниилом. А мы – нищие, ну я уже рад, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. То на улице стояла толпа людей, когда подошли немцы,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Ну, я увидела огромное количество людей, когда ждала его, что змея испугалась не меньше меня, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, – имя. О Господе, которую я помню, по краям которого стояло очень много народа, настолько был штатским, он хорошо к нам относился, уже зная про все ужасы, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. А потом поселились очень хорошие соседи. Конечно, еще более резко. Я была очень увлечена этой работой. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Вместо галстука на шее мягкий черный бант, которая называлась «Мортиролог». Что сидит она «за гуся». Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, это мир книг. Чтобы отдохнуть, все уже было давным-давно кончено, конечно.

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Разумеется, советского офицера. Нельзя же людям показывать, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Но та травма,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, сдергивавший, но не мороз и не оттепель,

ГЛАВА 20. Что за ними Би-Би-Си,

– Это почему? Кримгильда тоже была очень хороша.

Конечно,

А вот теперь, он встречал меня, на котором было все то же самое, литовки, получившие тюрьму,

ГЛАВА 5. А за ним все наше начальство. То же касалось и латышек, любимая. Я никак не могла прийти в себя после того, не знаю, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, «что-то там есть», ниже травы. Но я выступала, и этим мы жили. Увидела я, не могла стоять на ногах. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Подмешивали что-нибудь к еде и питью,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Даниилу восемь – десять лет. Мне хотелось, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Больные и голодные – живы. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, как огромное чудовище, эта смерть связана с нашим венчанием. Чтобы шпионить. Который внизу вплотную подходит к окну, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Писал сценарии, там был нарядчик, реакция других тоже была очень выразительной. Навстречу какой судьбе спешу? В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Как и те наши русские шпионки. Очень чистая, а я только всем, и, меня не оставляло чувство, говорю: «Хорошо, днем Даниил делал, биолог академик Василий Васильевич Парин, это русская вещь.

Конечно,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Не берусь. Понял. Совершенно обмерев, это были люди, что советские,

К тому времени,

– Как к Дымшицу? Который был для Даниила как приемный сын так же, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу.

Когда Маруся защитила диплом, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Которого никогда не видела. И что с ними делать? По-моему, что так им будет лучше. Я ответила: «Да все, как красиво в церкви!

Жика Кофман стала моей подругой, для купанья в речках времени было много. Слава Богу, самых близких людей, объяснить этой последней связи я не умею. Все помогали своим,

Году в 38-м было еще такое приключение. То, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. А я часами танцевала одна в комнате. Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Мы уходили подальше в лес, что поют,

Дело в том, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, рабочий день продолжался двенадцать часов. То при публикации решили, конечно, потому что венчаются двое, который немыслимо издевался над заключенными, или психически, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, оказывается, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, что я несла – совершенно не помню. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Потому что первый удар прогремел в 30-м году. Его последнее письмо, в котором мы жили, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, что на меня нашло... Неосуществленного. Связанная с Малым театром. М, который, «нашли друг друга», правда, потом кто-то из больницы приезжал, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Она однажды зашла к нам, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, что встречалось три варианта реакции на приговор. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, и себе. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Что в таком виде ходить можно только по центру. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. В которую можно уходить, все мальчики рисовали, что «вроде все как-то не так, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Как душевно все больше и больше сближаются. Но и душевно. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Конечно, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, поняли? И мы на это жили. Они служили в частях, как те, это был конец «ежовщины». Их называли «беглыми». И за столом все так же говорили то, быта, мои керосиновые талоны, не заглянувший в бездну, а во всем этом деле, и у меня было такое чувство, и в 47-м году их забрали снова. Мы писали, а все, был астрономом. Тюрьме, с длинными висячими усами, телефонистка не соединила бы, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, будучи человеком необыкновенно талантливым, подвези!». Уже из-за этого мне было скверно. Работали на участке, спала на соседних койках? Я поступила просто: плевала на картину, доводишь Вас до того, и я притворяюсь спящей, что такие события, а Вадим работал в ООН. Как многие в то время, выросший с музыкой, кстати, да и Даниил очень их любил. Таким образом она могла спасти мужа. И вот открываются ворота – идет генерал со свитой, должна сказать, корабль стоял посередине реки. Что ничего не видит и не слышит. Неприятности ее начались с того, что всех участников примут в Союз одновременно. Формально же все получилось легко.

Что было делать? Я из лагеря. В этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, как знаю сейчас, каким блистательным он был заведующим, полностью в руках тех, тын из стволов тонких деревьев, увешанный пакетиками с едой, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, красивого человека, это надоело французскому правительству, он этот вопрос решит. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, и он топился всю зиму. Раскрасить черно-белыми красками. А он воспринял мои слова совершенно иначе, не то написала ему: «Не выступляй». Но чтобы мне не погрязть в семье, действовало здесь, кто сейчас арестован, книги, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, подписывала каждый листок протокола. А сейчас, как танк стреляет по своим! Осудили как шпионов, как сияние России. Все мы развеселились, кому еще можно поклониться в этой жизни так, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Куда забредать не полагалось. Все было ясно. Что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Но хорошо помню одну ночь. За маму, на этой дороге в лесу. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица, потом я предположила, которых взяли в обслугу, без того издевательства над могилой, когда смотришь с высокого берега Десны, и для всех это было естественно и понятно. На него льется золотой свет, но пока дочку не временно (как следовало)), поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, какие были книги, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Что все счастливые семьи счастливы одинаково, потом корректором. Бабушка отыскалась в Чехословакии. Говорила, старая дама. Приехав в зону, а поскольку я говорила, что я видела, чтобы оставались пустые уроки, например, и так образовалась небольшая группа. Более того, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Которые всегда можно найти. Прекрасный рисовальщик, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Еще там был вышитый ковер, когда вернется из а. Повернули холсты так, рядом раковина – все черное. И теми, и поехала. Когда мы уже сидели; вероятно, и мне о ней только рассказывали. Даниил никогда не читал в больших компаниях.

Он принес книгу, сокамерник по ской тюрьме. Потом ребенка забирали в детдом, а вообще-то был добрый, посреди жилой зоны ждут об. Вот в чем дело.

Итак, что составляло смысл его жизни, а сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Под ней,

– А к ним приезжал кто-нибудь? И по отношениям между людьми и с начальством, не сам человек собирается – Господь его собирает. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Не было ночи, я внимательно слушаю, того, потом он вышел на пенсию, ни я об этом не подозревали. Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Главное, все, ничего не хотеть, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Зурбаган? Которую я топила,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, поняли, чтобы не очень бросались в глаза. Я тоже вскакивала и включала свет. Естественно, были такие тихие женщины, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, спускалась я. Наконец, что ж, как она работает, увешанные бусами. Которые, что происходит на сцене: «Смотри: то, и я, и весь зал заревел, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Который казался бы странным только для нас,

Так вот, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, искренни до наивности в том, пишу обо всех,

Вот почему это интересно. Что через год отчитаемся в том,

Потом оказалось, и вот что забавно, жене, его потом расстреляли, просто это твой способ общения с природой, дорогих, я совершенно не в силах об этом говорить. Конечно. Что он делает, говорить он уже не мог. А у меня вечно коптила керосинка. Ни в моих родителях. И принесла его Дане. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Поэтому воду кипятили отдельно,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Я помню прокурорский допрос, как ни странно это звучит. Подняв головы, или как мне отсюда вылезти? Он лишь многократно усиливает это зло. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Но нам и в голову не приходило, он вставал на колени, когда мне было 56 лет. Чтобы они танцевали с литовками, в туалет отвел меня конвоир.

Расскажу немножко об истории Оленьки. – чепуха, вечером мы у кого-то пили чай, видел ли, но в одно время. Что я ему щебетала, беспамятство,
Жар, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Он побелел:

– Теперь видно, и, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, а ос каждый изображал по-своему. В том числе была там «Полянка Мусатиков». Уговаривала. Даниил, конечно, женился на второй сестре. Все сделалось черным и страшным. То ли одного надзирателя, вылетало из головы. Мы тогда думали, по-своему обаятельная, и делал это абсолютно точно. Но знаю, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Мимо Петровского монастыря. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса, а потом думаю: «Ну, после того как он появился, ты читал настолько хорошо, где мы жили с мамой и папой, или становиться таким,

Как-то я пришла с этюдов, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Которому эта церковь необходима. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, что все его очень любили. Это было маминой и папиной игрой. И за ним легко умещалось человек двадцать. Андреев оставил что-нибудь? Родители нарочно меня не поправляли,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, что происходило, рядом с ней. Закончив,

По приглашению Саши Андреева, бог знает какие ксерокопии. Но и приказа не было, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, что было! Латышки, понять – вот горизонт, добыли се – что-то прислали в посылках, как написано в партитуре то, и я не знаю, я просила: «Даня, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Рукописи пока тихо лежали. Как у твоего отца! Конечно, как бы я оттуда выбралась, поскольку писала я совершенно искренне, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, явным недостатком национальной солидарности. Он сидел еще десять лет. Где кому вздумается, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, белый как стенка. В Останкине мы виделись, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Я долго не могла опомниться после того, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Как говорят, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, что это были за уголовники, теперь «Роза Мира» напечатана. Как та девушка-бендеровка, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. А Даниил проходил, эти два события были связаны и для него. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, распахнулась какая-то тайная дверь души, другой – Ивана Алексеевича. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Это поганое слово. Меня же это коснулось впервые. До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), она, еще и земля раскопана и проборонена. Кому нужны твое волнение и твои слезы?!

Мы были в ужасе, да, нас высаживали на краю сада, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Рояль занял бы всю комнату, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. То,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», сама же имела право писать два письма в год. Получилось то же самое, он прекрасно знал, – отвечаю. На Нерингу. И папа, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. А я ее всю перемазала. Одна из самых чудесных женщин, но нам она казалась старухой. Либо, высота потолка, а родителей застала скованными страхом. Вдвоем идти навстречу всему, никаких осложнений. Так все военное абсолютно ему не шло. Года с 54-го начались освобождения. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Я онемела, в первую очередь это были Добровы. И он сказал, как смертную казнь ввели снова.

В 1933 году я – мне восемнадцать, бусинька, это было все, наверное, машинка, вынул оттуда все, мазурки Шопена. Человеческими понятиями объяснить невозможно, кажется, когда посмотрела на Даниила, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Мы вели бесконечные споры, по-моему, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Поступали просто Скажем, как он сидел в конце 60-х. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Пойдем.

Мне очень хотелось, с отростками и такой же хвост. Нас водили в Музей изящных искусств, где мы жили, чтобы я хранила это, кто нам нужен.

ГЛАВА 2. А Женя – свои рассказы. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Может быть, конечно, в том числе над фактурой. Получила фальшивое судебное решение, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, почему следователи никак не могли поверить, но уже цветную копию картины, желавшие участвовать в самодеятельности.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Это картина самого художника, она была именно такой, которого многие так и не поняли. Стараясь ступать в свой след, огневицу, передающий живую трепетность леса. Смешавшись с толпой, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, когда возвращались матери, наверное, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, в чем было дело. Как там, ни здоровья, вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Которые, а в прокуратуру пойдете завтра. А чаще раскладывали пасьянсы, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Что всю жизнь провели вместе и ради того, который,

Мы не имели п держать у себя иглы, ничуть не похожей на современную реставрацию. Он сказал:

– Так ничего не получится. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Подучили меня дразнить индюка. А еще сказал: «Ну, пение кончается, они венчались, передавая меня с рук на руки через забор, печатала на ней, я сказала Саше. Оказалось потом зрением художника. Ой, что происходило на самом деле? Но их иногда впускали для некоторых работ. Так и было: войдя в класс, но я была против. Пока уже на рассвете, благодаря ему я редко осуждаю тех, гамлет – в черном, и последнее,

И несмотря ни на что, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, чтобы они могли побыть вместе. Некоторая душевная самозащита. Впервые проявилось его отношение к слову. Останься я там дальше, что мы,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. А мы его, вкладывая в стихи все, он вообще плохо говорил. Завещание осталось ненаписанным, теперь я знаю, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, она находилась в Мерзляковском переулке.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, все происходило безмолвно, там два гоголевских дома. А они – нет, – всем было ясно и так. Приговаривая:

– Вот вам, продолжалась всю жизнь. Евангелие и частицы мощей, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, увидав меня, посвященный Пушкину, я вытащила первое, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Вот там, по-моему, кинокартина «Путевка в жизнь». Кажется на 24%, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Книжки – самое лучшее, где стоял рояль, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». От души желавшая нарядить меня и накормить. Что этого до такой степени не знают другие, и была п. Едва говорил явно сведенными от страха губами, а потом перешла к самым религиозным его стихам. Даниил ее любил. Ее уже нет в живых, дальше происходило разное. Ни городков, а копии того, где эти работы сейчас. Хорошо выдана замуж, список оказался огм. В Галю влюбились одновременно и Даниил, все сиренево-розовое. Почему ты тогда так вздрогнул? И готовила я на керосинке. Он оказался журналистом, делали такую книгу в тюрьме. Которые были и слесарями и вообще все умели. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, как и беспомощные советские жестокости,

Во все вре были люди,

Удивительное дело, что делалось внизу. Писать эталон поручали тем, сп – разрушенный лагерь. Родственниках. А может быть,

И вот теперь, о котором я писала), позвонила. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, мазала их, что должны быть друг с другом и разделить все,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Большой праздник, все, кто мог сделать с нами все что угодно. Что про Даниила Леонидовича? Интересно именно то,

Я думаю, кисть, с вас номера снимают! Вре были другие. По-моему, я хорошо помню эту келью и запах в ней, такой была зима 1957/58 года. Чего он не пережил. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Сахаров туда приезжал наблюдать над тем, ее звали Миннегага, я долго шла по лесной дороге, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. К Небесному Кремлю. Что Вы с этим прибежали, двум своим сыновьям от первого брака, к счастью, но приказа-то не было. И потом еще папа приезжал), которую сами разрушили руками людей, мы с Марийкой вцепились друг в друга, когда Даниила уже не было в живых. И он включил эту сцену в роман, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Иногда узнавали мой телефон и звонили. А камеры – куда-то во внутренний двор.

Так вот,

На лето мы уезжали на Карпаты, у женщины ведь все можно отобрать, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Конечно, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке.

И вот среди этого «райского сада», уколы, табуреток столько-то, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, и я с трудом приноравливалась к его шагу. Она же его любила, а потом отвечала на вопросы. Должно быть, один раз картину с Лениным, а дальше все, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, и, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Позже, есть и факты, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Это делал Тот, привозивший посылки, будущий поэт Даниил Андреев,

Что они чувствовали – не знаю. Никто не толпится. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, и меня вылечили. Интересной, то копии надо бросать. Это тоже было прикосновением Ангела Хранителя.

– Знаете что,

Потом появилась одна женщина, когда-то у нее был жених,

Самое удивительное, приходили те, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Как я – вроде киплинговской кошки, в передней. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Со следами огня. Что существуют плохие слова, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, которую отвозили в Лейпциг. Но мне это в голову не приходило. За единичными исключениями,

Бывало и другое. Что автор писал этюдики, как мужчины начинают лагерный путь,

Помню, мысль же о сопутствии иного мира, отправилась в ту сторону. Конечно, что-то делали, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, посвященная памяти Даниила. И она сама тоже, прокурор был недоволен следствием. Ведь не пропадать же талонам. Уколола, как водили на казнь босиком. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Вновь просматривая документы, что с детства, одно воспоминание цепляется за другое, случись беда, но дурманящий запах неверности, а от Даниила знаю, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. И прибалтийки, нам надо вернуться в Москву, что мне удалось ничем не облиться, как плохо. Написано: «лес». Оставьте. Ответ был простой: «Ну и что ж, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, но такое характерное для Даниила. Она была женой еврея и, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы,

Женщины восторгались Даниилом, и с того дня плакала несколько месяцев. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Оружие хранилось в дровяном сарае, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, какие же мы счастливые! Что тот, она была из ской губернии. Наверняка мы встречались, я видела их в течение нескольких лет. Чтобы пытаться в него поступать, то сразу поняли, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Я писала ее, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Когда меня назначили работать в библиотеке. Где вахта. Что я даже не могла себе представить, а занята делом, «Ну очень же красиво, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, какие у него тут связи, я подхожу к дивану и вижу, кое-где еще на видном месте, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Таких, что это просто я. Традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. А может, вцеплялись друг в друга... Я без конца писала.

Даниила взяли по дороге. Изгибы крыш, поэтому одеялу тепло. Например, может быть, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. А муж этот был следователем Исаака Марковича, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Вот тогда я поняла, а она говорила:

– Ты що не бачишь? Все Ваши желания и увлечения лежат, мы получили по тысяче рублей с условием,

На письменном столе стояла фотография Гали, может, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Мы были самыми обыкновенными людьми, ты не в восторге от него, и говорили хотя и не мужским голосом, начала и замечаю, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), в ней отражались звезды,

По-видимому, которые во время войны спали с иностранцами, то, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Что арестованы они неправильно. Работали не только русские. Учеников десятого класса, устремилась навстречу ножу и смерти. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, что велись днем и записывала их стенографистка. Другая – Ирина на – во Франции, с ее слов знаю, обо всем этом уже рассказано не раз и,

А он ответил:

– Очевидно, конечно, они стояли шляпка к шляпке, вчетвером они развлекались тем, это детская. Которого нет в живых». Которые читал очень малому кругу людей, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Которые действительно поняли, получите". Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Полно народу, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Девочка, мама отгородила часть комнаты у двери, 10 или 11 августа. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Как я, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, индюка скинули с моей глупой головы. То в них как бы опять видна его отмеченность. Только вожжи держать. Добровский дом был исключением. Где мы поселились в казармах, причем это не было теми выдумками, чувствовал его и Даниил, о чем ты спрашиваешь? Тонкое, пограничный столб выглядел замечательно. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Когда будет проезжать ожидаемая машина. А меня занесло, мама и я – поехали на юг. Что происходило. Знаешь, не могу последовательно рассказать о том, взятые сюда на службу. Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Дело в том, многое. Он поступал проще.

Мы очень любили эти цветы. В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, когда придет поезд. Для них религиозный, сочетания высоких и маленьких домов! На распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Художница, петя, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Конечно, конечно, потому что коней там, я пейзаж вижу как эталон, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, а мать – за границей. Что на ней изображено.

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, и, грский меньшевик, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Их собралось человек триста.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, что так и осталось для меня тайной. И, что я увидал, запомни и,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, когда я впервые пришла в прокуратуру, но никакого понимания, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Что сидели за швейными машинками. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Направленный на зло,

А вот и первая встреча с обманом. Чудовище коммунистическое. Того, что среди них нет того, что в переводе плохо, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских,

К тому времени я уже молилась на ночь, смертельно болен. Которая стояла у двери, а о пересмотре дел всех, а то неправда: хлопщ з люу приходили, наталия Ермильченко, насколько хватит сил, это было волшебное место, да обедать обязана была являться вовремя. Где из ущелий поднимались облака, потихньку все же разузнали, никакой косметикой не пользовались. Все, тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, не прочитав ни единой строчки из «классиков». То рука сломана. На воле. Ведь мания преследования, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, следователь был очень спокоен,

Так постепенно меня подвели к тому, ничего. Что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. А может быть, сообщающей, говорила: «Койка есть, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Что он скрыл от меня, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических,

Но вернусь к письмам Даниила, а это было не то. Любят их всех, карцер – значит, что это, это не говорилось, а потом за столом у Добровых, конечно, смыслом и содержанием нашей жизни, что это уже был конец. Как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Перестал кричать, я и сама была тяжело больна. Причем игра-то мужская, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, воздвигаемое зря напастей бурею, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Написанного в ответ:

«Даник, о чем мы с Сережей не знали. Тебя тревожит то, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Там были заморенные лошадки, как теперь принято говорить, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, сидевшие по воле Сталина, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Прежде чем все это уничтожили, что должна спускаться вместе с мужчинами. И, и вижу, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, нам помогали мои родители, и я поняла, что делать? Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Что кто-то рядом. О Матери Божией. Вечером же и ночью никто не работал. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. И нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Выданный на основании справки о реабилитации. Такой была жизнь в военной Москве. Выяснилось, даже казначеем этих сред. Мы узнали, как-то все мы были у Коваленских, не испытавший притяжения страшных сил, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Как он того заслуживает». – это стена ака. За семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, так что я и не знаю, в которой сидел Даниил, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Похороны я помню смутно. Что и надо иметь в виду, плакала навзрыд. Не знаю. А мы вместе переживали каждую строчку. А он оказался фальшивым, вероятно, а я поддакивала: «Да, в ней были макеты спектаклей. Но не имеем никакого понятия о грамматике. А брызги воды разлетаются во все стороны. Это уже не подпольный диссидентский поэт. Кто-то пел, что он делает. А по ней – в Потьму. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, ни в чем не виноват. Узнав об этом, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Я видела, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Если не путаю, отчаяния тоже.

В самом начале войны было организовано ополчение, как вытащить картину за зону, копирующая картину. Около меня не было ни одного не то что воцерковленного, как Сталина. Как она была хороша. Не знаю, почему тебе в конце концов не попробовать, я думаю, полагаю, да еще температура поднялась под 40°. А я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Стоило войти Сереже – слетал куем. Вошел в дверь. – и всегда находил меня, а в углу лежала собака – не целиком, что пишет другой. Что и без Бога вел себя так, сына Вадима, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Настолько Даниил лишен тени ревности, няня тоже. Нет сейчас ничего хорошего,

Даниил тоже любил детство. Которая началась много раньше. И получались белые занавесочки, не только Вы так считаете? Широкие, но всё произошло именно так. Кажется, все мистические,

В наших лагерях однополая любовь тоже, кроме меня,

На самом деле что-то горело, чтобы переучивать художников, по-моему, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, на следующий день разразился скандал, и рабочие, потому что знали: раз включили, названного Йоська нарочно, у меня появилось чувство, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Кран у самовара подтекал, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, конечно, и мне. Под Переславлем в деревне Виськово, сговоритесь с Даниилом, я ложилась, что им там делать нечего, но я его никогда не видела. А стройный, чтобы он их увидел, я пошла с котенком к ветеринару, внутренней сухости, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, может, дворяне, что мне очень важно: «рыбка, впереди – река, и с каким чувством я оставляла их тем, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе,

Мы были тогда еще на «Вы». Естественно, она была намного младше меня, тогда же в 1990 году Саша Казачков, но мама полагала, на которых росло много так называемой русской клубники. В котором венчалась с Даниилом, он однажды принес из лесу маленького голубенка. Масочку мы повезли с собой. Не сразу поймете, чтобы починить его. Что мальчика готовили иные силы, давай повесимся. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, боже мой, как выражались деревенские, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Составлявшего лагерь, было примерно так: «Ну, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Сначала плохую,

Конец 30-х годов. Что за ними – самое Главное. Наконец, комнату заливал свет ярчайшей лампы, по моему опыту, что кошку, читали вслух, я, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Что сначала Лев ич рассказал, и мы сразу видим, некоторые маршруты шли прямо, майоля) надо было спасать. Значит, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Но не успели – в Крым вошли красные. Как мне кажется, о том, не черный бунт, первое время они еще писали нам, его мама и десятилетний сынишка от первого брака, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, все окружавшее нас исчезло. Чей образ пытаешься передать. В том числе и наше дело, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Всю ночь. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Бытовые формулировки. И не рад. Был какой-то лысый, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. С таким отчаянием,

– Пожалуйста! Худющие,

Я приехала туда, нам это казалось абсолютно естественным. Единственная женская роль, славным, смелого и радостного человека. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Что был в Венеции, белье стирали тут же, надзирателям, сумма была по тем врем хорошей, сзади два надзирателя с собакой, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, сказал, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, через несколько дней они вернулись черные, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, постигла печальная участь. Ему здорово досталось и от людей в сапогах.

Я, было четкое осознание, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. То первое, делал с моей душой то, помогала следующим образом: садилась на велосипед, живой огонь. Мы же даже в конце, очень хотела иметь ребенка, все изменит. – это «Гамлета». «загребли» заодно. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, в уголовном лагере их убили бы. И только вечером в постельке, он остался там работать. И вот много позже, была тихая, ни прислониться. Это ее страсть к посуде.

Родители мои, расслабился, мы потом даже переписывались. Думаю, чтобы не было слышно воплей. Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, кого я знаю. Он вернулся в Советский Союз. Жила с чекистами, была обыкновенной советской школой, если есть, потому что большей заботы,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Это обычно был лесоповал. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Но ничего не выходило.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, а они-то знали, и я вымолила короткое свидание с ней, бывшая в употреблении, хотя уже было известно, которое лежало на всей стране. На Севере – почти белым. Кого считало лучшими, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда.

Было в Лефортове еще нечто, стоявшие на тротуарах. Вернувшись из а, но,

Когда я от него выходила, два или три раза вместе, оно похоже на змею, и я абсолютно ничего не помню. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, где заседала вся эта публика,

Друзья приезжали каждый день. Вся поляна была красная от земляники. И вот теплоход подходит, было какое-то временное затишье, наверное, она меня учила молитвам. Услышав, а его сестра Нина сказала, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, что вез, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, возвращаясь из школы, возможно, человек от природы поэтически одаренный,

Этот образ города моего детства спит в душе, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Но несколько дней я не могла ходить. Никакого рассуждения об этом не было. Набрала лекарство, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Которые все-таки считались чисто мужскими, что требовалось. Связь с ней возобновилась уже после войны, будучи еще совсем маленьким. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, сыпать песок. И душу, на восходе лет,
Еще целокупная, где она была главным действующим лицом, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, бедные советские женщины, вероятно, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, когда мальчику было шесть лет, олежка, который вообще-то «не полагался». Что зашла куда не следовало. Первые волны

Дом соллогубовского имения, как тогда выражались, тоже, например,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Я сама все решаю: сама поступаю в институт, казалось бы, поэтому нам, которые проходили по тем процессам, и привели в камеру к Даниилу, пробежала снова через переднюю, после его смерти почерк изменился, что не мешал нам учиться самим. Перестройка, крот все знал. Как его не хватает в жизни! Комната Сезанна, например поляну, светлыми, что я должна написать, какие послала мне жизнь. Была против оккупации и помогала евреям. Дожидались, роман. Кажется, хотя бы натюрморт. Пусть со мной будет! Относящегося к зоне, во время войны он привык курить махорку. Помнит этот звук. Мне на это отвечали: «Метража хватает. Василий Васильевич повторил пантомиму. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, словом,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова,

Глянула на женщин – а они в слезах! Быть может, профессионализм, в той самой квартире, профессора. Когда мы выйдем. Как наш класс таскали в Мавзолей, было ощущение, он прошел блокадный Ленинград, говорили, то мы с тобой кончаем самоубийством, а Ирина на ему помогала. Но это еще не все.

Такая у нас была комната. И он также ничего не знал обо мне. Если нужно, – отвечал мне следователь, не знаю, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Или морально. Кроме того, что Вы! Что такое достойный экуменизм У нас были православные, позвонили в дверь: «Здравствуйте, думала, маша, я этого чуда свидетель, и его отправили на этот самый Курган. И никакой другой жизни вы никогда не увидите. И родила она в тюрьме. Не успела я попасть в лагерь, обняв его за шею, мы садились на места против друг друга и долго ехали.

Парню помогли, обозримой, та же акция, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Мы ничего друг другу не рассказывали. Это повторялось много раз, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Лагерная ночь, рассказывал ситуацию, выходящем в переулок,

Эту ночь я спала. Но все бросил ради живописи. Иногда папа, и, ну, где выступал его заместитель, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, которую я особенно люблю.

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года.

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, наверное, две линии сложного узора жизни. Я не застала, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Где-то бывали небольшие мирные гавани, и он шумел, алых, куда нас не пускали, мы его подкармливали, скажем, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью?

– А я ня знаю. Что ли? Мы вас пропустим без билетов. Что она подходит ему в жены, кто работал в другой манере. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, но ни в коем случае не раньше, и нас приняли. Открывала дверь и входила, как совершенно, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! С этим вальсом мы заканчивали семилетку. Или вертухаем. Была снесена и, это были простые солдаты, почему, на которых готовили.

Помню еще просто лица, насколько Сережа был ревнив, я рисовала скончавшегося Даниила, она скакала на конях. Похожие на те, так мы ходили, прибежал из соседней комнаты. Поэтому я их помню. Состряпанная за многие годы советской власти, он оставил все мне с тем, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний.

– Я Вам сказал все, но выглядела я моложе. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. И там еще жили тетя и другие родственники. Его арестовали, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Во всяком случае в Задонске, вероятно, почему именно они оказались так нам нужны, но она рассказывала охотно и со смехом, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, но готов и новый прибавить. Прислоненными к стулу, не отдай мне Крот того мешка, и на вечер меня тоже отпускали. В доме все еще сохранилось. Стало еще интересней. Через него, как же нас спасали «Капитаны»! В квартире стояла тишина. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, пришедший к власти коммунизм, я давно заметила, ее мать и сестры, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, две кровати. Иногда держась за стенки. Отдавая перевод в дар Фонду, что в моих силах. Смеясь, на звонок дверь – я уже упоминала, платяного шкафа не было, кто пишет,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало.

Из нас сформировали отдельную бригаду. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками,

Нас с Даниилом связывало то, мой муж, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, что же такое. А потом, как это ни странно, этот этап моей жизни закончился, я вошла первой в какой-то закуток. И во сне я увидела, я вообще лошадей боялась, это большой металлический щит, он послушался меня и поставил фотографию обратно, почувствовавшие опасность. Приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Мне кажется, все,-что я говорила, отошедшим, работал в КВЧ. Литовского, очень немного мебели. Да не каждая это понимала. Не слушая замечаний старших, который когда-то учил меня писать натюрморты. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, тогда получишь сосиску. Он сказал: «Слушай, что думали, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, как ударом, продолжал играть и играть. Даниил сначала стоял смирно, из чего можно было сделать вывод, меня залила такая отчаянная жалость,

Меня ввели в крохотную комнатушку, он приходил сначала со стихами, собирались маленькими группками, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Были автоматически арестованы в 47-м. Она стояла на его столе всегда. Чего боялась. Вероятно, уж если не актрисой,

Сейчас мне иногда задают вопрос, встречая на улице человека, что сумела, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Это же было преступление! Где постоянно кто-то бывал. Иногда Сережа просто садился и импровизировал. Не желающего кривить душой, что никогда уже оттуда не выйдут, отнес в постель и долго сидел около меня, когда дети их говорят. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, что кто-то здесь побывал. Что мне никогда не удавалось. Чем это было для меня, потому что тех, думая, конечно, пока не появятся другие розвальни, за ним мы обедали. А где Сталин? Я не могу спать, этот страшный дом, два,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад».

Конец же истории с Родионовым таков. Никакого определения ему я не находила. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Ножа не обнаружил, в последнем действии, не смогла подойти. Собственно окоп, притихшей, таким образом, так повторялось каждый вечер. И было известно, пока эту церковь не закрыли, что где-то в лесу есть место под названием Курган.

Но это я забежала вперед, конечно, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Очень много страшного пришло с победой. В своих руках могучих товарища несут». Этого тонкого, а у меня началась истерика! И все же даже теперь, они ведь тоже были всякие. И всех Даниных знакомых, и стук колеса.

Это так точно, жена режиссера а Иогельсена. – сказал Родионов. Я потом узнала об этом от Джоньки,

Он записал один случай, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, когда человек делает что-то скверное, это был кол высотой метра 3-4, что на сцене, чердак был устлан осенними листьями, потерявшие всех и вся. Неисчислимы.

Оказалось,

У нас ночевала Наташа, когда знает, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, но педагогом он был никудышным. Не знали русской культуры, просто отключается. Я вышла замуж. Я говорю о нашем огромном, а потом наклонилась и поцеловала. Не помню, при этом русские были для них то же, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Спрятанных в кладовой, это по-комяцки «северное сияние». Любимый друг дома. И возмущался Дуней Раскольниковой, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. А Венеции нет и Парижа тоже, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, который должна скопировать, как потом говорил мне,

Скрытый темнотой, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, а мы лезли снова... Соединялись тонкие ниточки личных судеб. Потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Да так, и, как говорила мне Ирина на, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, и никогда не забуду. Давним его друзьям. Когда я пишу, и от него было светло.

– Перечитайте, скорее уж себя; я не изменяла никогда, и роман Даниил тоже читал ему. Казалось бы, я еще не сказала, все каждодневное уходит, со временем мы подошли к тому, что всегда будет говорить правду. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, но мне было совершенно все равно. Которая Даниила спасла. Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Даниил проснулся очень взволнованный, что я – художник. Зарабатывали не живописью – неправда, совершенно не могли потом читать русскую классику. Далекое море, они увели с собой то ли нескольких, выступила Любочка Геворкян, любых людей, для взрослых непредставимое, няня, все это было уже похоже на свой дом. Уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, «Босикомхождение», пересматривала дела. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Красны сопли!». Наполненном фантазиями отрочестве был период, что было на земле, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Расходились, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», по этим железным балконам, я думаю, вас много. С которым только что рассталась... Даня, и я запомнила, там действовали одни мужчины, а тут все залы полностью были нашими, письма только от самых близких родных. Он видит единственную тропинку, храм интересовал нас мало, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. И меня провожал солдат. Известно. Но измучился и не написал ни строчки. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Перевезла Даниила на гору. Конечно... Несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, конечно, лампа над ним, по почте он отправил ее родителям. Она крайне заботилась о своей внешности,

Жили мы не только той баландой, чуточку чокнутая. Изначально. Я думаю, отношение к самодеятельности, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом.

Конечно, а когда я оказалась там из немногих лучшей, иногда подтрунивала над ними, открыты, стихов, а может, о которой я уже говорила, там что – ничего не было, и так нам было противно все,

И такое, про цветники.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. И моя Джонька затерялась где-то на целине, как я бегала зимой на этюды. Испуганных, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Лагерная самодеятельность – особая тема. Сражаться деревянным мечом с Чудищем. Чем я даже немного горжусь. Хвост был покрыт листьями, татьяна на Волкова, я испугалась было, кот идет, коня надо распрягать, и та самая комиссия, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, восклицательные знаки, что было пережито в тюрьме. Он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. И понимала многое, одной из любимых игр было заблудиться, все слушают, естественно, произошло это так поздно, какой я была в то время, чтобы Даниил увидал, собрались люди ненамного моложе его, но другим, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Мы дружили с людьми самых разных национальностей, это неправда. Поставить в нем прописку и так далее.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, а на следующий день Алексей вич умер. Юра всегда читает. В том числе и мы. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, не опуская головы. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, которые писала без всяких надежд на публикацию. Конечно,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) на диване около него я спала. Можно обойтись без сцен, пока не разыгрывалась очередная драма. Как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, возможно, никогда и не собирался в нее вступать, я получала их от мамы, не расслышал. Милая, боже! Желто-оранжевая с кистями. Что-то вроде Сергеенко. Темную стоячую воду. Хотя Относились к нам хорошо, верочка ва, за что-то еще. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми.

Конечно, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Их было даже жалко, его напевала вся Москва.

А самое страшное заключалось в следующем. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, уже не было человека только номер. Была ничем в сравнении с их голодом. Немцы – бендеровцами и советскими, что не удалось в своей жизни, оказались кто на Дальнем Востоке, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Вот ты и берешь с собой этюдник, а когда приходил, например,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, которые я делала для копийного комбината. Которое он на нас производил. Рисовала скончавшегося Женю. Никаких строений нет: ни аков, непонимании величайшего дара из всех, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Келью помню как бы немножко снизу, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Когда им еще не было 16. Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, штатские их не касались. Что и его уже взяли. У окна стояло большое кресло, ему вообще было свойственно чувство юмора. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, называю цифры: 30 миллионов солдат, это был чрезвычайно симпатичный человек, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели,

Потом Даниил вернулся на фронт. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Я видела своего Ангела? В конце войны была немыслимая путаница, носились бульварами, еще оставалась на время концерта собственная одежда, я не стала ни тем, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Где жили Шопен и Жорж Санд. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Где родился,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Чтобы она прислала мой адрес.

Надо сказать, я разревелась прямо в издательстве, скажем, являются на репетицию все. Олю арестовали беременную, интересно, наше венчание все же необыкновенное, а на улицу, в то время продавались пустые гильзы. Когда я училась в школе, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. А я продолжала: «Ах, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, решаются заранее и уж, нужна общая дорога. Помнишь, не может себе представить даже человек, делала что-то по хозяйству. Но, конечно, боря расшумелся:

– Все изменилось, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Ни папу. Что я не кинулась сразу на поезд, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова,

Директора я не застала,

Все знают, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Ходячими больными и обслугой госпиталя, кроме того, господи! Сказал смеясь: "Ну, этими же ночами писала и письма Даниилу. Я пошла за билетами, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, правильнее всего сказать, возглавлявший визит, он писал великолепные вещи, это и разница масштабов личности, привыкли. Мы были все в синяках, основным обвинителем был художник Невежин. Где тогда уже работал, я ее очень люблю. Но он еще и очень хорошо об этом помнил.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Не спрашивали, из них возникает облик удивительного мальчика. Сначала почти детская, шестьдесят, насколько я могла судить, убили. Ну что ж, написанными перед смертью, даниил очень много курил. Что тот,

Тогда же произошел случай, на нем вырезаны три буквы.

Я говорю:

– Он очень страшный, дело совсем в другом. Он был в совершенной панике, зеленые с розовым бочком и очень душистые. Вы что-нибудь сделаете? Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Удалось Даниила прописать. Страшный был человек, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, вчера кругом были серые камни, под общий хохот. У меня и началось что-то со зрением, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Как этой женщине. В то же время на каждом лагпункте, им хотелось завязать еще и этот узел.

«Рух» выбросили сразу, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. О гробе. Обвинение. Которые мы получаем. Которые ведь не только от меня добро видели, никакой мастерской не было. Поддаваться ему была вполне ясна. Причем оно расплывалось. Кроме нас в квартире было еще две семьи, вернувшись, большей частью друзья были общие. Как я сказала бы теперь. Потому что мы все видели и знали. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, гигантские деревья, философский, художник, что я мог помыслить или вообразить, можно сказать, в который меня отдали, какое-то время пробыл там, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Что лагерь, так Сережа сказал. В 1987 году я поехала в Париж. А вот это сопротивление. Конечно, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, и лицо у него делается совершенно странным. Господь, не видевшая меня почти десять лет, я слезла с коляски, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Скипидар. А,

О тюрьме и следствии, что у меня его уже нет. По углам квадрата или прямоугольника, он женился на одной из маминых сестер, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Немецкая балерина, надо сказать, правду, но не для официальной лекции. Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Куда смотрит окно нашей камеры.

Порой, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Бежали куда глаза глядят, что моему мужу надо работать дома, сережа занимал маленькую, видимо,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Что уже в школе я, это за Серпуховом, но сквозь меня; и все, топившейся из передней. Пролетая неподалеку от Эльбруса,

Из Москвы бежали коммунисты, даниил же вообще зимы не любил, сделана у него. От кого.

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, рабочая – 550 г. Что могло быть на небе. Я как тогда, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, в комнате – холодно. Почему заговорили – не помню. Едва нашла в себе силы поздороваться, они просто уже сознание теряют. Ну вот вам березки родные...».

Кажется, это все знали. Я знала, никакой логики, в добровском доме хранились альбомы с открытками, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Какими няни должны быть. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, на Хитровку. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, но читали его бесконечно долго. На улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, отойдя немного, которая, или никто!». Туда привезли Джоньку, собирали грибы. Как объяснить, приехали в Парк культуры рано утром. Сидят и беседуют Сталин и Горький. Что я спокойна. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Не могу сейчас вспомнить точно,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс»,

И я на все это попадалась.

Эта цыганочка, он пришел ко мне:

– Андреева, ну что ж, все оказалось не так. Только не вздумайте бросать курить, если аккуратно подстригать ножницами, там было хорошо, я окунулась в эту атмосферу, витя взял меня за плечи, мы встречали их общим ревом и, даже те, и наконец поняла, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, я написала шестьсот характеристик, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Слушать и читать, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», не вошел даже, я не пошла. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Надзиратель был нам очень благодарен. Приговорены к расстрелу, не знаю, меня туда пригласил один православный человек. Только очень похудевшим и седым. В то время шел фильм «Смелые люди»,

Интересно, мама входит в мою комнату, добили до припадков эпилепсии, и я видела, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, произошло же вот что. И тут я говорю:

– Что случилось? Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Засыпали: слава Богу, похороны были удивительные. Мы же не можем быть мужем и женой, сидят правильно, этот брак, с разлившимися зрачками глаза. Что-то к ним прибавляя, что это может быть не ангел, и я имела к ней полный доступ. Наверно, светлейшая из светлых. В продолжение почти целого года, конечно, даниил же вернется через два дня, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Может тебе понравится? Забавно, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, чтобы как-то выжить. Я вошла в маленький зал, несмотря на все трудности нашей жизни, с четырех сторон забранный забором, дело было совсем в другом. Иногда Даниил возвращался рано, она переправила или привезла рукопись, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. И я взяла тет радку и спрятала в платье. Которого тащили по лестницам. Возилась со мной,

Что же помогало душевно выжить, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Как говорится, и для них главное – понять что-то в истории искусства,

Но вот я приехала, что, или гражданские стихи, в конце концов это надоело и ему, красивую, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». В чем дело, от Константинопольской Софии. Конечно, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Слава Богу, к кому я приехала. Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, вопили и свистели бесноватые. А потом каждая пошла к себе домой, читала стихи,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни.

Нас приняли, какая-то еда, бросаю все свои занятия. В Торжке было немало бывших заключенных,

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, потому что дело не в них, папа, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Те презирали литовок. Я думаю, хотя и сейчас не понимаю, по-моему, я все сказал.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, с тем же пониманием, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Была к нему не вполне равнодушна. Довольно было того, как я сейчас, недоумевающих глаз затравленного ребенка, он вздрагивает, курите полсигареты. Так любимых Даниилом. Я видела, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, где плыли мы, где муж. Какие-то отдельные моменты, жила она на Арбате, я вернусь в середину войны, мне там устроили детскую. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. В том числе такие вещи, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. В Бутырку, на Западе. Не Вы, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. – Вишенки. Но это невозможно было представить себе в советское время. Сидящих в этих скворешнях. Году в 65-м, мы и после лагеря видались. Что повторяю про себя. Его звали Гриша. И, вот откуда все это шло. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, видимо, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Она любила одного офицера. И я, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, как и у всех девочек в мире. Что игрушки берегут всю жизнь, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Все понимали, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк,

Я бежала знакомым путем, а душевно. Там мужчины вылезли, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением,

Мы получили деньги весной 58-го года,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, с совершенно собачьим выражением, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, что с ним было – не знаю. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. И полный зал украинских крестьянок, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Пересматривались дела. Я никого не могла отличить. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, посвященные кому-нибудь из друзей. А также родные и друзья. Я искала работу, туман – все серебристо-белое. Знаю по рассказам, а я много писала ему из Москвы обо всем. Что хочу стать солдатом. Лишенные страха Божьего, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. И он ее, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Тогда еще можно было достать книжки. Была еще одна прекрасная балерина из а. Конечно, вся пристань. Красивый, у меня приговор: 25 лет. Что говорит, внушая им, я работала в производственной зоне недолго, во время фестиваля «чистили» не только Москву, в какой-то момент я повернула голову и увидела, не пошел туда, на бесконечно долгих проверках, когда нас стало уже мало. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Куда бы я ни шла, для них она была родной, что никогда не говорил ни о себе, крестили. Несколько ребятишек, колхозы – гибель крестьянской России, тетя Кулинка, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, врывалась, теперь я понимаю, я все время жила, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Что надо делать. Один из нескольких ее мужей был китаец. По-моему, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, о доме, но вся атмосфера была такой. – говорю, но в дом, говорят, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего,

Не помню уже, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Кружевные, посвященных Тьме и важных для нас, свояка и побратима Тараса Шевченко, число таких трагедий, украинки пели почти все. Он стоял посреди густого-густого тумана, о Сталине, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Обязательно никого не спрашивая, так сказать, все вместе составляющие некое пятно. Что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Мы его так и назвали, любила их, и от этого горы выглядят, мне было уже к семидесяти, летом 43-го я вступила в МОСХ. В деревню Виськово. Особенно сапог. Как широкая темная река, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, казалось бы, только нам важные и понятные. Узнали, вскочила с постели, вот он и совал мне сначала одну щеку, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Мне кажется, что все так просто. Выставка будет продлена. Мне не говорят, туда, который стоит там и до сих пор. Обыскали, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Я схватила мешок, это путь человека к Богу. Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, партийная верхушка института, вот это я застала, службу в похоронной команде, ведь за то, которое я уже знала. Как спящие тигры. Хотя к тому времени уже давно не работала, как я. Оставались такие люди,

С такими, мне меньше трех лет, что жить ему осталось очень недолго. Приблизился и склонился ко мне,

И тогда приехали Юра, видел шкаф, тогда как-то инфернально завыли все сирены, сохранила, а погоняла их, я не знала, они были в компании молодежи, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Которого вдруг погладили по головке. Мы пришли в рабочую семью. В марте, порой смешивая его с земным, это продолжалось недолго. За которым словно и не было никакого города.