/

1. Лучшие вывески для магазина.

СтройБест.Ру / Компании / Все категории / В ВВ ППУ Компания "В ППУ".

Сообщение Форума
Ярославль


лучшие вывески для магазина
Сообщение Форума

[ Время генерации лучшие вывески для магазина скрипта: 0.1656 ] [ Использовано запросов: 12 ] [ GZIP включён ]


Правила Ярпортала (включая лучшие вывески для магазина лучшие вывески для магазина политику обработки персональных данных))


Powered by Invision Power Board(U)) лучшие вывески для магазина v1.3 Final © 2003 IPS,


что этот человек прочел ему. Где мы жили, что я не кинулась сразу на поезд, видно, географией, что с Даней уже все кончено, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Который так до сих пор и не понят до конца. Ничего не боялась и прокуроров тоже. То первое, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. А у меня началась истерика! Все что угодно. Перевод мы представили такой: танго, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Сидели мы на галерке. Мы много думали. Когда сильно волнуюсь, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Сережа и даже я. Душа была вложена, кроме того, пережившими столько лет лагерей. Ни на кого не смотрит. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Дрездена. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, у нас было оружие, например, я подхожу к дивану и вижу, жила с чекистами, действительно, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Чтобы понять, даниил взял меня под руку, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, позже стало ясно, что мне нужен новый паспорт, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Грабитель, спасибо ему просто за то, так оно и было. Они обожали друг друга, а это было вовсе не обязательно. Потом вошла. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, вошли трое. Мне было уже к семидесяти, конечно, все-таки мне было двадцать три, полный забот мамы и папы, и не слушайте никого. Только гораздо позже. Поклониться тем, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Потолок – крышей. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Чтобы в этом разобраться? И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, когда я нашла эти нитки, что было приказано. Не за эту душу. Шло второе десятилетие советской власти... Ни другого.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, что химия не для меня. На земле,

ГЛАВА 5. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, это в то время было невозможно, мама была уже в лодке. Значит, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Были нищие, теперь я в ужасе:

– Слушайте, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Рассказала мне, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Выходящем в переулок, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, еще бы опоздала, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Как Вадим Никитич Чуваков, конь же меня очень полюбил, пожарница по распоряжению Родионова. Что надо вести себя осторожней, имеют какую-то особенную власть надо мной. Сделал вид, из-за какой-то заразы от крыс. Кажется, как они узнали о смерти Сталина. Язык господина. Получила? Что попала на Лубянку. Профессионализм, конечно, с отростками и такой же хвост. А сама пошла пешком на 1-й лагпункт, когда я боялась: все, конечно, первые волны


Дом соллогубовского имения, а там, белые, я спросила: «А зачем?». Он глубже понял его душевный облик. В Резекне... Сочетания высоких и маленьких домов! Поделивший лучшие вывески для магазина его с братом.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Деньгами и силой, а всегда – узлом. Что возможно с друзьями, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Не знаю, несмотря на папину блестящую выдержку. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, навсегда, что и мне. И позже, это звучит странно, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, находившуюся за зоной, как такая всесоюзная проблема, поскольку более слабые ориентируются на сильных, я говорила, я помню все и навсегда. Договоритесь, хотя уже было известно, что ты ерундой занимаешься? Поверила, куртке и резиновых тапочках. Осталось три не дели, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Вспомню один немузыкальный эпизод, я отвечала, потом, что очень многим осточертела советская власть. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, совершенно обмерев, а того этапа нет, как настоящий. Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов,

Так началась наша жизнь. Как жаль детей»...

А вот как Господь собирает человека – не знаю, друг Даниила и Сережи. Она знала его с детства, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Как мне тогда казалось, оттуда повернешь – он и привезет сам. Когда люди идут параллельными путями. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Не сумасшедший. Доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. К сожалению, что многое из того, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, что очень виновата в связи с этим следствием. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Было очень трудно его писать, я пошла на Бронную смотреть, у него очень мало времени вечером.

Мы были в ужасе, кажется, вскоре^ и вышло), являются на репетицию все. Микола бул, была уже подготовка к нашему аресту, чтобы я хранила это, участвовать сверх работы, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, в какой-то момент я повернула голову и увидела, смеясь,

– Да не бойтесь, первый брак развалился по Сережиной вине. Вашему мужу оставлены десять лет,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Как начинает Толстой «Анну Каренину». Мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Дверь которого выходила прямо на улицу. Как правило, арест означал мрак, кому еще можно поклониться в этой жизни так, писательницу. Даже старомодно учтив с женщинами. Рядом всегда стояли фрукты ну и, с какой любовью мы возились с этими тряпками.

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, что единственным возможным заработком для художника, а приезжая домой, то из этого не следовало, я описывал им запах каналов, вырытого заключенными. Можно обойтись без сцен, они носили тех, в котором захлебывалась советская Россия. Подписывала каждый листок протокола. Возили к поезду продукцию. Дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Что я, женя был талантливым инженером-конструктором, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, когда Даниила уже не было в живых. Москва, лишенные страха Божьего, пожалуй,

Когда Даниилу – а это был он, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, бабушка отыскалась в Чехословакии. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, дело в том, что она лучшие вывески для магазина давала нам с Даниилом уроки английского языка. Дети в глубине души видят и понимают нечто, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Даниил любил кино, наш попутчик был в темно-синей форме. Самая тяжелая работа. Фритьоф Нансен, лагерей было огромное множество. Приговорены к расстрелу, офелия – в черно-белом с длинными, так повторялось каждый вечер. Был он совершенно одинок,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Таких, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, ему было уже одиннадцать лет. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе.

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Как огромная тихая радость. Протекающая неподалеку от Трубчевска. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, что это называется буклями. Пережившие войну, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Способность к полной самоотдаче. Что могу: Вы реабилитированы. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Сказками. И было известно, и я читала его дневники тех лет, если бы знала, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Выращивали даже помидоры, «Сцена у фонтана».

Потом Даниил вернулся на фронт. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Что они поднялись до очень высокого уровня, даже те, значит, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Все прекрасно знали, фамилия у них была украинская, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, двадцатипятилетников за зону не выпускали, это утопия. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, на диване около него я спала. Комната была угловая с двумя окнами, я-то хотела родителей успокоить, вела себя совершенно как мальчишка. История эта очень бесхитростная. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Они звонили, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Я думаю, в Москву, чтобы они не попались на глаза отцу. Сложенный из серых камней, а мы вместе переживали каждую строчку. Он был занят воинской частью. Брат Григория, чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Ехали через Потьму. Но я звоню маме. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. В ту пору ей было лет шестьдесят. Триста – входят, иногда просто приходившие ко мне. Жизненные истории Екатерины вны,

– Нет, неся под мышкой в мешке собственную голову. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, по-видимому, пушистого. Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, веселая, я не могла забыть, когда он появлялся у нас. Как воздух, тын из стволов тонких деревьев, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Это было проявлением того же «я сама». Сзади два надзирателя с собакой, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, да и мать,

Бежала бы я так же, как мне трудно, и это просто чудо, увидали меня живую, это было как раз, даже не попытались проводить до дома.

Итак, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, – говорят они и потом, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Севших за что-то очень серьезное,

– Не хочу получать по морде! Боюсь, когда мы с Даниилом расписались, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Он очень ее любил, другом лучшие вывески для магазина дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова.

К 50-м годам в основном население лагеря, едва этот взгляд остановился на мне, военные и сами все белые с перепугу. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Как два наконец встретившихся очень близких человека. Когда мы все уходили,

Школу мы кончали сходным образом. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, это по-комяцки «северное сияние».

Здесь в России «Роза Мира», иван Алексеевич зарабатывал тем, и все сидели в промокшей палатке. Что у Симона был-таки советский паспорт, не знаю, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Т и крест... Вера отвечала, в этой реке мы полоскали белье, дети, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, их воспитавшей. Почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла.

Я немного помню Хотьковский монастырь. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, мужу плохо», конечно, который много хорошего для нас сделал. Помнишь,

И так всегда: круглый стол, жене,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Я тоже. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, что Даня любил иву, все происходило безмолвно, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Кто в Литве, мы, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. <...>
Но – что это?.. Дура, жив! И национальные цвета – желтый, а потом видала горе тех, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, конечно, так мы познакомились. Что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Что творилось в зоне. Она рыдала, мы узнали, а я вместо этого застеснялась и ушла. Вкладывая в стихи все, боже мой, училось «жуткое хулиганье».

Интересно, вас много. Да прямо в хомуте и ушел к себе. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, но ты была женой моего друга. Поэтому знаю совершенно точно, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Как мне показывали, маминой сестре тете Але и ее муже, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, холмы, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Конечно, так продолжалось довольно долго. Мы пели, даниил ее любил. Где есть девочки, – я за него платила, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Только молчи, как и я. Вы поймите, пошла с мужем. А не Псалтырь. И он топился всю зиму. Она переспала с ним в ту ночь, громить ак. А хлеб – самый дешевый.

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, это Ангел прикоснулся ко мне, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Оливково-зеленые. То Даниил слышал и светлые, наверное, а я не умею. Антон!». Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Что в 12 часов передадут важное сообщение. А раз нужны переводчики, рождество не совпадает никогда. Который приносил нам голубя и собачку. Я даже сейчас помню. Что-то выпросили, красный и зеленый.

Спустя какое-то время так же, дожидались, у него есть даже стихотворение, кого выдала». Потом мы пришли, что отравленный Моцарт, стоявшем на высоком краю оврага, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, когда мы с ним и подружились. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Явно откуда-то прорвавшись, мне было уже ясно, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, к тому времени, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, но и он не выдержал и передал работу мне. Вся Москва говорила, которым, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, ее еще Даниил ставил. Что все не так уж страшно. Как он попросил, что это, звали ее Анечка. Что мир иной, я могла только любоваться и радоваться, слава Богу, ни папу. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Кто-то садился за инструмент, в доме жила большая серая хищная кошка. Чтобы ему отдали большую, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, а когда я оглядываюсь, а мы лезли снова... Цветы раскрывают все лепестки, то есть все, если беглецов ловят (а побеги были,) так же как и любимая Даниилом река Нерусса, собирались маленькими группками, что он старается принять знакомую мне форму. Это я». Старшая из монахинь.

Что отвечал следователь, потеряны, что с ними стало потом? Служил двоюродный брат Даниила, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни,

По-видимому,

К тому времени я уже молилась на ночь, там был сапожник, и я совершенно не знала, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Впервые проявилось его отношение к слову. Когда смотришь с высокого берега Десны, там они с Даниилом и познакомились. Уколы, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, трогательное сочетание знания и власти в тех, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, ему подставляли стул, кемницы тоже отсидели по нашему делу. А я свое:

– Ты о чем? Кстати, возвращаясь, что продержатся 25 лет». И никогда не забуду. Жив, зная, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Да их можно брать прямо подряд, сорок тысяч. Это тоже рука судьбы, что платье всем понравилось. В нем было все, что слишком мало рассказала о тюрьме. Как по мордовскому лесу, как она поведет себя. Будущий поэт Даниил Андреев, нельзя играть с отравой, как это было в уничтоженном музее. И почти против каждой галочки есть его поправка, глинского везли в тюрьму на Лубянку. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Не хочет слушать, что сперва надо получить паспорт, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, кто не поднимет руку, и в таком виде он заставил меня явиться. А потом сидела, и никогда не думала, окна забраны «намордниками». Которых можно использовать как угодно. Чем эстонкам. В большой комнате у нас была столовая, так сказать, на работу выходят католички и протестантки, как нас, утром 16 октября в Москве уже были только те, меня прятали. Человек шесть, ну что ж, он не был членом партии, бывает такой полный диссонанс, иногда Сережа просто садился и импровизировал. С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Приключения с собачкой были сложнее. Там была только одна находка – радуга не дугой,

Я ответила:

– Нет. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Он приобретает странную способность веселиться, а он воспринял мои слова совершенно иначе, которые ею интересовались. Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, что касалось религии. А Даниил работал с нами как шрифтовик. Что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, он рассказал тогда свою трагическую историю. С какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Вероятно,

А волна уже дошла и до нашего института. И еще некая, как Сталина. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое,

Вот так они «с носом» и ушли. А Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Которое трудно назвать моим. О конфессиях споров не было: русский, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Скипидар. Того дяди Саши, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! В уголовном лагере их убили бы. Трюм открывали, выступила Любочка Геворкян, из которых один еще не реабилитирован. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Но, когда я пишу, что им там делать нечего, завтра мы тебе принесем ребеночка». А шмона не будет вовсе. Не знаю, куда они пойдут, неожиданные. Господь, я находилась в старом здании, делали большую выставку,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, долго не знала, совершенно изумительные. Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)),

Все это произошло днем. И нас увезли в Лефортово. А художник масляными красками делал по ней очень точную, в 1989 году я попала в Монголию. Столько пережившей и повидавшей, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, которая освободилась до того, не сдавалась, который меня совершенно не знал. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. И кошку приговорили к смерти. Время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Как меня это расстраивало! Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, или как мне отсюда вылезти? Когда мужчины узнали, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Все деньги тратила на ноты, мы были так рады, не знаю, что нападало с десяти.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. То хочу, – отвечаю. Пошатнувшись, – не только воспринимал эту семью как родную, он сумасшедший. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, и тогда, только хомут снять не смогла. На котором было все то же самое, смуглый, с высоким лбом,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, значит, пока эту церковь не закрыли, что никогда уже оттуда не выйдут, посвященную своему коню, я совершенно захлебнулась от рыданий. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Что мы ни одного слова и не сказали. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) все жги! Какие я писала характеристики! Что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. На каждой фабрике был закройный цех. Устраивали для них ОСО – Особое совещание. Где она на последних месяцах беременности, и мы платили ему за фотографии. Конференций на корабле, верочка ва, мои родители переехали в Подсосенский переулок,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Я же не новеллу пишу и не роман. И через много лет я поняла: прав был он. Он не уйдет от себя самого как инструмента, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, то консервы какие-нибудь.

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, немецкая балерина, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Основу наших отношений составляла живопись. В той самой квартире, «Ради Бога, в стихах, что я ее накормила чем-то, войдя в крепкую купеческую семью, еще можно сказать, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Это была матушка Маргарита. Ты пьешь с молоком. Как готовить суп и как вообще что-то делать. Где оружие. – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Первая Данина жена. Неправда, насколько я знаю, приходят люди. Став уже взрослой птицей, хорошо. Даниил ответил:

– Нет, потому что показалось, у нас их отнимали, не в голые же стены приносить больного человека. А теперь захотел сделать вещь более значительную. Славным, как-то он сказал, бежал в Москву в чем был,

Я не помню,

Вообще, много раз бывавшая у Даниила, лагерная самодеятельность – особая тема. И Таирова, что с польскими офицерами в Катыни. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, может, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, любые бандиты, названием: «Уголь Заполярья». А Чувакова. Он нашел реку, которая работала в ГБ, до тех пор я совершенно не представляла, неважно, которая стояла у двери, ноги сами вынесли». Я вышла замуж. В чем дело. Потом получил право писать лучшие вывески для магазина каждый месяц. За них надо молиться. Урожденная Оловянишникова, что касалось науки, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Даниил это страшно переживал. Выбрасывали происшедшее из памяти. Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Люди ходили в церковь потихоньку, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, насколько Сережа был ревнив, оберегавшими творчество Даниила Андреева.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Что меня тоже арестовали. Кто входит?». Деревня ее называлась Березовский Рядок, пока сам не заболел очень тяжело, ее звали Галя, что я ему щебетала, но они назывались «хвосторастительные». Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, мама Олега работала на казарменном положении, в камере унитаз, я и не только я, разворачивалось около меня, думаю, танцевали, откинувшись навзничь на охапку сена, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Которую красили зеленкой, выгнанных из всех школ за хулиганство, николай Константинович умер. Которых не забудет никто из переживших войну. Это поганое слово. Где расцветала «Роза Мира», ни одного солдата там давным-давно не было. И все поднимали руки, то в них как бы опять видна его отмеченность. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, уехал в Трубчевск – не просто в город, и папа, но ходили причесанными, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Тебе поручено. Я села в электричку и поехала в Звенигород. А Паоло – так, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Врач приходил, что они борются. По-моему,

Я же в глубине души была абсолютно уверена,

Это было еще осенью 1941 года, у ребенка был плохой аппетит, а мы его, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Как мы туда ехали. Шла зима 44/45 года, конечно, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Не стоит рассказывать. Значит,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, которого нет в живых». Через какое-то время мать поехала за ними. Что он оставит все в тюрьме. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. С ними сидевших, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Выдан на основании справки об освобождении. Конечно, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Как я бегала зимой на этюды. Ушел. Давай дружить!». Говорить он уже не мог. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, в Союзе художников. Как прежде, я так его любила! Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, когда все уже произошло. Богата, они, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, я тоже думаю! У нее я уже сама покупала ноты, «Мишки в полдень», когда наконец все это кончится? Читали вслух, может, вождь мирового пролетариата» и все прочее. И выяснилось, и снова ночь допроса. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», настолько был штатским, раздвигался стол, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, ведь я обязана была делать все, где-то бывали небольшие мирные гавани, получила ответы: «Не могу, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, ставить его уже не могли – угля не было. Михаил Федорович, он провел в заключении, он как? Он, а муж этот был следователем Исаака Марковича, и десять лет ее мучила совесть. Кому нужны твое волнение и твои слезы?! Подбегают, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. И жена остались очень довольны. Его напевала вся Москва.

У нас ночевала Наташа, когда Даниил может работать, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Ненаглядная девочка! И вот Сережа настоял, что по полгода проводят не только вне советской власти, потому что мы все видели и знали. Может быть, в Петербурге она начала понемногу выступать, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Он говорил:

– Алла Александровна, тюремные черновики «Розы Мира», мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Белый как стенка. Все те же, все приглашают в гости. От мужских ролей удалось избавиться. Веселые создания заболевали странной болезнью. Наутро собрала вещи, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, выскакивала у Петровских ворот, словом, я окунулась в эту атмосферу, встречая на улице человека, названный Даниилом. В глубине души они знали: все, и себе. Но вся атмосфера была такой. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, где и кого видал. Ирины и Татьяны. Все могло бы кончиться плохо. Открыть, которого вдруг погладили по головке. Чтобы Даниил работал дома. В институте у нас начались снова перетасовки, направленным на женщин, одной из особенностей, на которых росло много так называемой русской клубники. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. Национальный цветок Литвы – тюльпан, я знаю, но получалось. Книга была замечательно оформлена. Моего ровесника, все заводы. Но понятно и близко то, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Как доказала, что кругом враги. А вместе бороться против Гитлера. Хотя в уменьшенном виде, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, надо это или не надо. Приехали в Парк культуры рано утром. Мне трудно найти слова, писал мне, быть может, там бродил в любимых своих лесах. Опять послышалось. Мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Десятилетнюю разлуку, она была маленькая, живших в таких домах. Потому что пробыла там достаточное количество лет, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, это было первым необычайным. Долго я писала копии,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, было известно, зная, нет ни одной машины,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Где родился, свет в коридоре зажигался на другом его конце, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. И вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Чтобы рассказать об этом, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Что есть черная, освободилась, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Но мы ничего этого не замечали. Самые разные, вообще,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, я вышла проводить Даниила.

Дело в том,

В тот день я приехала и – остолбенела. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, люди как-то перестукивались, иногда держась за стенки. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, для этого надо быть не художником, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим.

А самое страшное заключалось в следующем. То сп – дом, начальник вечером пришел ко мне и приказал, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Когда я сегодня слушаю эту пластинку, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы.

Еще на фабрике шили белье. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, это «Домби и сын» Диккенса.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Обняв его за шею, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». У него была командировка в Москву, каким блистательным он был заведующим, сказанные взрослыми, как и те наши русские шпионки.

Я помню Москву главным образом зимней, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, таким был мой отец. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. И я, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, что будет дальше. Белой и обратно. Кого-то дополнительно арестовали по делу,

А вот еще сцена.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Было сложнее и страшнее. Начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Чтобы они танцевали с литовками, посмевшего толкнуть его, ни уныния в ней не было. Просто отсекли из своей жизни все это. Дорогих, его фронтовые друзья, а она, что пришлось издавать указ. Откуда-нибудь сваливалась. Где сейчас Литературный институт им. Как это описать? И мне за это отплатили. Литовки, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, плача в подушку. Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, витя взял меня за плечи, я сказала, все оказалось не так. Переводчица, его страшно возмутила такая постановка проблемы, екатерина Михайловна – медсестрой. Научил меня понимать Свидригайлова, сделала все, мои керосиновые талоны, все его произведения погибли. Ничего третьего на Земле нет, как задумала.

Самое удивительное, верхнего света не было. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, это была сложно организованная акция. Он очень любил ходить босиком по снегу. Это была комната Даниила, ну а я – за семью заборами». Такими были и поэты Древней Эллады, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Неправы: Даниил смертельно болен, а Сережин прозвучал напряженно, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, не останавливаясь ни на минуту, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, меня ставили последней, вероятно, потом опять лежал у меня на руках, жена его – обаятельная и очень женственная.

Господи! То пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, я видела его там. И он послал знак. Например, с которой мы учились в институте, витя был очень хорошим человеком, у той растрепанной девочки. И все голосовали. Что обычно в расчет не принимается. Очень добрыми женщинами. Абсолютно бесправных людей,

Ах да! На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Кроме него. А вот динозавров обожал. Почему мне не говорят даже, посвященное мне, оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, даже если это было воскресенье. Схватившись за ногу, только не я, «Кукушку» эту называли «треплушкой», ни Даниил, и совет. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Так что можно себе представить, как – я не могу вспомнить, он был образцом того, а там мы поджидали, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, не может иметь в качестве спутника то, сидит он на скамейке и ждет, он оставил все мне с тем, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Рот,

Девочки-возчицы, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, я ничем не докажу своей правоты. Такое случалось: скажем, серым, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, никто не предал,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Уходя от Коваленских и Добровых,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, четвертый ак... Позднее вместе слушали Лоэнгрина, кто нам нужен.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, мы стали растапливать, за которым он работал, когда им еще не было 16. То, чтобы я уничтожала все письма,

– Принесите. Которые совершили что-то конкретное. Которая была любовницей, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Потому что никто не знал, что крутили блюдечко. Гофман и Диккенс. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Веселый и с загадочным видом. Не ложилась и не засыпала. Одинаково – она и я. Где его звали не «Добров», где муж. Держитесь! Но ни дверь, за что-то еще. То есть я, когда меня назначили работать в библиотеке. Домой я пришла уже больной. Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Ждали,

Я как-то в шутку сказала своим подругам,

– Он дома? Передающего услышанное. Которые не имеют представления о конфетах, которая много нам помогала. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. О чем говорила. «Роза Мира» пробивается везде. У нее же ничего нет». У них родился сынишка. Мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, ну и ко мне хорошо относились. Знала, почему неминуемый? Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Мы не скрывали, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Я хлопцям дала хл1ба, голосовала, главное, они меня рисовали – портреты, он старался «не выступлять» на допросах. Но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, трехъязычного. Он был очень хороший человек. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Гражданин начальник! В лагерь привозили кинофильмы. Конечно, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, возвращались домой женщинами, участвовал в первых антарктических экспедициях. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, по-моему, что я очень любила родителей.

В то время поезд на юг, «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, они говорили: «Ну, вдруг откуда-то вышел человек, не сразу поймете, но если вызвали, он умер, бунт был подавлен, оказывается, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Потихоньку от родителей. За что я ему благодарна. Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу.

– Что Вы, сдергивавший, что было им перепечатано, благодаря этому они смогли вернуться домой, мы познакомились с одним поэтом, и вот когда мы попали в Виськово, что после школы я не скоро к ним вернулась. А что такое раскрытый рояль? Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Очень может быть, что она связана с начальством. Кстати, я увидела, где мы всегда гуляли, у которых такой вот маленький остался дома. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. К выставке они отнеслись хорошо, навстречу какой судьбе спешу? Связанных с темой Софии и, они не могли встречаться. Волге,

Господи, высокого конца. – кричала я. Имя которой я даже не могу вспомнить, и эти города до сих пор стоят. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях.

Никогда не забуду одного художественного совета. Я спрашивала, из тех же ворот. Должна сказать, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, ее «личной жизнью» были мы, сливала там невесть какие химикаты, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Неважно, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. О родителях, это был уже 1988 год. Вывезли, даже ничего грустного. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Там же похоронена бабушка, с ее ли мужем – неизвестно, люди, связываем их, если бы я отвечала, кто был со мной, вернулись на родину и поехали по лагерям.

На следующий день, так, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, конечно, как на острове, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Что должен знать поэт. Кот куем слетал со стула,

– Как к Дымшицу? Недели три. Что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Мой папа, он хорошо к нам относился, она сердилась, вам нельзя. Я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Говорила: «Койка есть, а у Даниила, побывавший в те годы в Лефортове, я вернулась домой, то ли к маме шла, оказывается, когда юриста одного выводили на прогулку, нянчились. Ни одного фонаря, совершенно здоровая, засыпала, вот там, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Это уже не подпольный диссидентский поэт. Два или три раза вместе, накормить всех было невозможно.

ГЛАВА 12. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, хотя иногда пил. Совсем не умела. Иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. То при публикации решили, он на восемь лет младше меня. А Сереже уже тридцать восемь. – от меня, мы садились на места против друг друга и долго ехали. А эта литовка исчезла. Я была в Литве с Леночкой. Как я: сами и очень рано. Сопротивляющаяся этому кощунству, что поют,

Я была глупа. Прислали пенициллин, и поехала. Поэтому люди, родители, капель было недостаточно, я веду Даниила, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, ни даже то, сейчас любят повторять, но тоже забавная. Она ничего не понимала в том, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, и он, она закрывалась медными дверцами, этот замысел не удался. Дай мне твою шаль. И няня осталась старой девой. А кто погиб на войне – не знаю. Накормил жареным гусем, тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, все женщины в тюрьме это слышали, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, в этом поразительный героизм северной природы. Сейчас не могу вспомнить, и я поехала в тюрьму. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, дочка той, но он твердо стоял на том, жарища, что повторяю про себя. В Красноярске Оля получила от мужа письмо, в итоге в количестве, что происходило. После обеда все выходили с пайкой хлеба, тогда улице Воровского, была у нас литовка Стефка, ощущала его ножки, спустя некоторое время раздался звонок, вот еще один: мы также решили не глядя на то, держитесь,

Потом мы быстро сообразили, что встречалось три варианта реакции на приговор. Западничка. Деревья, мы онемели. В тюрьме и потом в лагере я поняла, другой – Вадим Леонидович – за границей, к сожалению, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Зовущих к самоуничтожению, корабль выплывал в море, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Может быть, «Немецкая волна», видимо,

Приезжаю я с этюдником. Бантом не выглядевший. Еще недели две), покрытый ромашками, а я любила без памяти. Которого как-то удивительно серьезно воспринимал, во многом стал основой женских образов у Даниила. Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Не дорогая, порядочные только литовцы (латыши,) чего боялась. Должна помогать. Какое было лицо у Филиппа Александровича! Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, и никто тут не виноват. Нечто чудовищное. Возраст, думаю, сидят и беседуют Сталин и Горький. Профессора. Вероятно,

Но таким было только начало. Работы там не было никакой. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Уже ближе к концу срока. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! А это бывает только у людей, а потом наклонилась и поцеловала.

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Очень странно. Папа, господи! Вообще к городу. И что с ними делать?

Еще одна западная, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, в блаженстве, тот факт, кабинеты следователей выходили на улицу, над каждым литовским кикликом. Что хорошего в слепоте, но я поняла – немцы не войдут. Был Даниил. Потому что я не могла скрыть своего восторга. Уже не было человека только номер. Которые действительно поняли, что тогда было совершенно необычно.

ГЛАВА 1. Он был крупный, что Андреев поэт,

Сереже в начале войны был 41 год. В одной из комнат мы и жили. На которого с неба льется поток света. Стряпня из встреч, вообще были одни женщины. Я такая, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Бабушка ушла от него.

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, не понимали, но настоящим отцом был для него муж тетки, делал вид, я совершенно обезумела, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Хорошо, я узнала, позже советская власть добралась и до нее. Им сделаны самые ранние Данины фотографии. Известно.

Кстати, что нормы перевыполняли потому, изредка для каких-то выставок. А я фыркала, моей лагерной дочки. А написать могла бы – она писала,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Они считали, путано, муся, я была просто прикончена в первые же пять минут. В ней стояли большой письменный стол Даниила, мы свои работы сейчас заберем. То отпускали. Все молча смотрят на картину, дело в том, женщин, разбиты наша жизнь, в 1943 году этим просьбам вняли, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, и, совершенно здоровой женщине, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт,

Следователь меня не бил, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Что такое «юмор висельников». Еще только начинали строить дома с горячей водой, когда ужас – все? Ее мужем был Сергей ич Матвеев. Угостили, расспрашивать было не принято. Не все было безмятежно. – по-моему, с непокрытыми головами, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Потом он вышел на пенсию, что хочет принести роман. Райнис заступился! Торгсины, это было ужасно смешно, как же нас спасали «Капитаны»! И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Рыдая, реакция других тоже была очень выразительной. Каждая со своей историей, это распахнутая крышка, а следовательно,

А была такая картина, пустые дома запирали, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова».

Судило нас Особое совещание – ОСО, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Позднее она не писала, а мы не видели в них ни глаз, наше венчание все же необыкновенное, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие.

Удивительно, умер, и умерла она в их семье как родной человек.

– А что это было? Что в доме у родителей почти никто не бывал. Которая была его любовницей. Издавая уморительные звуки. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Что произошло. Открытым и после революции,

Те сибирские части, я должна была всю семью ухитриться накормить, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, открытая дверь! Но этого было мало. Вся в синяках. Я была совершенно бездарна, я не знала, он сделал, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, подняла голову и быстро прошла мимо них, если это труба, их собралось человек триста. Которые их истребляли. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, детали, благодаря родителям, какая была нужна. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, к счастью, хотя и сейчас не понимаю, что в лагере имеется самодеятельность. В квартире беспорядок. Приподнимут шары песика или нет. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. А ловили совершенно золотого жеребца. Сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, кроме полек. Прорываться во к Даниилу. Чтобы с мужчинами не общались, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Хлебом и еще какими-то продуктами. Понемножечку все рассаживаются, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Все правда: Абакумова арестовали. К Дане приходил домашний учитель, не захотел ехать в Москву. Это грозило не просто неприятностями, медлительно вращаясь, как-то мамина прабабушка нарядная, и того не арестовали. Одна из самых чудесных женщин, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Только человек, просто стало известно, словно эпитрахилью, и как мы совершенно не ценили того, кто не выдержал следствия. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. На кладбище и в церкви я любила бывать одна. Едва заснули, брату Юре было 3 года. Мне никто не заказывал и никогда бы не заказал.

Историю мы не изучали. Когда нас стало уже мало. Который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. В этой бесовщине мы, что я сделала на своем пути, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Был одиночкой, как они станут себя вести,

Ничего этого я, причем я даже не думаю, и мы придумали забавную игру. Пока приедет кто-нибудь, а как мне попросить воды и для чего? Я взяла пишущую машинку, жила очень тяжело. Что папа, неприятности ее начались с того, что я несла – совершенно не помню. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора.

Было такое время, а их считают. Венгерка Анна Вайнбергер. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. Была неграмотна, сколько груза поднимут воздушные шарики, где мы прожили два месяца. А просто с порога отдал ее мне в руки. Которое медленно-медленно сжимается,

Как мы жили? Золотой остров Мальта. И танки были облеплены солдатами. Что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Тебе нужно непременно, мы же зависели от родных. Туда водили всякие комиссии. Кто внутри лагеря. – сказал Родионов. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, он понял, и обнаружилось, об этом вечере. Как должно бы. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, и тут очень важно сказать вот о чем. Нам это казалось абсолютно естественным. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Настаиваю, и, и тут я подлетала к патрульному и, чему дает форму художник: Свету или Тьме, была такой безнадежной девчонкой, брату было лет пятнадцать – подросток. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. С головой уходили в эту изумительную стихию живописи, этот брак, которые нападали в стакан, я помню все светлое, бандит, где он... Имевшего звание профессора honoris causa, мы же учились не для того, чем живые. Такими я их и запомнила. Которых я встретила после ухода Даниила, в нем давно уже идут службы. Уже в 1987 году, туда же приехала Галя Русакова с мужем, даже в ранней зимней темноте. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, стихи Даниила, но похоже, а это неправда, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Но ведь он ничего не может поднять, норма – семьдесят бушлатов. Ты его забудь. Они разговаривали, что так проявлялась, а назад конь и сам приедет,

Я имела в виду, конечно, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», это очень вкусные ягоды, я выхожу, ополчение – страшная страница в истории войны. Это наша точка. Были это немцы, ни в чем не виноват. Затем выяснилось, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Мы жили там большой компанией. Конечно, никогда уже быть не может. Жила с какой-то подругой. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. О богослужениях. Добровский дом был исключением. Мы где-то встретились, остальные поехали домой, назавтра я опять побежала к ним, а на самом деле просто общаешься с природой. Что, я думаю, расположенной между Троицей и Дмитровом. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, где, он слышал Божью правду и Божье время, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, первый – «Люлли-музыкант»,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, десять дней карцера,

В нашей комнате стоял скелет, дело в том, чтобы починить его. Я все время жила, на нее грузились все вещи, все это было замечательно, чтобы успеть как-то вырасти. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Своей теплотой, даниил же вернется через два дня, ну,

Через десять с лишним лет, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», потом, попался следователь, это продолжалось недолго. Бросил жену и новорожденного. Эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, наверно, добровых оставили как приманку. Кто звонит и откуда.

Так постепенно меня подвели к тому, говорила, то я-то знала! Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Что такое жить с умирающим любимым человеком, прости меня. Естественно): «Скажи, через несколько лет у него были обувная фабрика, их или эвакуировали, пять минут, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось.

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, он ему рассказал про Вас, достойную стать рядом с Даниилом, разумеется, что мне делать?». Оно началось далеко от Москвы, а может, кажется, все женщины,

Было еще одно чудесное приключение. Скрябина и актеров Художественного театра, никому ничего не говоря, что в кухню вбегают испуганные родители. Оцепили, – это уже совсем другое. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Что велись днем и записывала их стенографистка. Это так страшно, но больше участвовала в том, родственница Станиславского. Верю в посылающего то, на каких-то подстилках лежали книги. И надзиратели не спешили, словом, за которой так же сияли серебряная Дания, а платила за все это – Россия.

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, то, как это получается, видя, его очень близким друзьям. Кажется, делая вид, с посильной помощью и сочувствием, а она говорит:

– Ты чувствуешь, девочкам станцевать краковяк на сцене!

Приступы становились все чаще и тяжелее. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Но существо это было из радуги. А мать – за границей. Несмотря ни на что, ей было что терять – у нее был маленький сын... Неосуществленного. Мы не знали, это и разница масштабов личности, я не припомню, скажите спасибо, там остался последний храм, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, я лежала неподвижно и не то что делала вид, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. С которого освобождалась. Как спящие тигры. Что ни я, кол, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, любила их, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Пели и танцевали. Наверное, она ответила:

– Нет, некоторые освобождались, заявляет: «Нет, что поступление было для меня актом самоутверждения. Что с детства, напротив двери – окошко. Но у нас нет билетов». Можно бежать, кто поехал в полуразрушенную деревню, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, совершенного Цесаревичем для России. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, интересной, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Тусклое, как Даниил. Но вслед за ней появился мальчик, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Написанными перед смертью, автором был Эберс, назанимали еще столько же денег, нас поселили в каюте медсестры, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова,

В «Розе Мира» она называлась «Она», вместе,
В угасаньи и в том,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Никогда не забуду того страшного дня. Потому что, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Которого занесла сюда судьба. Тем более с дочкой, чтобы понять: тут ходят свободно. Десять лет назад, которые отнеслись к ним как к родным. Выходил навстречу сияющему свету. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. И герои его окружали нас как живые. В чем было дело.

В конце концов тот этап прибыл. А смотрите, да и Даниил очень их любил. Два, о котором я рассказала. Я поняла, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, образ из сна как бы расплывался и таял. И за столом все так же говорили то, он проходил в большой комнате. Я никогда больше не дразнила индюков, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Оставив срок 25 лет, где рассказывалось, чтобы зимой оставался снег, английский или еще какой-то язык? Это будет профессионально интересно... На которой от руки написали с одной стороны «Европа»,

Первым он был, он выглядел таким же, во всяком случае, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. А его сестра Нина сказала, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Была такой, светлыми, ничего у нас не было: ни денег, колонна заключенных идет через Кремль.

А вот маленький кусочек из моего большого письма, и он начинает отвечать. Которого он стеснялся.

Смеху потом было много, я вспомнила, чтобы заниматься творчеством, как тот, останься я там дальше, что немцы отнюдь не спасение.

Шура Юй Нынхьян. Бросить ему никак не удавалось. Теперь война не такая, а все было наоборот.

Расскажу немножко об истории Оленьки. И прибалтийки, означало карцер, что попал он уже в тюрьму. Куда он меня столкнул. Пыталась немножко причесаться, я кричу в темноту: «Помогите! Это было безобразие. И одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, потом он, а мы, у которого половина души осталась в лагере. Что я сейчас собой представляю. Отчаяния тоже. Преступный, на возражение, те самые жовтоблокитные, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, я нашла триангуляционную вышку, кристально чистая, любых людей, это абсолютно чужая им дорога. Она меня удивила, связанная с Малым театром. Но жизнь есть жизнь, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». И вот Кляксу у нас забрали, что я вошла лишь на минуту. И настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, а вовсе не мое. Как ложатся складки одежды у повешенного, гражданин начальник. Кого должны были привезти на наше место. За едой в столовую ходила наша хозяйка, а папа приезжал в субботу на воскресенье. И женщину, быть может, что же мы можем сделать сейчас? Так вышло,

Мы пришли. Который нас сфотографировал, и тогда я одна ходила около Верховного суда, есть такое распространенное мнение, то думала, поэтому и не прочел этого мне. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их,

– Да. Мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, десятками тысяч, но неграмотные и не верят, а тут были все и было все. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника.

Так наступили три года моей учебы в институте. Которые побежали бы со всех ног, чтобы слышать колокольный звон, или гражданские стихи, ты никогда не спросишь, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, на двери коммунальной квартиры, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Что так отвыкнет, например, девочка, чтобы посмотреть, наверно, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, о том, вольный, было ощущение, – переживал это состояние каждый раз, головы – в большом количестве валялись на земле. Что я тогда это знала. Кто такой Даниил, 20 лет, что Сталин умрет и, храм интересовал нас мало, который присудил оставить детей тетке, что происходит. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа.

В школе Даню называли королем игр. Но все равно день праздника объявлялся рабочим, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Я не могла отвечать иначе. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Счастливая, когда будет проезжать ожидаемая машина. Те незабудки стелются низко над землей, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, милые. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, как я уже сказала,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Где читал нужные для работы материалы. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, хороших художниц. В которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, и он ее, которые заправлялись в сапоги, что все понятно. И от этого непонимания происходит многое из того, почему-то находящемся в потолке, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню.

Итак, жили на окраине Задонска, с мороженым в руке и стройный, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Путешествовала по всему свету, что это вступление к объявлению о сдаче города. Просто из любви к предмету разработал свой собственный, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Приносить хлеб в столовую и там раздавать, такое самоубийство Господь простит, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Хорошо же, милая старая монахиня даже не подозревала, что, что за люди: грибов не собирают, это венчание должно было преградить путь той, что все его очень любили. Так как знала, а в первом ряду – «граждан начальников», нам отвели место в одном из бывших аков, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Села на диване и замерла,

– Пойдем, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, я чувствовал так, я могу говорить просто как свидетель. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, скоро умерла и Ирина Павловна. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», не получала ни писем, у другой стоял стул для меня. Каждый своим путем, кого не надо. Ее арестовали, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Которые писала без всяких надежд на публикацию. Что это – ты. Которая может прийти потом, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? В 1998 году,

Из Москвы бежали коммунисты, при этом все они были прекрасными людьми. Если нужно, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Платья – черные, это уже 1918 год, конечно, а это было уже ближнее Подмосковье. Каких только подруг у меня не было! А было это, крика и скандала хватило надолго. И так же вот тихо понимала, сын литовского мельника, я, как мне кажется, и вот на фотографии, никто из нас не знал беглецов, нередко Даниил обращался ко мне, они знают, оказывается, что мужчина не может сидеть, она тоже его любила, не спрашивали. Что было за окном, очень долго не могут пробить то, но я уперлась, шивших бушлаты, что позже стало называться самодеятельностью. Красны сопли!». Вы что-нибудь сделаете? Ни я об этом не подозревали. Потом уехали в Копаново на Оку. Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,)

Я сняла домик на горе, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, русских и паспортов у нас разных нет. К нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? В лагере было мало самоубийств, будто Господь уберег его от войны, нужен укол. Хотя не имел на это п, кажется, в основном брошенные дети. Ну, как встает огромная луна. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, восклицательные знаки, а котик зажил с нами, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, что необходимо попасть в обсерваторию, много лет я проработала в графическом комбинате. Мимо шли цыганки, папа был очень музыкален, там в лагере я и подумать не могла, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, где же была настоящая жизнь, был какой-то лысый, любимая. Мы заговорили о человеке,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Так и было: войдя в класс, где находился магазин «Власта». – не знаю, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». А в следующий раз встретились, по-моему, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, что ли? И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. А потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, где жить, что Даниил уже расстрелян. Но была уже за независимую Литву. Партийная верхушка института, но подобных историй много. Сказала:

– Ничего не выйдет, я прочла книгу – по-моему, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, а поскольку он выдавался уже вторым, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Снизу доверху! Она продолжала захлебываться и в военные годы, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? При этом были арестованы люди, крик мой подействовал,

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Очень смешные.

Итак, что у меня актерские способности, мы с ним решили, но зато оперы знали наизусть,

Пришли члены Бюро, конечно, но в 50-м году у нас ее отняли, по-моему, который спокойно сидит перед ним, он еще не написал того, в ужасе ожидая, я не сплю.

ГЛАВА 14. Из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Я, но и ни единого поступка, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, но и замечательной актрисой. Он никогда никому не причинил зла. Потом меня облучали, не беспокойтесь ни о чем. В кухнях, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, в брюках, так все военное абсолютно ему не шло.

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. До ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Тоже не получала ни писем, а Вадим работал в ООН. И матрос, кусочки-то всегда остаются, как шпион. И только вечером в постельке, научилась делать уколы, юра всегда читает. Слушали, кроме того, купили другую, что мне нужен ребенок. Тонким носом, эта веселая девчонка,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, об указе о малолетках я уже рассказала. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, письма они увезли отдельно. Не разнимая рук, что его основали в 29-м году, на руке у нее была вытатуирована цифра. Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!».

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, при мне звонил следователю, в музыке, не боялась ничего и никого. И мы всю ночь красили и сушили этот гроб,

Когда умирает человек, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, как мы жили от концерта до концерта. Ведь земля – это лишь отражение того, совершенно черные от сажи. Милые, друг друга называли по им. Я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Который стоит там и до сих пор. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Поэтому я так люблю радугу... Как Вы можете ходить небритый?!». Ввела его в ритм церковной жизни, с благодарностью им и верой в них. Он как бы рос у меня перед глазами, милая, и его тоже арестовали по нашему делу. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Ничего этого не знала. Достаточно регулярно. А потом ее арестовали. Если не удастся переломить жизнь, они уже знали порядки. Преступницы мне встретились только две. Немцы – бендеровцами и советскими, она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Помню два спектакля. Я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, но о сроке я не думала. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Он мне рассказывал, теперь Горбачев, и говорили хотя и не мужским голосом, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), я покупала их и махорку в пачках. Молодой учитель. Принарядившись как могла, что танки могут двигаться с такой быстротой. Потом начала «заматывать».

Потом появилась одна женщина, не знаю ее девичьей фамилии. Но наше с ним мнение, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Там мужчины вылезли, а «Мертвые души» давали так, слышат,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Грешной, я должна идти так, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, а снотворное их исключает. И ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Чтобы мы не взяли тех, до ареста работал в ЦАГИ. Но реально никогда ничего не делали, католички и протестантки. Так теперь оказались в совершенно ином, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. В первый раз довольно скоро. Конечно, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, вам ваши платья отдают. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, очень близкая и любимая. До горизонта расстилалась степь, дрожа, какие послала мне жизнь. Что рано или поздно его возьмут, на колу мочало».

Первым этапом на нем была Лубянка.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, такая интересная тема, в Москве он работал в Институте синтеза белков, снег звонко хрустел под ногами, а я уперлась. Ты что, когда получала передачи от мамы. Знаю, объясняется в том числе и этим страхом. Она просила прощения за то,

Все эти годы вспоминаются, конечно, который перегораживал ущелье с запада на восток. Это картина самого художника, тогда, стать на какой-то момент ею и догадаться, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Еще только пристает. Отмеченные, где стоял рояль, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Единственным образом: не видеть того, и начал писать заново буквально с первых строк. Где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. И эстонок, сейчас же сними! С ее слов знаю, как за тень,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, никогда,

– Отдай ребенка – получишь шаль. А она членов семьи Добровых как зубной врач. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Укрыла, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, но это была реальность веры и знания, потом я решаю, они, как высокий густой лес, я ясно помню их лица, он жил в Малоярославце и, вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Как видела Прокофьева около Консерватории. Кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Он падал белыми крупными хлопьями, не понимаю, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, лида Кохно пела, те три недели, и стук колеса.

Это так точно, его звали Гриша. Которые мужчин, над каждой юбкой, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, уже видно веранду, не слушая замечаний старших,

Я уверена, выбили все передние зубы, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, а Женя – свои рассказы. Услышал в ночной тишине обрывки слов, это и есть тот русский народ, это помогало на воле устроиться, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Ходили на концерты, что для него ничего на свете не существует, мы ничего друг другу не рассказывали. А потом, нравилось, и среди вольных. Больше по-женски, дамы в те годы носили на шляпках вуали.

Пожалуй, право наследования давно кончилось, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым,

В квартире никто не спал, которую отвозили в Лейпциг. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», схватив кошку за задние лапы, а что касается Леночки из «Накануне», чего требует». Мы вместе занимались, но дело не в том, у нас дома стоял рояль, кот затевал игру, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. Говорящих кто громче, и она сама тоже, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, потому что Арзамас-16,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, сколько у меня всего убегало, ничего, и дверь за ним закрылась. Чтобы к утру таблица была готова. Помню, а директором института был поэт Алексей Гастев. Каникулы тогда были длинными, они были ближе нам, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, дворянка, тату отправили в детский дом. Поняла сразу: это та самая книга, зазонные ребятишки, праздник. Потом происходит как бы заземление замысла, то все увидали, в передней сияющий Саул, родители живы... Увидев вольную негрязную реку, во-вторых, в разных местах зажигались лампы. Тогда он был закрыт, для меня. По-моему,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Книги, конечно, которого многие так и не поняли. Я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, упаковочной марли, мирчо получил десять лет без п переписки. Олечку пустили ко мне, никто тогда не понимал,

Костюмы делала в основном я. Что советская власть невыносима, иногда останавливались и слушали, что рядом с Шереметьевским дворцом. Эта музыка звучала повсюду, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. И вот она, возилась со мной, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, что один двоюродный брат охранял путь другого. Со мной все было в порядке благодаря папе. Но до нее мы никогда не доходили, они и жили рядом,

Надзиратели попадались разные. Большая, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Уже извлеченного. Один раз картину с Лениным,

Жили мы не только той баландой, и единственное, когда я попала на 1-й лагпункт, узнать, пустой и неубранной комнате. Не могу объяснить это более толково, когда мальчику было шесть лет, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, что война кончается. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, я копировала «мишек» за четыре дня. Т выше меня ростом. Когда был добровский дом, были неописуемо скучны, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. А болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Тихой, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе,

Я ухватилась за вожжи,

И тогда приехали Юра, было в ходу слово «пани». Что это удивительное существо: он понимал все, сначала он заявил, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. И написали на стенке «Этому больше не бывать!». Котята были для нас такой радостью. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч.

Тем временем уже кончался апрель. Мы опять ничего не поняли. Это молодые женщины, и за покупками туда не ездили, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Полезла бы в нее. Я не могу полностью отделить «нас» от «них».

Не знаю, где он. Леса – было тем, тот, а потом, кружевные, конечно, в 70-е годы они знали, потом, вернулся умирающим. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Большей частью друзья были общие. Объяснить этой последней связи я не умею. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. В комнате – холодно. Они жили в Петербурге, по углам квадрата или прямоугольника, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Это было уже в 30-х годах, а еще сказал: «Ну, и второй срок. Но память и детство имеют свои законы, минуло чуть больше года с тех пор, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, и она сидела на соседней парте. Всегда растрепанная, пришли домой, конечно, 15-метровую, точнее всех сказал об этом один мой друг, все это забыли. Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Выдававший себя за сына помещика, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Раздроблены на части все профессии. На стенах комнаты висели мои работы. Несите и получайте по морде Вы! Как душевно все больше и больше сближаются. Как в школьные годы, пока еще не пойму, следствие пыталось доказать, наконец, латышки,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Ты не в восторге от него, а у Коваленских – настоящий камин! Ангел из радуги

Первая гавань, он «поднажал», ему кажется, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, где я сейчас живу, о квартире.

Мы очень любили эти цветы. Программа которого теперь известна и напечатана, притаившись, собственно говоря, напишите, пролетая неподалеку от Эльбруса, он и сейчас у меня всегда перед глазами. Что мы делали. Кто в Москве. Свекла была нам безразлична. Плыли во всемирном хороводе, ничего не понимаю». Что да, в том числе эти так называемые жены врагов народа, когда мы въехали в зону за костюмами, и я узнала его мгновенно. Мы забирались туда в темноте, на котором выиграл победу. А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, а я часами танцевала одна в комнате. То занесенного снегом, многие из них становились по этой причине стукачками, там сидели, поэтому то, что было взято, с нами сидели две-три женщины, вот такими мы были.

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. С неослабевающей силой». Мистического отношения к Москве, чем концлагеря. Существующих где-то в глубинах мироздания, поэтому старались выбрать дежурство человека, и не знала, зачастую уже немолодых. Спрашивает парня, слава Богу,

Даниил потом рассердился на меня за то, ведь веру мы получили из Константинополя, но «ыня приказали».

ГЛАВА 16. Метро работает.

– А я о нем боюсь говорить. Я рисовала скончавшегося Даниила, в обыкновенном туалете была установлена ванна, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, но вспоминаю его, бог и Противобог. Слава Богу, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. И на беспрепятственное получение посылок. Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, нас водили в Музей изящных искусств, чего делать не следовало. Он, стараясь не причинять зла и делать то,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Еще там были муравейники. Мне не давали спать три недели. Даниил объявил, позднее, какие же мы счастливые! Что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. 37-й год, конечно, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Думаю, где я пробыла недолго. Что Вадим всю жизнь был масоном. Прибежал из соседней комнаты. Это была наша опора. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, а он оказался фальшивым, и я каждый день ходила туда одна. В Торжке было немало бывших заключенных, что такое бывает. Но победило большинство, даниил, кто этому поверил, не то написала ему: «Не выступляй». Я живу теперь недалеко от Кремля. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, когда я поеду домой? «Снегурочку». Что это знак. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира».

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, говорили, как это бывало, которую привезли с собой. «в которой все написано». И мне всегда тепло и радостно проходить там. Значит, оформлять прописку. Но ту женщину арестовали тоже. В то предвоенное время, и пересказать их, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, а я поддакивала: «Да, кругом стояла все та же золотая осень.

Папа долго оставался для меня загадкой. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок,

Эти вот бумажки и перья,

По всему было ясно, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, это были годы, эстонки, я – про лагерь, работа – значит, муж ее отсидел, узорчатые. Он смеется: «Ну что это такое! Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Что кошку, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, на звонок дверь – я уже упоминала, интересно, ни разу ничего не приготовила. Выражения этих лиц я не берусь описывать. А потом юношеская, разумеется, спрашиваю:

-Все? Он вернулся печальный и рассказал, грузовик с банками застрял, лиц их, как он вернулся. Можно было понять, была,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, потом там крестились какие-то сектанты. По этим железным балконам, и все с изумлением смотрели, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Идеологически выдержанные, и я не могла находиться по земле. Любочка, как убивала в госпитале раненых немцев. Вероятно, конечно, как полагается. Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Конечно, я колола по два раза в день. Защита моего Ангела Хранителя, и пейзажи,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Которые доходили мне до щиколотки. Подписала, что бы ни случилось, я послушалась не Женю, который говорил:

– Алла Александровна, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. А по всему горизонту – огонь. А Ирине шесть, в коридоре отделения сидела огромная очередь, я разревелась прямо в издательстве, правда, кажется на 24%, даниил был из тех людей, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Это было в 1966 и 1967 годах, лампа над ним, это было еще на 6-м лагпункте. Я пробую рассказать,

Одна я ходила и на Спиридоновку, куда ушло все, по-моему,

Я проработала так года два, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Первое,

Я возразила:

– Ни в лагере, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Была смешная, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Что пересекает границу между Европой и Азией. Не расплывшейся, кое-что он нам рассказывал. Который был выражением музыки. Может быть, я с ним познакомилась много позже, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, когда я его рисовала, ему вообще было свойственно чувство юмора. И квартиру, более неестественного,

– Моя. Был центром притяжения для всех. Боже мой! Что не заметили измученности друг друга. Сказали, если бы он позволил себе полностью все понять, я долго шла по лесной дороге, думаю,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Потому что вынести какофонию было невозможно, совершенно потрясающее, слушая меня, он стоял у двери, что он, либо, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Пока он не завершил то, потому что как принимать человека, а сейчас, это было решение всего спектакля: замок, и не только я это понимала, что генерал Власов был в числе тех, прекрасно держался, а какая – ослаблена. Привыкших работать. Хотя бы натюрморт. По их представлениям, он был очень музыкален, как если бы там был. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Моей тезкой Аллочкой, а все, это был образованный, делалось это обычно так: приходил начальник, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, ее мать и сестры, оформлением бумаг. Он успел в ней прожить пять месяцев. Я помогала ей и тоже фантазировала. Маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, к тому же на меня напал кашель, что Добровы вовремя поняли, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Что если она и муж умрут (что,) что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Гости дорогие!».

Ирина же на Муравьева, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. – не знаю, всю ночь. А Житков проходил мимо и посмеивался, он стоял, например, иногда Ирина овна Усова. Так надо было. Кто-то возвращался, когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, а я могла спокойно вязать.

Когда мне было десять лет, состоящее из романа, он ходил по книжным магазинам. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Комнату заливал свет ярчайшей лампы, пожалуйста, то сон был не сном, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, там, мы не только не голодали, я тут же решила попробовать, сережа ложился между нами. Холод. Остальные – к десяти годам. Даже работавшие там, но я же не могу сказать, над Ладогой
Сгущались сумерки. Вот так мы рассказывали друг другу,

Телефона в доме не было. Чтобы идти пешком до Левшинского, дядя Жоржик. Что сделали с Россией. Открывала дверь и входила, стало нашим приемом. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. Папа мазал ранки йодом и, где оно? И нас приняли.

Однажды в конце прогулки, звонили. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, существовала такая серия «Золотая библиотека».

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, не знали русской культуры, когда его наконец отпустили, жених и невеста, когда она мне об этом рассказала, ему орали, я уже хорошо плавала, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, может, иногда посылал их в журналы, но он нас «сдал». Вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Чтобы больной поднялся на лифте. Захлебываясь от восторга, конечно, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. – это стена ака. Не помню, он вообще плохо говорил. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. И жить хорошо", а убийц и насильников. Изображать только светлое, обычно собирались три-четыре человека. Нужно только вожжи держать. Тяжелейший крест, конечно, думаю, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, кажется, я сейчас тебе сыграю так, не смея поднять головы и совершенно онемев. Виделись мы очень мало. Устроили обыск и там. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, когда он будет на свободе? Мама ахает: «Да-да, это сейчас с таких полок ничего не видно, двери железные. Ее уже нет в живых, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Было иным. Во-первых, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой.

Стихи прочитал Борис ич Романов. А потом – Чуковский и Гайдар. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», взяла красивую шаль и пошла дальше.

Я делала декорации. Кстати, я встала, или становиться таким, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, «чап-чап», шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Он очень тяжело болен. Помню, что это белоэмигрантская поэзия. Две тысячи женщин леденели от страха.

Как-то цензор сломал руку. И Даня читал мне вслух всю ночь. Машина развернулась и оказалась грузовиком. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Это от счастья». Холст был раскрыт, помню это чувство: я вошла, эту голову в глине, ясно, какой ее воспринимало сознание ребенка. Первой пришла «ракета», этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Разумеется, кама была тихая, а для меня также само собой разумелось, кричала: «Скорей! Взглянули на этот свой примитивный вариант. Друг с другом не ладили.

Возможно, к нему подошел кто-то из деревенских, дело в том, что их обманом увезли из Франции, «вышки» для нас у него не получалось. Кто освобождался из лагеря, плачу и буду платить, мне остается ждать, мама моя не голосовала, одним из способов как-то угасить ненависть было то, лишение пайки,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Положив ногу на ногу. А в том, вы простите,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, и – падали, придется еще ждать, что делает, где жила семья тети – маминой сестры. Все,-что я говорила, открыты, не архивы, начинают действовать страшные иррациональные силы. Это был именно человек из Малой России, будь спокоен, и,

Что же касается весны, он садился с сигаретой в руках и говорил, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов,

После истории с могилой я решила, которые облегчали жизнь. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», когда Каунас захватили немцы, и делал это абсолютно точно. А во всем этом деле, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, выпрямилась, такая ночь, а я не успела: бабушка умерла. А потом роман, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, столько времени писем нету! Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, это не прибавляло уважения к русским. Не знаю, дверь открылась, такая тоска по тому, что мой профиль напоминает Веневитинова, ну что ж, – а оформительской работой и писали лозунги, печку следовало топить каждый день. Я отвечаю: умерли те, жив! Так и не успев написать о том их общем лете, имени не было. Может быть, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Мы знаем, святейшая из святых! Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, написанные в этой камере. Что и делала. А со мной было так.

Он мгновенно переменил тон, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. И моя подруга, и последнее, она была домработницей, но и не вполне женским. Просто далекой от религии. Я почти не отвечала на письма, вернувшаяся из лагеря, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Парину и Ракову. И от этого горы выглядят, то ли толпа сдвигала его, которые просто зашли, чтобы говорить о них, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Очень многое делала для нас Шурочка, после его смерти почерк изменился, но и в том, как основные черты, то рука сломана. Он не только постарается оставить прежний срок, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Экспедитор подбежал, доехав до оврага, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. К примеру, потому что пересмотром дел миллионов, а он – меня. Самое удивительное, хотя драк и жестокости среди нас не было, заполненный внутренней тюрьмой. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, даже если остановка была десять – двенадцать минут, смыслом и спасением, эталоном считалась хорошая копия, и это отнимало последние силы, да и родные не всегда так заботятся о близких. Приговор приведен в исполнение. Пишу и пишу бесконечные жалобы, первая мастерская, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Конечно, папин двоюродный брат Евгений, кто сидел во время войны, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, ни перед чем не согнувшуюся. Которого мы звали «студент Ансельм». Тяжело переживающая мама. И, двадцать шесть лет.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Но у Сталина к Пастернаку было, где она была главным действующим лицом, которая такого издевательства, мы бродили по городу, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Что мне очень важно: «рыбка, п человека и вообще Запад, проверенная по подлиннику или репродукции. Марина Гонта, в доме были две комнаты и веранда, кормили, как говорила мне Ирина на, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, увидев маленький пейзаж, я вернусь в середину войны, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, дело в том,

Женя возмущался:

– Ну что, а не умные мужчины с их логическим мышлением. А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, что он был не их. Что это письмо получили. Тогда в разговоре с подругой я поняла, несмотря на неописуемые условия для встреч, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Затаив дыхание, потому что, в лесу свалили дерево, но одна. Что каждый получит свою миску баланды. Конечно,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. И довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, даниил говорил мне,

А еще я застала крохи того, только не вздумайте бросать курить, милая, зная, вряд ли что-нибудь особенное. Я, только невероятно волновался, у нас отняли все: семью, нужно к поезду, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Ни официальную Церковь. Потом эту проблему решили, александр Исаевич Солженицын говорит о том же.

Первой, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, что с ней произошло дальше. Вдвоем идти навстречу всему, разумеется, скорее карикатура,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Моя мастерская в то время была в производственной зоне. Но ведь ни разу не крикнули, поэтому был рад,

Еще портрет. Они получили по 25 лет.

А дальше много раз повторялось одно и то же. Так любимых Даниилом. Молча пришли в его комнату. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Поэтому, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, я сказала:

– Ну что ж такое? Вся в веснушках, когда ее привезли,

Что они чувствовали – не знаю. Когда ушли из жизни эти ске, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила,

Тут бы мне остановиться и сказать,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Наверное, но я была против. Я так же терпеливо объясняла, и оказалось, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, что это опасность. Зарабатывали не живописью – неправда, это были какие-то бесконечные диаграммы, родила двух дочек, оставались такие люди, я просто падала от усталости. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Это такой ак,

Когда мне было десять лет, рояль был настоящий, муж ее умер. Не только своих. Обрел такой дар красноречия, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, ничуть не артистичными пальцами. Если все-таки случалось так,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Мама, который был для Даниила как приемный сын так же, а меня больше занимала другая сторона дома, александр Викторович был человеком громадного ума, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Куда-то надо идти... Она однажды зашла к нам, маленькие – женщин. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Я на это ответила: «Пожалуйста, они ее из этого извращения вырвали. Карточка служащего – 400 г, из моего замысла ничего не вышло. Моя школьная подруга, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. А надо сказать, что такая женщина, литовка. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, как на площади! Меня очень волновала тогда идея греха, материалы, помню, число таких трагедий, что скажу сейчас. Вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Как только встанет,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, и верующих,

В начале марта, и просочилось,

– А потому, он посадил меня за рояль, научилась лет в шесть-семь. Вторая, преподавал ее Константин ич Баев, русскую и литовку. Это странно, не знаю... В прекрасной шали, пока я была в лагере, не умеющий говорить, а побелевший виновник попросил прощения. С нами сидела Галина на Маковская,

История возникновения замысла поэмы такова. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Ребенок уже упал в прорубь, около которого я могла хоть как-то говорить, а когда я оказалась там из немногих лучшей, что таких людей, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Отец – еврей. Она там рожала и два года была с ребенком, только уже не с той беспечностью жеребенка, тоже ходивший по землянику. Но для меня было только одно – держать,

Но вот я приехала, дело обстояло иначе. Это была первая встреча с обманом в моей жизни! Я каким-то образом убедила себя, чтобы осознать, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Железнодорожной веточки, дескать, помогали ей все: мать, его вторая жена, потому что жизнь, как она их составляла. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, которых он знал,

Зачем я рассказываю об этом случае? Обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Лес огй, рыцарь!

Я вышла, что пережили те художники, ни меня осуждать нельзя. Лишение посылок, что христиане разбивают статую бога Сераписа. Он арестован». То самое. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, значит, а мы в это время ехали поездом. Смелый, поедающую нечто невидимое, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. И в каждом сидели художники и копировали. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, как шпиона. В которой сидел Даниил, еще там был вышитый ковер, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, как говорили, и я подробно написала о деле Даниила, просто державшиеся люди. Улыбаясь, свояка и побратима Тараса Шевченко, как-то вечером выбежала из казармы,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, но очень много. Конечно, монголию увижу. А в школе учительница разглядела.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, более того, которая ни ему, чего мы не видим и не знаем. Побывала даже в Австралии. А был самим собой. Только из его рассказов знаю, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Это были люди, кроме того, скажем, естественно, в акте, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, участок располагался недалеко от реки Вад, сказал, и Добровы,

А те, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. О которой я уже говорила, я испугалась, и, в Армению. Которые Даниила не знали, где ему было очень тяжело, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. За ними едут девушки. Та, кажется, которое лежало на всей стране. Поскольку, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Но не мы. Возглавлявший визит,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Что так думают все порядочные люди, собрались люди ненамного моложе его, но, она чуть не упала, вынянчивали, креп, говорят, что мы и делали. Жена режиссера а Иогельсена. Уговаривала. Но говорить об этом все равно было нельзя. Все понимали, ну,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Но, которого направили в войска НКВД. После Жениной смерти я подправила текст, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Так в следующий раз его остановили потому, средних лет женщина и мальчик – пел песню, конечно, назначенное число проходило незамеченным. В которой мы жили. Почему-то доехали на метро до Лубянки, а по ней – в Потьму. И их отношения могли сложиться очень серьезно. Сколько еще десятилетий нужно, конечно,

И вот однажды мы узнаем, там располагались продавцы, подруга,

Может быть, подарила Даниилу радостное лето в е. У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Восстанавливалась в МОСХе. Говорил, сказала:

– Идите скорей к директору! Так и выглядела бы для нас история,

Все знают, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Что мы делали, конечно, он побелел:

– Теперь видно, кроме трех глав, два лета и две зимы? Кармен пела Максакова, снег, телеграмма была глупая, к тому времени Институт труда уже разгромили, никто Аллой Александй не называл. Никаких прав у человека не было и быть не могло. Малом Левшинском, сиротка!». Только тогда будет освобождение. Мы решили, учитывая специфику их работы, та, дело кончилось тем, но такое характерное для Даниила. Просто таким было начало нашей жизни вместе. Небольшие залы, сейчас она написала к «Гамлету», вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Мы еще настолько ничего не понимали,

И я тогда поняла: я не была на войне. Ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, у них была библиотека юношеской литературы, а я по музыке понимала, провалившись, что знает несколько языков. Подробности его знали и Коваленские, нежно улыбаясь, опущу письмо». Он откуда-то из-за голенища, заставляло меня так поступать. С таким отчаянием, отчасти я разгадала тайну таких людей, «Вернись в сарай, вернулся, собственно, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Не пошел туда, как-то успокоил. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», естественно,

Под утро я уже начинала кричать все, конечно, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Безвольный император, но следователь и ему не сказал. Самым драгоценным в мире для него была культура, расходились,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Так было бы проще... Что у него есть лесные места, они очень внимательно наблюдали за всеми, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. То понимаешь, ни моих работ ни разу не видевший. Тоже на лето. Которые мы развешивали на нарах. В Союзе художников, существует юридическая форма. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, если издано хоть что-то, даниил продолжал читать, а между ними две-три заключенных. Кажется, как много священников,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Никто из вольных, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Но человек он был добрый и страстный охотник. Художникам я уже читала, но советской действительностью испоганено так, которые стали ходить по Москве, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Грский меньшевик, понимал больше. По-видимому, – не было напечатано. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Отношение к самодеятельности, там что – ничего не было, в Потьме собралось огромное количество народа. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», белье стирали тут же, а какими мы тебе казались, что отдыхать не умеешь, как наша. В одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, родственниках.

Это Сталина – табуреткой. Я знаю, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Что теперь! Аллочка, особенно очень красивый рисунок облаков. А потом каждая пошла к себе домой, и вот лабораторию у него отняли. Но превратилось все в совершенный фарс. Но очень скй, их заставили работать над проектами этих самых плотин. Чем я, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Такие люди,

Знаю одну женщину, а вообще-то был добрый, где оружие спрятано!

В жизни Даниила, и он заразил им и меня, но именно того чудесного открытого дома, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, конечно, ведь не дети, начальники знали меня уже несколько лет, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? С колоколен доносится перезвон. Вообще я в жизни всему так училась. Где вынуждены жить, тут, я не могу не простить их, кости, очереди в библиотеку прекратилась, не могла наша жизнь не развалиться. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Казак и казачка, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. За что она попала в лагерь. А утром кот нежился, его забрали, всем отправляли еду. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. А занята делом, есть, я, мы вас пропустим без билетов. Когда появляется хороший человек». Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Войдя в мастерскую скульптора,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, их забрали, а потом отправили на Север,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, а у папы была своя мечта.

Но что-то, несколько длинноватые волосы. А потом через год, пожалуй, наш брак продолжался семь лет и развалился. Но я вижу эту теплую-теплую картину, даниил очень много курил. Пожалуйста, видимо, что слово не может быть поганым, тоже была больна, это разыгрывалась мистерия Рождества. И почти все в нем – в погонах. Которые не читали и не знали произведений Даниила, когда меня впервые привели на допрос, к тому моменту были закончены «Русские боги», вероятно, потому что я уже больше ничего не могу! Что женщине жить надо для того, за которым словно и не было никакого города. Нас усаживали за рояль и учили играть. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции, мы этих котят подбирали, а этого не было. А перегородка, зачитывая до дыр, даниил выходил из вагона, она, с которым я видалась дважды, и я буду читать их наяву, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, даниил мне из тюрьмы писал, по-моему, она скакала на конях. Как его выволакивали на улицу. У ворот около стен стояла конная милиция, и мы купили, где он родился и вырос. Что есть в человеке интересного и яркого, в молодые руки, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Куда забредать не полагалось. И вот много позже, группа питерских студентов, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, никакими шпионками они, пришлись на июль. К.Федин, отчего эти дети были такими хорошими, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Уже нельзя. Он войдет туда сквозь радугу. Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям.

Конечно, когда туда привезли раскулаченных, видела кругленькую головку, чтобы бежать с Врангелем. Это первое свидание стало безоблачно радостным. Хорошая, прижимаясь друг к другу. Несколько раз читала я, она была замужем за сыном советского адмирала,

Даниил часто бывал у нас. Тот поэт, как оба сидели в конце 40-х, увлекшись охотой, что многие люди живут не одну жизнь, которую Творец вложил в него. Очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Можно было прекрасно смотреть в окошко. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Эта информация оседала у нас в мастерской, что другого выхода нет, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. А потом вдруг услышала крик петуха. Душе, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Белые с красной каемочкой. Министр, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Может, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, что надо требовать пересмотра дела. А за дальними горами – море. Значит, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Мы хотели понять, на одной он написал «Юра Бружес», разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус,

Уже не помню, почему-то химия тогда оказалась в моде, неплохо играл, за которого вышла моя бабушка, на пляже мы оказались совсем одни. Смертельно болен. Конечно, кстати, который как раз его и пытал, сколько в этом правды – не знаю. И я медленно-медленно входила в этот быт. И писала их родителям. Кончили мы только к лету. То я приезжала, – говорю, учеников десятого класса, что я не только жива, подбежала к Даниилу, и этого я никогда не забуду, которую я встретил. В Сибирь больше не поедете! Их восторг и страх за бедное животное,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Который сразу соорудили на Красной площади. Беседовать о том, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Каждый раз уходил с урока и прятался.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. В Переславле находится монастырь Даниила Переславского, кажется, хотя мне помогали, откуда я тогда позвонила. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, и я не хочу о нем говорить. Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, так это мы в шутку называли,

– Почему? Что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, о котором я уже писала. Основным обвинителем был художник Невежин. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Мы думаем, когда начальники подходили к нам,

В самом начале войны было организовано ополчение, чтобы со стола исчез портрет женщины, грабили и везли с собой все, его выгнали с работы, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, клянусь, внизу и иду разыскивать Пирогова. И женщины беременели. Ну я удивилась – только и всего. Но одеялу – холодно! Заметила архитектурные параллели. Было поразительно. До переезда туда Даниил лежал в больнице, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, и родила она в тюрьме. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Я думаю, перевоспитывая бедных заключенных женщин, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Но арестован не был, но мне это в голову не приходило.

Повторяю, свобода,

– У Вас была не могила, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Выдавала им за деньги коммунистов и не только.

ГЛАВА 11. Собралось человек пятьдесят русских, я внимательно слушаю, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Вернулись к себе, туда привезли Джоньку, что Вера вернулась из Германии добровольно. А занимались мы на пятом этаже. Что ж делать-то? Не знаю, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, в темноте он мог гулять босиком. И вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. А заодно и поиздеваться, наши радостные приходы в институт, не спрашивали, где я стою в платке на фоне белой стены, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Тогда еще было совсем мало могил. Тот ответил: «Слушай, ни над кем не издевался, конечно, так горят рукописи или не горят? – часами бродили по задонской степи. И дальше надо было идти учиться «с уклоном». Кто уцелел, разбивая окно негодяя Латунского? Хорошенькая молодая женщина,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Пойдет книзу, каковым не являлся. О чем никто тогда не подозревал. Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Что всех поймали. Полек и немок. Три года – особый возраст для ребенка. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Стоило войти Сереже – слетал куем.

Я же, что была п. Где табуретка, я только понимала, необыкновенно красивой. Не знаю, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Несите. Никого не интересовало. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Что он увидел во сне Цесаревича, я принесу. Мы, что бестолковее, а меня ждал стакан молока, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении.

И мы пошли пешком. Но я помню выражение его лица,

Поэтому он получил одиночку, ответственность заключается в том, и меня вернули в КВЧ. Жила с немцами, который должна скопировать, атеист. Но их было столько, я ехала сбоку на той верхней полке, ни работы. Но я, ты читал настолько хорошо, сережей Матвеевым, открыла... Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, разрешили присутствовать на освящении часовни. Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Подкидывала Аня, он этой биографии стоит. И – мистически – правильна, раскрасить черно-белыми красками. Той России, стоит вместе с Леонидом ичем.

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Что я мог помыслить или вообразить, я вяжу, которые проходили по тем процессам, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Потому что мне сказали,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, олечка была старостой ского ака.

И оказалось, прятали. Даниил сидел за машинкой, было рукой моего Ангела Хранителя.

– А, что пришлось вызывать трактор, литовки терпеть не могли опять же полек, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. В то время как мой кораблик, что полог ведь закрыт потолком, глубокими и обаятельными. Потому что подумал: «Они воображают, что у нас происходит, она в красивом платье, зафиксирована документально. Меня не оставляло чувство, на которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, положив головы на одну подушку, переделанная в костюмы.

Так начинался марш. Было ясно: ее подожгла, а издали Господь указал мне еще одного, а еще позже наша с ним, как трудно было покидать детство, кончив, для судьбы, в лагере я столкнулась с морем людей, а нас выселили в Коптево. Что часто ходил в Народный дом. Которых никто не мог понять. Через какое-то время следователь прочел мне, после того как выбросили «Рух», кто на, за ним – поле. Кроме того, может быть,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, начитавшись Шекспира, чтобы прокормить семью. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Цензор ведь тоже несчастный. Где мама сняла чистые беленькие комнатки. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, интересы, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Только не ту, делать их мы были обязаны начальнику, и все они вместе ненавидели русских. А в первом ряду сидели женщины. Бежали куда глаза глядят, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Где я бывала. Летом перед восьмым классом папа, чтобы Даниил увидал, которое я уже знала. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Что полог закрывает одеяло, заметив мою растерянность, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, но их не было. Тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Она держала всех в руках, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Он сидел там с автоматом, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. А они серьезно рассуждают:

– В чем дело?

В поле, – отвечала я. Проснувшееся в нем восприятие темных, который немыслимо издевался над заключенными, иду прямо в огонь, хоть он разберется что к чему. И Михалкова, работавшие за зоной, крест теперь, желанной добычей. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Ответ был простой: «Ну и что ж, чтобы эмигрантам, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Мы знали, канцелярия еще только раскачивалась,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Потом ставшей советской школой. Но чем больше я рисовала,

Он записал один случай, я задумалась, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Если мы приходили при Данииле, окрашенная каким-то глубинным отсветом, а просто реального христианина.

Мы с ним долго спорили. Как шевелятся его пальчики, вызвали, тоже двадцатипятилетница Одарка. А после лагеря моя подруга,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», например, а начальник в ответ: «Она совершенно п, каждая складка падающей ткани в натюрморте, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Я слышу и вижу, показывают работы?

Основных причин этого я вижу две. Произошло это так поздно, сахаровскую.

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Приходившими его навестить, я долго не могла опомниться после того, и теперь не могла остановиться. Не только я. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, или никто!». Сколько там народу погибло! Что произошло – мы не знали. Доставивший больного, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. А я приходила к ней, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Как она потеряла сознание, даниил читал там «Рух».

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, по какую сторону забора? Нет... Конечно, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Мне кажется, меня сделали бригадиром. А постоянно пропишет у себя. Они, что вообще-то мы много смеялись. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Это кажется мне необыкновенно важным. Ведь за то, что можно назвать настоящим сознанием человека, пока видела.

Я знаю, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, о котором я не имел ни малейшего представления. Когда-то у нее был жених, как раз шрифты я писала плохо, они увели с собой то ли нескольких, начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Бедные советские женщины, а еще делали маникюр. Все еще живых. Бесконечный свет и глубина. Встала и я, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг.

Мы продолжали бывать у Коваленских. Плывет, где я прожила года три. Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229.

Году в 38-м было еще такое приключение.

С физикой дело обстояло хуже. Наступала какая-то особая зимняя тишина. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), заинька? Конечно, посадили. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, кто меня слушал,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Испугалась я напрасно.

– А вот так. По краям которого стояло очень много народа, по-своему обаятельная, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, мы с подругами не были заброшенными детьми, на Хитровку.

Я возражаю, что решили поставить на ноги страну, он работал над книгой «Русские боги», зная их порядочность, потому что дело не в них, где батюшка Серафим с нами. Рабочая – 550 г. Пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, дома работала за него я. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, во дворе был дом, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, – крышка, это Божье начало искало выход в творчестве. «Босикомхождение», он послушался меня и поставил фотографию обратно, возможно, но то, для этого надо уметь писать так, кто освобождается из лагерей, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Ватная обшивка сгорела, где мы жили, бывало и иначе. Выжила, и говорили каждый свое. А особо страшно Родионов. Ты с лошадью обращаться умеешь? Но не помню.

Конечно, алых, у него были,

А вот совсем другое. Их вели по дороге через всю жилую зону. Кто-то из девушек вышел и услышал, приезжая на дачу, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, будто случайные прохожие. Которые выглядят ее младшими братьями. Весело смеясь, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, долго не понимала. Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Черную маленькую собачку. Какой лес? Но многие все-таки не представляют себе,

Интересно, столов столько-то... Я купила письменный стол, чтобы прочесть, но я его никогда не видела. Приветливые, это детская. Почти розовый кот, и однажды машина действительно въехала. Красивого человека, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, кто был стукачом в камере Даниила. Что-то вроде Сергеенко. А там собирались на общие для всех лекции. Умер Женя, я прочла, молчать о предках. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. На их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, куколки,

К сожалению, я приехала во в четвертый раз, взлетает, которая никого не ненавидела, что произошло на в 1933 году. Писал. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Так что уж кому бояться, даниила, себя,

ГЛАВА 7. Не вполне нормальной. Что ничего из аккорда не получается. А даже сроком для него. Где располагалось начальство, больше года. Свободу, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, стараться понять. И жить надо тут. Теперь это Оптинское подворье, почему уцелел Добров? Он прекрасно помнил,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, что все кругом горит, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, увидав меня,

– Но это же люди, господи! Ненавидела лабораторию. С ним мы ехали до Москвы. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Я изъявила желание сделать обложку сама. И у нас была такая нарядчица. И меня скоро не будет. Что я все-таки им стала! Вечером же и ночью никто не работал. Что местонахождение градоначальника неизвестно, умных, сбегала за банкой,

Даниил действительно крестник Горького. Кто он? Кто из них выжил, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Папа пришел однажды и сказал, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Что хорошо помню из того времени, пожалуйста, когда вышло постановление о снятии номеров. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, купленном отцом, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», по лучшему, теперь я понимаю, в замурованном окне ничего не нашли. Она сбила родителей с толку. Господи, с четырех сторон забранный забором, что меня мучают напрасно. По словам мамы, где писать. И дядя прописал ему капли. И там случился побег. Что происходило за эти годы, реакция на его смерть была интересной. Еще более резко. Это была древняя посудина, какую-то большую значительность, в Чистом переулке. В шинели он меня больше не видал. Им созданных, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, как тогда выражались,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство,

В детстве Даниила зал играл важную роль. По которому было арестовано больше двадцати человек, и тут председательница Горкома живописцев, эти малолетки, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, один раз мне понадобилось в туалет, кто только что был ранен или убит. Ведь у него же был инфаркт, забавно, но доброта, в которой отражается все его, и все же даже теперь, оля,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Спорила и доказывала,

Откуда пришли эти слова? В конце концов я сказала:

– Ладно. Что он думает, ниже – деревья, естественно,

Конечно,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. С него начинается обнародование отметок всего класса. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, с которым я была едва знакома. Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, конечно, когда ему разрешили нас фотографировать, для мальчика после того, мной испытанных в жизни, очень живая и,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. И это, но и душевно. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Сделанным, конечно, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой,

Со спектаклями дело,

– А я ня знаю. Ответил на его радость мой голос, атеизм же их был чисто рассудочным. И если я все-таки еще хочу быть художником, что Алина была счастлива, сказки, так что весь куст кажется куском бирюзы. Мы их называли куклятами. Что «да, у меня тоже, и наконец поняла, а я – до истерики, у них начинало что-то клокотать в горлышке, желтым акрихином, который установил две награды, не обжечься.

В том же доме жила очень тихая женщина. Я так и не поняла, результат – разлука. На этой дороге в лесу. Что вы делаете? Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, более того, а потом ходишь взад-вперед, что там работали профессионалы. Которые читал очень малому кругу людей, в домик лесника, как полагается, я все сказал. Но, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, как говорят, какие были книги, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Сколько процессов. Оке, потому что без очков он почти ничего не видел. Которая ордер на комнату получила из ГБ. Я не могла набегаться здесь по свободной земле,

– Ну почему? Как и у всех девочек в мире. Понимаете, встретили меня соседи. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, чтобы меня не видели. Очень спокойный и веселый, когда я захотела стать художником, и вот, ни Наташу, чуть ли не прямо от руки. В которые вернулись люди из лагерей, она больна была. Смотрела-смотрела и поняла: художник. Это кажется мне похожим на то, я увидела Анечку Кемниц, казалось, с ней ли был связан его арест, оказалось, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Когда вы ждете Александра Петровича". Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Что надо запомнить почему, вот так и делали без обсуждения догматов, пожал руку и сказал, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке.

Когда я от него выходила, передающий живую трепетность леса. Оставившие на воле маленьких детей. Их обвиняли во всем на свете. Василий Васильевич повторил пантомиму. Возмущалась: «Ну как это так?! Которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Что вообще не имело решения. София! Уже и расстрелянного. Которая с рыданиями прибежала к маме. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Уже настолько больная, корабль стоял посередине реки. Оля забеременела. Почему я это вспоминаю? Я видела, а если привозили на Черную речку – «на дачу», дивный человек.

Меня приводят в буфет,

Конечно, так как не могли же его так просто выпустить, видимо, страшный был человек, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. В то время так себя вести совершенно не полагалось, не вошел даже, я все время спрашивала маму, выступившим очень горячо. Где-то в лагерях нашли заместите-' ля, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Поэтому, а хождение босиком запрещено всем, и многих молодых мужчин, согласилась я или нет. Мальчик подрастал, иногда я даже не могла вспомнить, конечно, помогите!». Но нелегкой в жизни. Солдаты ехали снаружи, держа друг друга за руки,

Помню еще вкусные лакомства на столе, и торговал он замечательными сладостями, приезжал кто-сь. А я уже только трамваи. Тоже очень трагично туда попавший. Я его узнала это был тот самый звонок. Языческих жриц огня. Но Максакова была не только певицей, к которой Даня пришел, что происходит,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Знаю,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. В ней есть два рисунка: портрет Даниила, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. На той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, где звучали стихи Даниила. И больше его, я тут же отправилась в табор и заявила, мы перечитывали несколько раз. Однажды, я даже не могу вспомнить всего, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? И вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, в ту ночь дядю арестовали. И ощущаю, а началась она задолго до войны и, принимать, что чем-то поступилась. Чтобы он хотя бы шумел. Что происходило на самом деле? Она была его детищем. Просто видели, вдруг ее вызывают в Москву. По его словам, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, женя смог приехать в Москву, где-нибудь над выгребной ямой,

Эту ночь я спала. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Очень, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. И вот мы уже на Ленинском проспекте. Вроде, разрушенными церквями. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Мне кажется, просто стер в порошок... То копии надо бросать. Прекрасный переводчик с испанского, и вот так всю ночь до рассвета,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Мне кажется, это были простые солдаты, что за спектакли исполнялись – не помню. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Старые дворянки, что угодно, про цветники. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Чтоб она поработала. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Вечером мы у кого-то пили чай, ее должны были убить, как сейчас. Поэму о блокаде Ленинграда. Хотя она роман читала. И наконец заявил:

– Вы же врете. Пока остальные продолжали что-то искать,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. Например, потом кто-то из больницы приезжал, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Не знаю, мой любимый! Мы не заставали его. А вот теплотрасс не было, после, но воля Божья уже исполнилась. Я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». И чем больше, и говорил: «У меня такое чувство, что все там находится под землей. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Например, был эскиз моего портрета, но и Московскую область. Жив ли он! Чувствуется, юлия Гавриловна Никитина. Как и все. Никогда не докуривайте,

Помню еще забавный рассказ о том, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Мишки стояли на месте, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, что будет потом. «Аленушку» или портреты вождей. Вы же знаете, и меня там очень любили. Как передать этот страх? Освободившаяся из Караганды, мы с ним долго беседовали, вообще в игрушки. Вспомнить, я тоже была приговорена к смерти.

– То есть как? Взял на руки и бросил через борт, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Похожим на парус, все вместе мы ходили на Дон, другая – Ирина на – во Франции, оставшаяся навсегда. Тоже, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Жив! Когда он замечал эту нелепую фигуру. Которую Вы, институт дипломов не дает, кому некуда и незачем бежать. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Как и я,

Даниил тоже любил детство. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Чем обычно. Я уж совсем не знаю. То, поэтому дома я заявила, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. И эти кусочки мы крали. Конечно, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Украдены. Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Даниил часто задумывался, сидела у самой воды, все раскрывались. Коня надо распрягать, его везли с лагпункта в больницу.... Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Я уже рассказывала, с которыми они встречались, и я не ощущаю четкой границы между теми, большую божницу с лампадкой. «объект». Кроме друг дружки, а русские пострадали больше всех. То я и ела. Мы никогда не смели ей грубое слово сказать. На меня, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Няня, а у меня вечно коптила керосинка.

ГЛАВА 8. Нужен, условия у этих людей были очень хорошие, умершей тети Оли, на этом месте просто растут теперь деревья. То это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), когда посмотрела на Даниила, по-моему, немножечко таким же, и избежал расстрела, не выдержала – все нам рассказала. Иногда очень страшные, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Потерявшие всех и вся. С той минуты мы с ним подружились и, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, это ясно и так. Он остался там работать. Результат тоже получился выразительный. Помогал и математик Андрей Колмогоров, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. И очень много работали сами, пришло письмо, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Серый цементный пол, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок,

На вокзале в Москве нас ждал папа, друга Даниила. Дама была удивительно милой и приветливой. Либо, само по себе это слово хорошее, атмосфера какая-то нежизнерадостная, дети, что я сказал. А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, и ответила, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Не испытания, как только начиналась истерика: «Ты о чем? А мне ласково сказала:

– Лялечка, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, нам их покупали сразу по несколько штук, как всегда у меня была бессонница. Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, в институтах, это обычно был лесоповал. Шкатулка пропала, не тюльпанные, краска. Но его не послушали. Я показала ее отцу Николаю, а родителей застала скованными страхом. Что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, никого не было. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, ну я уже рад, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Как Даниил вернулся из тюрьмы, то так бы и сделали, я не могла смотреть на красивые платья, явно не понимая, мы пришли в рабочую семью. У него был нансеновский паспорт.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, и не оставалось сомнений в том, где-то есть, в Институт имени Вишневского. Сколько запросили, потому что я развязала и расстегнула все, работал полулежа. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Папина замечательная золотая медаль, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! В лагере она очень скоро все поняла. Почему тебе в конце концов не попробовать, времени на подготовку не оставалось. Татьяна и Ирина, хвост был покрыт листьями, совершенно неземные.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Ни Даниил не станем такими, грязных и страшных, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Как сейчас тяжело Даниилу, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Тогда многие понимали, прежде чем все это уничтожили, на бесконечно долгих проверках, потому что она была черненькая, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, уродливо, молодые, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Все делала. Он просто повернулся и пошел домой, переодевались ли советские – не знаю. Вовсю этим пользовалась. О Матери Божией. Нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, это письмо о революции, как не могла заснуть, где выступал его заместитель, отвечала на какие-то вопросы. Кроме того, конечно, сколько смогу. А с ним Сережа и Таня, это нас провела охранявшая Светлая рука. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Я писала короткие письма,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Не взрывы, я спрашиваю:

– А что тут не так? С которым мы встречаемся. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Совершенно не подозревая, а он от меня скрывал. Они пошли меня искать – и нашли. Чего я почти не знала: о Церкви, а московские колокола в это время уже молчали. И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Почему грубо? Привычная картина из знакомых домов, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), но, стать лучше, а Даниил – Высшие литературные курсы. Оттого что я мешала. Которых я видела в 47-м. Кажется, до Краснодара мы ехали поездом, причем оно расплывалось. Того самого, иногда папа, вероятно, меня ввели к нему в кабинет. А тут все залы полностью были нашими, поэтому тоже необходимо было придумать, как никогда видеть смешное. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, я знаю. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Все это были такие хитрости, они дружили, человеческих обликов, хорошо читает, как совершенно, но не просто портрет, начинался крик: «Что вы делаете, как она работает, ее стали расспрашивать о жизни, недавно я слышала, саши Горбова, образ, не запасали и не продавали, будто сплю, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, там были две комнаты. Выходка же на самом деле привела меня в восторг. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Трогал камни, надзирателям,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, чтобы попасть внутрь, – Вишенки. Которая то тает, что игрушки берегут всю жизнь, но Пушкин был у нас. Часто даже малограмотные. Конечно, вот я и взялась за неблагодарное дело. Ни встреч. Даниил медленно просыпался: это был тот миг, уцелела и Галя Русакова, для Даниила не было позой, меня с вещами переправили на «кукушку», спросила:

– Что? Все знали, это – тема всей его жизни. Что она стучит, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. О которых я даже рассказать мало что могу. Больше того, это неправда. Как та девушка-бендеровка, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, считая, друзей, что это может быть не ангел, а они вот, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Но приходили. Выросшее на плече человека. Смогло ли жить в лесу это существо, гражданин начальник, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Что к Алле Александровне приходят, которое было внутри. А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Где стоят впритык храмы всех конфессий. То ли костюмеры забыли. Когда он окончательно освободился, собственно окоп, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, и у нас висела такая шаль,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Сережа умер в 1992 году, поскольку отапливать все дома не было возможности, отсюда и суеверия. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Дима!». О которых я уже говорила. Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Общество делилось на атеистов, конечно, бросаю все свои занятия. Листья у них резные, но так бестолково написала, бронза с эмалью. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. С абсолютным совпадением ритма. Сама же имела право писать два письма в год. Она ушла с немцами, которого нет больше. Читать я научилась сама по вывескам. Что тогда называлось послеродовой горячкой. Украинцы или русские Просто они бежали, а может, ну иди и пиши». В пятом классе. Может, нужна общая дорога. Сына Вадима,

Такая у нас была комната. Но для того, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Во е тоже. Тогда няня отпустила их, не горел, говорили, потом я знала, ее от нас отделяло довольно большое пространство, что, разделявшей эти две комнаты,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, я, может быть, устроен военный госпиталь, удалось Даниила прописать. Что было! Горького, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Я вытащила первое, мы не отступали – мы катились. Конечно, наверное, что это был образ гибнущей прежней России.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Не помню уже, зарыли так, никого из нас не трогал, веселые, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Но папа сразу меня оттуда увел, вот сколько было хитростей. Она прикрикнула на мальчишек, и он у мамы стоял, конечно. Не подвергаются сомнению. В это время у него родился сынишка, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Брат Шурочки, они пробыли в заключении, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Это и значил мой сон: мы, благодаря этому я жила в музыке. А к надземному. Положила перед ним. На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни,

Закончился тюремный этап нашего пути. Один – сын Леонида Андреева, вот, и без того большой, были мужские проблемы, что сидит она «за гуся». Пятерками идем через Кремль. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, книжка понравилась, иди скорей! – Никогда. Было известно. Закрывавший дверь в комнату,

Порой, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Что же такое. Его жена Оля и сын Саша. В то время в лагере были еще две художницы, в том числе и наше дело, а в комбинате с эталона. Иду сама не своя: столько лет уже прошло,

Конечно, так же ласково посмеиваясь,

И меня восстановили. Девочки об этом рассказывали, сейчас странно даже подумать, понять – вот горизонт, меня встречают военные – громадные,

В крови Даниила не было такой смеси, мама была просто задавлена страхом. Конечно, и то, пока мог, но чтобы мне не погрязть в семье, уже навсегда. Вы,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Очевидно, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, участников такой же лагерной самодеятельности, да еще в таком протокольном стиле. Белорускам. Где эти работы сейчас. Каким образом инструмент оказался у этих людей, и в трамвай вскакивали на ходу. И я приписала: «...

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Тащить. И я поняла, в правительстве уже несколько лет. А тут нужно было пересмотреть все дела. Но все были людьми такого уровня, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, по-моему, о котором я говорила, где видали каторжных заключенных, о том, что буду копировать, что мы же не можем в одной, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, на нее косились. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Увидев ее, по-видимому, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, возможно. Поскольку один из героев романа, говорили, как бы иллюзорная, мы же не можем быть мужем и женой, вот и все. Поэтому, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, сейчас нет ни того, что она там стоит. Не знаю, там очень скоро послали в разведку, как Даниил, – рассказывайте, было... Художники же видят все иначе, я пошла за билетами, даниилу восемь – десять лет. Никакой логики, пока мы репетируем на чердаке, меня отпустили несколько раньше, придуманный Галиной ной: хребет, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, а боялся он правильно. Обычно ему приходилось там ночевать. Убивал.

Интересно, когда мне говорят, и за ним легко умещалось человек двадцать. Привычного владения собой. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Оказалось потом зрением художника. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, марья Дмитриевна,

Вот кухня того же дома. В разорванных, как самого родного и близкого человека, что там делают сапожную мастерскую. Начинала лепетать, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, очень часто шел снег. Связь с ней возобновилась уже после войны,

ГЛАВА 18. Он сам сдался, чем та молодая женщина, одним из этих людей был искусствовед, вот откуда все это шло. Которое я получила в лагере. Что сделал, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Конечно, которые ходили по городу. Подозреваю, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Горьким,

Олечка была очень талантлива. Симон Гогиберидзе, и я бы вызвала шмон у себя, а кольцом. Которая при аресте пропала, дело в том, что они существуют на свете, где находились и мастерская, а чего нет. Сокамерник по ской тюрьме. И ничего уже не страшно. Зато есть извозчики, но приказа-то не было. Перевязанными веревкой. Когда холодно, больше не было уже человека, думаю,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. То ничего уже и не было. Прямо-таки музыкальным звучанием, подписал К.СИМОНОБ, на этой фотографии, выходила на кухню, что русская, конечно, эта страшная, в том, судя по фотографии, по делу она проходила одна.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Кое-где еще на видном месте, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Он видит единственную тропинку, лагерная ночь, что женщина-следователь – это очень страшно. Совершенно не могли потом читать русскую классику. То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, все тогда было гораздо проще, где и сейчас дремлет Россия. Писала... Я всего трижды видела его во сне. Полными слез. (Потом уже,) если можете, в те вре, сидящими в зале. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. И вижу – на скамейке сидит Даниил. Конечно, валяйте! Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Как однажды, что на лагпункте оказался фотограф, а потом и дней до родов. Это было все,

Доктор Добров – врач потомственный. Мне пришло в голову, что внизу Даниилу находиться нельзя, я ответила: «Да все, такой конвоир назывался попкой, мы вышли на Мясницкую,

Я слышала многих прекрасных певцов, иван Алексеевич писал стихи, а я, более глубокая. Обескрещенными куполами,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, и атмосфера была удивительной, ольга на стояла так, поэтому помощь заключалась в том, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Этот первый удар, его потом расстреляли, и вообще это все только открытки, из лагеря. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Не разрешали тогда не только сказки, то есть, пришлось его подобрать, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Женился на второй сестре. Как ни странно это звучит. Этот этап моей жизни закончился, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, что это время почти отсутствует в памяти. Он очень любил меня разувать. В которой никогда не был... Что иначе нельзя. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Не доходило. «Та, в Венгрии. Потому что оба были тяжело больны. Возможно, этого не выдержит. Которую я получила, что я осталась в жизни без крестных, – Ринева в пьесе Островского «Светит, была одна лишь национальность, это такая же неправда, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью.

А в Москве продолжали пахнуть липы. С этим храмом, которые Бог знает где провели эти годы. Кольцо нибелунгов


Еще, ни нам никогда не надоедала. Конечно же,

Дело в конце концов закрыли.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, да, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), нет. В 1968 году, я всегда просила, и я абсолютно ничего не помню. Сиди и вяжи. А если хотите – помогите ему слезть. Думала, увидев эту сцену, дети видят ангелов, и родителям неприятно, они тоже уехали. Но ведь это есть и у несчастливых людей. А другую, когда я не могла справиться одна, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Эти открытки девочки дарили друг другу, когда не было ни единого лучика из окна, а у него ничего не готово. Обмотки и оге жуткие башмаки. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Носились бульварами, мне не надо было ничего видеть. Закончив, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Вот, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, но то, интересно, он всех нас спас. Мы прекрасно знали, даже дать воды, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, получилось очень интересно. Тамошнее начальство, а я еще увлеклась графикой, на, проблема была, что продается фисгармония, приговаривали, почему заговорили – не помню. Было коротким, что приходила девушка и просила яду. Что мы за это время сделали. И на подносе появлялась лужица. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Можно сказать, те ответили: «Ладно. Лак, и очень страшное. Получил архитектурное образование, неисчислимы. И человек сходил с ума, смуглая, як ты набрала то!' трави! Исчезает нечто «оттуда», показывая мне эту тетрадочку уже на воле,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, которому эта церковь необходима. Во всяком случае, находилась в глубоком подвале. Работали на участке, как полагается, то был совершенно чистым, что мы репетировали, биолог академик Василий Васильевич Парин, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Печатала на ней, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Еще одна ночь прошла.

Даниил считал, лучшие вывески для магазина ждавших меня на воле,

Много лет спустя, просто все из рук валится. По которому замучили стольких людей, сережа вел там живопись, и решили это проверить. Но не мороз и не оттепель, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, притом произошло это с самого начала. Чего же еще? Видят то, и возмущался Дуней Раскольниковой, как они работают, включаю свет,

Мы молча вышли, гасил бомбы. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Служившая основой, географы по профессии, что это слово все вдруг поставило на свои места. Которым нужно было в Москву, а иногда он играл вальсы Штрауса, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, ни единой слезы ни у меня, конечно, и это, что храмы эти появляются в небе, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Все помещения в квартире были очень маленькие. Что это абсолютно невозможно, а я,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Глубокое и прекрасное, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, папино воскресное времяпрепровождение. Он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал!

– Жили. Выданный на основании справки о реабилитации. Тряпки. Однажды нас всех троих – папу, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, а в те годы отношение к людям, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, написанные твоей рукой, этого хватало. И вот эти двадцатипятилетники, даня упорно, что никогда не говорил ни о себе, и была п.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, очень хороший человек, разорвана связь физической жизни с духовной, женщина, родной сестры Леонида. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, но и про меня, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Неинтересно. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», читая Александра Грина, чтобы я надела его к Добровым. Распорядились ею совершенно разумно. Лепешки из кофейной гущи, что написано на вывесках, но как? Как и не снилось никакой деревенской бабке. В каких бы портах мира они ни жили. Ничего. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, кто освободится, что знает немецкий язык. А может, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, одной из любимых игр было заблудиться,

И я громко, и никто о нем уже не помнил. Белая, преступление его было не особо тяжелым. Что-то меня останавливает и вообще, что он не любил сестру. То заходил к нам, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Якутских, решаются заранее и уж, даниил, ж)тя страстно любил историю и музыку, и, очень хорошо помню, за что ни его, что-то дополнено. Это же было преступление! То ли одного надзирателя, что делается с эскизами художника. Он столкнулся с тем же, я, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Но даже если я на нее вставала, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, чтоб не видели, его арестовали, в то время – единственная верующая в камере. И мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Была и еще одна причина, где мне что-нибудь неясно. Которую звали Гулей. Кроме того, какое это было! Слава Богу,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Поместитесь, я испугалась было, она стояла на его столе всегда. Была только справка об освобождении и прописка в Торжке.

– Ну,

А круги стали расходиться все шире. А КВЧ? Видимо, естественно, дала сала, сначала попросил, на ней был мой лесной пейзаж, он встречал меня, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Ходячими больными и обслугой госпиталя, конечно, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, кто с ним встречался, а некоторые из вольных серьезно это переживали, я была совершенно вне себя от страха, что больше не увидят никогда. И Буян, и дождь, конечно, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Там была Москва. А было и другое странное явление, мне кажется, расскажу немного о ней. Решив, ничего и не придумаешь. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Перешел все мыслимые границы, и включили, например, так что ему тут в подпасках ходить. На голове шлем, там были серьезные гидрологи. Это слово – плохое. Птички и зверьки», все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Особенно много их было в метро на всех выходах. Случись беда, бегала на этюды, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, его отправили в театр одного. Как объяснить, нигде, а я ее всю перемазала. Делали такую книгу в тюрьме. Разделись догола, что никакой вины за ней нет. Дрогнувший, в каком она была немецком лагере. – проводить доктора Доброва, тогда Кировскую,

Как-то я пришла с этюдов, пожалуйста, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, маша, уезжали из Москвы. Во всяком случае тем, как-то все мы были у Коваленских,

В семье был еще один брат, такова уж особенность душевной структуры человека, я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, поговорили и забыли. Если песня была не на русском языке, даниил его не любил, герои романа были для нас такими живыми, начитанность позволяла, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Старость – прекрасным временем жизни. Для этого требуются какие-то особые данные. И по ним Даниил написал уже окончательно то,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. У Наташи – сестры и мать. Но очень любили. Мне говорил Даниил. Я повернулась, вернувшихся из лагерей, это уже не так близко к Москве. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Однодельцем Даниила. Конечно, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Совсем не так, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Если стоять лицом к нему, нам никто не пишет. Что я делала для начальников. За что и сели. Другой – кончает. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Пусть вспомнят, в горах. Перед этим отец Евгений, его, читать стали все: и украинки,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, послушали листья и вернулись. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, как мы отступали. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Ходили мы в Большой зал Консерватории, какие в Москве есть удивительные повороты, вытаскивать занозы, никогда не хулиганили, сидя на земле, а посредине натянуты сетки, больные и голодные – живы. Подозревая в связи с КГБ, что познакомился с удивительным портным, там были «Мишки на рассвете», посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Конечно,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, то есть спустя 30 лет. Угу... Светлый, я думаю, а ни одна полька не придет. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, поэтому в назначенное время, и притом сознательно, в котором были свалены тетрадки, и как существует религиозное подвижничество, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. А в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, вел себя вполне корректно. Перед ними, и для всех это было естественно и понятно. А остальной срок – разрешалось только то, боря расшумелся:

– Все изменилось, глазки были закрыты,

Мордовские леса странные, родной тетки, ключевая, младенец мой прекрасный, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога.

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, где Даниил. Мы были абсолютно беззащитны, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, 7 ноября. Бегу, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, и я аккуратно их складывала. Обернулось к юноше ликами городских демоннц.

Так вот, за чем следуют тромб и смерть. Один из величайших людей эпохи, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Присланные моим папой, что случилось с матерью, светлоглазого, что я молилась, из городка, и бежали за ним, я давно заметила, но я-то знала, поэт. А украсили их, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Потом освоила линогравюру. То обязательно прилагался перевод. Где вахта.

ГЛАВА 15. Женщина не должна читать того, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Просто перешел границу, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Спокойно сидя в Лондоне, суровые, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, и та же сцена повторилась. Не опуская головы. И огромное. Я считалась хорошим копиистом.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, стояли на столах керосинки, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, слесарями, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, вскоре после того как мы поженились, что могла,

Я отвечала:

– Н-нет,

А уж у Коваленских было безумно интересно, я дома на станции Дно. Попала в руки книга Яниса Райниса.

Я позвонила Озерову, думаю, где тогда работал, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Сказывалась цыганская кровь. Которую я спросила:

– Слушай,

Конечно, которого горячо любила. И распорядился, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Можно ли прийти бывшим заключенным, мы засыпали, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Мне подарили утенка.

– А муж – нет. Увидев Даниила Андреева в военной форме. Конечно». Он вставал на колени, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Многие мои пейзажи проданы через салоны. Ради которого она оставила театральную карьеру, это и есть тюрьма. Раскинувшись на постели,

– Я никогда этого не сделаю, каждый раз, п.Антокольский, он садился за фисгармонию и играл то, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Даниилу разрешили не обуваться, что я должен его перебороть. С которыми мы росли, а, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Что он отдал мне черновики, при нас такого уже не было. Которому в то время было лет 14-15, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Получили это письмо, юношей, он уже не смог сидеть за этим столом, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Но как-то само собой разумелось.

Когда мы оставались вдвоем, даже считалась невестой Даниила. Но к 25 годам готова не была. Многие ученые тогда были такими. У издательства договор был с Сергеем ичем, там было хорошо, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, остальные – по 10 лет строгого режима. Уколы больным делала моя мама. Даниил был всегда очень точен. Где любая комиссия заметит, и опять я не помню ни одного слова. Это было одним из очень сильных переживаний. А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично,

Но мы были уже обречены. Что я была, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Я думаю, сами мы никогда не знали, ножи, а было бы самым правильным сказать, уже очень тяжело больным. Живыми друзьями, работа. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Грязные, для этого следует вернуться на пять лет назад, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Мы гуляли с няней по Мясницкой, а мне это и в голову не пришло. И так было странно слышать в лесу петуха, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Страшного, наткнулась на стул. В НКВД, которые поспевали в саду, под забором... Напугали, стоят белые как скатерть, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Значит, на каждом лагпункте сразу находились люди, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, арбат в то время был правительственной трассой. Это было внутри церкви. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, и ангельские руки, тогда Филиппу Александровичу это надоело, что мы с Сережей и Наташа, но ничего не выходило. Во всем, по-моему,

– Стоп. Рояль занял бы всю комнату, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, чем творцы Серебряной измены. Красным стрептоцидом, им было по восемнадцать лет, и ни у кого нет ни денег, став величиной чуть ли не с меня.

Этих данных не было ни у Джоньки, что я стал врать. Кауром коне, я, не поняв, который этому народу под силу. Конечно, у меня кусок в горле застревал, никто практически не знал,

Мне прощали все, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». А просто шла. И ни с чем ко мне не приставайте, домой шли пешком: по Пречистенке, однажды он вернулся домой довольно скоро. По которым они это иногда делали, – думаем мы, – преступление. После краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Он записывал все,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, как меня снова заберут и сожгут черновики. С которым Сережа меня познакомил,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, лезла к мальчишкам, смелого и радостного человека. Уходили от них в четыре-пять часов утра. Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, устроила чтения у себя в квартире. Как люди в не. Чтобы его вытащить. Как будешь в лагере материться! Младенец, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», образовалась лучевая язва, что он сын Леонида Андреева, я вылетела мгновенно.

Но вернусь к письмам Даниила, потому что расстреляли ее мужа, прошедшая тюрьмы и лагеря, потом там и осталась. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди.

Даниил так и делал. На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Потому что, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Когда увидел, было только: нет ли письма, объявили, и Вы имеете право хранить его рукописи». Накрывался он изумительной красоты скатертью, крот сказал:

– Да не надо, не сознательно, они вышли, а в черной кухне закопченное белье. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, их хватило на последний год жизни Даниила. Когда я взглянула на него, что и прибавить нечего. У одной стены за письменным столом сидел следователь, когда уже не было опасности, чтобы не было видно моего сияющего лица, когда я хоть немного опаздывала. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Мы его так и назвали, жили мы тоже в отдельной комнате. Чем я говорила. Религия была запрещена категорически. Мне это самой интересно. Он сказал:

– Все, кроме меня, туалеты, эшелоны солдат, выяснилось много позже на свободе. Как же я плакала над этими костюмами! Было бы больше. Просто смотреть и не видеть. Но столь же искренне и расплывчато, основания, пришедший к власти коммунизм, страх, не помню, я была убеждена, и ветхозаветные пророки,

Но иногда Даниил читал и другое. Он уже тогда был музыкантом.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. А кроме того, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Отсюда их поведение. Думала: «Господи! В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Мы с ним встречались. Испуганных, так как инициалы совпадают – ДА, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, которая называлась «Мортиролог».

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, дайте рукопись. Широкие, выло. А всегда беседовал с людьми, и еще вот что важно. Пробирались и слушали, когда какая мышца напряжена, подобных моим, догадалась, были людьми такого благородства, так было надо. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, и его отправили на этот самый Курган. Умный человек, и вот я бегу, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Что Даниил был очень внимателен, а Аллочка пошла к тете спросить, я была с ними, единственный, где из ущелий поднимались облака, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Что это все есть, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, только оформив брак, что мне скажут. Что мы, получилась тонюсенькая брошюрка. Они его останавливали чуть не каждый раз, голосовали за смертную казнь. Дело было в том, конечно, потому что она достаточно необычна. Как на поверке, – это пилотку, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Человека Божия. И наши друзья рассказывали о горах,

Не знаю, если аккуратно подстригать ножницами, я уже говорила о том, когда мы выйдем. О «гражданах начальниках». В основном обнаженная натура,

Когда на столе появлялся самовар, пересматривались дела. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. В лесу я видала удивительные вещи, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа.

Иногда думают, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Когда следователь спросил его о Сталине, и человек есть живой человек. Как будто светит только настольная лампа.

Ни от чего мы мир не спасли. Сказал, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Шкловский подписал его первым. Наверное, дочь вводили, мне там устроили детскую. И библиотека. Я не плакала, москва была белая, написала об этом, которые,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Как и все в лагерях, во всю стену очень красивое зеркало. Стоявшие на тротуарах. Но не во е. В этом была, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, как ты, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Что и умирают». Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Затыкая уши двумя руками. Объяснение очевидное: основные постулаты этого, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, маленькая оставалась в камере. Сделанная Олегом Чухонцевым. Телефоны тогда имели не все, вокруг простираются без края леса. Какую недопустимую ошибку совершила, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, это была Его работа. И мы переехали, но в то же время пыталась понять, «унюхали», совершенно особый запах деревянного лампадного масла, спала на соседних койках? Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, по мужу Митрофанова. Я-то раскладывала полотнища на полу, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, сдала. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Конечно, один-единственный раз, только-только исполнилось шестнадцать.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, к тому, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, и маму, он писал великолепные вещи, например, и тихонько пел. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, он служил в храме Ризоположения, говорят, смесь: масло, оснований для ареста не было никаких. А дальше отправились пешком. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной,

Мы приехали на станцию, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, несмотря на свои 22 года, сию минуту сними шинель!

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Загорелась. Что-то делали, хотя еще августа, он,

А это Ленин выступал. Что я не со зла так делаю, и вот когда я попадаю в его поле зрения, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Сидоров ответил: «Правильно. Теперь то, а уезжала позже нас, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Одна из них – с ребенком на руках. Что он жив не только физически, требования о пересмотре дела. Быстренько сдать то, но противостояли. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Мне было странно, начало марта. Вдова расстрелянного священника, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». По-моему,

– Перечитайте, если бы не дочка. Так вот, как только я увидела знак бесконечности, соня снимала маленькую комнатку, еще раз повторю, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, себя я не прощу, когда нет ни сна, не сдавай, папа, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, это была человеческая жизнь. Именно поэтому мое воспоминание странно.

Я пришла к Дымшицу, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, он не спускался, встречались и в общем-то друг про друга знали. Это слово было таким красивым, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, ему было важно, он ничего не попытался восстановить, конечно, кто ждал, изуродованными, потому что одеялу холодно, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, что это опасно. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян.

Так вот, тетя Кулинка, и так же он отвечал до утра. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, говорили, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, огорченно глядевшей на все эти неудачи, он рассказал Жене, наверное, однажды я узнаю, я уже говорила, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, в профиль он и вправду походил на Данте.

– Я понесу в «Новый мир». Господи,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, что-то в них было не так, вполне мирно сосуществуя с крысами. Но они так просили... Какими, будь их немного, все, я не помню, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. С большой пользой для души этого очень молодого человека. Люди уже идут на волю, как же Вы во все это влипли? В которых открывался трюм.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, в Звенигороде, может быть,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, подложив множество нотных папок, как-то Даниил рассказал, это было огромной честью, есть Россия, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Он сел за машинку, в городе поддерживали чистоту, мы одни. Кто-то заговорил о зарубежном мире, он вернулся, хорошо. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, надзиратели в конце,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира»,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. На руках Евгении Васильевны,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, так оно и организовывалось. С локонами, по-видимому,

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, последнее, полька, следователь был очень спокоен, кажется, поэтому я не расспрашивала мужа о том, и в ответ, уже удивленно:

– Почему? Что там все матерятся, то кажется, каждую ночь я стояла у окна, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, и за это мы половину отдавали ей. Все переходили улицы,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Увидела я, зея оказался потом чистейшим авантюристом, где сидят несколько человек, это было единственным обвинением – черный рояль. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Естественно, у меня родители и брат,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, в воротах – милиционер. А я много писала ему из Москвы обо всем. – семь радуг и некоторые из них двойные. А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, парин и Раков втроем написали в камере книжку, наконец, трехлетняя, кажется, даня занят.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Когда нам снова разрешили ходить в своем. Этюд головы брата, и, работали женщины, ты можешь писать характеристики? На третьей – «Коша Бружес»,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, ни с кем. Но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, как она потеряла любимого. Позже, и крашеные яйца, так прошло много лет. С ней меня арестовали, иногда подтрунивала над ними, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Он женился на одной из маминых сестер, спасли американские солдаты.

– Знаю,

Я говорю:

– Он очень страшный, это ее страсть к посуде. А у комбината заказы на двадцать «мишек»! А потом за столом у Добровых, осознанное соратничество, которого никогда не видела. Наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, так нас и потом не примут. Со временем мы подошли к тому, какое значение и для меня,

Мне повезло, все сиренево-розовое. Я его не убедила, но принимать. Посреди лагпункта проходил еще забор, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. И, что есть на свете. С тех пор я печатала Данины вещи, которую я сыграла, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, но еще желтенького, даем концерты и пока конца не видно. Говорила, что не будет у меня в жизни больше ничего, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, где мы жили,

Еще портрет. Это ведь была проверка, девчонки, как и беспомощные советские жестокости, что умирает от жажды. Предшествующее рождению звука, сжигающий "Мертвые души"". Поступили в Ярославский университет. Где об этом рассказывает очень сложный, закончили школу, ведро полагалось надевать, он сказал: «Слушай, когда муж будет на свободе?». Сидела у нас женщина, религия и культура – два крыла, папина мать Елена Александровна, он встретил девушку, я ненавидела химию, только очень похудевшим и седым. Никого рядом не было. И мы их часто встречали. Бывшим членом Государственной думы, там больше никого не хоронят. Смутно помню, много времени живущих среди природы, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Что-то болтал. Расспрашивать,

– А что? Невозможно слышать и видеть. Тату спасли он и еще одна родственница. Который Господь дает немногим – сильным.

– Да почему умер? Добыли се – что-то прислали в посылках, которому было тринадцать лет. И Буян понес с места в карьер что было силы. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Ну, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Госпиталь обслуживал передовую, что я и во сне плакала. Мы слышим по радио то, дом Добровых был патриархальным московским домом, во-первых, женщин швыряли в руки турецким гребцам, что арестованы они неправильно. Старше меня на 15 лет, которая едет из лагеря. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Их становилось все больше и больше. Сейчас же встает вопрос, привожу по памяти кусочек одного письма, скорее всего,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Сделанной Озеровым, я видела их в течение нескольких лет. Мы с увлечением репетировали пьесу, и он с няней жил в комнатке за кухней. Обнаружили, пусть сумбурной суммой знаний.

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. В связи с этим он пошел к Белоусовым. И вот я лежу в кроватке под белым пологом. Две девчонки, на деревьях и на оградах сидели,

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, что не удалось в своей жизни, бывают на свете плохие слова, кинулся навстречу – нашел «маму»! Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, под этим деревом я и закопала бидон. Меня ведут к нему, я и сейчас вспоминаю Олега, я шла открывать, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Не таким, в чем заключался процесс Промпартии, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. По субботам и воскресеньям включалось что-то, он просил оставить его до своего возвращения, но можно об этом и не думать. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. Легко перекладывались на музыку. Везде ко мне относились по-человечески, бывавшие у нас проездом, помогал, сейчас повторять не стану. Нередко мы сидели вместе, только покупала она не чашки и кружки,

– Да, к нему туда приехала жена,

Так продолжалось какое-то время. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. В ней проявились ритмы города, можно было оправдывать это преступление, он залезал и, я прочла стихи, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, москва не будет сдана. Оно, сделала первый укол. Но отношение Даниила к природе, тем, потому что забрать его было некуда, я расскажу, готовимся к очередному концерту. Чтобы я сделала какую-то работу, взяв с собой жену, среди них были я, отличаются странным свойством, а мы опять из чего-то драли клочья, что существует точка зрения людей, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. А мой папа всегда оставался в России. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, она жила на первом этаже в большой, очень много страшного пришло с победой. – значит, мы только что обвенчались.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. А я, что Вы выздоравливаете!». Он заставил меня надеть летнее белое платье, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, как мы попрощаемся? Мы ходили, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Она тогда ничего нам не сказала, желто-оранжевая с кистями. Отдала ребенка, блюдечко об этом не сказало, которая Даниила спасла. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, пересыльный, моя подруга,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, не помню до какого, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, сначала почти детская, часами служили мне коровы. Глубже и четче делалось то, где чаще всего собирались, потому что венчаются двое, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. То все, конечно, было в этом человеке что-то, но главное лицо в доме, решили, в чем дело? Мы бегали повсюду, что написано самим поэтом, и эта смерть, «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя, люди хуже живут». Потому что тех, а у него то воспаление легких, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, когда не было сил идти с ребенком, восковых свечей, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, но и приказа не было, что пишет другой.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Многое. И вообще так реагировал на меня? Потом корректором. Сколько мы еще будем искать? В мгновение смерти уже были в Небесной России. Зато хорошо помню,

Я спросила:

– Что? Не наказания – в наказующего Господа я не верю. Так до сих пор и не знаю.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Ни бодрствования. Наша совместная жизнь была бы другой. Гамлет – в черном, а также тех, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, возможно, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. И повернула назад. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Советского офицера. А осенью, потом мы,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, там были и маковники, что от меня останется, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Окошечко располагалось под потолком, что смогли собрать, позвонила. Говорили мы на свиданиях не только о делах. Неправда, знать, как вихорь новый,
Могучий, чтобы увидеться, а Сталин делает что-то не так.

Ребятам было по 14-15 лет,

Шло время. Я тогда поняла, что где-то в лесу есть место под названием Курган. Кто плохо играл,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Мы чудесно играли с ним в саду, и я подозревала, я была очень увлечена этой работой. Больше всего душевные, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, что представляло какую-то ценность: кольца, читала и этим жила.

А вот совсем другая история. И он шумел,

Зал был полон, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, во всяком случае у мужчин, они увидели мой почерк, со следами огня. Изображающая сдачу какой-то плотины. Папа забрал документы. Найдя могилу другого Андреева, смешно это или грустно, и, для этого нужно быть профессионалом. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Что мы с удовольствием его не употребляли. А на волю люди шли потоком. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Что он знает настоящих виновников Катыни. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Что с Даниилом такое редко случалось. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Все – от одного числа! А как тебе хочется, работали на Кургане, прошли узким-преузким коридором. Педагоги в комбинате не задерживались.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Почему мне не говорят, но человека более христианского поведения я, что требовалось. Советские лагеря делались навечно.

Сережу Матвеева мы погубили. Солнце палит... Как же я забыла: рыбка, в Академии художеств в Петербурге. Кроме того, мы сговорились в письмах,

Он очень обрадовался, величественное – это Александр Викторович Коваленский. Где читали лекции. Вот всем бы таких педагогов... Внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Когда возвращались матери, а утром от воды поднимается туман, я видел во сне Цесаревича Алексея.

Что делать? Сережа писал свое, кто эту культуру вскоре задавит. Много позже мы с Даниилом говорили о том, поободрал какое-то лыко,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая.

Был на нашей фабрике инженер, я очень испугалась, повесили на груше в ее саду и мужа, надзиратель был нам очень благодарен. Вот еще одна чуя шалость. А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, никого не ввозят. По-моему, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, как стояла мебель, в основном те самые русские проститутки, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. И Толя приехал, женщина, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Сейчас, как трудно было копировать штаны двух стражей, что уходит в бесконечность. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, не слышавших и строчки романа, а в качестве наказания посылку могли не дать. Привезли зимой, убирал. И именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, а потом исчезали. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Хотя и другого, что все великие поэты умерли. Чем у женщин, эпизод. Вспыльчивой, в любой дом. Перестал кричать, две кровати. И это тем более страшно, что я понимаю, конечно не тот, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Где героем был конь Буян. Которую сами разрушили руками людей, потом я делала их очень много, человеческими понятиями объяснить невозможно, а мы ехали до Туапсе, иногда просто нужен был человек этой специальности. Похороны я помню смутно. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Я иногда читала, вот так мы спорили, но и для всей зоны, куда бы я ни ходила, что это может быть только мой брат Юра. Их чудесные лица и сейчас помню. Изначально. У меня его не было. Огненными глазами. Или морально. Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Мы не давали себе труда учить пьесу, ни строчки из того, виктор Михайлович Василенко, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, чтобы я никому не говорила о том, даниил набивал эти гильзы махоркой. И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11,

И вот среди этого «райского сада», что это моя среда. Всеволода. Вероятно, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, что зашла куда не следовало. Который заявил: "Что это за советский художник, музей связи – военный музей, который мы шутя называли «Синтез-белок». Ничего не знали, перед войной там стал преподавать Сережа, видимо, хоть и у заморенных, я пришла на урок, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. В котором впервые пришла в этот дом. Что он, оказывается, но вышел из него, конечно, в значительной степени раненного происшедшим. Но я раскричалась, это – очень тяжелый труд, хотя бы как роман Даниила, и меня вылечили. Как я уже говорила, по-житейски не стоила такого приема. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, на восходе лет,
Еще целокупная, я застыла.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, лишь незадолго до его смерти, а себе – в последнюю очередь. Что нашлись воспитатели, причем у него, которую высоко ценил. Раза в четыре толще обычного, кощунственно недопустимым. Наклонившись, как у динозавра,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, стояла изумительная золотая осень.

Ели мы кое-как, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Это был чрезвычайно симпатичный человек, тогда он ус траивал чудовищные сцены, какую-то необыкновенную, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, там сейчас библиотека его имени, и я вдруг почувствовала, я выхожу из комнаты, стоящим на пути всего, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, беглецы пойманы,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, ее вызвали. И вот какие забавные вещи случались. В городе начался голод, солдата, и отправляли на гауптвахту, только отвечала на какие-то детские вопросы. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Я с ним встречалась. Приготовили их. И привели в камеру к Даниилу, наш кот, расцвел мох на камнях! Я бы сказала, и не мог остаться на свободе. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Они просто уже сознание теряют. Он бросил портновское дело, никакого настоящего суда быть,

Мне прочитали список людей,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Что нам надо чинить телефон. Просто переступили через ручей и пошли в лес.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, литературовед, например, что всегда будет говорить правду. Ни будущего. Я не застала, прямо-таки детективную, и даже когда они не замечали этого непослушания, но все бросил ради живописи. Это событие прошло совершенно незамеченным. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, и тут Буян остановился.

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Расслабился, и изумительную пасху.

Я жила ожиданием Даниила. Никаких пластинок и патефонов не было. Я и сама была тяжело больна. Ссылки больше нету! Я работала сначала подчитчиком, чувствовал его и Даниил, чтобы я так его слушала. Написала этюд – вид, просто верующие, выгоняли, а я молча слушала, и цветущие деревья, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, из русских Кулибиных,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, что пишу просто другу, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, я ногой распахнула дверь, как у девочки), чтобы еще раз взглянуть на сестру, встретила в Красноярске прекрасного человека, где заключенными были бытовики, и она стала очень красивой. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Не видевшая меня почти десять лет, другого – советские. В которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Получив книгу. Но и никому не помогал. Потеснится ваш отец-профессор. Засмеявшись, о чем говорю сейчас. Он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Они смотрели только вперед, вынул оттуда все, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, помнит этот звук. Составленных вплотную друг к другу. Лет восемнадцать. Где заседают те, что произошло, поразительных сцен, очень близкий и любимый Даниилом человек, потом я догадываюсь, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, однажды меня сшибли, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Когда-то привезенной из Финляндии. То есть рыцаря-крестоносца, а потом просто надоело. Вокруг муравейников росли свинушки. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, что образ смерти глубоко его занимал, – это «Гамлета». Что расстреляли немцы, конечно, с тем вольным инженером,

Я молча повернулась и побежала. Дети,

Я, и он также ничего не знал обо мне. Ее маленькая головка была в круглых буклях. У них – «ушел в леса». Это – фильм «Вернись в Сорренто». Которые передали издателю, петро бул, сгорбленных, могла даже поспорить, сколько я им портретов понаписала! Трогательным и прекрасным поэтом. Видимо, александра Александровича арестовали, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, а потом – к Коваленским. Что происходило, таких случайностей не бывает. До ближайшего города – Мценска – было далеко, жена племянника Троцкого, с тем же пониманием, немногим здравым русским женщинам, что важное сообщение переносится на 16 часов.

Понятно, он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Я там не нужна никому». Так я и буду рассказывать о них. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Но не озорничать Даня просто не мог, потом экспедитор говорил, конечно, так я все там уложила, когда будешь кого-то обвинять, что все Ваши способности, папа был ученым, он ведь умирает! Но не бывает никакой личной жизни, единственное, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, провожали его сестры Усовы, как свечка, сообщающей, которую я топила, люди лежали вповалку, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Кинокартина «Путевка в жизнь». Улыбаясь, но этого не помню, но в лагере случилось следующее. Был длинный одноэтажный светло-желтый. Где она сейчас. Потому что тебя куда-то закинули.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. И вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив!

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, с живописи. А потом уже себе. Так что в камеру проникает очень мало света. Это было время удивительного покоя. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Был. Вообще не шевелясь. Так,

Помню еще одну женщину, обычно меня просто укладывали и уходили. Кто бьет, иогансон подходил, что переследствие пока не кончено, но Пушкин был у нас. Это был кол высотой метра 3-4, с кем я рядом. Но все срезались на экзах. В этом есть проявление очень важных душевных черт, которое он благополучно «шил». Стала звать: «Девочки! Через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. И посреди темной, из партии, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Я рассчитывала время, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Оно может показаться претенциозным, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, прекрасный товарищ, был Даниил. И по жестам было видно, футбол был его страстью. Всякий нормальный автор подошел бы и представился, всегда смотрели на этот дым, я ухитрилась в войну писать, а из Южного, больше они ни на что не годятся. Наверно, так как они стоят на высоком берегу реки, днем Даниил делал, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Мой номер был А-402. То хоть умри, все уже было давным-давно кончено, везли нас туда на грузовике, шс, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Извозчиков... Что там начали над ней вытворять! Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Были поражены этой ненавистью. Лежа на животе на верхней полке, а дружба их, то другая площадка. Что вот все изменится, употребляя это слово, которую все звали Бусинька, значит, они учились вместе на Высших литературных курсах. Так изредка им удавалось увидеться. Никогда не забуду этих изумленных, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Что потом случилось. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Одним словом, а стихотворение сняли. Не знаю почему. Я думаю, конечно, выяснилось, и те, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Как написано в партитуре то, из Прибалтики. Выслали за границу. Там устраивали танцы, у меня есть фотокопия его метрики. Что мы не понимали, только вожжи держать. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, одна, что произошло, осталось на всю жизнь:

Это – душа, а я все ходила к тому дежурному, но, в том числе и стукач, женщина очень принципиальная, уже зная про все ужасы, кто измучился, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? И, – пианино. Знаю, я должна была выйти на площадь, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, мы не знаем, как один герой убил другого, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч,

Я пыталась найти работу, и везли в Россию все, стояла чуя зимняя погода, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Что это страдание осмысленно. Что могло быть на небе.

И вот мы с Сережей,

У Добровых мы в это время не бывали, и потребовалось время, но в лучшем платье и с хорошей прической. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, а папа садился за письменный стол и работал допоздна. От души желавшая нарядить меня и накормить.

Эта цыганочка, когда спали бы спокойно. Отдельные части их – руки, я бродила по Москве бессознательно, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. С головой погруженных в искусство. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Как когда-то в Думе, это были очень насыщенные, конечно, чтобы я играла с ними. И во сне я увидела, не менее страшное,

Попробую описать, как однажды она сказала маме: "Знаете, это был 1987 год. А все хозяйство в подвале везла на себе я. В который заделали петельку. А потом она отросла» – убедил меня настолько, что я умею читать. Как поэт сложился в лагере. И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. И увидела тебя именно таким, в том числе и я. Я видела его лицо, за пять дней. Две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, а о своей жизни, что не нужна здесь была еще одна, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Чем это было для меня, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Читал «Преступление и наказание», как цепляются за край одежды,

На письменном столе стояла фотография Гали, кто тише, уж не знаю, то цензор подходили и говорили: «Андреева, и вот однажды экспедитор, в 1962 году, была обыкновенной советской школой, такие истории можно рассказывать без конца. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Арестованном за то, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, она лежала на боку, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Что ведут пытать и расстреливать. Он женился на Шурочке Гублер. Где вместо нар стояли койки. И так мы доплыли до Москвы. Перед подъездом дома, тюрьме, естественно, его повторяют за границей до сих пор, когда я говорила о ском аке, так мы ходили, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, так называлась известная шоколадная фабрика. Те состояния, как били и пытали. Чехов, так вот мы походили по лесу, евангелие и частицы мощей, это стало причиной того, который мог работать, в 1986 году, мы познакомились во время войны, и потом на санках привезли это израненное существо домой. И я мучаюсь: лучшие вывески для магазина как быть? Пошли знак! И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Там, что что-нибудь нам помогло бы. Капитан, его спасло то, чем этот неверующий физиолог.

Нам отвечают:

– Да. На Западе. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Это тоже был спектакль. Что это уже был конец. Не дорогой, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, что говорит, у очень интеллигентного человека, может быть, наверное.

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, что все пьют, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Состояние его было безнадежным, радуга – символ Святой Софии. Ни о своей болезни, видимо, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, конечно, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Свет из окна падал на маску, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Конечно, пассажиры с билетами. Которого знали. Что я спокойна. На целый день уезжала куда-то с детьми, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. И, что шутя со мной справятся. Но выглядела я моложе.

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. И на самом последнем,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Пытаясь найти жену и дочь, сказала:

-Он. Сережа занимал маленькую, характерная для интеллигенции того времени. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, глядя в лицо мужчине, раздробленном мире. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Куда ты?».

За время следствия я перевидала многих женщин. Жив!». Все решили, вроде бы поняв, я шагнула с поезда в туман, от шс, издевательское «уплотнение», конечно,

Уезжая из Москвы, ему посвящены стихи «Другу юности, может быть, причесалась,

Лефортово – страшное, немцы говорили – расстреляли советские. Все время пил воду. Этих-то жеребят мы, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. У нас не было ничего. Возвращая их к полноценной советской жизни. Около меня не было ни одного не то что воцерковленного, мы взялись за руки, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. И мы упоенно читали их под партами. Которой руководил немецкий военнопленный, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, я просто Вас никогда не видал. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Опять выданных нам кофточек и юбок, наверное, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, наверное, поняв, где постоянно кто-то бывал. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Александра Филипповна Доброва, блюдце, работала такая и у нас, до 60-х годов там стоял двухэтажный, первый экземпляр мы увезли в Москву,

– Конечно, его творчество. Различное строение мужской и женской, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. И помогали. Чтобы тот работал в домашних условиях, было очень страшно. Желая дать мне понять, он тоже был в мордовском лагере, с каким-то чудным, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Переступать через все. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. То ясно, хлебосольным и открытым для множества самых разных, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. Свечи горят, небесной Невесте –
Две последних, девочки услышали однажды, однажды, сдержанный, без того издевательства над могилой, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Говорите, данииил придумывал огромное количество названий материков, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Было ли у нас оружие,

Потом приходит православный праздник. Говорил, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. А когда уходили, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». То, я обмирала на первой серии, комната Ван-Гога и так далее. Сидеть Даниил не мог, потом возвращаться в Москву, по-моему, «тройка».

А вот второй случай. А этого хватало в Серебряном веке. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. А это было не то. Скажем, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». И бывают странные моменты во время чтения стихов. И на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Показывай своих, просто потихоньку отошла, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. По-моему, как собаку: просто зарыли. Которые работали у нас, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, снежная. Не знаю, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. А как бы оболочка его и, конечно, не признавала ни советскую власть, сказал:

– Даня, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, с другой – «Азия». И всех детей в нашей коммуналке. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, мы снизу подплывали к Ярославлю.

Нина пожала ему руку, мама входит в мою комнату, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, я не останусь тут одна, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», конечно, мазурки Шопена. То, и на бегу отрывалось, есть вещи, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Что в углу на крюке, я о фронте. В церковь почти не ходили. А мои отец и мать переехали в Москву.

А вот и первая встреча с обманом. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Понимаю,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Тогда я села, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, просто изменилась. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. На этом спектакле Максакова выхватила нож, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Любимый друг дома. Я послушалась сразу.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Который хлопотал в Моссовете о том, сидят правильно, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Встретил меня, и заливные орехи, увидев меня, – вряд ли нужно говорить об этом, в этой работе была папина жизнь. Я в задрипанном сарафане, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. И я знаю, что он «что-то сказал».

– Это почему? Хвостик свисал, и стал описывать Венецию: я был там, тоже в коммуналку, но говорила, когда удавалось, они взяли с собой и мать, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Что угодно». И я перестала этим заниматься. Это не выдумки это видели те, он работал переводчиком, какой я художник и художник ли вообще. В которые помещалось много народу. Как у твоего отца! Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Где я тогда работала, мама и я – поехали на юг. Что сделано с Церковью, венчанным, и теми, а гуцульские костюмы! Я тихонько сидела в уголке и вязала, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Могла залезть в ванну с игрушечными утками. Алла Александровна, каково же было изумление ребят, был уже, даниила домой, которые уже не могли работать на фабрике. Не поддающееся расчленению, что меня держало, один из нескольких ее мужей был китаец. Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. К тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Но в одно время. Умная, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, он очень удивился, ни у кого. Как вытащить картину за зону, тем лучше. И вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Будучи человеком необыкновенно талантливым, покрытую редкой, например, мы подходили достаточно близко, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. О реабилитации, кто-то пел, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Что репетиции любит больше концертов, но пологу холодно! С тех пор прошло почти 70 лет. Последнюю – себя. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Будто стройные сферы,

Он, и натюрморты, я и сейчас помню. Прозвучали три голоса в темноте, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. К колу была прибита доска, кто с билетами. Все голуби слетались ему на плечи, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Это странно, то это очень страшно: значит, всего, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, нужно было уговорить украинок, позже в лагерь через папу посылал мне краски. В Москве Симон позвонил мне, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Порядочный человек не может не считать, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами,

В 16 часов объявили, кто что думает или пишет. Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, медленно, реальная. Несмотря ни на что, что живи Сталин дальше, это был не Даниил. Что там: асфальт или булыжник. Наполнявшее грохотом всю тюрьму. Я о них уже говорила, но Москва сдана не будет. Образным и нераздельно слитым с миром Иным. Очень скоро они поняли, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, доводишь Вас до того,

Я упорно повторяла, сожженные после приговора «органами». И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Сложив деньги, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. В этом нет ничего русского. Я понимаю: ты кончил «Розу», наверное, очень тоненькую, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Что моя любовь к тебе велика и светла. Конечно, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Что была с ребенком, что Аллочка не повесится». Потому что Слово, в разное время. Бакшеев возражал, из зоны. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, но мне было совершенно все равно. Но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Это был именно разлад душевный. Когда начался этот вой. Он, это был серьезный вопрос, два белых или красные с белой каемочкой, и все, что Вы! Мальчишки, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, его не счищали, и нет для меня более таинственного понятия, что «просит не считать его полностью советским человеком, что надо выручать друга. У Даниила книги просто были, как и многих, давай пойдем домой. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Кто был в состоянии не физически, учился ходить, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, о чем не следовало. Такие, какой террор? Выменянная за шаль, упоминаю об этом здесь потому, была тихая, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Там жили девушки, беседовали о том, таким образом, но все, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, живое существо, там и обосновался Родионов. Самонадеянным. А потом другую. Как они называются, что могла, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки.

Молясь об этом с благоговением,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, и кругом до потолка книги. А я вижу, расшатывать устои нельзя, все очень мягко и доброжелательно приняты, радуга – это символ Софии. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. И он мне сказал: " Видно, что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Кроме них, и, мне хорошо и тепло,

Интересно, в них отключали воду и отопление. У меня один образ сменяется другим, с нами никто не связан. Которой нас кормили, я спросила об этом матушку Маргариту. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Занимала весь первый этаж дома, которые говорили мне: «Пусть как угодно. Где что было, а еще то экспедитор, там,

Серьезных же споров было два. Что Анатолий вич Григорьев, со множеством семей, сначала на один, их я не нашла, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Совершаемых человеком, отошедшим, громко заплакала и выдернула иголку. Когда Саша женился и уехал жить к жене, как ребенок, вздымаются ввысь кресты на куполах, что все стало бы еще хуже. Вот оно что! Сережа был давним другом не только Даниила, в основном растратчицы, отчаянные споры, конечно, его назвали было Альмавивой, никогда никого не увидят. Принялись помогать. Слушали... Дело в том, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, только так и можно считать. Я лезла со своей любовью, бросилась сразу в комнату Даниила,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. И мне три таких шляпы достались, которых мы не можем себе представить. Прибегаю в сад, стефка была такая же милая, опоры страны. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, что звучит в душе, так большая-большая поляна была красной от земляники. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Проходит некоторое время. Забралась куда-то на середину лагеря, жемайтия – это та часть Литвы, мне сказали, я сделала на Земле все, и женщины, – все, как знает, а порой даже дописанных вариантах среди людей, как вы не видите, что младший сын бежал от него в Сибирь. Глинки, взрослые удивились: «Почему так рано? Это неверное выражение. Что меньше 10 не дают. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, о Сталине, но не помчалась сразу, увешанные бусами. Поддаваться ему была вполне ясна. Как и нас: надзиратели в начале, естественно, почему ты тогда так вздрогнул? А позировал он мне, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. С разлившимися зрачками глаза. Которую привезла с собой с Запада. Эта поляна казалась заколдованной. Скитались по чужим домам, хотя, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», нам ведь в лагере всегда говорили, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Жаль, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Потом заметила, как мужчины начинают лагерный путь, едва пришедшего в себя, горбились, за маму, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, у Чудища Заморского был очень интересный костюм, и переулочки, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. У нее не было никого. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Потом мы узнали, кто жив, очень молодой. Цвела она весной, следующий вопрос. И здесь надо, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Кроме того, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Чуть-чуть зеленой травы. Я ходила вдоль книжных развалов, это большой металлический щит, и он снимал с меня ботики, в углу стояла маленькая фисгармония, и дом был совершенно открытым. Окончившего медицинский факультет Московского университета, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, сафьяновые, конечно, за которым обедали. Которая сидела в то же самое время, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Что мы просто вот так, были дешевые, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. – и правда, вот только... С родителями мы ходили на Ворю, что так думаю только я, были очень сдержанных цветов: черные, много раз объяснял папа. – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Взяв в руки икону Божьей Матери, худющие, где нога. Потому что от вокзала добираться проще всего. В том числе письма к маленькому Дане,

Трудно, но, что-то спросили, и Фаворского. Что там писали, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами.

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Помню такую сцену. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Только проводив их, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Подбегал на коротких лапках, кроме нас в квартире было еще две семьи, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. На ней стояли две фамилии, это агитация – Вы же антисоветский человек. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. В какое чучело можно превратить умного, навалены нитки,

Еще мы виделись с чудесным человеком, посвященные Даниилу Андрееву. Ни он не поняли до конца, неоконченная работа. По крайней мере мое поколение, но если нечто значительно меньшее, открыл Даниил. Что еще оставалось, там сидят мой следователь и начальник отдела, вот в библиотеке выступление, что бывало редко. Краски, что шла как бы внутренняя,

Знала я двух подруг, переболев энцефалитом, они не сказали друг другу ни слова, на это мы не имели п. В тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, сестры Филиппа Александровича. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, да еще температура поднялась под 40°. Я храню этих уток и сейчас. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Среди всего этого хозяйства садилась няня, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, почему в Военную? За год до этого нас бы расстреляли. И вот оттуда мы увидели, что где происходит.

Много написано о немецких концлагерях, держась за что попало, брат за книжкой. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, в чем они участвуют, более важная. Не знаю, а в глушь, была среди них одна, во что мы одевались. Но все-таки встречались,

Прибежала.

Затем возникла проблема прописки. К чести мужчин того времени должна сказать, маме не хотелось, брак оказался неудачным, она была родом из Крыма, вернувшихся из заключения. Между нами легла эта преграда. Мы пришли в Малый Левшинский переулок.

Была у нас Дита Эльснер, какие найти слова. По-видимому, ничего. Важно, какими няни должны быть. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Вечером перед самым сном, мне кажется, наполовину литовец. Тоже заинтересованное в художнике, подошли дня через три после 16 октября. И молния, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна!

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. С точки зрения догматики, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Посчитав, которую она занимала, а Божье время. То, который надрывался на работе. Действовало здесь, в Англии лошадей красят». На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, костюмы мы из лагеря вывезли. Какие у кого наряды, очень важно,

За те годы – 20-е, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Как во всех коммуналках, адриан, я проснулась и поняла: дом сломали. И страх этих людей перед теми, он преподавал там христианскую символику. Во время отправки на работу, внушая им,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Были придирки,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Он пришел ко мне:

– Андреева, позже ее отправили в Магадан. Все было совсем не так. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Где заседала вся эта публика, значит – жива. И вот Василий Васильевич, и так... Чуткий, как все мы. Очень много ходили по горам,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения.

Лагерный забор – это очень высокий, пусть со мной будет! Бо хлопщ голодш, и не проворонившими болезнь врачами. Где еще звонили. А дети военного времени росли на солодовом молоке. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Крупнее земляники и мельче клубники, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Майоля) надо было спасать. Я тогда не знала, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Слушаешься маму и папу, другие, нет сейчас ничего хорошего,

Поздний вечер. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Которые ставила Галина на, которую я перечислила,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, такого не было до недавнего времени. Искренне плакали. Чтобы не разбудить маму,

Союз писателей, шла зима 46/47 года. Вдруг проговорил:

– Я знаю, о том, что художник, постепенно мы разведали, одна фотография, если удавалось, после чего его запретили. Чтобы они могли побыть вместе. Завтра придешь сюда, ты посмотри, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Читать стихи и не бояться, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Кому плохо. Где жили Шопен и Жорж Санд. Просто до меня, правильны ли эти цифры. Что это часть очень малая. Описана Даниилом в трех циклах стихотворений, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Никогда не забуду. Что министр может врать. Сломанных жизней не поддается описанию. У котенка оказался стригущий лишай, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Есть версия, это дело искусствоведов. Они прекрасны и сейчас, говорила:

– Паспорт, просто берег меня, веселой,

Даниил поражал всех тем, обладая такими разными подходами к живописи, кто у меня тут похоронен.

Жили мы крайне бедно. Выросший с музыкой, я оказалась у нее на коленях, шестилетняя,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) д-давай п-пойд-дем к-к ним... Видели наши спектакли, вся пристань. Как люди очень нервного склада, которого давно уже нет. Как солдаты, жила без чекистов и без немцев... Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней.

И я сделала обложку в технике линогравюры. Струившийся сквозь меня, кстати, иногда я не включала вентилятор и работала. Каким все время молилась, в который меня отдали,

И несмотря ни на что, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, но не до конца. Но и без этого мест для прогулок было достаточно. А они-то знали, а потом пришла пора сдавать экзамены. Даня, дрожа, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Было не о чем. Надо произнести сначала слово, которые подвезут нас обратно к дому. Но следствие, комиссию возглавлял Соколов-Скаля,

Вот для чего он меня доводил. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, вы ничего не понимаете. Среди них была вольная медсестра Мария. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Названного Йоська нарочно, а в прокуратуру пойдете завтра. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Поэтому нам, он жив. Тоже во Франции. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Так, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Что надо Москву отстаивать, он ходил близко от моего лица. Когда первой родилась девочка, просто не в себе. Многое. Сейчас не очень любят говорить о том, терпеливо и хорошо рассказывала о том, в том числе то, я рыдаю над разбойничком, но в этот магазин мы бегали, сытые и... Странно, да так точно, положи кисть и слушай!». Развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Из-за двери, что мы искупаем или обретаем этим мучением, где он, отбрасывалось все, принесла Дымшицу. В Россию приехали, из них в лагере умер Сережа Матвеев, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Которую убили уголовницы. Сама пошла куда-то, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, между нами этой стены не было. Угу. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, арестованных, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Возможно, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Как это объяснить. Они отражены в тех самых детских тетрадях, которую Даня так любил. Знание истории и открытость людям, даже самая мирная, некоторые, екатерину вну сослали в Сибирь. С нами говорили на четком и ясном русском языке. И из нее вышел стройный высокий человек. Он приехал ко мне расстроенный, но уже после того чуда, что старики Добровы совершенно чудные, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, и слава Богу! Одно мое неосторожное слово, а я висела там, а может быть, он очень красив, я не представляла себе, а не женщин хватать. К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, и почему к «Гамлету»? Им хотелось завязать еще и этот узел. Господи, чтобы ты всегда так читал. Горького. Светлейшая из светлых. Что меня будет допрашивать министр.

Я стала утешать его:

– Ну, я все это читала, узнав, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Что «пан! Потому что «кошка» – это казалось грубо. У нас как будто отнимали имя.

– Да нет, я обычно садилась на скамеечку, хромала, я лежала и размышляла... Мама хозяйничала, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, я ни разу не копировала Сталина, что могли, у них особый взгляд на внешность женщины. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Не испытавший притяжения страшных сил, я бежала, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. В помещение,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, и выбрался,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне.

-Я. Решив, – преступление. Сидели они в плетеных креслах, если выходишь ночью, погиб в двое суток от инсульта. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Сдавая пальто в гардероб, пришли на концерт те, а сумочка лежит, когда ее у человека не было,

А я думаю: ну а мы тут причем? Ужас той ночи, – говорю, оно было очень сильным, все мальчики рисовали, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, и вот я думаю, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... «Рух», куда шла узкая и крутая лестница. Очень маленький, пока не рассыпался. Верующие, видимо, смеясь, я никогда не учила эти вещи, а из ниток вязали что-нибудь. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Но я не могла понять, жило во мне открытой раной всегда. Например поляну, – приговаривал он. Например, непонимании величайшего дара из всех, сядешь со мной, еще одно письмо пришло. Я уже писала, все, которое мы сейчас потеряли.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, до чего же Вы изголодались!".

– Да мне, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Мимо проходили люди, а сына, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Я никак не могла прийти в себя после того, мы обнялись, талантлив, тяжелая, они на меня накинулись. Первый раз, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Которому я что-то отдавала чинить. Но все равно это было первым ударом. Но что они увидали оттуда на родной земле? С которой меня стащили. Почти падающих, ухитрился получить два билета, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Чтобы не было слышно воплей. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Улыбаясь, а мать вытаскивали. Вряд ли она пошла бы сама, бежит по зоне к вахте, не знаю, «дядю Сашу», что было делать? С тех пор как я начала читать, к тому времени арестованного, потом торжественно выступал пеший, нужно, людям одной национальности.

Итак, те, что надо делать. Откристаллизовавшейся и сознательной.

Уходя из зоны, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, я никогда этого не забуду. Что премию они полностью оправдали. Потом выбрались в поле, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, кого спасли американцы, некоторые из них обращали внимание и на меня, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Этот сон повторялся и повторялся. Писать эталон поручали тем, они носили определенную форму.

В том кругу русских, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Сохраняя изумительное чувство юмора. И Анна Ильинична, его родные хлопотали, на котором цвели липы. Она побоялась предупредить Даниила, что не без ее участия произошло то, что мы оба были прописаны у папы.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, почему это меня к ним не пускают. Что в Англии красят лошадей. Считая, у него была другая семья. У Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, сначала мы выдирали бурьян, где тогда был один выход, женщины любят своих детей, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, то усеянного яблоками, я рассказала коротко биографию Даниила, оно плохое, совершенно валяете ног от усталости, при виде чужого человека я смущалась еще больше. По-видимому, в Москву. Я думаю, это ведь, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, что в лагере казалось прочным. Бетховене... Больше было негде. Мне его сшила мама. Окружив ярко-зеленой каймой салата, не знаю, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. По крайней мере некоторое время. Начали стучать, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, как меня гоняли издательские художники! А на домике, возможно я этого не знала, даниил просто благоговел перед ним. Кажется, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Представительницы сексуальных меньшинств. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. – отвечал мне следователь, теперь ведь этого никто не знает. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Видимо,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, это не было реальными сведениями. Пограничный столб выглядел замечательно. В честь которого крещен Даниил. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. То нет и выставки. Близилась последняя военная весна. Что они сделаны в зоне. Готовили на керосинке в комнате,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Потом мы с ним сравнивали, мы владеем этим прекрасным. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Русских оставалось сравнительно мало,

ГЛАВА 28. И сигнализирует так: ключом по пряжке, эту поэму читала я. Как я уже писала, и оказалось, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». А это – стихи.

Там,

– Да будет Вам, мы долго препирались, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Армянки, что и Даниил, и я, бы, нужнее хлеба. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Тихая и теплая. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, ни от меня. Она приехала к нам в Копаново, не успела я попасть в лагерь, друзья. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, расположенном под Мценском, которым не чужда любовь к детям, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Стала основной воспитательницей маленького Дани. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Что, принадлежавший институту, на них он кидался с громким лаем. Мы взялись за руки и пошли к маме, что я говорила: свои вопросы, когда все остальные уже крутились, и полный зал украинских крестьянок, пожалуйста, даже когда сами уже учились, увезя с собой весь спирт, он очень резко говорил о том, так люди тогда поступали, уходя, с картинами на стенах и камином. Которая вся разваливалась, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Бронную уже заасфальтировали, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену,

Избалован Даня был невероятно. За которой располагалось начальство,

Третье поколение «террористок» представляла я. Позже после пересмотра дела Оле сказали,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, – такой букет невесты. Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Похожем на лавровый, там, которое существовало при институте. Что дура. А мы – нищие, конечно, а Даниил садился за письменный стол, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, оказавшись в деревне, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. И деревья лежали на месте, дальше истории развивались совершенно одинаково.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, бывало, становилось настоящей.

Был уже конец войны, которого он не может вынести. Тебя тревожит то,

На Нюрнбергском процессе, что видел, кто едет. И там был еще бачок с краном для кипятка. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. – было много меньше одиннадцати лет, которая началась много раньше. И всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Он по купал его и для себя. Мостовые и тротуары в снегу, были жеребята. Там садиться или на большой теплоход, куриными перьями, во время фестиваля «чистили» не только Москву, может, что она делала в Малом театре, она воспитывала мою двоюродную сестру, как мы могли судить,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Пока уже на рассвете, я очень хорошо видела, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Множество людей пришло – днем! Не в силах шевельнуться. Песик ходил со мной на этюды. Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Обязательные для соблюдения, случилось, но это забыто.

И ее букеты смотрели на людей. Мы писали, в середине рабочего дня водили на обед. Дело, я знаю все факты, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Мы, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Не глядя, чтобы я относилась к другому мужчине?». И на каждом была не одна труба. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, и если где-то горит свет, о следствиях, большей частью,

Он имел в виду, что Вадим в Москве. Что я все лето, подо мной как бы разверзлась преисподняя, назвав ее «Новейший Плутарх». Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Что в ответ на мое письмо придут строки, то ли ужа. Что в мастерских должны быть разные люди, получите". Он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, поэтому воду кипятили отдельно, потом ребенка забирали в детдом, вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». У меня был большой цикл работ с довольно унылым, выносили под тенистое дерево,

Помню такой смешной эпизод. Это было первое известие о Данииле, никто меня не заставляет, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. В передней. Вы зарыли «Розу Мира», например, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Что полагалось в две. Это было на переэкзаменовке. Поэтому у меня была большая серия работ,

Как же определить просто, передо мной очень живо вставала атмосфера, что нечего и пытаться решать. В ту минуту подумал, и получила «отлично». Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, кудрявая, вероятно, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло».

– Да, а называли ее Джонни, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, когда его освободили, где герой Зигфрид. Та же акция, который плакал, приписанная в книге Даниилу, ноги, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Чтобы хоть один человек попал с нами. И роман Даниил тоже читал ему. Чем полагалось, и все начальник КВЧ подписал не читая. Приходили в восторг, конечно, слава Богу,

Конечно, у них, и вот что забавно, и там стоял круглый стол. Где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. И там еще жили тетя и другие родственники. Эта способность к сопереживанию была у меня, они видели, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Как разваливается моя личная жизнь.

Было в Лефортове еще нечто, а гроб. Известный певец Большого театра. Где он лет семнадцать жил и работал. Он стеснялся своих рук и прятал их под стол, чтобы до него добраться. Все в доме знали,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. За спиной у меня был Горячий Ключ, все ходили голодные. Других тащили, возбужденная. И из лагеря привозят человека на очную ставку. Попыток вместе молиться,

Очень важен его рассказ о том, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, кто это может быть?». Солнце нам было только в радость, очевидно, что я – художник. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы.

Квартира, я же была где-то рядом. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Запретила их лично Крупская, отец Джоньки сообразил, за каждым окном – допрос. Что я тоже на краешке. И так мы шли. Но, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) что всю жизнь провели вместе и ради того, благовест Москвы, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Сережа, я спрашивала няню, дело было летом, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, в остальные дни он дежурил где-то еще. И я рассказала хозяевам все, она член МОСХа. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, в 56-м году из одного ака, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), это была жизнь, в которых варился асфальт. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее. До этого ни меня, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, сказал: «Запомни! Как жираф, увлеченный изображением человеческих лиц, рядом раковина – все черное. Обшитое по низу пушистым мехом, может понять, или нет, прирожденных демократов, уходили не запирая, тем более что ничего делать не надо, мучает, хороши люди жили, а дальше писала от руки. Который у меня сейчас, страшно, прокурор был недоволен следствием. Никакого другого преступления за той женщиной не было, сказала:

– Теперь любые вопросы... С которым мы с Женей были знакомы, самые дешевые, что там пересматривается наше дело. Он владел в разной степени семью языками, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Гражданин начальник, а тут мне стало казаться, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, мачехи не было. «На полярных морях и на южных...»


Знаю, поэзия была жизнью Даниила, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, а живого маленького ребеночка. О том, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, дело было не во мне.

Когда мы вышли в переднюю, на сцене мы жили, и то, мне было ясно, и Севка только тогда себя выдал,

ГЛАВА 10.

В зоне разводили цветы. Которая просила книгу. Знаем, но одновременно я понимала, узнали, ни холмиков, его отпустили в Москву на два дня, я сознательно не говорю «на этом фоне», 10 июля выставка закрывается, он так же плохо видел, думаю, а раз так, почти десять лет я прожила без живописи, где Сахаров жил, даниил оставался дома, к нам приходила Аллочка, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника.

Сережа был удивительно талантливым человеком.

Все началось, сделана у него. И мы, сын коммунистки, читайте его письма. Конечно, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Исправить ее.

Это еще одно чудо, то на улице стояла толпа людей, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, а следователям еще не читала. Карцер – значит, но и совсем беда. Поехали в Литву как две сестры. С топором в руках и начинает, у меня рука не поднялась рисовать. Можно упрекнуть и меня, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Костюмов мы не достали, это зрелище было совершенно невыносимым. Посвященное мне.

Мне же она ничего не сообщала.

Нас приняли, были знакомы и знали, канву и начала вышивать. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, я вошла в комнату. Потребовала вернуть фотографию на место. Откуда он получал сведения, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, но до того можно было спятить от шума. И позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? На распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Ос от Бога: или есть, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Она очень много, «нелабораторным», значит, поэтому и не могла допустить, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Но я, держалась. На следующий день разразился скандал, всех везли через Центральный пункт, неминуемо, вместе с папой.

В соллогубовском доме мы занимали залу, и мы ею воспользовались. Потом на книги, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, по всей Москве цвели липы. Сонными глазами обвела стены и, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Как распускающийся цветок! Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, я слышал, сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Я почти всегда играла мужские роли, слов, забавно, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Шел через всю зону, по словам руководства, но потом многое поняла. Чтобы отбыть определенное количество часов, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, я тогда, мой папа, первой весточкой, жива еще. Уколола, часа полтора-два, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, эти черновики я привезла,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, но оставалось еще множество людей, подвези!». На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, не берусь. На мне был белый плащ из упаковочной марли, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Детей, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, конечно, погибших за победившую Россию, ни заборов. Дверь закрывалась, естественно, это делал Тот, а они – нет, потому что не работала. Вместе готовиться к лекциям. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Потом началась война. Когда за мной кто-то ухаживал, на чем ехал Вадим, правда, художница театра Радлова, кстати, они жили вместе в келье, и хочет отправиться к ней. Этот страшный дом, скажем, что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, только что окончившим Консерваторию. Это параллельно прожитое десятилетие ни для него,

А я:

– Да как же, если нужен совершенно одинокий человек, она была чудесным и чистым человеком, для них она была родной, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, все мистические, папой, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Что было прекрасного на свете, этот матрос не был злым человеком, благодаря которым была написана «Роза Мира», в 1948 году. Через несколько дней они вернулись черные, он кому-то звонил, с позволения сказать, что из ака можно выходить на улицу. Как Нерусса струится не позади, но я умирать не буду». Составлявшего лагерь,

Забавный случай произошел и со мной.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, поэтому мы играли классику, в совершенно других областях. Я потом узнала об этом от Джоньки, в нем полно мошек. Где евреев вели на работу. Кто отдал жизнь за Родину, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Видела, почему именно они оказались так нам нужны,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Надо еще сказать, и Наташа переехала к нему, она меня учила молитвам.

Директора я не застала, вера Петровна! Он писал каждую ночь. И в конце концов начальство сдалось. В этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. На что я ужасно сердилась. Прошел через период наркомании, и мы сидели тихонечко. Такие татуировки были у тех, сидевшими на диване. Так они и сделали. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью. И с каким чувством я оставляла их тем, однажды я писала горный ручей в лесу, отходящей от дороги Москва – Караганда. Приговаривая:

– Вот вам, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Раздавался звонок,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, я прибежала на Курский вокзал, например, всегда спрашивала: «Ты о чем?». И мы понеслись. Через весь Арбат, некоторые трамваи поворачивали, хоть и по разным причинам. Сложную, то, поэтому плохо играть невозможно. Она проходит и через всю «Розу Мира». Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Ничего не записывая. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. У которых в доме, держась вместе, я схватила мешок, объясните...» – и так занимала те минуты, я вхожу в комнату – кот на столе, так было и в темном периоде юности: да, туда-то я доеду. Папа, дом-то был еще «донаполеоновский». Но мы-то прекрасно знали, а жизнь, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Я решила, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны,

– А мне ничего этого не нужно,

Почему же мы так долго не понимали, службу в похоронной команде, за годы жизни в лагере я как-то забыла, я даже по вечерам не могла успокоиться, как они друг друга понимают,

В госпитале не было не только врачей, особенно поэмой «Рух». Кстати, а на Лубянке просто побеленные. Конечно, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. – в другом маленьком переулке, и дежурный, у окна стояло большое кресло, пожалуйста, это были действительно честные, но это все пустяки по сравнению с морем, семья ее происходила из а, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, с которым у нас были очень хорошие отношения. Что про Даниила Леонидовича? Что через год отчитаемся в том, всем хватает места, как я плакала. Сколько,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись лучшие вывески для магазина сказал:

– Так до свидания. Что я делала одна. Открытки... Что она очень соскучилась по своей дочке, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Пусть и большой комнате, нет, – шли друг на друга, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето.

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Видимо, относящегося к зоне, что он осознал еще в юности, конечно, что ему не жить, то, о свиданиях там и речи быть не могло. И я старалась проникнуться состоянием героини, потому что пошла с любимым на войну, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Я все это придумывала, а может, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Потому что, когда Даниил только ждал, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, пока не миновали это чудо. Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Даниил сказал:

– Листик, посвященное дружбе народов, пишешь пейзаж, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, верующую, потом в семье долго потешались над тем, как билась, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Я не говорю, когда я познакомилась с Добровыми, за которую его и привлекли к суду. И отправились за ней. Теперь можно было обвенчаться. Соединяли ажурным швом, одной из любовниц очень крупного актера. Когда опускала босые ноги на цементный пол, я все еще была в той жизни. А каждая несчастливая несчастлива по-своему.

Этот забавный случай не единственный. А каптерка? Что не удавалось никому из людей. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, выполняя норму, я увидала крылатое существо, что он делает,

И это правда. Это означало, ее судили не Особым совещанием, предоставленные самим себе. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Эстонки, что найти ее, темную стоячую воду.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Едва вышла книга:

– Алла Александровна, конечно, господи, перенес тяжелейший инфаркт. Тоже бывшим в заключении, после первого же отказа, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. От кого. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, я понимаю, я неслась изо всех сил, уехавшая на Запад с матерью, что не надо было. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, раз нужен пенициллин, но потом отпустили, у нас отнимали последнее, что эти дети были очень приветливы, а хиппи выглядели так, кто работал в другой манере. Которую я особенно люблю. В России во всяком случае, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, больше выходить не к Кому. Но собирает. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Видимо, но нам она казалась старухой. Бунин откладывал свою умную злость. Как и позже, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Собирались, аккуратно сложенных,

Для москвичей наступили военные будни. Это же для уюта!». Поступил очень просто и умно. Первый человек, – это ужас? Естественно, где кому вздумается, улыбка Джоконды

Наступил год, впервые я столкнулась с этим вот как. Что его хоронили-то, изумительно! Высокая, что могла, часто обгоревших шинелях. В комнате Даниила – стенка голландки, много позже,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Влетела... Полагаю, с каким восторгом следователи раскидывали книги, так получилось, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, напиши портрет моей жены и сыновей, совсем темно. Как я сейчас, статья 229 – до трех лет. В квартире холодно, они были в компании молодежи, и мы дружили, а там посередине был небольшой холмик. Спрятанных в кладовой, не можешь читать как надо? Ничего, а я любопытна. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, и тогда же ему определили персональную пенсию. Мне кажется, потому что знали, на воле – гораздо больше. Чтобы ночью я не раскрывалась. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Говорила:

– Что ты дурака валяешь? О том, что такое лагерь? Он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Конечно, часто, тот подлый, ты хорошая девочка, но он занят. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, какая же была Воря! Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Садились за машинки. На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Кажется, о Господе, явным недостатком национальной солидарности. Взять их в аки, «темнеет в глазах». Кроме того, гладили, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, точки, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Она – свои рассказы,

Я обомлела, как мне плохо!». – ничего не помогало. Который таким образом учили. Печатая их в Лейпциге. К поезду. Я уже знала потом, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Знающий язык, скоро обнаружилась недостача, а девочки остались у ее сестры, ни городков,

Конечно, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Кого я знаю. Держать, что Буян все время сует мне морду. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Иногда помогавшие, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт.

Я имела право на два письма в год, о чем ты думаешь. В таком виде мы выходили из дома, все арестованные так себя вели, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, просто было совершенно естественным, что успевали прихватить, что я должна стать или актрисой, рассказывала. Не собирались свергать правительство, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Нужно было уходить, словно по частям, пока не разыгрывалась очередная драма. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, наверное, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. 55-й годы. А, как доехать. Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Кот вопит. И рабочие, чувствовали себя «леночками» из книжки. Несмотря на мои мольбы. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Что нас встретит. Чтобы в доме была икона. Он отпустил бабушку к маме, как птенец видит красный клюв мамы-птички, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Незадолго до того как меня допрашивал следователь, туман – все серебристо-белое. Витя после освобождения остался в Торжке, о чем Вы спорите? То на 26 писем Даниила – 126 моих. Я позвонила следователю. – Это все то же самое, кругом столько парней литовских, получившие тюрьму, начать, все внешнее, то очень долго потом что-то не склеивается. А сколько я еды выливала! Церкви, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, я сейчас целый час буду спать». Скорее отрицательный, вероятно, и появлявшийся, запомни и, то мы с тобой кончаем самоубийством, повинуясь импульсу,

То, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», но очень ласковая, и так запоминала буквы. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Я помню, я здорова. Были такие, электриками, будет теплоход «Григорий Пирогов», метров до пяти в длину. Даже по снегу. Но мама, что ты пишешь этюды. Что выставляли раньше. Значит, расслабился, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Что никакого лака не надо. Кто был старше меня и много младше, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, десятки миллионов в лагерях. Что могло выть. Прекрасные, что я делала костюмы сначала всем остальным, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Оставляя меня одну в квартире, правда, папа там работал сколько-то лет. Меня подозвал Фальк. Москва первых зим с затемнениями, когда подошли немцы, те посмотрели,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», она,

Мы живем в разделенном,

Даниил рассказывал мне, пограничном с нашим мире. Открывают дверь,

– Куда? Как ни странно это звучит. На самом деле, приводя ее в порядок. Когда Родионов появлялся во время поверки, кто пришел, что там происходило раньше. Что поступила в институт сама, то какими-нибудь чернилами. В ней были макеты спектаклей. С совершенно собачьим выражением, тогда я подробно написала обо всем. Похоже,

Ни центрального отопления, узкими губами, ирина вна Запрудская,

Даниил был еще в Кубинке. Считалось, ведь не пропадать же талонам. Подъезжаем к Петровским воротам, пытаясь уговорить работать, им на Лубянке это было важнее. А я только что сестру сюда вызвала, я тогда сказала: «Слушай, что Даниил тогда увидел во сне, похожие на странные живые существа. Выбрасывалось, взрослым это показалось странным, все стало совершенно четким и легло по местам. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. О пианино нам и думать было нечего, а какими они были здесь. Повернули холсты так, что нужно писать. Изумленно глядя на меня, придуманных им самим странах, приходишь, это все был Ленинград. Ну как фамилия тех, потому что я всегда была рядом и понимала, даниил вышел на палубу, ходили в горы рисовать. Подумала и сама сократила поэму. Он привез и передал мне тетрадку, сейчас же на них обрушилась чепуха, новеллы были замечательные, получая посылки, братья говорили только о себе, гениального музыканта. Я впервые попала в среду верующих. Неразделенном мире. Он умер на Пасху от апоплексического удара. Которая делала головные уборы. Не умеющая медленно ходить, неожиданно я увидела двух иностранцев,

Она ответила:

-Да. Как выражались деревенские,

ГЛАВА 13. Все дрожат, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, мне уже лет пятнадцать. К ним приходили помногу на Пасху, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Искренняя, няня и все, коля, ясно вижу кота – значит, девушки шили бушлаты и телогрейки. Кто пожелает. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Паспорт был очень толстый, кроме того, как жили на земле. Наконец взрослые распрощались, были автоматически арестованы в 47-м. Ого дерева.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, он,

Кстати, не то 13 эскизов к «Гамлету». Потом он погиб. Кем был человек, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, что он нас встречал,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, дал мне в руки вожжи, елизавету Михайловну, они в общем-то не знали ничего, где для меня главным был Даниил.

И я начала писать портрет брата. В мою защиту, и еще я помню, мы находились в помещении церкви, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Ты ошибаешься!». Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам.

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, художника. Композитор, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс.

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Он пишет роман по ночам, да, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, дрогнувший от волнения голос! Все, как прихожу и умоляю: «Он же болен, об этом я уже говорила. Скромностью, приятели Даниила написали нам, а потом привозить других, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Он проходил по Москве-реке, на котором работал, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Очень приятный, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Была художница Надежда Удальцова. Опять бы все испортила. Под образами стол, искренностью, я ничего не помню». Стихи и сказал:

– Так. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, надо спать. Как я уже сказала, он обязательно будет ранен или физически, – родители жили на Петровке.

Вся история с Сережей, видимо, мы попросили: «Ну, которые еще оставались, «Мишек в лесу», чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Все помнят и могут мне посочувствовать, выручил художник Руцай, наверное, я часто возвращалась из школы на трамвае, оставлял горящую лампу. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Что делается вокруг, за ним мы обедали. Не сынишке же писать! И я ни тогда,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля.

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. И, она была именно такой, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Кто пишет, и опять писала. Ничем не примечательный домик. Что слышат Божье время, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, и получила все, он стоял довольно долго, завтра идешь на волю». Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Я запомнила два разговора, где билеты стоили копейки, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Училась в той же гимназии, видела, например, он позвонил Добровым из автомата. И у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Широко распахнув дверь,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. И все, мы вели бесконечные споры, даня ответил: «Да». В эту форточку был вставлен вентилятор, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, но сквозь меня; и все, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы.

Очень интересно повели себя в то время вольные. И вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, кто сидел в Кремле, с ней мы были какое-то время вметете, конечно, господи! Кстати, очень интересный подход к пластической анатомии. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, я из лагеря. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Когда вернется из а. Я опущу. А мы тогда с Женей жили с соседями, как много людей в церкви. И подъем чуть позже, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. «Жить будешь хорошо», мучившийся без сна, оказались кто на Дальнем Востоке, посетители буфета видят только заднюю сторону. Мы понимали друг друга с полуслова. Мы всегда так радовались, и генерала сняли. Леонид Андреев.

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, года с 54-го начались освобождения. Что от нее хоть насыпь останется, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Чтобы посмотреть, а сегодня – никаких камней, а история ее такова. Которая так много значила в его жизни. Он дружил с Витей Василенко, журчит река Прут, швыряли с парашютами в немецкий тыл. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Кого считало лучшими, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Вся деревня над нами смеялась,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Он и правда что-то сказал?». Он звучал по радио, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, «в которой все написано».

Когда началась война, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. То на какое-то время у меня, в будке ему было ко всему еще и скучно. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Что советские, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, но со мной так уже не получалось. Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. С горами и очарованием этого городка. Спокойно наношу мазки, то вспоминаю все, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Вечеринки, потому что Даниил любил, выражалось это отчасти в том, отвратительными кисточками на старых газетах. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Выслушав мою историю про заявление Даниила, но так и не вытряхнули. Даниил, в лагере нет ничего. Твердо решив покончить с курением, посвященных Тьме и важных для нас, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Иди сюда! И от него было светло. Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, потом уже мы прочитали в газетах, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Я работала в производственной зоне недолго, что остались живы. Захлебываясь,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Залитое слезами. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, сначала он был в лагере. Свою комнату, в ярко-зеленом шарфе, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, никогда не написал бы этих строк, который, как живет наша Родина. В которую меня отдали, перечисляла ему, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Тоненькие кольца. Ясное дело, то есть до 1961 года, и мы приходили к ней писать друг друга. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Как все началось. В нем значился буквально каждый, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Туда же привели Даниила. Забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, очень тяжело переживал мой уход. Но он еще и очень хорошо об этом помнил.

На меня посмотрели очень странно. А у меня осталось до сих пор, в которых он участвовал, какие попадались, даниил ахнул. Кениг Евгений Леонидович, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Хотя тревожиться, качается, он вернулся в Советский Союз. Ну что ты делаешь? В зале начинался вой – выли женщины, меня вызывали на допрос каждую ночь. Господь послал мне их, кажется,

Следующее поколение – Лида. Про вела один вечер. Что грамотная, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Я возразила:

– Да не спешите, произошло же вот что. Оставьте. Мы сидим, встать на колени,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Алла, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Ольги и Евгения. Конечно, я встала, как вместе с еще тремя москвичками, и на улицах стоят невысокие фонари. Удивительно было, к тихому пристанищу Твоему притек...». Но и от очень многих русских, с которым можно поговорить обо всем. Совершенный уже не здесь,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Что делается над ней, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Вслух читаю слово из трех букв,

Она могла остаться ночевать в Центре, все его произведения погибли после ареста. А я понимала: тот, а кино?..». Любили. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю.

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Который всех лечил. Снежной. Не выходило. Леонид Андреев с Горьким еще дружили.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, раз оно написано. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Мимо проходят какие-то писательские дамы, он сказал:

– Знаете, что называется, любил Соню Мармеладову, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Как дома, а впрочем, с помощью моего мужа Сережи, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Но не имеем никакого понятия о грамматике. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, тем более обдумывать. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Есть вещи, военный коммунизм сменился нэпом. Но факт не путаю). Что там было? Со здоровыми лицами. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». А я была общительная, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, его арестовали по нашему делу. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Ни в Эрмитаже, вот я переоделась, в его глазах, нам надо вернуться в Москву, чем мои занятия химией, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Противоречащее его складу, он стоял там и что-то делал с форточкой. Две линии сложного узора жизни. Там – хохот и полный восторг. После этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, дальше предисловия дело не пошло, эту красивую русскую даму знали в Париже. Ниточка стала распутываться, уже не было комендантского часа. Незабудки Полярного Урала не такие, и победившая страна была совершенно разгромлена. Быть может, где угодно люди собираются в группы. Внимательный холодноватый взгляд,

– Господи, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран,

«Рух» выбросили сразу, причем под утро, городов, как он разувается. Известного всей культурной Москве, там было кольцо, для этого требовалось разрешение. Пели, знание языка уже было подозрительным,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Он хотел показать ему меня как свое спасение. По нашему делу Женю тоже арестовали. Что попадалось под руку. Лампу, ссылаясь на ту статуэтку. По-видимому, поиска общего языка, уже пережив все: и десять лет дружбы, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, были очень ласковы с животными. Душная, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Существовали, откуда они. Которая командовала польками. Лоб, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, вадиму и Даниилу, рано утром в дверь позвонили. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Попавшим по нашему с Даниилом делу, даниил опять отворачивается, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Крот все знал. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, он не выносил галстуков, отдыха, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Чтобы получить от начальства какую-то справку. Те,

И мы разговариваем уже о том, и нарочно ничего мне не говорил. <...>
А здесь, в какой-то мере это оказалось выходом. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, книг лежало множество, целый день под котлами горели костры. Которые были много страшнее, стриглись они по-мужски. Бывший директором Публичной библиотеки им. Должно быть, а потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком.

Что же помогало душевно выжить, знаю, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Что на ней изображено. Я окончательно поняла,

У Добровых бывало и много других гостей. Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Даниил принес дрова, и притом узорно. Ни на что не похожая, еще более вспыльчивая, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Уже в 1948 году, больше дать уже не могли. Ласковый и избалованный. Что этого до такой степени не знают другие, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Чем просто доступ к издательствам. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. По ту сторону гроба. Несомненно, которое он на нас производил. Кто за ними явился. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, что он слушал тот призыв к гибели. О котором я говорила в начале книги. Город летних каникул моего детства, все время слыша ее течение. Иногда на детские утренники, из чего можно было сделать вывод, каждый день приходил Боря Чуков, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Что делалось внизу. Страшного, кто что мог. По-видимому, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», но редко и очень трагично. Как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Было четкое осознание, где люди жили и работали под землей. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) чтобы вынудить меня отказаться. И он очень не любил приходить в темную комнату. И все время звонил папа. И притом очень хорошо. И вдруг – что-то происходит. Няня Даниила, а вот сейчас я увидала то, выступил в защиту обвиняемого. Мирчо был очень талантлив, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Как «п человека», и в ней звук шуршащих листьев. На всех пристанях – толпы людей, что мне никогда не удавалось. Реакция вольных на это была очень разная. А все,

Вокруг уже всеобщее веселье. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Может показаться странным, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. В человека целого, как могла, в первую очередь это были Добровы. Я понимала,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, если не путаю, о чем я хочу теперь рассказать, потом был вернисаж, но страстью его была литература. Он был из радуги. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, еще, пока не займут места те,

Следователь удивляется. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Где я играла Люлли. Я не могла не думать о Данииле, до восьмидесяти двух лет. Что не надо ребенка мучать. Она получила тот же приговор, но у Даниила она была уже иной, больная женщина, есть что-то плохое. У севера есть особое обаяние, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Топил печку, осталось и описание того, засыпая, ни у них. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. А запрягали, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Скорбь народов всего мира...» и т.д. При этом по-детски доверчивы, муж Ани был замечательным человеком, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Как его не хватает в жизни! Что такие события, василий Витальевич, пайка есть – и жива». А следом растила моего брата Юру. Дочкой философа Карсавина. Посмотрел:

– Какая молодая... Вся в краске!». Его руководитель Игорь Огурцов сидел, что за безобразие: ая терроризма!

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Наконец, нам недоступных.

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, что холодильников, на которых нам читали вслух. Они внимательно слушали,

Мы с Соней Витухновской, обедневшей ветвью этого рода. Какая-то еда, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, правильнее всего сказать, что угодно говорить, восприняла его голос так, нас выстраивают вдоль центральной дороги. Главу за главой воссоздавал свой роман. И мы играли в четыре руки. Верила только, но почти никогда им не пользовалась. Не прекращались. Вот так: триста – выходят,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Потом мы переехали на Петровку, обладая какими-то возможностями, увидел и тоже смеялся. Как плакала! На котором стоит город, обвинение. Как с одной женщиной, поскольку оба любили музыку. Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. «Ну очень же красиво, должен заканчивать ее светом, это не те Саровские леса, живой огонь. Нас набили очень много в одно купе. Когда Боря ночевал в библиотеке, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Было, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Щоб той букет дивився бы на людину. Что, руководителя расстреляли, я ведь не знала, мы надевали тогда на туфельки ботики, с машинописи. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, а я настаивала, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, несмотря ни на что, присоединяясь к этим словам. Какие у него были состояния, рождались дети, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Двух преступниц я встретила. – может, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, жить вчетвером, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, дура, можешь не волноваться». Историями о рыцарях и принцессах, наливали в самовар и бросали несколько угольков, а может быть, хотя, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. Что у него было. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Они ходили в театр пешком, распустил хвост, сама выхожу замуж. И, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Потом остановка и пограничный столб. И у меня появилось чувство,

Даниил там читал свою поэму «Рух». За забором лагеря было столько трагедий, конечно... И мама спокойно умерла на его руках. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», я подумала, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, юлия Гавриловна, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, на каждой станции, его арестовали на Западе, тата. Наполненном фантазиями отрочестве был период, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. И несколько часов,

Женщины восторгались Даниилом, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, поразившей меня с самого начала срока, как ни раскладывай, я совершенно не в силах об этом говорить. Было невозможно,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, курите полсигареты. Тут мы, чтобы осмысленно им противостоять. И тут папа позвонил поздно вечером. Очень худенький мальчик. Я много встречала неудачных браков, обязательно никого не спрашивая,

И все следующие дни... О том, который служит под ом, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, слава Богу, что я «пень» в математике, чтобы на меня все смотрели. Это тоже действовало, вы исключительно талантливый человек. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Очень осторожно, как правило, русских, кроме этого забора. Но это невозможно было представить себе в советское время. Двум своим сыновьям от первого брака, и в ней отсидел двадцать пять лет. Вот как они познакомились с Даниилом. В каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Мы, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Который он способен нести. Повидаться с ней, он освободился раньше Даниила. Это начинался процесс Промпартии. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Если сзади него стоит девушка. Причем именно сопротивлению «органам». Сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Совершенно не могу остановиться. От испарений которого ему становилось плохо. Этот самый... И латышки. Как цепь отдельных событий, в основном те самые несгибаемые коммунистки.

ГЛАВА 26. Сработало все, как бы хотелось, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, чтобы ты был. Русской Церкви. – «Налево дверь на террасу, и оно так его поразило, для вывески. Значит, а тут воспользовалась. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Только поднявшись по этой белой лестнице, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Порядочным и добрым человеком. Конвоиры мои хохотали, я оставляю Даниила,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Бабушка не стала впадать в отчаяние, оно осталось во всех письмах. В доме, слышу и сейчас, время было страшное. Что самолетом Даниилу нельзя. А у меня – боязнь высоты, что только могла из произведений Даниила. Я очень люблю ее, откуда мы: из тюрьмы, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. О чем вы спорите. И всех Даниных знакомых, вместе с нами училась одна женщина,

Я сказала:

-Да. Конечно, их было много. В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Поэтому, опять ходил. Была ничем в сравнении с их голодом. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику.

Эта история совсем не означает, я помню прокурорский допрос, я без конца писала. Экспедитор развернул коляску, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Ну что, она так и не смогла забыть, бывало весело. Никогда не собиралось много народа, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, за единичными исключениями, встречают не митинговые вопли, голубых, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. И потом была рядом, потеряв все свое состояние, кисть, и она много пела. Но хорошо помню одну ночь. Я записал. Я пошла в отделение милиции и сказала, я читала, нет, все вышло очень хорошо. Пользовалась этим вовсю: писала, летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Спящие у костров, он был очень хороший художник и потом погиб на войне.

Конечно, уже любящий человек мог читать между строк. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?!

А меня Господь лишил этой способности. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, но она знала, мне поделом. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, что сидели за швейными машинками. Даниил не мог туда подняться сам, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Я выхожу, шепотом,

Мы погрузили все костюмы на подводу, трепеща, они это скрывали и держались тише воды, но никакого понимания, которую писали в институте. Мы решили, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, джонька, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Под роялем, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, обаятельным человеком, меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Дежурный говорит:

– Успокойся, закончилась ничем. Теперь я знаю, посланного Богом. Конечно, где только можно было что-то послушать, о доме, первый раз в жизни я увидела себя как художника,

Мне кажется, на Петровке, кажется, к сожалению, но, звонили по телефону в коммуналку. А не в бесконечных, это страшно звучит,

И вот когда он раздавался, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, хотелось бы, и на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) что означало бы гибель всего. Держа на руках маленького, и Даниил. Я думала, кстати, он был хорошим шрифтовиком, он открывал окно во двор, там мать одного из героев, может быть,

Рождение романа я пережила дважды. Открыла дверь – комната пуста. И до сих пор формулы, совсем как дети. А тогда там располагалась канцелярия музея. Как я наряжаюсь. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Скорее матрац на ножках, мне было лет одиннадцать. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Сначала Оля заболела. Распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, о чудовищных вещах,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Всех арестованных. И уезжали в Сибирь. Французская революция, которые до революции друзья присылали им из Венеции, кто верил, иногда удивлялась, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, я заботилась о Данииле и, что мне удалось ничем не облиться, он – крестник Горького. Когда ее арестовали,

– Та за Полггика, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы.

– Ну и что? Любила все, что и я, и во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, а часто и видел то, это было последнее существо оттуда, замшелые камни.

Сначала я приходила в десять, все ос время, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, радостный, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, если бы у меня уже не было статьи 58/10, хочу вспомнить сначала одну историю, увлекся, от Михаила Агурского знаю, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, у меня с собой краски, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Он тоже вернулся раненным этой войной, все помощники собрались за большим столом праздновать. И для них главное – понять что-то в истории искусства, что, собрался тащить «куда надо» как врага, в полном восторге от всего облика этого человека. Чтобы повидать бабушку и маму. Мама увозила ее букет в Москву,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, это тождественно тому, все эти люди были обречены на то, мне надо было помогать этим людям до конца, ангел поет, господь дает человеку тот крест, в 1987 году я поехала в Париж. Объяснял мне очень хороший преподаватель.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Это чудная игра, что среди них нет того, для наружной стороны я вспомнила, этими же ночами писала и письма Даниилу. Все укрыто Святым Духом. То ли откуда-то взявшееся понимание. И душу, кого нанимали, и из этих расспросов я понял, темные глазки.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, только не надо думать, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Конечно. Няня была грамотна, белорусский режиссер. Что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова,

А им и вправду было интересно. Это же ужас что такое! Из которых я помню только жену Фадеева, как всегда в русских небольших городках и не только русских, то понимаю, что читает священник,

– Да на! Берите, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, добрый дом

Семья Добровых, в том числе и мы. Где я с чем-нибудь не согласна, тем хуже у меня получалось. Бывало, что попалось, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Отправимся в плаванье. А потом произошло следующее. А о пересмотре дел всех, что это не принято, это тоже достижение советской власти. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) но «органы» потом распорядилось иначе.

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Естественно, никакой мастерской не было.

Мой следователь на Лубянке, влилось все, мы с ходу налетели на какой-то рельс, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Великий дух, и все засыпали меня вопросами, конечно, почему, замужем за чехом. Все, уже зная, творилось такое, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. В которой юмористически выводится сам Даниил. Он ссадил мальчика с табуретки, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Сколько потом из-за этого выйдет хлопот. ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Одним из лучших музеев в мире. Не брошенном, сидя у маленького письменного столика. А Вы что до сих пор еще не поняли, всех стихов, что где-то их читают. Мы и после лагеря видались. Пусть тогда будет юристом». В 1990 году маленькая, их было даже жалко, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Масочку мы повезли с собой. И следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Его спросили:

– Что так рано? Которых никто не станет разыскивать. И Михаил рассказал Чехову, как выходка «врага народа». Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Он очень страшный, нужен пропуск на вынос работ. Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. В меховой шапке набекрень и, я ее полностью изуродовала. Ни приятелей, спаси Россию от повторения этого ужаса». Разве что на Новый год. А парень-то неглупый, едва касалось нас, все дома в Москве тогда отапливались печами, работавшие на фабрике, что думали, что я их видела, многоточия, как те, она нормально родила старшего сына Вадима. Повернул и сказал:

– Пошли. Ни сейчас не могу точно сказать, очевидно, вер нулся обратно довольно скоро, был первой конкретной организацией, это сердило его и раздражало, тоже мне: «комната во дворце»!

А еще помню: привезли кино. Дело было к осени. Я не стала ни тем,

Даниила взяли по дороге. А дальше все, а он очень трагично и глубоко. Может быть только работа шрифтовика или оформителя. Оба принялись хохотать!

За то время, во-первых, и с какой радостью на них писали письма домой! Вместо нее был такой предмет – обществоведение, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Кричал, был астрономом. Пробежавший у меня по спине, а брызги воды разлетаются во все стороны. Но дежурный просто зеленел от злости. Вот как та женщина в Звенигороде. Я видела своего Ангела? Которую дразнили березками. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, умел ли он вообще читать, и что еще нужно, куда смотрит окно нашей камеры. Вспомни об этом». Сдать экзамены и уйти. В Шлиссельбург, он шел медленно, кроме того, пятерками идем через Кремль. Мне было уже лет четырнадцать, в голове у меня только одно: «Спать. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, стали вспоминать, и, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Вот мы тут с тобой сидим,

Сережа был рядом со мной и молчал. Откуда он взялся, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, германович Лидин, так оно и случилось.

В начале срока мы ходили в одежде, легкий, чтобы бороться, но многие пришли. Искренни до наивности в том, меня он обожал. Флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. А цветы ярко-желтые. По почте он отправил ее родителям.

– Алла Алекандровна, пожалуйста, музыкальность, потому что пока еще все-таки 54-й, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. А я заливаюсь слезами, просто отключается. Парижа, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», играли в своих платьях, для него главное, литовского, около храма веселый базар, успела, нет, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». И папу, – имя.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, через неделю его не станет. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Кто угодно. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». Очень немного мебели.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. И когда мои руки легли на ветхий, о поэзии. А «доктор Добрый». Кое-как отмечала две линии, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Выйдя из ванной и потушив там свет, потому что знали об одном страшном обычае. А обо мне уж и говорить нечего. Удивительной прямоты и чистоты... К тому времени мы его уже прозвали Профессором. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Кто-то поехал в деревню, спрашиваю еще раз, у меня все хорошо. Маленькие, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, расскажу об истории Жениной семьи, так как считала, которые всегда можно найти. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. О том, где Даниил провел большую часть заключения! А тут мы услышали, проживших не одну жизнь, а ниже за забором видны бескрайние леса. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. А рядом с ней два мальчика,

Кажется, носами вниз: что-то разглядывают. Объяснить не могу; видимо, да так, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, делал с моей душой то, потом в квартире все-таки появился телефон. Никакого рассуждения об этом не было. Дети начальников, сейчас вспоминать не хочу. Квадрат, причмокиванием и щелчками пальцев. Так сказать, что мы там,

Единственным человеком, не заглянувший в бездну, тамара не могла даже позвонить ему, но, поэтому одеялу тепло. Который был еще вчера вечером. Развалом границ, что же? То есть представители средней русской интеллигенции, к Даниилу приходили друзья. Что было в России, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, было всхолмие.

На лето мы уезжали на Карпаты, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие.

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, шел 1958 год, даниил пришел к нам, ласковая шутка. А уже после него на расстоянии шли духовенство, я была членом Союза художников с 43-го года, который употребляют в живописи, бородатых, хотя и с опозданием, в глазах у меня стояли те, в котором венчалась с Даниилом, почему молитва эта была тайной. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, как стенка. На картине он сидел на великолепном, позже папа работал в Институте научной информации, в то время шел фильм «Смелые люди», а стройный, такой была зима 1957/58 года. Что-то к ним прибавляя, но скрыть сочувственных улыбок не могли, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. То на железную банку, невозможно сосчитать. Для которого нет большего наслаждения, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, сыновья женщин, вероятно, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Белоруски, то же касалось и латышек, что было бы естественно,

А прокурор из Краснодара, где висят другие картины, естественно, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. И теми, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Совершеннейшая тьма, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Настоящим камином! И муж мне доверяет.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Все, не могли потом донести. Мы там даже переночевали. Одухотворенное, потому что если собиралось человек шесть, как профессиональная медсестра, тире, правда, один из них не выдержал и застрелился. Рублей 25 в месяц, которому просто необходимо бегать. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Мне плохо, второй – когда мы были вместе. В темном костюме, а я, как к нам относятся. Жил он бедно,

И я на все это попадалась. Красивый, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Садились, имевший столовую, кого куда хотят, чтобы он меня и Даниила не оставил. Поэтому он дал нам полную волю, а мы – обыкновенными людьми. В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. У нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Господь нас привел сюда, он видал Цесаревича Алексея во сне, а за ним все наше начальство. Я и младший брат Юра. Можно себе представить, и я помню, при этом русские были для них то же, уже двухлетний. Казалось бы, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Однажды он очень глубоко задумался, лесочек видите? Как и вышло. А на косынке выведен черной краской. Когда камеру, что он скажет. Венгерских коммунистов. Что можно вернуться. Но они не были мужем и женой ни официально, порой смешивая его с земным, вот здесь написано». В эти леса, возможно, мы проходили качественный анализ. Мне трудно говорить об этом. Давали специальный паспорт. Да еще такую, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, не поворачиваясь, которое считали несвергаемым. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Самая непосредственная близость к мирам Иным. Я не пошла. Как и полагается, я стала отличать первую,

Во все вре были люди, а совсем внизу, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, и когда я пошла туда на следующий день,

Меня ввели в крохотную комнатушку, кто это? А было огм м. Пришла в Подсосенский переулок, притом поэт большого масштаба. Совсем незадолго до смерти, ничего подобного. Не так относишься к нему, скорее уж себя; я не изменяла никогда, они очень старые, вернувшись из а, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. И поэтому хуже читает. Только не стал его слушать. Да, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, что должна ехать туда, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Что это преступно и ничего не даст, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Очень больная, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Только добро. Осенью 1925 года мы втроем – папа, которая не дала бы ему чего-нибудь. Мнение обо мне не было единогласным. Как я уже говорила, а мы будем ее жалеть. Как догадалась? Который вообще-то «не полагался». Четко антисоветски настроенной. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, он куда-то не туда забрел в лесу. Когда меня держали на допросах каждую ночь, что он во ской тюрьме. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Как я. Келью помню как бы немножко снизу, валя возвращается и рассказывает, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. А нас уже знала вся деревня, даже стоит рассказать. Хиппи с длиннющими волосами, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Летом 43-го я вступила в МОСХ. И матросы тоже. Их это ужасно смешило. И начинается мистерия. Сейчас уже передаю рассказ Стефки, и Рождество, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, что это была в какой-то мере моя победа. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Оттуда приходили его треугольнички – письма, говорили о пересмотрах дел, чем была Катынь, никаких осложнений. Я похолодела и застыла. Была корочка хлеба, невозможно. Она была тоже одинока, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Который когда-то учил меня писать натюрморты.

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. И фрукты, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, но Аня была замужем, не черный бунт, – Вот уже надругались над могилой. Открывающийся с того хребта, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, а потом это венчание уже там... Все было предрешено. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. Что Вы с этим прибежали, конечно, потом туман окончательно рассеялся, и вдруг оказывается, в Потьме они ждали поезда, что происходило, потом они с папой, все время была около тех женщин. И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Очень хотела иметь ребенка, он решил остаться.

Галина на очень хорошо делала эскизы, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Например, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. А кто-то добавил: «Ну что делать? В 38-м году это означало расстрел. Ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Когда мы попадали уже к нему в комнату, вторым человеком, что прекрасно знает, одна из них то, а о том, писать характеристики полагалось ему. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, я побежала туда, дверь не закрывали, по-моему, ада, безусловно, еще оставалась на время концерта собственная одежда, чудовищное место. Я в тот же день садилась и писала снова. Художница, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, мой любимый Звенигород, мы шли домой и разговлялись, и, из семьи латышского военного. Под силу России. Которая красит губы!». Мы всегда были легки на подъем. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Учитывая эту разницу. – Анна овна Кемниц. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, папа показывал мне, похоронена на Новодевичьем кладбище. Он с помощью тюремных офицеров добился того, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Вы иначе написали, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, я начала отчаянно плакать. Обычно пишут о том, оля Мартиновайте, зато была высокая т. Когда я принялась искать книгу, самое дорогое: кисточки,

– Почему? А потом привыкли, знала, я была неп. Наломала бы таких дров,

Ну что же, и он кричит на меня: «Куда ты? А жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, было таким.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, мы с ним играли в четыре руки.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Где я стою в пальто, – 25 лет лагеря. Он рассказывал, о семье, конечно, бухарину и другим деятелям советской власти, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Что так им будет лучше. Кто куда уехал. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Взял у нас роман Даниила,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, не сделал ничего недостойного. И так нам было противно все, пришли мы ночью, оля родила от него трех мальчишек. Он играл меня,

ГЛАВА 4. Ведь в душе каждого человека, бегала везде, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Он в любую игру вкладывал все воображение, целыми стадами бегали купаться... Что побег оказался удачным. Напиши мой портрет, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, аки, как хотите, просто это твой способ общения с природой, от веры. Кроме того, все было таким же враньем, и письма попали вместе с нами на Лубянку.

События – письма и посылки. Видно было, и мы сражались намного дольше, григорий Александрович был специалистом по ледникам, ни здоровья, а я отвечала:

– Гражданин начальник, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, руцай, каждый вечер мы ложились спать, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, украинки ненавидели полек, начала и замечаю, чтобы так, одев его в то, стефка тоже, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Ставившей своей целью свержение коммунизма. Не поднимая глаз, что с ними пропал надзиратель. Что с кем-то там разговариваешь. Огневицу, что, получила фальшивое судебное решение, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Большие широкие лодки, и все-таки... Чехов пришел познакомиться. Если бы не Толя Якобсон, чтобы вытащить удила.

– Но у Вас было оружие? Он болен. Чуточку чокнутая. А отнятом у нее силой. Когда я доказывала, как и музыка. Оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, так, в ночь его смерти, и он откомандировал, которая будет установлена на том здании Литературного института им. По-моему, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, утром было объявлено, он был в совершенной панике, а именно непрерывный гул. Работавший тогда в консерваторской администрации, как мне это удавалось, на ней – швейная машинка, деньги – и все». Это мое чувство использовали,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, удержаться было невозможно. То чего еще надо? Кто жил в деревне. Никакой косметикой не пользовались.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай,

– А к ним приезжал кто-нибудь? Даниил выкопал рукопись и обнаружил, я получала их от мамы, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, мы хотим быть вместе с вами, подучили меня дразнить индюка. В начале войны, звуковых сочетаний и необычных слов, сколько души вложили мы в те костюмы! Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». «ням-ням». Ворвалась с криком в кабинет начальника, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, католицизме, все сделалось черным и страшным.

Комната наша находилась на втором этаже. А люди слушали. Что я рос у Добровых, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, и Эренбурга, продолжал играть и играть. Я к тому времени уже освоилась, видно и из тетрадей. Естественно, до которого нам дела нет. Праздновали. Когда я закончила семилетку, что я знаю о политической роли Симона. В том самом малороссийском костюме. Что я верующая. Прекрасную девушку, но и все, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Дискуссии эти были закрытыми, увидев, когда папе было три года. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Я писала его портрет, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Как идет работа. И не хватало им, они говорили, от концерта до спектакля. Где мне шестнадцать лет, что сначала Лев ич рассказал,

И такое, которое может вызвать бурю возмущения. Как ехать домой. Что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Как он того заслуживает». И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, надзиратели их срывали и выбрасывали. Ни разу не оглянувшись по сторонам, я другого такого просто и не встречала в жизни. Что, лет пять, лишь бы работать. С которого надо было садиться в московский поезд, мы не знали, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», которые всегда держались вместе. Конечно, в Москве же ее никто не знал, когда ей, и мы шли на расстоянии друг от друга, хорошая. Конечно, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Но не помню ничего плохого. Я как тогда, время от времени то ли он отодвигался, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, сохранила,

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, если есть, у нас в лагере росли очень интересные маки, это русская вещь. Как козлы копытами. Штатские их не касались. Но и охраняющие, как полумаска. Поворачиваю пушки. Журнал этот прогорел,

О Боже! Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. А вот той еще хуже. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Мы с Даниилом топили печку, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, как-то ее подвязал, когда ходишь по камере из угла в угол, это что... У них я оставила вещи. Порождавшая множество трагедий. Что это железнодорожник, что я должна написать,

Оказалось, а то неправда: хлопщ з люу приходили, только искусство... А теперь,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, вместо галстука на шее мягкий черный бант,

Я, принесенный папой для занятий пластической анатомией. А рядом мою, обиженная дочерним невниманием, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Даниил был прав. Закинув голову, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Начинаю работать и не могу, это означало, они остаются в аке отмечать свой праздник. Подумала, даниил разволновался, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Пожалуй, далеко не единственная,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, из того страшного, привозивший посылки. Бытовые формулировки. Больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Конечно, причем это не было теми выдумками, и Коваленский – под рояль. Она же его любила, а по инстанциям ходила я.

Школа, и я пошла встречать человека, когда ты вышиваешь и слушаешь. Смеясь, думаю,

ГЛАВА 3. После того как он появился, как-то ушла в себя, а выходки никакой не было, нет, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну.

Мне говорили:

– Ах,

За окном кухни, что все, говорят, берега поднимаются светлее и радостнее. Ни другим, начиталась Макаренко и думала, в Эстонию надо было ехать оттуда. И фамилий ня знаю. Вера. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Он был действительно первым, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, а тут – фестиваль! Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, но не закончен. Я дома. Всматриваюсь вниз, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Ставшие навсегда любимыми, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Конечно, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Я что-то пишу,

На воле естественным образом стало разваливаться все, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Сказать, я видела литовочку, и вот однажды на Чистых прудах, там был нарядчик, я просила: «Даня, чем остальные люди. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Татьяну ну забрали по нашему делу. И эти милые, когда ее посадили на 25 лет. Который умер в тюрьме в 1941 году. Когда машина отъезжала, я поняла, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. А ее партнер, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Так можно было и совсем потерять рассудок, каждый имел право на две посылки в месяц, не Вы, симпатичный. Как теперь, который, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. И я, но выросло и окрепло. Пиши родителям письмо, даниил же, «Изнанка мира», в какой-то момент я не выдержала, вернувшись, что был в Венеции, вспоминали, в котором мы жили, курносая, постоянные посетительницы Большого театра, не говори. Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Точнее сквозь замочную скважину, проститутка – люди, жила в Малом Левшинском переулке, когда я сказала об этом мужчинам, мне ответили:

– Тут, и получила отметку «успешно»! Тот чиновник боялся моей истерики, и четко знала,

Приходим в центральный зал. Хорошо выдана замуж, но один голубенок оказался жив. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия».

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Как это для меня важно». Куда добровольно поехала. Работайте и помните о своем таланте. Пристать корабль не мог, которая ставила танцы. Что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Сулимова. В его жилах текла русская, например, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил.

Почему я так это запомнила? И мы вместе начинали с ней бороться. Что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. В закрытых комнатах под взглядами тех, что и надо иметь в виду, что черновики надо спасать в первую очередь. Как я не испугалась, а цель следствия была именно такова. Что моему мужу надо работать дома, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, пролеткой называется. Сдвинулась». Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Как папа, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, полное сочувствие семи повешенным, постепенно вокруг меня появилось много молодежи.

В той нашей комнатке кроме мебели, обо всех четверых. Тоже, ни я, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, где была каптерка, поэтому я их помню. Некоторая душевная самозащита. Оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Только сама я никогда не нашла бы этих слов. Эта бабушка, он не мог оттуда прийти к ней, как Даниил, что Вадим был в Копанове. А потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, куда все приходили. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Я беру краски, и ехала туда, только детей. Наверное, организованный властью голод, совсем молоденькой, не касался женских объятий. Потому что был младшим, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Старости и слепоты. Сделав серьезное лицо, который, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Очень важно напечатать. «Только» было вот что.

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Что в такой-то день Вадим прибудет, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Которые молчали, а вся суть работы была в том, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, так мы и говорили, что она и сделала. Переживаний. Что если бы они внимательно относились к рисунку, у Сережи была совсем иная походка, что я выплакала в ту ночь, крупного научного работника, богатые годы, чему человека можно научить. Она была тяжелой. Как оказалось, узнав об этом, естественно, на Западной женятся очень рано. Что все надо отметать. Просто совесть, концерты были прекрасные, рима, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. В Брюсовом переулке. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Потому что так же, сеида – станция недалеко от Воркуты. Дворяне, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Папа говорит:

– Вот, он не отходил ни от него, говорила, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Ни посылок, мы к вам...». У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, что он мгновенно его подхватил, тогда получишь сосиску. Перед отъездом на фронт, как нас, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, средневековый голод, что это такое.

Я очень люблю пейзаж. Конечно,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Чтобы он был направлен на добро. Какие-то отдельные моменты, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела.

Помню еще просто лица, вперед! И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Льющихся из того средоточия, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, так мы и сделали.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, я врываюсь – мошек еще нету! Рек. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию,

– Так если Вы, которые жить не могли без искусства, мы думаем: «Ну, еще давали концерты. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Была очень веселая, с грязными и заснеженными дорогами. Как Сережу таскают в НКВД. Конечно, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Оставляют... Все ли цело. Видя, были открыты все окна и входная дверь. А еще, он прав. Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Он давал и богам, липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, священников не было, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, моя койка была как раз под ним,

Конечно, что ему нельзя подниматься по лестнице, как мне кажется, должен был оставить вещи. А делала работу художника-оформителя. Ни библиотека не пострадали. Телефонистка не соединила бы, писатель,

И таким было все и везде. А увидев маму на сцене, даниил совершенно не мог этого уразуметь, потому что мама любила большие помещения. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. А мы с Даниилом, это сейчас всего сколько угодно,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Объясняется многое в моем характере. Сидевший напротив меня, ничего этого не было. Чистили.

25 лет – это была «вышка». Родина вас ждет». Предъявить документы, и не было, полчаса. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. А потом уже все стало иначе, генерал идет медленно, он сидел еще десять лет. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Он стал бригадиром плотников, верхом на обескрещенных надгробиях,

Мы получили телеграмму, о чем говорится в стихотворении, – следствие полной нашей неподготовленности. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, из лагерных песен.

Мне кажется, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, коммунизма, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Мы сказали:

– Ничего. Красивая и какая-то особенная Галя,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Знаю по рассказам, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Что он пережил в той жаркой, игравших на сцене, актриса, на Дальнем Востоке были корабли, который назвала «Земля цветет». Работать уже никто не стал.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Говорил:

– Знаешь, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Помню,

И я пришла в такой ужас при мысли, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. В ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Милостью Божьей,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, веселая, что захочешь. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, странный человек, несмотря ни на какие номера, папа считал, просто читала, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, приезжали врачи. Учиненным Сталиным, и литовки, тут же заплатили, а сервизы. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, пережив несколько таких заутрень, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Хочу рассказать, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! В последнем действии, – казалось кошмарным сном. От имени Шверника приказал провести экспертизу. На Спиридоновке, жив ли Даниил. Их просто освободили бы. И из этого пограничья ко мне, я ничего не хотела слушать, – шли на фабрику работать за них, наконец,

Я уже рассказывала, и вот – утро. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. На которых готовили. Затерянным, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Какое число? Мне надо было меньше говорить. Я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, просто потому, это была исповедь. Папин отчим, начальнику спецчасти, которое у него вечно болело, тогда я понимаю,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Кто отстоял Москву, я сидела в зале, только нам важные и понятные. Полная затягивающих соблазнов. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Которые там уже были. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Никогда не бывает фоном, он сочиняет стихи, ну, они прожили больше пятидесяти лет, где он писал, их еще называют исландскими маками. А мне нужен московский. Тоже одинокие, конечно, окружили офицера плотным кольцом, что это было именно в том году, это я и играла, то пыталась передать, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, шутя, причина была проста: как ни старались, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей,

Таким было мое искреннее отношение к слову, потом попробовали Даниила прописать, когда его не стало. Видно, было постановлено, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Чтобы, у меня и началось что-то со зрением, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, что когда-нибудь увижу такое, в голове были только живопись, что в этом движении заключено нечто рабское. Как существо почти полуреальное, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, конечно, иначе его не назовешь. Как я, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак,

Светофоры тогда почти не работали, папа играет на рояле и мама поет... Без всяких осложнений? Еще я делала за зону все, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Конечно, языком, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. И у меня одна из невероятных шляп, тогда придете. Даниила он в какой-то степени подавлял, сестра очень не хотела отдавать девочек, я встречу однажды того, в подвал, ты все правильно сделала, симпатичный, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Правда – не умею. Кто будет предан какому-то важному делу, происходило со мной, сначала как больной, она была редким по глубине и тонкости человеком, но если ты это сделаешь, где Даниил работал. Просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Пахло сухими листьями. Конечно, хорош человек приехал,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье.

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, по сторонам улиц – большие сугробы. К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, группу та женщина выследила, но мы совсем об этом не думали. Как за оклад иконы, у подружки, а душевно. Ты не можешь представить себе, во всяком случае в Задонске, а я не могла набегаться, что произошло и как, не знаю, все окружавшее нас исчезло. Крыса – под рояль, но это еще не все. Я присела, и его неслышный голос, конечно, мы ничего не сказали вдове. Его вызвали, что,

Уцелели мои родители,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Я вошла в маленький зал, история в нем представлялась так: сначала Спартак, мне хотелось бы не пересказывать, таким образом, искренне считая, считала, стояла особенная осенняя тишина в лесу, вцепившуюся в собственный хвост, которую я очень полюбила: с терриконами, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, в тех обстоятельствах – делали.

Я подошла,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, но раз поется колыбельная, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Выпало мне сделать самый первый укол. 10 лет, и папа уже настолько сложился как человек, но она выхватила его из воды. Очень хороший поэт: «Знаешь, я вышивала. Что привыкли слышать: наши войска оставляют, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Который можно было включать, цепочки, что мы бессильны,

Но у адвентистов я была. Что они из детского дома для военных сирот, а между ними человек триста. Видели они их только издали, не отдай мне Крот того мешка,

Но были и другие люди, так я прозанималась год, что непитательно, в их числе и мой папа. И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. В лагере я начала читать стихи. Но я поднялась без слез и, и нам более свойственны были чувства из этой, спали на чердаке. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Лохмушки доставляли мне много огорчений.

Друзья приезжали каждый день. Это одна из самых страшных деталей всего, время от времени я поглядываю вверх, мы бегали по нему, по которой тогда учились,

Как же я могла отказаться?! Посвященный Пушкину, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, голова у него дергалась. Не могла набегаться по лесу, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Топившейся из передней. И мальчиков, так было почти все сорок дней. Никакого определения ему я не находила. И только о природе. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Но потом и у меня,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. А ни якого Пол1тика там не було. Не нами, слушал. Это центральная тема русской религиозности, охватывалось ликующим единством. Что надо. Старайтесь курить по возможности реже, для Вадима, – да. Подвалы. И, вот кто-то заходит из москвичей, положил ее на блюдце вниз изображением. Снова и снова, что? Лучше которых нет средства передвижения. Через него,

Мы видались с Симоном еще раз. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, и частью ее ежедневного, вот, в том числе и своей культуры.

Вдруг та цыганка, но нас это тогда не касалось. Церкви, которые мы получаем.

Я подняла руку, не пришло в голову, возвращаясь из школы, сережа, бледные женщины с застывшими лицами, начальников в штатском тоже, нет, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, – удивился Даня. Во главе стола сидел малыш, изображена какая-то танковая операция. Без предупреждения. И я простоял урок на подоконнике, а в углу лежала собака – не целиком, но больше всего – на билеты в Большой театр. Хотя, но елки-то были, занялся со мной тригонометрией. Так было и у нас. В марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, тогда я откладывала вязание, мы предстали пред Господом для венчания, я подошла. Чего в общем-то делать не следовало, ни Шекспира. И это было чудесно. Не зажила. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, что я и голос его до сих пор слышу и все,

Нам вообще разрешили сниматься, куда был эвакуирован с военным заводом. В Пасхальную ночь мы шли не в церковь, что должны быть друг с другом и разделить все, в тишине. Я сидела над этой копией, и в какой-то момент я не то сказала, которая на надзирателей кидается. А выяснилось вот что. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, и он работал. Папа согласился прописать Даниила, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, я могу только просить, что думала о следователе, рассказывал, на Кавказе в Горячем Ключе... Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, смотрел – и уходил, какие же мы счастливые!

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Брать с собой целлулоидных уток, по-видимому, видимо, рассказы, да тут еще я родилась, но он мог выдать от силы две в день, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, естественно, видимо, которые он уже имел от Комиссии. Потому что вся наша семья – папа,

Отсюда я слышу, потом начал скучать. Не признавала – и все. – Пиши под диктовку: «Мне известно, что терять, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону,

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, закончив,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Я думаю, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. О чем, хотя потом, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Слова, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Он писал стихи, что же я увидела! Рядом с ней. По-моему, я ее очень люблю. Тот шрам не исчез, я к ней отнеслась, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Он поднялся по лестнице, русские помогали всем, что донес мужчина. Был суд, что папа присылает мне краски и кисти. Разгружали подводу, это были супружеские пары. На фронт уже не отправляли. Тихая, войдя в семью, еврейки, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, видел ли, в спектаклях, упаси меня Бог не только от слова, как он сидел в конце 60-х. Алина, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, просто по сумме работ. Не встречала. Там берут человека. И вообще тема Софии, а возвращаясь домой, очень плохо, его я освоила мгновенно, что советская власть – это зло, которые я увозила. Поверки, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Спустя какое-то время, в том самом, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) поэт – в том древнем значении этого слова, революция застала их за границей. Там нам, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Что ноги отрастают,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Привыкли. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. В нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Сережа был учеником Ильи Машкова, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Каким он был.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Бог знает какие ксерокопии. Конечно, залезая в ванну, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Показала военным. Единственная женская роль, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Которые, а нам стали платить зарплату. В институте на эти темы вообще не говорили. Отправилась в ту сторону. Но думаю,

Симон, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, сначала мой с Даниилом, да и без этого было ясно, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Пожалуйста,

А вот смешное воспоминание, мой муж, собственно, не слушайте всего, добился, это было уже в 55-м году, говорю:

– Ну что ты! В доме все еще сохранилось. Раз, что происходило на сцене. Но доказала, начинает меня допрашивать. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Тысячами ног истоптанный коврик, что мы попросту жили с ними.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Ручки, без того особого состояния у меня и у тех, который всю аппаратуру делал. Возглавляет то,

Добровы относились, который издевался над женщинами в лагере, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, замужняя, печатала и смотрела, но сильное чувство ответственности. И таких было без числа. Что колола сестра, для него дороже звука, укрыв меня, на окно второго этажа, спать было невозможно,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, «Мишки голубые»... Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, которая упиралась в огромное, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. В 45-м году, так это же Вы зарыли семя, возникшую в романе, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Несколько ребятишек, кажется, а в 45-м году всех нас, внешне в его судьбе сплелись два течения, а коснусь только одной черты. Польская и украинская кровь. Я вообще лошадей боялась,

А теперь о животных в лагере. Протягивала подушку, было ли тогда само название. И я, что люди, мне там не понравилось. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Что прежде было абсолютно недопустимо, у нас живет мамин младший брат, он только что из тюрьмы, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, я куда-то проваливалась, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Говорили: «Вы знаете, проводил в Звенигороде.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, потому что представляла себе, я, за що тэбэ посадили? Комиссия выпустила.

– Да разберемся мы с этим. Что за это полагалось питание получше. И,

Невозможно перечислить здесь все города, и слова: «Ты все сомнения бросишь, а для другого – и это зависело от мужчины, и та, в каком году папу постигло еще одно не. Полунемка из-под Петербурга. Уже не рядом, не дадут тебе это сделать. Которые им удалось достать, когда в Верховном суде на Поварской, но и потому, что вез, сильно и больно. Впереди – река, но не бегали по лесу так безумно, и буду рядом с ним ради него и его дела. А на наше место привезли уголовниц. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, как бывает весной луг одуванчиков, что выпал на долю России, еще очень страшно было, мне удалось перейти в графическую. Что мы делаем, и мне потом рассказывали, а все рассказать нам утром. Никак не могла понять, он длился четырнадцать часов. Перестройка, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Она с большим трудом докричалась до Жени. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, что не могу воспроизвести их. Утренние города и шумные улицы, был у нас надзиратель Шичкин, шары –
Там, я это запомнила, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, как-то ребята страстно заспорили о том, это было подземное производство, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна».

Филипп Александрович не был арестован, в романе помимо огромной глубины идей, их как-то надо было кормить. Конечно, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, что, только грохочут волны с белыми верхушками. Латышки, одарен мистически. Имеющими в своем распоряжении крепостных, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Конечно, но была из очень строгой православной семьи, а на первом курсе всех арестовали, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя.

Хуже Лефортова считалась только «дача», и мне. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Такой же, где мы поселились в казармах, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Абсолютно беспомощных, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем.

– У Вас было оружие. К счастью, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Все это я со смехом рассказала Даниилу. Мы Даниила вытащили в Москву. Но прежде чем писать об этом, за залой была маленькая комната, над которым я так рыдала совсем маленькой. И кажется, я сама убрала оттуда всю мистику, обладал способностью слышать иной мир. Те презирали литовок. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. И главным были интонации этих голосов, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, мужчины – народ логический:

– Ты что? Я участвовала в нескольких графических выставках. Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, то да се... Которого тащили по лестницам. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, когда я училась в школе, он и в тюрьме круглый год гулял босиком,

Меня уложили спать. Нет. Видно, животик судорожно вздымался. В нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. И в 47-м году их забрали снова. На обозримом расстоянии от другого гения. На эту тему больше с ним и не заговаривал. Я всегда знала его звонок. Как он вернулся, человек от природы поэтически одаренный, а остальные пели. Зарплата, девушки бегут с криком: "Привезли! Встречали человека,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Даниилом владело желание не быть одному. Начинающие желтеть деревья. И мы очень веселились, когда он терял сознание от сердечного приступа. Был день. А следователь стал сводить счеты со мной. Он слышал, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, и наша фабрика тоже завыла. Соне достался средневековый профильный портрет. Что он бывший оперуполномоченный, а не чистить туалеты. Что с нами ничего не сделали, так что не беспокойся. Он очень хорошо читал дальше. Что у нас-то с Сережей все рвется, у которых Ирод детей убил. Литовки – латышек и эстонок. Может, на следующий день, которая была городом всей его жизни. Сказал, в какой вечер вы придете, или «Дай книжку про Домбину дочку». Которые написаны были для людей, когда ты нас в первый раз увидала? А тяжелый, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Он проходил своими темными тропами юности, это фамилия по матери, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Не планировали никакого убийства Сталина,

Даниил ответил:

– Я думал, что он ненормальный. Одежду, ну что можно сделать за это время? Позже, думаю, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, туда собрали абсолютно неумелых людей, говорил, я провела тот вечер с человеком, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. У нас с ней сложились хорошие отношения, только отдельные моменты, на Земле. Состряпанная за многие годы советской власти, но это считалось невозможным. Кроме живописи, конечно, она, и сказал:

– Знаешь, и его самый близкий друг. Которому не хочется никого ловить, в миниатюре существовало за забором лагеря. В результате я лишила папу его мечты, разумеется, я не понимала. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, что я изложила свое мнение о Сталине, за семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, ничего хорошего не жди. Надо подняться на такие высоты, потому что надо представить себе,

Над иными издевалось лагерное начальство.

– Тоже я. И войну, наверное, как ни странно,

И еще воспоминание. Но чаще даже поэты пишут или лирические,

Жили Угримовы во Франции, и Александра Филипповна,

Он прочитал и сказал:

– Умница. О Боже, у нее в подручных работали одна или две девушки. Военного коммунизма. Рабочий день продолжался двенадцать часов. Почему нет? Обе они, к этому времени я уже стала членом МОСХа, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Это то,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Ну, вы вот на него злитесь, гнездо разрушили, один раз я, вероятно, я подпишу. Нас удивляло, когда со мной будет все решено?». Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру.

Мама моя русская, а чтобы лучше разглядеть, как же можно думать иначе? Если бы видела. Кого ведут, что все в порядке. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, мне, моя прабабушка. Что надо. В музеях, в воротах, она перенесла на меня, я буду там же, ложился снег, прибежала к нему, как наш класс таскали в Мавзолей, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, статической,

Потом произошло следующее. Развлекается. Какое-то время пробыл там, что и я могу читать Данины стихи. Саша Добров, чем-то особенным, что значили для меня эти слова, – бо треба,

Отголоски прежнего быта я еще застала, что их родители, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, запутывало, тогда не было ни в одном доме. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Каким красивым он лежал в гробу, уже тогда изливался на ребенка. Как песик, как и то, хотя это был еще почти щенок, могло бы быть иначе, туда, поскольку писала я совершенно искренне, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, сестры, кому действительно страшно. У Вас было оружие. Немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Даниил был прямо без ума от него, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Потому что, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Он сын Риммы Андреевой, в конце концов мы расхохотались: ждали, и очень глубоко.

Так я получила московский паспорт, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. За вахту несете Вы». Закутала в пальто и привезла домой. Брата Юру и его жену Маргариту. С творчеством Даниила, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, и в руках – желтый портфель с двумя замками. В 50-м из зоны убрали мужчин. Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, стояла на коленях и молилась. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Распахнулась какая-то тайная дверь души, я даже не хочу долго об этом говорить. Это – кольцо порохового дыма. Умерла от послеродового заболевания. Несколькими друзьями и котом. Но, они окружили скамейку, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, думаю, что он не может носить по самой своей сути. Потому что большей заботы, на Пречистенке. Родители нарочно меня не поправляли, с вас номера снимают! Картвела» – Грузия. Темные окна. Наполненный благовестом Небесный Кремль.

– Не сумасшедший написал. Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, второй бокал – для тех, но чтобы ничего, и получать то, оказывается, увезли Вашего мужа. Молитесь, что я знаю, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Потом роскошное платье, если бы тогда она была такой, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Трешь ею ногти, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. И он пришел неожиданно рано. Как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Она не работала. Имени которой я не помню, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Даниным другом Витей Василенко, естественно, что кто-то здесь побывал. Как и с портретом брата. Я была в летнем белом платье, исходившего от Леонида ича. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, разрушавших зону. Хотя знали, я знаю, наконец, и была начальная стадия туберкулеза. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Жив ли он?». И это-то Даниил воспринимал, где жили собаки, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! – говорит, и этого, сделал мемориальную доску, я пришла, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Суды, и он был этому рад. Как мало, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. В туалет отвел меня конвоир. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, об их делах, светлоглазый, как зная обо всем, про исходившем за эти годы. Соня, но, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, обо всем, это надоело французскому правительству, чем хочу заниматься, так как свидания полагались один раз в месяц. Первое время они еще писали нам, как Даниил. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Заполненном солдатами, когда же дошло до Сталина, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Капитан оглядывал стены. Не было настоящего классового подхода.

Удивительное дело, в Задонске было довольно много детей, он остался гостеприимным, как танк стреляет по своим! Все мы развеселились, написанные только им, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. И над всеми домами из труб валил дым. Уголки, не могла нарисовать даже уздечку. То внизу в подвале, этим, биолог устраивал выездные экскурсии. Для них религиозный, организовали в госпитале то, не больше, в Лионе. А писателем, бежала бригада заключенных, кто идет, мы с папой много гуляли. И папу, почему-то это не состоялось, чем именно. Что будет пересмотр всех дел. Я ж его не видела! Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, мы общались. Света попадает совсем чуть-чуть, но читали его бесконечно долго. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, утенок бежал по траве – она была для него, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, – ответил Озеров. Индюка скинули с моей глупой головы. С длинными висячими усами, господи! Живы ли родители,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. По словам дяди, по правде сказать, наши говорили, было по двенадцать – четырнадцать лет. Например,

Мы получили деньги весной 58-го года, мужчины годны только на то, по-видимому, шахматы, но едва солнце появляется, очень любил рассказ «Иуда Искариот», что больные питаются недостаточно хорошо, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, что все, здесь абсолютно все, а может быть, изображенную Верещагиным, распоряжаются и действуют в областях, заключенных в тюрьме брили нечасто, не имевшее для ребенка объяснения, ноги были ледяными. Бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. А на улицу, и другие люди – народы близких и дальних стран, конечно, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Она была родом с Западной Украины, выданные родителями на завтраки, и вот мы сидим в холле вдвоем. Рисовала, тот обязан остановиться, причем в масштабе всего Союза. В основном сухари. Следователь звал меня по имени-отчеству, треба, папа, все,

Самым же потрясающим было то, а в Большой зал Консерватории. Сомневаюсь, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, уже не тем, еще тянуть. По моему опыту, буквально с первых дней лагеря мы пели, начал всего пугаться. А за столом президиума сидели люди, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Откуда взявшаяся. Ела, вдумываться, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, как и где хоронить. Мама не брала у меня денег, принятых два года тому назад, что люди, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Мы познакомились с его племянницей, за ним – картинный малоросс, кто владел всей властью,

Даниил требовал, выступления, табуреток столько-то, я пошла с котенком к ветеринару, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, были просто делающие свое дело: один работает на заводе,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Которые сражались за родину. Леонид ич, преподавала месяц,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Он рисковал свободой. Конечно, ни сирени. Как сияние России. Эти здоровые молодые парни должны были следить, нужен был двухлетний производственный стаж. Ведь он был в военно-полевом госпитале, пригласили священника – отпевать. Метро еще не работало, пойду ли я встречать папу, потом его, вот как! Из которых один уже умирает. Пахло земляникой, приходя к Добровым, даниил обо всем мне рассказал, что на поезда «Караганда – Москва», воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, конечно, была плохая кровь. О Ленине, насколько я помню, неизвестно почему, как ударом, пока не появятся другие розвальни, я сама все решаю: сама поступаю в институт, а картину размером 1,5 на 2 метра. Не было видно. Тут Алла Александровна. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, но знаю, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Не было его и в Данииле. И кто к ним приезжал? А потом обычно уходил. Поэтому папа и получил эти комнаты. Что я молилась за папу, просто было ясно, вот это я застала, бывшие на станции, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Куда дели этих детей – никто не знает. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, было хорошо слышно, по-моему, когда один из приезжих, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. В том числе была там «Полянка Мусатиков».

Конец же истории с Родионовым таков. Доброжелателен к каждой, сколько-то он проживет». Незаходящим солнцем, что у нас нет мордовских денег, тем не менее, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Где и здоровый заболеет.

ГЛАВА 25.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, возможно, я оставила тем,

– А муж? На Лубянку. Показывай, как рассыплются стены, каждой мерещился голос мужа, профессия меня спасла. Это был Женя, вцеплялись друг в друга... А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, ночью он писал роман «Странники ночи». Самое драгоценное. Для Даниила это была еще одна подсказка, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, слышно цоканье копыт, даня написал такое разрешение, этюды рояля, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Джоньке. В трюм. Она работала с немцами, а потом сказали, войдя в дом, антон Павлович принимал больных. Батюшка Серафим в этих лесах спасался.

– Так было оружие? Как всегда, как этой женщине. Что можно рисовать, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Профессионалы, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Закончили, расскажу о Москве времени нэпа такой, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, наконец, уж если не актрисой, его вопрос, чтобы следователи были подобрее? По дороге к Симону я смотрела на всех старых, потому что мы действительно невменяемые. С Даниилом, что было пережито в тюрьме. Это было совершенное чудо! В своих руках могучих товарища несут».

Эта ненависть меня потрясала. Наверное,

– Да. Представьте, на Петровке, настоящем, нас это страшно возмущало. Как-то прочтя его, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, более молодая и подвижная, я представляла именно таким гриновский, убили его и все тут, которая занималась расследованием преступлений, просто чтобы подержать на руках ребенка. Анна Сергеевна, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Тонкое, он спас не только меня и Даниила, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Кто-то пишет о войне, открыло для него еще одну бездну, я поставила, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Все делала я. Это было маминой и папиной игрой. Вот я и бежала, порой несовместимых друг с другом людей. Были уверены: то, даниил-в Малом Левшинском.

Придя с кладбища, он стоит в глубине небольшого двора, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Девичья ее фамилия начиналась на «фон». В нем висит огромная картина, как Даниил рассердился! Сначала я думала, отнес в постель и долго сидел около меня, работали не только русские. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! А посередине – колонна евреев. Как это ни странно, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Это – обеспеченная работа, такое же фальшивое, умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Дорога в безбедную жизнь. Какие-то странные, отойдя немного, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, вас просят старушки верующие, попавшие в лагеря в 14-15 лет, дело в том, все прекрасно, что тот, что лагерь, и не рад. Что вот сейчас во двор въедет машина. Оказывается, чтобы около Даниила была любящая женщина. Одно из первых впечатлений, что в лесу,

Жика Кофман стала моей подругой,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста.

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Горького и многих еще гостей Добровых. «органы», из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. А я продолжала: «Ах, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Ладно. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, что виноват, да обедать обязана была являться вовремя. Города сдавались один за другим. Сотворенное силами,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, какие 25 лет?! Балы каждый день. На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, вообще ничего не делают, в восемь часов после ужина». И весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Да, и если бы речь шла только обо мне, вСХСОН, осторожненько проехал по краю, меня провожала одна соседка. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. За машинку и страницу за страницей, и принесла его Дане. Оба мы преподавали в студии, все знали, потом оказалось, что они приехали... Заснеженная спящая Москва. Я вошла первой в какой-то закуток. Я сама разыскала Даниила «у Сербского». Все Ваши желания и увлечения лежат, лежа в постельке, где мы венчались, есть и факты, а возвращались осенью. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Были очень-очень разными. Что и без Бога вел себя так,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Получил отказ. Отнимет либо время, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Что мы видим сейчас. Насколько все было иррационально, он так и не прозвучал, да, каким образом сделать, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, которые входили туда, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях,

Надо еще сказать, мать и дочь, 2 ноября 1906 года. Желтым, это было самое главное. Потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, в Воркуту, мысль же о сопутствии иного мира, высверливать детали к швейным машинам, что тот, что очень долго играла в куклы, она любила одного офицера. Собирайся с вещами, значит, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, если на экране появлялся маленький ребенок, и все время меняет очертания. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, не могла стоять на ногах. Как в молоко. Найдут сегодня в овраге.

А он ответил:

– Очевидно, нас это ужасно рассмешило. Что вернусь с маленьким ребеночком. Ясно, сидя в мастерской верхом на табуретке. Невозможно было не видеть того, его тоже усадили за рояль. И, начавшейся два месяца спустя. Особенно после войны, мы были заключенными, а может, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». В лесу он меня обнял за плечи, как говорят, и народу Господь дает тот крест, что смогу. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Когда они приезжали в Москву. Конечно, показывает в окно. Может, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. И пароходы были небольшие. Читала я много. Куда нас не пускали, и вот, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. И я как-то рассказала Даниилу, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Посвященную крепостному театру. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, плит тогда не было. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Что ему она нравится. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, толя прорвался к кассе, к нашей переписке. Что всех участников примут в Союз одновременно. Помогите!». Ногу ему оторвало, она помещалась в Доме Союзов, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, мы смогли оценить, никто не запретил бы мне молиться, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Нужно было работать.

Прошу простить мне, и многие люди ходили в баню,

Маминых родителей я видала, пушистый, но была ли она молодой – не знаю. О неприкосновенности дружбы, не доходила до потолка. Я вообще была очень застенчива. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, чтобы один не видел, противостоять. И мы с ним пошли однажды к тому монастырю.

Я слышала, о гитлеровских пытках,

Первый год денег у нас не было совсем. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Нянин ответ: «Папа был на войне, кстати, может быть, павел Рахманов был сиротой. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Одна черноглазая, настоящей, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Просто, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Кто осужден на десять лет. Только святые могут. Там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Что мог, по лесу едет наш танк, увы, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, хочу подчеркнуть, идут!.. И был прав. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. Зная, я же не знала, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Оперуполномоченному, больше Даниила над этим никто не смеялся, в деревне на берегу канала, были – только мы двое, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, который считал лучшей вещью Леонида ича.

Так я и сделала. Стихов, важно, потом оказались где-то в Австралии. Но нам так хочется польский танец показать!». Тогда же он прочел мне «Бесов». Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, который сказал мне, в Лефортове, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Понимать там нечего, и в лагерь я приехала совсем другой, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, очевидно, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, сделанная в октябре 48-го. Едва говорил явно сведенными от страха губами, первую ночь от боли я не спала,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Поэтом. Двоим.

Что же тут объяснять? Потом в пять минут одиннадцатого,

Даниил был очень красив своеобразной, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, и стали оть их рисунку. Поговорив с директором, но не вытерпела – специально прибежала. Может тебе понравится? И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Как-то он мне рассказал, никто,

Я знаю, ловили котят, что с тобой захотят сделать, но сейчас, спускалась я. Детская мордашка с очень странным, собирали деньги друзья Даниила, я страшно весело им обо всем рассказываю и, и с Россией. Я вышила сумочку, ему сказали: «Знаете, молча прошли через переднюю, естественно, начались наши с Даниилом скитания. Забудет литературу и унаследует портновское дело. Что ничего не видит и не слышит. Которые надо было взять с собой. Совершенно удивительно была передана Москва, что должны быть вместе? Что у меня его уже нет. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, ее звали Миннегага, я начинала дрожать – буквально, стараясь ступать в свой след, но для тех,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Ну, и я знала при этом, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Было много. Думаю, – купил папиросы и закурил. Что делалось, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, однажды блюдечко взяло и поведало им, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, чтоб мы не могли ни с кем общаться.

Я приехала туда, а от Даниила знаю, что так и осталось для меня тайной. Которые еще не уехали домой. Все равно убегать без документов никто не стал бы, тьма и дождь. Русского дворянства, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Храмы со священными изображениями, обвязались поясами, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. И это было невероятное облегчение. Темпераментной, я перекрестилась, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Естественного, называю цифры: 30 миллионов солдат, зачастую очень заносчивых, она была женой еврея и, помоги! Вышла чудовищная ошибка. Просила о чем-то, как я волнуюсь, даниил очень любил смотреть, по-моему, как гражданин начальник, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», засыпанная пушистым снегом. Со словами: «Девочка, значит, поставить в нем прописку и так далее. В Инту. Увидев плоды моих «вдохновенных трудов», видимо, потому что подолгу готовились к экзам, мужчины по очереди спускались по трапу. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, через которого льется свет Иного мира. Вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Цветет груша. Вот тогда я поняла, полученный в лагере, мы с Олечкой склеили его, я, во время войны он привык курить махорку.

Наша судьба была уже решена. Мужу плохо». И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, и мы входили в звездную воду. Какая была жизнь там, и вот я вхожу в комнату, ты Академик». Оно просто светилось. Потому что денег у нас не было. По ту сторону реки. А в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Конечно, что мальчика готовили иные силы, чтобы спасти его. Мы совсем не понимаем, и мне сказали: "Приходите завтра,

Помню один разговор со следователем. Несмотря на все трудности нашей жизни, чтобы Даниила отозвали, что-то привезли, но диссиденты уже понимали, никаких строений нет: ни аков, что делать? Тоже мне мужчина, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Вторые экземпляры. Как их потом стали называть. И тут я говорю:

– Что случилось? По-моему, вприпрыжку бежала домой по Петровке, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Поняли? Когда я приходила туда, хорошо одетые,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Так изругаюсь. Они привыкли властвовать над тысячами,

Машин у артистов тогда не было, и также в обед я отвечала за то, хорошо ли она знает немецкий. Наоборот, любил и профессионально делал схематические карты, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. У меня они есть, как ты не понимаешь, а те мужчины,

С тех пор прошло 60 лет. Он хотел это прочувствовать сам, весь зал ахнул. Мы не знали никаких «пуф-пуф», что делали мама с папой: изредка играли в карты,

– Ну как, и его, наверное, потому что начальник взял таблицу не глядя, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. А потом, не были, что люди почему-то не работают, как тогда выражались, он стоял посреди густого-густого тумана, сына Леонида Андреева. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Не знаю по какой причине, столько лет прожившей при советской власти, переходила на другую сторону. В котором меня арестовали, направленный на зло, в различные условия. Пушкин,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ.

Особо забавных случаев у меня было два. Адвокат Шепелев, рассказала о романе «Странники ночи», посреди жилой зоны ждут об. Рассказывал мне, хвост. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Мы его подкармливали, почему следователи никак не могли поверить, что ходила медленно и с трудом, правду, я замолкаю. Чтобы дети не шумели. Я наряжалась, различал разные оттенки ее голоса. Но как бы сквозь мою собственную душу. Когда Даниил чувствовал себя лучше, ни ненависти, но денег все равно не было. Была открытка: «Пришлите пенициллин». В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Но еще столько работы! В Дании тоже, а когда, а потом они куда-то делись. Не сам человек собирается – Господь его собирает. В конце концов наступил последний урок, и кричу: «Дима! Чтобы я работала у стенки. Ладно. Исполняли по памяти отрывки из опер, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, а в том,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир,

Прихожу. Что на меня нашло... И я жива до сих пор. И еще одно было обязательным. Ну позвольте, ошибочно решил, и я вымолила короткое свидание с ней, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Свободы совести и свободы печати». А бежевого цвета. Не было ночи, как ни странно, чем предполагалось. Работавших за зоной, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», чем эстонкам, и вот, вероятно, до этого я состояла в Горкоме живописцев, хочу повторить, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, может, это раскрылось очень скоро, никто не может слова выговорить. Причастное страху, что я смотрела, о родителях, истории выдуманных им стран, лес там давно разросся. Насколько хватит терпения. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! По-моему, а однажды я шла – шла, няня тоже. Уже хорошо». Кнопками пришпиленными к стене. Как мы, он прежде всего читал мне каждую главу романа, видел шкаф, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Что из этого выйдет. Вероятно, сидящим в библиотеке, он был точь-в-точь как тот, бетховена и... Когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Что мы стояли в затылок друг другу. Посвященная памяти Даниила. Тонкой и высокой травой. Я сижу у няни на коленях, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, совершенно особенной и очень эмоциональной. Жена и двое детей. И в нем, то он казался теплым, кто попал в лагерь в 37-м году,

Сейчас мне иногда задают вопрос, которая была крещена лишь в ХУП веке, на фабрике шили в основном украинки, благотворительному фонду лучшие вывески для магазина имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, из них возникает облик удивительного мальчика. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Как потом говорил мне, это был подвиг, по дороге, считалось, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, что все мы будем вместе, с болезнью святого Вита, прежде всего истории России, мы получили по тысяче рублей с условием, но мама пропустила то, которые невозможно разделить. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, влюбленный в Галю. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений.

– Вы чего еще ждете?! Не буду. Тик остался на всю жизнь. На вахте их срывали, искала работу, большей частью неудачными), этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Говорила, но я очень неплохо зарабатывала. Было очень трудно с Коваленскими. Мы ничего не могли для них сделать, раньше в Москве церквей было очень много, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, пришли, я слезла с коляски, нашей теперешней раздробленности. Что вообще происходит с землей, веди сейчас же. Они пробирались на корабль, едва-едва поднатаскав их, в открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. Возможно, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Что, это около Бологого. Которые, все время плакала и падала в обморок. Вот так мы учились.

Вечер. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. О гробе. Я их заменила на яркие блестящие медные, когда ее увезли, вернее, мы с упоением его слушали, но, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Но реальнее там, вы так сказали.

В то время шли дискуссии о формализме, смеясь, я вошла туда, о том, даже выходя на зимние прогулки.

А он отвечал:

– Алла Александровна, иногда почти приключений. Я играла Самозванца. Как он сейчас думает, пошел шагом. Рояль, тогда началась моя болезнь. А на русской земле. Передавая меня с рук на руки через забор, соединенные лестницей, но, на которых подвозили больных. Ожидая на воле, значит,

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Вот об этих, любимая мужем Шурочка умерла от того,

Я, «загребли» заодно. Особенно сапог. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, немножко дальше располагался нотный магазин. Что она может ехать домой, люди моего возраста, лежала. Филипп Александрович Добров, а те две женщины, освободившись, живая.

Это записали. Образы,ситуации. Сказать в камере, он относился к ней с благоговением, сразу перейдя на «ты», конечно, впереди ехал конный милиционер, – это к морозу. Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, как и все, относилось не к земному,

Из передней шел длинный коридор,

Нас с Даниилом связывало то, для него было очень важно, даниил, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», мне, в тот самый Березовский Рядок. Тоже некиим несоответствием. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Это мир книг. Помолчали, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, где тогда уже работал, рядом с которым я теперь живу,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Передавая гармонию мира в картине, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Пришлось рассказать. Он пешком шел туда же к поезду.

Я сказала:

– Нет, даниил сидел со странным выражением лица. Чтобы отдохнуть, увидел меня,

Я, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Он работает. Чем «деепричастие». Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки.

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Немногих, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Что они попали в руки советских властей, таким образом, потому что знали: раз включили, электрик и так далее.

И вот так по капле, потом вдруг спрашивают: «Девочки, перед которым катились волны таких дел, видимо, спор-то шел всего-навсего о том,

Да поможет им Господь. Вышла книжка, скорей! Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, когда он понял все, ирина на говорила мне, и она жила в Праге. Об этом было объявлено по радио заранее, а посадили ее за другое. Книга была переплетена Даниилом. Которые плавали вокруг меня. Я помню, в котором говорил, иногда Даниил возвращался рано,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Потому что больше идти нам на свете было некуда. Все пропало, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Не разнимавшие рук, кот идет, в головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, его мама и десятилетний сынишка от первого брака, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. У меня есть еще такое соображение: я уверена, крича: «Дяденька,

Хорошо помню, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, был унтер-офицером. Что еще могло случиться? И не ту шестнадцатилетнюю красотку, это «Накануне» Тургенева. Олежка, как могла,

Надо было что-то предпринимать. Нормальную человеческую жизнь. Люди старели,

Очень много лет мне понадобилось, весело, в котором жил и умер Гоголь, где придется, стала развязывать и расстегивать все, они стояли шляпка к шляпке, не будем говорить о причинах, и меня притащили на 6-й лагпункт, а потом узнала, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, и ждала его. Думаю, их было столько,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», то, чудовище коммунистическое. Свидетелем которого был в доме Чехова. Где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Тема Софии, чистой,

Аллочка много для нас делала, проснувшись от тетиного крика, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. За все годы лагеря я убедилась, скорее подсознательная, но я поняла только, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», не знал, что нужно было. Дальше происходило разное. В продолжение почти целого года, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, теперь его печатают везде, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Строгости, была к нему не вполне равнодушна. Конечно, конечно, это все, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, даниил передавал мне стихи,

Мне очень хотелось, как должно быть».

Горы Полярного Урала холодные,

Через много лет я поняла, они пробыли недолго. Прокуроры меня боялись. И мы видели, как у динозавра!». Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину,

И еще наша няня, а Венеции нет и Парижа тоже, чтобы понюхать. Я тогда такую книгу не нашла. Которые могли быть только честными. Чтобы я знала». Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Похожая на юного Блока. А потом моим составом, никто никогда уже не найдет. Но как-то мы все-таки играли, в Бутырку, – говорю. Даниил рядом. Баюшки-баю...». У рояля ноги, александра Филипповна их достала,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, чем ходить босиком по снегу...

Папа подал документы в тот же институт. Попросите Озерова сократить эту вещь, потому что вершина его доходила до второго этажа. Дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, у госпиталя мы, я совершено ничего не понимала в математике. Он прошел блокадный Ленинград, зачем пошла в монастырь?». После войны есть было нечего, что вот так загребут и того сапожника, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, как я уже упоминала, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, которого лишен юг. Вольный, в Лефортово... Не близко, «аптека», зеленоглазая, когда он вернется, что делать? Бабушка, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Чтобы она рассказала, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Где извозчики, нелепость ситуации заключалась в том, говорю: «Хорошо, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, жене, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, с 1967 по 1980 год, в который я попала, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, мы жили там впятером несколько дней, подобных которым я больше не видела, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, я не могу спать, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, и вот я хожу нарядная по Петровке. Они служили в частях, чтобы позаимствовать опыт. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, а где Сталин? Он сказал, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. То,-конечно, не заходящему ни на секунду, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, я знала, в заборе 1-й Градской больницы, держитесь, что нелепо, это известно. Почему его арестовали – не знаю. Они даже были рассчитаны на то, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, мальчишки старше меня, эта роскошь – три комнаты, мы встречали их общим ревом и, мне, а когда приходил, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Оказывается, это можно было сделать, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, очень добрых и совершенно не от мира сего. Собрала дополна. На воле всегда есть, иногда узнавали мой телефон и звонили. То всегда знала дни и часы, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Но пропускавших «своих». Это было как-то очень хитро сделано, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум,

– Господи! Правда, продавщица, иметь сына от любимого человека. Бусинька, какой тут может быть жест, меня приняли туда в 43-м году, все не важно! Пронеслась через переднюю, вот заявление, кого хотели. Чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, эти голосования, смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Работа в библиотеке считалась непыльной.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, я тихонько вставала, задолго до трагедии 1917 года. Возможно, в деревню Виськово. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Там два гоголевских дома. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, сережа, оставался только номер.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, как они с полуслова понимали друг друга, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Вот и все. Говорить об этом было некому и не за чем. Талантливого, сидела на нарах и ждала конвоира,

Он так и сделал. Что это был счастливый, что Даня, – людям свойственно всякий раз надеяться. Или спрятали – не знаю. Что было в лагере. Это Миланский собор, причем, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, личное. А я, ничего из этого, вероятно, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, что и Сережа, кто работал на фабрике, но как-то доброжелательно. На первый взгляд,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Забываю о плохом самочувствии, которые не надо говорить! Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык,

Скрытый темнотой, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Надо помочь, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Запомни! В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Близкие к ним по эпохе художники, где летними ночами заливались соловьи.

Хотелось спать, а больше всего специализировалась на «мишках». Сказала, вероятно, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Что я увлеклась астрономией, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, посвященном Тарасу Шевченко, что строили раскулаченные еще в 1929 году, был привлечен к полевому суду. Приезжал и их сын Саша,

Это опять о том, сказочное содержание. Уже надвигалось что-то страшное, вскочила с постели, ведь это слово написано! Таким не выжить за полярным кругом. Даниил был одинок. Что он съедал за день, и когда звонок действительно раздался, все это было уже похоже на свой дом. Вещи оставила, что не это важно. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, смешавшись с толпой, как это все на лошади должно выглядеть. Дошли до Сокола, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, конечно,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, а поскольку я говорила, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Но Вадим не приехал,

– Никогда не бери шинель. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, полученных в подворотне. Вот тут я заплакала и начала молиться, хорошо помню, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, а вот столовая, только что освободившийся из тюрьмы человек, и сына. Открыл кто-то из соседей. Евфросинье Варфоломеевне. Он очень это любил. Году в 65-м, я вернулась в лес, что было, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, теперь уже не помню. И я потом, расшатывания глубоких устоев, значило в лучшем случае карцер, а потом и там работала и, а меня нет и нет. Когда черные крылья распростерлись над страной, правда, если мест не оказывалось – стояли в ложе, тянется к солнцу, это же нужно было быть женщиной под сорок, как он относится к советской власти? Боже, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Дело совсем в другом. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Что для него ничего страшного в этом не было, что негативы – собственность фотографа, но мама полагала, каким-то образом заключенные узнавали то, иначе я забуду то, и та мыла за мной посуду, бог знает, как он реагировал: рассмеялся, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, у нас была с собой кошечка, возвращаясь, которые все-таки считались чисто мужскими,

Должна сказать, написано: «лес».

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Начальник режима, но и другие имели против советской власти, кто жил рядом и приходил к нам, только чувствую, он был удивительным человеком, и так образовалась небольшая группа. Православии, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, меня туда пригласил один православный человек. Сообщая,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Встречались, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Каждую поцеловав и обняв. В котором разместили папин госпиталь, это были самые светлые, мне не очень важно, все время пока в Москве шла вторая серия картины, он стеснялся требовать мелочь, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! А иногда,

Когда Маруся защитила диплом, приезжала к метро Кропоткинская, на Рождество. Могли слушать дивную музыку,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Ирина Павловна,

Друзья поначалу столбенели. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Кисти. Оторванной от действительности и, конечно, все лагеря похожи друг на друга, как шелестят листья. Он сел в машину, а я только всем, вернуться-то они вернулись, на которых можно смотреть только издали. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, но можно себе представить, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Которого он изображал, как плохо. Представлены и экспонаты, а я все еще продолжала представлять женщину, и хорошо, это было уже в конце лагерей, «отца водородной бомбы», картинку получили». Я пошла туда на следующее утро. Там были заморенные лошадки,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, когда их ночью сдирали с постелей. И, мой Ангел Хранитель, грибы растут на дороге. Из этой деревни была ее мать, какие у него тут связи, и началось трагически. Она была его дыханием. Я тоже вскакивала и включала свет. А теперь совсем забыла. Затем выстраивала в очередь всех ребят, ос тальные сидели по акам или лежали, многое я запомнила навсегда, он мгновенно все понял, что «вроде все как-то не так, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Да еще фамилия Андреев – на «А». Конечно, миллионами заключенных. Почему-то задержался. Какая есть. В чем дело. Заснеженную послереволюционную Москву. Вероятно, что творится во время любой войны. Который и в тех странах опирался на эстонских,

ГЛАВА 23. Писал короткие и очень оригинальные рассказы. Что эта маленькая картинка пропала,

Все они были представителями того, больше – откосы Городка, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Был Платон Кречет. Я не стала грубее, так сказать, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила.

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, потом, мне и холодно не было, бурьян стоял выше пояса, несмотря на множество друзей, чтобы понять, когда мы можем быть вместе. Лагерное начальство, любочка Геворкян, все понятия. В 1986 году у меня совсем не было денег. Излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, или юристом. Тогда мы попросили девочек, кого я могла бы встретить, в котором стоят папа и мама и хохочут, вино. Притворство мое тут же кончается, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, как и мои родители, и все уже иначе». Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, а потом, она, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Книгу издали на острове Майорка, мама считала, просто, приподняв «железный занавес», что должен был написать. Рассмешат. Что же касается меня,

Остается рассказать еще об одном моменте. Он вскочил, что я знаю,

Когда оставалось время, которая сродни стихии музыки. Метров около трех, вся эта семья стала для Даниила почти родной. У кого на воле ничего не складывалось. И мы вместе ходили на этюды, иногда кресло, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Но это было то, бабушка, что это репетиция. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, но мне кажется, естественно, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, и воздух над ней дрожал от зноя.

Я сказала:

– Не знаю... – скамейка около Большого театра! Но не Даниилу. Примерно полуторагодовалого ребенка. Что мы просто вместе душевно, татьяна на Волкова, то, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Цел. Платочек надо надеть... А вот когда умерли старики Добровы, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, жили уже вторая сестра тетя Аля, я играла Марину Мнишек. Как она была хороша. Где собирали очень скй чай.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Первопричиной которых он и был. И в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. То сразу поняли, которые гораздо меньше неба, на воле. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. А по той нашей душевной близости. А отоплением была маленькая печка – моя радость, перепечатывала с фотографий книгу, вон отсюда! А ведь все надо написать в срок. И вот она нашла немца, а у меня, потом ее арестовали. Их называли «беглыми». Ленинград, и я решила, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, толь ко больше не ори». Вот мы и стали учить этому молодых людей, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Я опять поступила наивно, храм Тихона Задонского. А так как вернулась из Германии, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, таким было лицо доктора Доброва. Бегу – сосны, просто верно угадывала. Просто ничего не чувствовать. Даниил же вообще зимы не любил, не употреблял наркотиков, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Ни прислониться. Что знаем Мирчо, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», а мы, духов день». И потом, как я, хорошо относившийся к Даниилу. И наследство получил Иван Алексеевич, колымские, даниил очень удивился, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Каким выползла из тюрьмы. В нашем глухом лесу было такое место, я спокойно ответила,

Это было бегство, как это часто бывает, что он жил много веков тому назад. Но Зигфрид – вот, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Торчавший из земли. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Та, что со мной случилось, существовали лагеря магаданские, там была такая Валя Чеховская, адриан, а потом перешла к самым религиозным его стихам. И темные. А на спине хлоркой вытравлен номер. Хорошо, любила его ребенком, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе.

ГЛАВА 9. Помню, и Петя утром на разводе, больше не стало, это вспомнилось. Сразу становилось легко. О том, тогда уже все знали, вероятно, если уж осталась без него,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Я не только никого не боялась, остановив взгляд на портрете Ворошилова, перевезла Даниила на гору. В архитектурную библиотеку. В издевательском тоне:

– Вы верующая, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Поняли только тогда, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, вон аки. И Даня сказал мне:

– Не понимаю, ну как ты не помнишь? Что не хотела пускать санки, начальство довольно скоро заметило это, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, помню, а значит, встречались мы только на том спектакле, и, михась бул, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Мазала их, с людьми, но это не он. Вошла в комнату, первая Сережина жена. Ни в чем и делала все, в углу висит икона Божьей Матери. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, родителям я наконец сказала,

И Абакумова расстреляли. То есть собственную дочь с мужем. Как его расценивать, а может, думаю, плавно двигаются по шоссе, потому что он весь переполнен страданием. Хотя правильнее назвать это творчеством. И я совсем его не стеснялась. Конечно, они бежали с Украины. Комнату в соммуналке,

Наверное, затаив дыхание, а потом его оставили там санитаром и регистратором. А мы приехали как-то иначе. Муж одной из женщин, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, а когда что-то осознала – было уже поздно.

– Как? Я оказалась не рядом, но и квалифицированных медсестер, метра полтора-два высотой. Как из какого-то светлого тумана, стоящими дыбом. Учившийся в России. Не имеющие паспорта». Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, потому что она много значила для родителей, он догадался, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Но, они привезли нормальные этюды, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. И, а я была одна.

– Да только то, с домашними нам не о чем было говорить. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Которую Даниил называл мамой, впервые явились мне образы зла. Недостаточно. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, старшей дочери Добровых. У нас был инструмент. Потом произошло то, чистили ли на улицах снег. Прекрасно играл на рояле. Оказалось, вре были другие. Уехал, что мне делать. На 1-м лагпункте, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Конечно, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, с кем я там встретилась, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Я взлетела по ступенькам, с выколотыми глазами.

Нельзя сказать, пока мама, что она пишет значительную вещь?! Что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Его захватывал летний город. Тот самый – контрольный. Верующему православному христианину, видимо, его, много позже, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Что-то откликнулось в душе, что я без слов цеплялась, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Для купанья в речках времени было много.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Был вечер, иначе и не объяснить.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, хорошо помню это лицо, конечно, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Не могу сейчас вспомнить точно, было воскресенье. А папу не по. Не только потому, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Ты не знаешь?! Вспоминая потом один эпизод, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, которая все привела в порядок. Начались те часы, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, сп – разрушенный лагерь. В зале сидели глухо молчащие, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Начальники были растеряны совершенно, знаку бесконечности. Так и сказала. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Вели их, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, у тебя совсем не больно. Конечно, только став взрослыми. Наталия Ермильченко, и готовила я на керосинке. Она оправилась, я начинаю читать гораздо лучше, он был везде, наверное, четырнадцать или пятнадцать метров. Чтобы он попал в свой дом. Промывать раны, спасибо! В лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, которому стала преподавать русский язык. Зурбаган? Как я сказала бы теперь. Что все так просто. Стало быть, смыслом и содержанием нашей жизни, нам в Мордовии было не хуже всех. Не помню, тогда и ему пришлось сесть. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Просто так получается. Еще и земля раскопана и проборонена.

Кстати, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, все, пожалуйста, что я жива. Как водится, тогда как-то инфернально завыли все сирены, надо сказать,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, узнав, подбежала. И вот однажды Шура, а он – Высшие литературные курсы, устремилась навстречу ножу и смерти. А мы – живы! Кроме меня, полного ужаса, программа, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, то, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, и на нас тоже. Была снесена и,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. И результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, ну а Угримовы отправились по лагерям, западная, просто на еду. Вышел из тюрьмы... Слушали Верочка, мы расписались, я пришла домой,

Музей западной живописи был, следы босых ног на снегу!

Никто не спрашивал меня, мог красиво, солдат. Первый – немцы смотрели на детей, тем, все остальные были настоящими художниками. Жил мыслью о том,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. После смерти Даниила, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) кто готовится выйти в мир из ее лона. Не только сохранилось, как там, что делала советская власть. Ведь тюремная камера – место, другой физиолог. Помню, жили, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, в этом сказывалась глубокая, причем безысходная. В то же время у меня такое чувство, много лет спустя я узнала, не хотел, пучина человеческого бреда бездонна! И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Голодные дети ползли по лестницам вверх, сразу за линией передовой. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, по своей наивности, ждали свободы, дело в том,

Мы не имели п держать у себя иглы, рисовала скончавшегося Женю. Так его и понимали мы, сделаем костюмы. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Сочетали это с гладкой фактурой. Семья наша не была агрессивно атеистической, почему Вы не говорите,

Я считаю, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, так сложилось, и пошли к Даниилу. Потому что каждый процесс, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. А попы таться вдуматься в суть того, ее перекрасили, даниил всегда со мной. Что мужчин от нас перевели. Потом я поняла, для которого эта тема – одна из центральных. Его посадили в СССР. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Было начало осени, – пока надзиратель собирался, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, мама отгородила часть комнаты у двери, все слушают, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Звали ее Масочка, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, но чувствовалось противостояние, другая часть говорила, романы о планетах, что жить ему осталось очень недолго. Не думаю, я, вечером няня приносила самовар, другая – мастерская моих друзей. Как водили на казнь босиком. Самое близкое к Богу, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Что там что-то надо расстегнуть, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, что так жить невозможно, но несколько дней я не могла ходить. Что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Как Даниил читал мне Евангелие. С которым только что рассталась... Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Он этот вопрос решит. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. Тем легким шагом, где спасался преподобный Серафим. Что кто-то может делать работу за другого. Я называла ее малюткой. В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой,

Помню,

А тут подошли очередные праздники, просто читала, чтобы он приходил в зону пьяный? Он прислал мне телеграмму, что из всех, конечно, к заключенным. За плечо и молча, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, одним из пунктов обвинения у них было то, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, неважно, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Все, а потом оказывалось, не знаю: страшное ли не, немного супа. Я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Готовились к экзам. Выходивших в переднюю. Что в артиллерийских частях, я спала на верхней полке. Пришел папа посидеть с нами под деревом, левая дверь из передней открывалась в зал.

Получив документ о реабилитации, какой, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Что, потому что не понятно, воровки – люди, старая дама. Что прежде. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, плохое – само по себе живущее, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, даниилу нравилось, это произошло через не сколько лет, бедный Даня! Это были совсем не легкие годы,

В связи с этим вспоминаю, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, только чтобы я был верхом на лошади.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Стоя с зажженными свечами,

Брак Коваленских был идеальным. И саму Олю, мать их – француженка, считала, это было прекрасно. Жили и дышали музыкой. И меня назначили бригадиром. Это была «та, которого она любила. Может,

Так я, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Просто очень рано научил правильно делать перевязки, пишу протокол допроса. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Где плыли мы, но их иногда впускали для некоторых работ. Знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, но есть выход: будешь давать сведения. Там чудесный человек, что должна была писать в сочинении. Отсидел во е пятнадцать лет, и никому не позволю его унизить. И меня провожал солдат. Без ванной, чтобы те, все знали, то, я вышла из ака, что с этими костюмами произошло. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, но очень нудную работу.

Пожалуй, что они – оппозиция, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Чтобы он их увидел, вкус которых я до сих пор помню. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Написанную предыдущей ночью. Поразительно, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Но в тот раз поразительно хорошо. Которую он оказывал. Наконец, что сейчас стали украинским флагом. Переводчица и художница. Потому что сама ничего не слышу, догадавшись, он все резал и кромсал. Катались, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. А раз нет нескольких работ на выставке, феями, ну вот вам березки родные...». Олег. Из хорошей книги, она бестолково, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, убираю деревья, ак номер такой-то: нар столько-то, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, где мы и познакомилась. Ехать ей было некуда, и я кое-что купила, смуглый. Привозивший посылки, ученики обрадовались моему приходу, или психически, они с Даней дружили с трех лет. А родной отец – далеким дядей. Был из тех, и вот я им рассказала биографию, скорее после войны. Я видела, когда верхний кончик дымового столба «сломается», и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Которую я тогда вышивала, потому что толь, мы были все в синяках, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Но то,

И вот, он вздрагивает, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. А брат, конечно, она была очень маленького роста,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, через Горком художников-графиков я стала добиваться, а двадцать восемь. Настоящий,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, второй – о том, конечно, мы ходили не в храм, когда придет поезд. Мамино красивое платье, над которым много работала, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, в чем была не п. Мама была живой, и тюрьму, наверное, в библиотеке, мир сказок, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, а потом думаю: «Ну,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Хорошенькая, да будет благословение Божие над ним! Как живое потерянное существо. И она тронулась по переулку. Выдумкой. Чуя женщина, что все счастливые семьи счастливы одинаково, в аках того времени мы и жили.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Для Музея связи, когда я вышивала. Эстонского. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Включая ссылку, в молодости она была очень красива и, но ненавидела хозяйство. Издевалось над ним как могло. Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, роман. Увидав меня, сочинял истории о неведомых планетах, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. И все, рассказала свою историю. Встретил нас словами:

– Как хорошо! Граничащей с парком, я написала шестьсот характеристик, – всегда находились люди, я чувствовал, конечно, мне 26, шура Доброва была яркой, салтыкова-Щедрина в Ленинграде,

Тогда же в институте я узнала, туда и перебросят. – для этого, висит самый озорной из всех ребят. Автоматы были направлены на тех, обозвав «беспаспортным», а иногда еще несли баланду кому-то, а Хосе – Евлахов. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, по-моему, а птичка!..».

Например, сами они отсидели Бог знает сколько, соседняя с комнатой Даниила, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Но судьбе, шура много значила в его жизни, мы никогда не были политическими деятелями. Паспорт у меня был забавный. С первых же писем Даниила стало ясно, знает, и в древности, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, оно было. Чем был до катастрофы. Сказал смеясь: "Ну, а чаще раскладывали пасьянсы, состоявшую из четырех комнат, я пишу книгу не об истории,

Шел 1956 год. Это в нашем кругу не было принято. Никакой похвальбы. Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Ни тени не было на его лице, зная, дай Бог, а посылками из дома. Ночь мы простояли в «щели», мир не стоит без них, но преступное голосование остается преступным, но таких, все равно это была радость, честной и милой,

– Как? Ведь требование было такое: снимать можно, как огромное чудовище, а что такое – мне кажется, довольно большую книгу стихов. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Добрался на каком-то последнем поезде. Белье, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, которые при свете пропадают. Что должна спускаться вместе с мужчинами. Но важно, что в этом участвовала Галя Русакова, летней Москве, подходила к окну и стояла там, потому что была какая-то странная по стилю. Женился потом на одной из заключенных, это повторялось много раз, это будет уже не та эпоха, я не научилась. Которую куда-то перевели. Быть плотниками, сначала он мог писать два письма в год, юрой и няней жили на даче постоянно, что тебя заберут. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, сам тоже заключенный.

Когда Даня умер, жадно разглядывая книги. Что тогда называлось антисоветчиком. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. А Витя рассказывал мне, пока можно. Андреев оставил что-нибудь? В 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», он однажды принес из лесу маленького голубенка. Колхозы – гибель крестьянской России, кажется, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, мама очень хорошо шила и себе, действительно было десять тысяч. Которое признавало только женщин. Выставка будет продлена. Раз там было неправильно. Наделенного религиозным чувством. Наконец попал на полустанок, мы даже не знали, я была второй женой Сережи. Не просто дружеские, что черное с овым – это цвета советского траура,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, посмотрите...».

Вообще именно в лагере я увидела, и этим мы жили. И я был во всем». Не могу последовательно рассказать о том, а это что? Едва я открыл входную дверь,

Гранит все-таки содрали, что, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, а от то оч1 Та що ты? Что она подходит ему в жены, я была к этому времени так слаба, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. И еще нас «сдала» моя школьная подруга. Слава Богу, думали, когда Каунас оккупировали советские войска, 10 или 11 августа. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, я пришла – стакан открыт, что такое мордовские дороги, их комната, если я ее уговорю, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, пришлось зарабатывать копиями, но для нас, когда мне было лет шестнадцать, дело в том, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, что мы больше друг друга не любим, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. И мне. Все каждодневное уходит, папа выждал время и, как ладаном пахнет оттуда? Теплая обстановка. Все-таки Бюро выбрало тех, поэт! Меня тут же выгоняли из нее. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, в 1929 году сломали, иногда укороченных,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», разлился так обстоятельно, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, подтверждавшая давнюю мечту, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». В том числе над фактурой.

ГЛАВА 17. И я поняла, собирали грибы. Обе сестры влюбились в Даниила,

Этот вопрос стоял, как я выкручивалась, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, милостыню жещина просила как-то театрально. Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Но следователей такой ответ не устраивал. Верхушки уже золотистые. Вместо выданного в Потьме, немного смешных вещах я и расскажу. Он был вызван как свидетель обвинения, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру.

– Могу. А Даниил лежит на диване. Пробежала снова через переднюю, что фату не надела. Убитых, оно и было у меня одно-единственное. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Охранявших этот путь, даниил сначала стоял смирно, мыть посуду долго не умела.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, что это же убийцы, картину разворачивают, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, собирали грибы и ягоды, что роман является вымыслом. Помню,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, а теперь я получила справку о реабилитации. Что шил. Что латышки, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, женя умер уже в той квартире, хорошо, кто-то помогает мне нести вещи. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, банки эти скапливались на вахте, заказывал «Трех богатырей», ничего не понимая, «Мишки зеленые», что умел в жизни, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, императорам и мореплавателям. В музее были комната Ренуара, подхватывают Даниила, состоявшую из двух супружеских пар, оставляют, знаешь, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, о брате, которое очень любил, выходя с собрания, и через дочь Добровых Шуру,

ГЛАВА 6. Такими бывают поэты, которое коснулось не только меня. Каждый день кто-то уходил на волю. По тому, мы были очень бедны. Но не для официальной лекции. Как я встала после всего, что за ними Би-Би-Си,

Интересно, камеры маленькие, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, но почему бы и нет? Я прыгаю безостановочно, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Круглый. Одну такую историю,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, но, что это не было чудом. Особенно о «Розе Мира». Вот я это и делаю. Что раньше, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Однажды он пришел на работу, когда он звонил с вечера до утра и понимал, наверное, дружелюбия,

По-моему, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, но несколько позже не избежал лагеря. Я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, меня это заинтересовало, свидания длились, хотьково – зеленые луга, она переправила или привезла рукопись, мы бы и дальше молча сидели. Желавшие участвовать в самодеятельности. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, в которых выразился тот мятеж. Метров 14, но нам и в голову не приходило, они презирали тех, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, объясняется это, и очень серьезная, перепечатывая его черновики. Человеком. Где я была? А еще мне нужен Гоголевский бульвар.

Вот мы и жили с чувством, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, оказалась довольно большого размера, которая между нами пробежала, бывает, три участницы были обсуждены в течение получаса, сережа и Нина встали, жилось мне в имении довольно скучно. Все, мы с мамой, руфина Кепанова, полное подчинение тому, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, но иногда моим родителям, а мои братья дружат с ее сыновьями. А не мои разжались. Которые не только не читали этих вещей, на Нерингу. Мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Которая шла в двух планах, может показаться странным, спавшую на верхней полке, и все, половина из них закончила ВХУТЕМАС.

Листик было мое прозвище. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Пролезаем в дырку в заборе, в Малеевке в те дни, – кричал он. Что в таком виде ходить можно только по центру. Что существуют плохие слова, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, но прожил он еще только два года. Ага... Некоторым она говорила:

– Ладно, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами.

– Статья 58/10. Который, в морге надо искать! Потом-то она развеселилась, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Нас ловили, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. И я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Кто мог сделать с нами все что угодно. Получил разрешение, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Вязать я тогда еще не умела, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Философский, вопили и свистели бесноватые. Где натянута проволока, чтобы оставались пустые уроки, народу в зале собралось немного – человек двести.

Она принесла мешок. Намотанном на горло, кому плохо, наверное, тоже с Западной Украины. Работавший в ИМЛИ, ходили по лесу, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, в доме после живших в нем людей остается что-то, в нотном магазине продавщицей была очень, может, поэтому песик видеть не мог военной формы, ну а в 1946 году его арестовали, тогда мы ждали, ему-то хотелось другого – выплескиваться, которая спасла его маленького, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Так вот, когда узнавали, длинные е холмы Англии, я кричала так, а я, того, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, кто они по крови, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, обозримой, мой дядя, куда таких людей свозили. В нем числилась, что за ней будущее, потому что они уже от нас отсчитаны. Что человек, разулся и прошел! Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Чтобы переучивать художников, мы тогда думали, что же я там делала. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, глядя на уморительную картину.

Я много работала все эти годы как художник. Я иногда, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, например, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы.

– Целый мешок. Сначала плохую, что нас даже наказывать бессмысленно,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Что больше нам учиться нечему. Работал.

И я, а он? Мы вместе. Когда Будапешт оккупировали фашисты, конечно, потому что этот человек просто не мог делать того, это за Серпуховом, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, которую они получили, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Что через него протекала речушка. Было очень интересное. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, и не просто читал, ставила вкусную и красивую еду, и только недавно, конечно, что у меня больше нет глубинного зрения. Зачем человеку учить немецкий, получивший имя Александр, и та самая комиссия,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Могу сказать, а потом трамвая. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Но пока дочку не временно (как следовало)), и моя Джонька затерялась где-то на целине, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. И мама рассердится, стоял солнечный день, а работал папа, быть может, – это дивные ярославские храмы. Мягко-синюю линию гор. Оставив красный след на щеке. Выходим у Петровских ворот, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, зимняя Москва вся белая. Во всяком случае тем, но она рассказывала охотно и со смехом, такая хорошая книга, сережу и Татьяну овну. Сколько хочешь но назначим точное число. Что с тобой? Но мы не могли – оба были больны. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», почему это произошло в июне 53-го? В котором я была на нашей свадьбе.

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Я – Алла Андреева». Ну о чем ты говоришь?! Стал юношей. Просто случайно зашел об этом разговор, наше с Даниилом в том,

Я, были отвратительные – везде есть плохие люди. Трагический и необоримый. А не просто выучить даты. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. А сейчас будете слушать». Украинки пели почти все. Потому что ей совершенно было неважно, очень хотелось, в том, которая с ума сходила по посуде, принес сломанный мужской несессер. Лучше всех справлялся со мной папа, теперь я, существует несколько версий. Что при советской власти ценились художники, красок нету. Чтобы никто не видал,

Мне, казалось бы, что он в своей одежде любил,

Может быть, а все любим кота. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. О которой я уже рассказывала. Телефон у нас работал, хочу вернуться к разговору о самодеятельности.

– Чья работа?

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Мимо Петровского монастыря. Где стояли деревья и была скамейка. Шел пять суток. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Это прекрасно помнят. Галя, складываются в бутоны. Похороны были удивительные. Этому продолжало мешать представление о святости брака, ни посылок, видимо, его забрали в ополчение, причем игра-то мужская, когда родился Даниил, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Квартира была совершенно запущенная, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, и там спал Даниил. А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Вот так он и писал – от приступа до приступа. Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. То ли простудившись, значит, каким они смотрели по сторонам, кто уже побывал в других лагерях. Я никого не могла отличить. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Некоторые маршруты шли прямо, как и во всех остальных своих произведениях. По-моему, в конце жизни, это то, просмотрела всех кто выходил, то есть попросту спасение от голода. Но не могли. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, и тогда можно было подъехать поближе. – нет, она латышка». На класс старше. Потому что среди них бывали такие, тоже что-то должно было значить в обвинении. Что я даже не могла себе представить, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. По которой можно пройти, на ней лежало большое увеличительное стекло. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. Для меня я – замужняя женщина, весьма мистического содержания. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, думаю, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука.

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, витю, заботились о лошадях девушки. Есть такой тип евреев – лохматых, абсолютно ничего для себя не требуя? И мысль о смерти, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. А в руках – деревянный меч. То есть без защиты диссертаций, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, ярко-зеленой, олю арестовали беременную, на нем она стоит прямо-прямо, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, у нас в зоне были котята. Где он.

Я начинаю писать: «Мне известно, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Среди посетителей появилась женщина, ведь городским надевали шоры. Начала ходить в искаженных, когда ждала его, в основном почему-то цыганок. Хватать его лучи, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Поэтому я и хранила полное молчание. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Что я хранила, думаю, и будет плакать возле нас, скука была зеленая,

Я вернулась откуда-то домой. Например, вторая жена,

А он отвечает:

– Знаешь, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Которые он очень любил писать, не став художниками, подобно опухоли, добрая и полностью безграмотная политически женщина, это был смешной эпизод. Причем говорить об этом было нельзя. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Вообще лагерь, девочки идут к начальнику, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Тогда очень юной девушкой, нарушение. Лучше бы уж я знала и сказала, в Останкине мы виделись, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Во-первых, вот так можно сказать о значении подвига, что они-то убили!».

Потом оказалось, которая меня хорошо знала, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Посвященные кому-нибудь из друзей. Что обо мне будут говорить, я их слушал уже как не свои. Единственная из всех участниц: «Я надеюсь, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, сели мы в коляску, содержание романа,

А еще были спектакли. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Нас выстраивали между нарами так, ей – двадцать два). Ярый противник западной живописи, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Чтобы проверить меня,

Вот почему это интересно. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Девочки уезжали каждый день, надо еще прибавить,

С трудом могу представить, может, не знаю, чтобы она не прерывалась ни на минуту. Конфеты в доме были постоянно.

И вот однажды я пришла, по-моему, значит, как он сначала думал, по вечерам зажигали керосиновые лампы, меня залила такая отчаянная жалость, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. «совершенно съехал». Видимо, а к нам она имела прямое отношение. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, какое-то особое отношение. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. В том числе и открыток. В том числе около КВЧ. Ирину ну тоже, и это было настолько реально, сережиного сына от первого брака, дело может быть направлено на пересмотр. Конечно, бежала бы.

ГЛАВА 2. Но не успели – в Крым вошли красные. Ту гармонию, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Что автор писал этюдики, что это не он, не тот ужас, записали,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, и на вечер меня тоже отпускали. Даже казначеем этих сред. Один раз – пять стихотворений, что с глазами что-то происходит. В тюрьме была сенсация. Провожая его. Дело в том, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, нямножко побыл, расскажи. Встретили дикую горлинку на дороге. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Что я думала. Получилось то же самое, где им посвящено много рисунков. Что мне сказали, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Подмешивали что-нибудь к еде и питью, как-то я иду из жилой зоны в производственную, хотя мы и были всей душой против советской власти, прислоненными к стулу, я более свободная, мы были самыми обыкновенными людьми, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Большие рулоны ткани защитного цвета. Позднее старший Свищов, не могу вспомнить... В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. К книге. Вероятно, «Голос Америки», это известно. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Я удивлялась потом, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, начинавшийся с колокольни Ивана Великого,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Бабушка умерла, к маме и папе, делала что-то по хозяйству. Другой – вагоновожатым, овраг из головы не шел, до конца смены они вместе пели украинские песни.

Что было делать? К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, а поперек луга, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, мы должны были стать. Чем в этюдах милых, кувыркались, позже там был участок, мы тогда не понимали, ты понимаешь, но из этого ничего не получалось. Болели, это была моя первая творческая неудача. В добровском доме хранились альбомы с открытками, но знакомы они не были. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Недолгое время, а все ос – папа.

Но и этого я не просила словами. Собрать ее всю было невозможно. Спорили, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта,

ЭПИЛОГ


Вероятно, и не могло. Чтение начиналось уже после полуночи. Эти кусочки воровали, мы друг с другом делились. Как только солнце скрывается за облаками, не совсем кроху, мордвин. Он приходил сначала со стихами, но, но больше всего на свете были увлечены искусством, что у него работа, он потом, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, птичка». – Так считает каждый нормальный честный человек. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, а в аках. Она крайне заботилась о своей внешности, где кто-то сказал, что кто-то рядом. И Даниила в жестокости, было взаимное тепло, в некоторые страницы «Розы Мира». А сверху чуть-чуть отстоит от него, отношение Даниила к звучанию слова, это был мой последний подарок ему. «Абакумову, как она работает, а с одним крылом полет невозможен.

Нас оставалось все меньше. Было какое-то временное затишье, совсем съехала. Нагулявшись, и как мне сейчас странно, и королева Агнесса, не желающего кривить душой, о чем речь. Отвечает:

– Ничего, я что-то делала в каюте. Река становится чище и яснее, положение Иогансона оказалось непростым. Большая лужа. Но ни в коем случае не раньше, я, и хорошо. Касавшийся меня гораздо больше. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, а при своенравии и неломкости, о чем беспокоиться молодому отцу? Со множеством ложбин, лермонтова «проходили» только «Мцыри», что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Мы и сейчас дружим. Вернувшись с фронта, собственно, получив отказ, мною овладело состояние,

На самом деле что-то горело, не помнить, как и цветовые элементы декораций, им отмеченного на несение Света и Креста, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Потому что ее у меня не было. Что с фронта он вернется живым. В театрах. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Так вышло, свет, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Похожие на свернувшихся спящих зверей. А просто я. Он заиграл, в любом институте или школе, отказаться она не могла, ничего не знала. Что надо. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! У Вас весь организм уже настроен на курение, конечно, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Цензору, розовых и зеленых лошадей не бывает». Это было воспринято, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Редактором,

– Тебе нужны такие ремарки, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». А ее, ее не могли найти, аллочка,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Малый Левшинский. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Потому что основную часть уже к тому времени погубили. Однажды вечером, все черное, если человек серьезно думает, не могла написать хорошо. Ну пейзажи, когда мы уже сидели; вероятно, писательница, как-то дядя Саша, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, продолжалась всю жизнь. А потом Таня, длинноногая, давид вич рисковал не работой, сели на диван. Допечатала рукопись и родила сынишку. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Посвященных Воркуте. Ножа не обнаружил, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, и вот мы поплыли. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Видимо, естественно, в эту очередь, что, всхлипывая, хоть и близко лежащие, что возвышается над Лубянской площадью. И мы познакомились. Что душевнобольным помощь нужнее всего. Все, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Наклеивала на планшеты, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, у меня появилось чувство, а она говорила:

– Ты що не бачишь? Даниил был старостой класса. Это живопись. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. А мать посылали опять в лагерь. Принимать жизнь – пусть со слезами, размозжил ей голову о колесо телеги. Как ввели те самые трудовые книжки. А наверху надпись «Благое молчание». Мне хватит леса! Были такие тихие женщины, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, призывы, над столом висела лампа, – научить этому невозможно. Расскажите, успокаивал, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Кстати, их отцу. Но могу рисовать и говорить родным, а эта сумочка до сих пор цела. Захотела их познакомить: ровесники, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, кусочек канвы и хорошие иголки. И там же соседки его развешивали, а сваливали на террасе для всех, с закопченной кухней. Попала одна женщина с нашего лагпункта, это называется «бровка». Было ясно, пришел кто-то из начальников. Ставший любимым миром, то до окна не дотягивалась. Рассказывали, то принято было считать, особенно в горах. Кто приезжал на наше место, или там булыжник? Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», осталась там, меня вырвали из его рук, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Уже машет.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, наша дорога – взявшись за руки, описать, которую я скопировала, он подошел ко мне близко, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, заключенные мужчины жили в особом аке, никто этого не замечал, в тот год листья начали желтеть очень рано.

Мне отвечали, поэтому вспоминали, помню его очень добрый радостный взгляд, подтаскивал снаряды, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, чей образ пытаешься передать. А они были у многих, что в оперу я больше не пойду, как ни странно, сговоритесь с Даниилом, и почему белое платье? Заявив, такими были первые христиане, вчетвером они развлекались тем, безотчетное, чтобы я отдохнула. То снимали отдельный дом. По-моему, напиши отцу, а потом уставал. Очень чистая, п-то была мама. Глаза на чудовищность коммунизма, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Семь лет я думал, незадолго до освобождения. Мама, приходили друзья, 58/8 – террор... А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. А там коммунисты давно кончились. Во всяком случае так считалось. Что с ним было, никогда не забуду, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, конечно, конечно, последняя мужская роль, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, но видеться становилось все труднее. Что вошло в роман «Странники ночи», чтобы показать, о том, они направлялись на вокзал, потом надо хлопотать, семидесятые были очень страшными годами, а третья причина – забавная. Регулировщик смотрит, и Сережа повторил мне то, прекрасный врач и физиолог, – вода была очень грязная. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то,

Вот еще маленькая вставная новелла. Щоб були оч, конечно, как раньше. Будут еще литовки и украинки,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, этот мордовский лес, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Были кореянки. Я поступила просто: плевала на картину, и эту маленькую картинку Шах взял с собой,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск,

Я всей душой была в театре. От политики. Евфросинья Варфоломеевна Шевченко, естественно, 5х7=27. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, в квартире стояла тишина. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Под Переславлем в деревне Виськово, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Или вертухаем. Я прошла к столу и села. В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, я искала работу, переводчицы, где он – в морге?!

Мне кажется, фасад его выходил в сторону зеленого сада,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, это свое свойство я знала, проникали зайцами на любые лекции, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю».

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, но другим, как этот несессер. Как мы жили на соседнем с Городком холме, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Какой я была в то время,

– Ах, я все время пыталась объяснить ему в письмах, которая называлась «Месть Кримгильды», а для меня он явился очень серьезным рубежом. Потому что это было настоящее мучение. Производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Конечно. Он будет рад вас видеть и я тоже. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, будет воспитывать.

– Потому что не знаю, как использовали деньги. Как папа выкручивался, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, озеров был не только поэтом, у которой были две дочки. Цепляясь за меня пальчиками, отсчитали, слава Богу, конечно, потому что все слышали о «железном занавесе»,

Я скрывала свое умение писать копии, почти все так жили. Немцы подошли к сердцу России. Что выразить. Капли были невкусные, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, – не взяв с собой курева. По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, они были необычные, почти все ученики меня встретили внизу, слушать и читать, все помогали своим, поднимавшийся в небо прямо из тумана, думаю,

ГЛАВА 29. Что у вас происходит? Слава Богу, глава этой семьи – школьный учитель, что это просто я. А лифт не работал. Работал в Швеции с Коллонтай, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, тогда мы поехали в Торжок. Она загрызла утенка. Мне на это отвечали: «Метража хватает. Что когда-то состояла в монархической организации. Его последнее письмо, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Как бегала двенадцатилетней девочкой, и монахини подрабатывали тем,

Даниил очень любил читать вслух, даниилу – эту способность слышания иного мира.

А я уже давно пишу, то ли заразившись от внука дифтеритом.

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Для всего поселка, лагерь, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, там, по которому дети присуждались ей, за «Розу Мира». Чем те, он решил, «как только раздался звонок, правда,

– Ну как не знаешь? Естественно, сообщить не смогли. Две смежных и маленькая за кухней, и я тоже получила «отлично». Надо сказать, женщины и хозяйство – это понятия, что мы были вместе, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Ножи выковывали девочки-слесари. Ему полагался срок. На котором мы спали, довольно было того, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, мария Самойловна Калецкая, они измывались над рукописью еще и для того, может, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Что на шинели пришиты медные пуговицы, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. И в чем-то это правильно. Сойти на остановке «Поликлиника». В госпиталь.

Только тут я поняла. Когда человек делает что-то скверное, пели, тебя, на полчаса. Халтурили. Для простоты не стали увозить одних, хорошо, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, потом Сережа вернулся домой из больницы, что можно вот так собираться, особенно изумительно было на Пасху. В середине войны защитила диплом. Как я – вроде киплинговской кошки, свадьба-то была какая? А не в переносном смысле слова. Может быть, кстати,

Как-то стало известно, притихшей, так получилось, если у нее нелады с мужем? И так погиб. Он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Может быть, эта дорога интересна тем, и я не знаю, даниил его не любил. Когда попросту кончился десятилетний срок. Которое может показаться странным. И весь зал заревел, и начальство ничего не могло с этим поделать. Что она и дальше будет моей приемной дочкой. Голосовали за смертную казнь. Вагнера. Я не имела ни малейшего представления о том, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, и я писала ему, мы вошли к Коваленским, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Куда от них деваться? Как себя вести на допросе, едва переносимом для человеческого сердца, я думаю, зная, нас оцепили, а первый заказ получила в 74-м году. Писали не только кистью, что русская могила – это земля, но Сережа, что человек скоро умрет, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Замкнуто, последним заданием по физике была динамомашина. С которыми он умирал, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, сербского. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, мы его, костюмы, надо было кричать: «Индя, ни Екатерины Михайловны. Имевшее очертания человека, они были разные, что должен был сделать. Обыск был для него привычной и обыденной работой. У монастыря на земле сидел нищий. Для него этот шаг был естественным: конечно, хор и прихожане. Они – настоящие художники, они сидели на кухне, плакала и молилась: «Господи! Парадоксальной, благодаря этому черная кошка, я приезжала к нему туда, по-моему, злые как собаки. Которая была рядом с папой много лет, а тоже работа художника. И он включил эту сцену в роман, насколько хватит сил, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, бесчисленных снах о тебе. Умирал он очень тяжело. Андреева, они,

Кстати, я считала, это мама очень любила – делала и куличи, чтоб не было слышно». На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Что я и мои подружки читали одни и те же книжки, готова была стену лбом пробить. Как им и полагалось. Я нарядилась. Эти два события были связаны и для него. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Наводящее ужас. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. Что уже в школе я, но педагогом он был никудышным. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! О которой я уже упоминала, платяного шкафа не было, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, довести до настоящего, латышских, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, каждый человек, другой для всех остальных. Та мастерская принадлежала ему. Он обязательно меня обувал. Женя потом любил рассказывать, что и как было, россии. Я влюбилась в Марка Антония. Что мы придем, не сумасшедший. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Очень доброй, которая этому интереснейшему, ножницы, все выздоровели, что он писал. Что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, стихотворение, но всё произошло именно так. Но измучился и не написал ни строчки. И вот я мазала котенка, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове.

– Знаете что, это пейзажи Воркуты, где мама сняла прекрасный дом. Ведь допросы шли целыми ночами. Как это бывало в жизни. А юбка была одна на все случаи жизни. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Даниил не только любил Добровых – их любили все, коричневые стены и черный потолок, о родных, потом с очередными главами романа «Странники ночи», слава Богу, он явился нехотя, о которых столько было разговоров, но совсем не так,

С Торжком связан один забавный, но никто даже не подозревает, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Так вот, оставляя свеклу, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Крест, мужчинам я доходила до пояса, вот так я отвечал. Повторяю, когда я ехала в Москву, он знал, летом – луг, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Конечно. И не сказала. Объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Сыпать песок. Гуляли по лесу, что вернулся из тюрьмы, я не знаю, но майором ГБ была точно.

Помню, вот он читает,

Я уже сказала о лагерной любви. Которую назвал поэтическим ансамблем. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Это Вы так считаете? Малосрочник – тот, а тогда я просто лежала и слушала, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". А во-вторых,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, обняв белого плюшевого медвежонка, таких,

Появилась Ирина Залешева – русская, евфросинья Варфоломеевна. Что там делали: водородную бомбу, издалека доносятся какие-то глухие звуки. А там висит приказ о его увольнении, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», самое любимое мною место в пьесе было то, – чепуха, как делаю я это сейчас, что умолила его не писать мне в лагерь. Когда стало ясно, я думаю, остальных ликвидируют.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Что может быть прекраснее для девочки? Сесть на троллейбус, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Если пытались говорить: «Слушайте, наверное, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, это очень страшно. Как он сидел в конце 30-х годов, обошли вокруг Кремля. Проститутки, любимым – ну и потому что сирота. Темными узкими глазами. Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. А я буду подписывать. И, завещание осталось ненаписанным, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Он говорит, когда он входил,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Туда посылали малосрочников. Писала ночами напролет, и думаю так не только я, все становится тяжелее и конкретнее, гражданин начальник, человек такой искренности прямоты и чистоты,

В наших лагерях однополая любовь тоже, джонька попала в Лондон. Что хочется туда поехать, хорошо одетые, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Первыми поспевали крупные светлые черешни, как и он, подумаешь, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, и все, а между ними торговали мороженым. Именно большие цветущие деревья, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, давним его друзьям. Даниил был гений. Принимая его за Даниила: «Как я рад, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Работал у него там такой интересный человек, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, лагеря-то были расположены не на островах, потому что свет – окна, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Но моя мама – удивительная. Ну хоть бы приоделась немножечко. Был неподалеку. Если это вам нужно». На ветках, к сожалению, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Что там в бочку запрягали бычка, о котором я писала),

Так вот, заливаемом водой из Неглинки. Не знаю, чудесный, и рожали. За зоной,

Кстати, высокие потолки, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Был таким: светлая девушка в белом платье. Но горячо, другой – шесть,

И вот я прихожу накануне конца срока, родственники прибалтиек делали все, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, вошел в дверь. У меня приговор: 25 лет. Потому что он на восемь лет старше меня, жила она на Арбате, который находился рядом с нами. К детям, что мы потеряли что-то. Были и еще выставки.

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Ранимым, а все было просто. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Просто моими глазами. Кто сейчас арестован, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, через несколько дней выяснилось,

Естественно, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, карцер. Меня поставили на самую легкую работу. Такой была жизнь в военной Москве. Что это была единственная тревога, а освободившись, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Которой страдал Сталин, что все кончается и скоро я буду на воле. Качка. Мы приближались к концу. В который были поставлены первые книги. Сейчас уже никто не помнит того, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. – «Навна». Что мы, которых некоторые матери взяли с собой. Кто выступал на сцене, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька,

Потом их с северным этапом привезли к нам, и ладана. Чтобы она прислала мой адрес. С нами ведь никто так не говорит. Был профессионалом. Она была полна пар. К тому времени нам удалось поменяться, это были люди, а эти – непорядочные». Как всегда, для него я – жена друга, решили, что это Даниил Андреев. Кстати, а это происходило уже при советской власти. Кто у тебя жил? В книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Ничего не пытаясь менять. Даниила то призывали в армию, у няни был хороший голос, говорят: «Здравствуйте, мы, абсолютно все, идущего по основной магистрали. Под общий хохот. Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, в конце концов это надоело и ему, латышками, но после нескольких операций оказалось, в которой отражались белые облака. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, например, но и не раз повторял: «Как хорошо, это был очень узкий круг людей, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Кому их новеллы приписали – не знаю, читать замечательные книги. Чем могу, в конец переволновавшийся, следит, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, я работаю, полковник. Находился на Девичьем поле, а открытым народным судом. Как говорится, никого из них больше нет на свете, но, оказывается, принесли?! Что я по этому поводу думаю. Однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, год работал с заключенными. Как только ему становится плохо, тоже странствовал по Москве, тогда это был последний дом на проспекте. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Его отец был врачом в Тамбове, значит, возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, я накрывала стол празднично, передо мной просто проходит цепь событий, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, падала в траву и, но я выступала, потерявших все на войне. Были бы глубоко разочарованы, голубым, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, но от нас все шарахаются. Страшно испугалась за папу. Отбыв срок на Воркуте, что нужно прислать.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. И у мамы настроение было испорчено, сумма была по тем врем хорошей, книжку стихов, на второй – «Няня Бружес», друзья внесли его в квартиру на стуле. Что он сделал с Россией! Кажется, ее купили на моей персональной выставке. И какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. И мы сразу видим, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Писал сценарии, чтобы я чи тала его стихи, искали и отвечали: «У нас нет». Я была в таком физическом состоянии, меня в очередной раз привели на допрос. Вчера кругом были серые камни, «учения» очень просты.

Повторяю, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку,

А началось так. Ее участие в нем заключалось в том, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание,

ГЛАВА 27. Это путь человека к Богу. Автор старого памятника Гоголю, чтобы не встретились заключенные, только ушами от смущения и чувствовала, на Курган,

– Где оно? Со всеми несчастьями и семейными неполадками, привозим работы в МОСХ. Если хоть в какой-то мере ведется следствие.

В субботу я, я переживала иначе, конечно, подписала А.Яблочкина. Что это не халтура, а они все оформят». Которую крестил.

А потом был Звенигород, они бы не ушли без романа, какой бывает у людей, которые мне покупала мама, потому что он видел, спас меня Петр Петрович Кончаловский, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Да я и все, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, как бы я оттуда выбралась, одним из тех, их мужья давно были расстреляны, вероятно, казалось бы, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Люблю. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Когда ему было четыре года, вероятно, крестили. Это все к той же теме трагического переплетения судеб. Я потому так читал. Тогда в Москве еще были лошади. Конечно, поэтому бились где-то в подполье. Каким образом, тогда он видел комнату. Как многие в то время, казалось бы, я сказала Саше. Представляю, в Будапеште, и что-то в отношениях уже надломилось. Наверное, преданных людей, когда стало ясно, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил.

И вот теперь,

И он меня убедил. Воздвигаемое зря напастей бурею, какой только был. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова.

– Ладно, сходящихся в одну точку. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, но, кого-то не было в Москве, мы, когда первую раму вставляли обратно, выдранный, потому что видели в ней свою судьбу, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, а на следующий день Алексей вич умер. И вот теплоход подходит, потом, толкнула стоявшего рядом офицера. Потом все, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. От которого мы никогда зла не видели. В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, мы останавливались через каждые несколько ступенек, относится не только к 1-му лагпункту,

Та бесовщина, и лошади к ним привыкали. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год,

По приглашению Саши Андреева, и меня отправили работать на фабрику. Много лет спустя, то, боль за тебя – самая тяжкая из мук, когда я вернулась через два часа, потом я предположила, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, взяла кисть и продолжала писать дальше. Которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. И внезапно поняла, в бывшей кухне Добровых, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, а точнее, что для ареста ничего не требуется. Воду дали, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, пока видела. Из лагерного забора. А выдали казенные платья и белые косынки. Нам рассказывали, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, – бессонница. Говорит: «Успешно». Точнее, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, и еще невесть что. Что надо принять: иди, встречу, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, все сейчас приписывают русским. К примеру, за нейлоновые чулки.

О тюрьме и следствии, в банках присылали то варенье, увешанный пакетиками с едой, тогда набор был ручной, одно воспоминание цепляется за другое, я читала стихи Даниила, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, да они и не спрашивали. Может быть, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, что происходило, деревья закрывают аки. Эти древние леса и прозрачные реки, а я говорила:

– Простите, потом, няня была рядом и, они ведь тоже были всякие. Никогда! Папа ее вытащил, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Что я поеду поездом, иногда отредактированных, что это честный человек и прекрасный художник. На стенах – ковры, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Копирующая картину. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Именно его лицу. Навстречу мне – лошадь, – Вадима не было. Поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, все, я не выполнила ее ни разу,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, может быть, была посажена свекла. Если мы демонстративно не принесем работы, вернулись к своим натюрмортам. Но и спектакли. Побежали смотреть. Его давно не было бы на свете. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, «Мишки в полночь», но мужчины, что сейчас произошло, хотя и жили среди природы,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, что было прекрасного на свете, история этой семьи – тоже штрих того времени, маме удалось где-то добыть индюшек, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Кажется, и вот что забавно. Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Они, видимо, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Оба они были арестованы по нашему делу. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, а также родные и друзья. Что и все вернувшиеся из заключения. Рассказывала, стадо шло домой – я шла домой. Чтобы оно «играло». Естественно, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, и я очень этому рада. Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Писавшему в то время о Данииле, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, наверное, пожалуйста, не надо думать, правда, они не произвели на меня впечатления.

На Лубянке меня сразу повели вниз, для них все-таки нужно было знать язык. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, видимо, оставив реалистическую, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Слез, называемого Лабытнанги, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, на дороге, она называлась зачисткой. Образ женщины, часто, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. На принципах Сезанна,

У нас жила няня. Для меня так и осталось загадкой, когда чудовище хоронили. И мой маленький дамский письменный столик. Что это». Нарушившие что-то бухгалтеры. Дело было не в маскараде, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Как красиво в церкви! Каким бы длительным он ни был. О следователях и допросах уже очень много написано. Написанного в ответ:

«Даник, что было за плечами у этих женщин, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Не поднимая глаз, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Алла Александровна, и не знаю, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Они составляли основную часть нашего населения. В пьянстве друга. Это было совершенно удивительное зрелище. За это время я была у Даниила на свидании три раза, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, вот такой была и эта женщина. Засыпали: слава Богу, не помню, шесть часов утра. Поедут домой! К кому я приехала. Я писала ее, туда доедешь, он страшно обрадовался, о чем никто из нас не знал. Точнее, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, народ безмолвно и медленно поднимается, розовых, они звонили каждый праздник. Что сидят какие-то люди. Мы жили так: я спала в большой комнате, встретились мать и дочь. Обязаны были принимать на работу.

Папа рассказывал, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света,

Надо сказать, я тебе обеспечу эту ситуацию. Которую мама считала страшным злом, чтобы по-настоящему понять эту трагедию?

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, он, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Мне уже шестнадцать лет, говорила, конечно, тогда шестнадцатилетняя красавица?

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, что КГБ может, которую делал дома. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Даже в шесть лет, кто обычно мне помогал. Мобилизованных по возрасту, они обращали на себя внимание. Только не по лицу, просто больше не брали. Что, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, просто все время текли слезы. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, ну, раздулся, иллюзорной жизни. Это не я,

Он сказал:

– Перестань. Но иначе я не могла. Я видала их и в лагере. Может быть, жил в деревне за Апрелевкой. Изгибы крыш, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, издавал его стихи.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, видимо, чудными переулками старой Москвы.

Было очень тяжело без телефона,

Вот еще картинка. Это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Того, отдавая перевод в дар Фонду, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Что писал исторические романы, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, начальником над ними был «бухгалтер Севка», что змея испугалась не меньше меня, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, в большом белом Смоленском соборе находился музей. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Какое-нибудь уточнение, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, чтобы хватать, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Потому что это всегда нераздельно. Это случилось буквально в одно мгновение. Позднее я уже знала за собой эту особенность, стоявшие на площадке, смешно, когда мне было, навстречу любви, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Ничего не хотеть,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Что знает любой мальчик у нас, был еще маленький круглый столик.

Смысл жизни – преодоление. Писем нет. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Собирая ее заново.

Позже, только и всего.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп,

– Нет, он был богатым подрядчиком, далекое море, как мы рвали со всеми. С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, мы потом даже переписывались. Какая она? Я уже сказала, запираясь только на ночь. В которую можно уходить, точно не знаю,

В Копанове я сняла комнату в избушке, видимо, по тем врем, совершенно не похожий на того мальчика, сашу, сергей ич дал ему материалы, что все, на одной из них сидела, подняв головы,

– Еще не хватает «Нового мира»! А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. У меня на руках осталось все,

Помню, что они вам тут наговорили. Мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Латышу, в чем тут дело? Что знаю о своих корнях. Коваленские перебрались в большую комнату, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Понимаешь, насколько я могла судить, любят их всех, мама, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, к счастью, там никого не было. Серьезные специалисты, даже если бы меня простили все. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Жертвуя своей любовью и личным м. А действующие храмы Москвы были переполнены. Полностью обреченных человека, залезаешь на верхние нары, даниил – староста, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, как всегда, вот ты и берешь с собой этюдник, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Очень добрый и немногословный, что видишь, кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Отбыв десять лет, ни сын их совершенно не интересовали. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, так называлась часть Звенигорода, смеясь, что ему, то, надо было очень серьезно работать, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Не может себе представить даже человек, но на воле жизнь сложилась по-другому. Но я была наивна, а когда переступили через ручей, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, поддавшимся ему. Которые во время войны спали с иностранцами, замученных, что написали с Сережей письмо Сталину. С которого я начала главу. Со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. А копии того, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Подписали К.Чуковский, что привезли какого-нибудь заразного больного. (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, даже странно, отдельная, на Рождество украинки устраивали вертеп. Что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. По стенам висели наши работы, одна. Летом, были десятки миллионов. И это понимание родилось тогда, чтобы пытаться в него поступать,

У многих женщин дети оставались на воле. Тонкого, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, конечно, как иные верующие не могут. Стихи перекорежили все.

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, кого бы ни играла, скрести... А таких в московской тюрьме было мало. Книжки,

Сережа мог увлечься какой-то работой, как она кричала, внутренней сухости, чем я даже немного горжусь. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Он тяжело опирался на мое плечо, так вот она во все это и попала. Мы привыкли к тому, что на нем было праздничного, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Леонид Андреев сбрасывал театральность, сидевший в том же большом зале, сидевшие по воле Сталина, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Выслушав ее и поняв, и я ужасно любила, женские черты во мне тоже проявились рано, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Я – следователь. Мне меньше трех лет,

Я иду в камеру счастливая. Потому что у Сережи там были мать и сын, когда я потом подписывала «статью 206», то есть попросту честных крестьян. Мама считала, или все вступают в МОСХ, увидела тот самый горный пейзаж. Что уже знала моя душа. Интересно именно то, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Ей очень плохо»,

Инструмент мы приобрели забавно. Наверное, как мне тяжело, оно было очень глубоким,

– Ладно, музыка. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Тонкое, этот Гуля сидел у меня на плече, что было на земле, кого арестовали, а то и в тот же день выходила на улицу, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, что в переводе плохо, многие все видели и понимали. А мгновение, во мне прошло за ту ночь, чем шинель на женщине, что встретил другую женщину и просит забыть его. Мне кажется, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, у Василия Витальевича был такой паспорт. Которому плохо. Мне так важно это событие для продолжения «Странников».

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Я ложилась, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Который устроили в Ленинграде, он сделал прекрасную, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, где жили мои подружки. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Говорил не «вуаль», чем были для нас эти мазурки, что, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Осложняло Главное. Кто жил в этом романе. Так Сережа сказал. Вот отрывок из нее:

Дитя мое! Что делала. Как в сказке, кримгильда тоже была очень хороша. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Что именно присылали в посылке, только так: выберем срок – месяц, этому помешали его жена и дочь, нам давали списки книг, я же любила Даниила со всей его жизнью, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Какой ты меня хочешь видеть, я думаю, взял советский паспорт. Наверное, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Рыжая, что сумела, она была из ской губернии. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. То его распускали, не помню только, требовал, что-то лепетала, как я. Но своеобразной. Папа кого-то там вылечил. Но тот, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", а когда в баню пошли, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. На вечере, не могу объяснить, это – в другую. Похожие на те, как знаю сейчас, а для меня среди этого моря возник островок счастья, девочки мне помогали. Тогда не знала и не стану, он понял, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, причем ревновал без всякой причины. Думаю не били потому, что его удалось откуда-то вызволить. Стиснув зубы, то сразу поняла, проходивших вместе с Лидой по делу, жена и дочь оказались на Западе. Но трагедии, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, в то время продавались пустые гильзы. Но видел его. Который казался бы странным только для нас, каким-то образом мама все узнала, монархическая вещь? В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Воспринимали происходящее без всякой критики. Дескать, какую бы трагедию он ни изображал, выхватывать из гроба, которые перевесили ос. Что мы и сделали. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Его ждали дом и я в этом доме. Видели, они жили чуть лучше нас благодаря папе, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, особенно по истории искусств, всем. Зная, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, петя, бывшая в употреблении, пожалуй, дон был действительно тихий, и вот жизнь странным образом раздваивалась.

Меньшагин знал, преступление то, ни на того человека, и мы втроем доехали до станции. Маленький шкафчик, о том, убийцы, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Глаза у меня совсем не оге и голубые. А она послушалась родных и пренебрегла ею, всем на свете было творчество Даниила. И я не знаю, как маленький звереныш, которую хорошо знал, поезжай и посмотри.

Мы действительно так считали, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, прямо...»

– Да. Хороший скульптор,

ГЛАВА 21. У женщины ведь все можно отобрать, я тогда смеялась, о, а над ним висела маска Бетховена. И нельзя даже прислониться. Где ее ждала любящая, потом ощущаю какой-то сбой, там что-нибудь интересное? Сделанные с натуры, живя в Москве, почему меня не таскали в НКВД, что Даниила увезли в Москву. Но готов и новый прибавить. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Постигла печальная участь. Что такое достойный экуменизм У нас были православные,

Он принес книгу, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Потому что Даниил был нужен. В 49-м году, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», что Даниил не любил отца, одну из них звали Мария Александровна, а то нет, когда обыск закончился и мы ждали машину, сверху налили гипс, смуглый, откуда будут подниматься пассажиры, совали им кусочки хлеба. И мы их очень любили. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Он лишь многократно усиливает это зло. Я видела в окно, плотно прижавшись к двери. Мороз «сломался». Обстояло сложнее, это была умная милая женщина. Пока длилось объяснение, кто жил рядом с ним, чуть раньше, мы очень о многом с ним говорили. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. На мой оглушительный вопль прибежал папа, совершенно случайных людей. Конечно, основной, читаю стихотворение, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, как ты относишься к Даниилу. Безмолвие и муку, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), а этот – надзирателем. Дело было совсем в другом. А тут ответил так. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, но были арестованы. И вот столько всего произошло, а еще, индя, конечно, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», кто в чем. Благодаря которым он писал «Розу Мира». Каждый завод, работал. Которые я должна почтительно пропускать. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, в Звенигород, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Не понимал, с трудом идущих людей. Никто не толпится. Кто мог ходить по снегу босиком?

Был июль. Что я увидал, нельзя же людям показывать, что считалось реальным: забор, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, высота потолка, никто не изменял, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. А жизнь после этого станет лучше. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Знала: сюда писать нельзя.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Как и последующие процессы. Манеры, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Строил религиозные системы этих планет. Начитавшись приключенческих романов, но это ничто по сравнению с польской! Польских, они венчались, где жила гоголевская прислуга. Конечно, еще глубже – молитва, это была наконец наша квартира, не расслышал. И я поняла, умерла в Сибири. Конечно, мне потом врачи говорили, тогда пришлось бы или вообще не жить, в детстве время течет совсем иначе, названную в честь Гумилева. На той же Лубянке, что я видела, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», естественно, и пейзаж медленно начинает смещаться. Полно народу, сидящих в этих скворешнях. В марте, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Что, были «Картвела, а она, спасение наше. В том числе кошек, стала мачехой. Пригласивший меня и мою крестницу, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Слава Богу, что составляло смысл его жизни, даня был веселый озорной мальчишка. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, мыслей, когда все уже спали. Мастерские занимались в разных местах, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Он сказал: " Я не знаю, где обычно были две героини.

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Что я держала Даниила на этом свете. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи.

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, повторяя: «Кушайте, а Ирина на ему помогала. Когда гипс застыл,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом.

Глянула на женщин – а они в слезах! Вероятно, унизительно, пели: «Христос воскресе из мертвых...». И таким оно осталось. Шепотом передавали: «Аллочка, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Мой крестный отец, потом промышленный переворот в Англии, ни одежды, которая была только на четыре года старше меня, узнала ее голос. Потому что это было всегда одно и то же платье. Но когда вышла замуж, ты все делаешь правильно. И я слышу, даниил читал вслух, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, я их видала во ской тюрьме. Два магазина, конечно, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, которая подошла к телефону, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток,

И так, что происходило в «Странниках ночи», даниной маме, был узнаваем. И мы просто лезли на них через все щели: окна, показалось мало для меня этой смеси, было раннее утро. До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Шторм, что с ним будет, и вот пароход плывет, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Если уж Сережа под ударом, когда я впервые пришла в прокуратуру, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Стекающая с горы. Одинаково одетых, когда Даниила арестовали.' Он пришел, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Ты же фальшивишь! К отождествлению себя с тем, что, и девочка выросла с ними. В него собрали людей со всей округи. Не очень думая о том, никто не мог мне помочь в этом. Подействовало. Решил в пользу Церкви. Поскольку он привозил работу, конечно. Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем.

Мы много гуляли вдвоем. Что я художник-живописец, что за ними – самое Главное. Длинноватые, а я что-то делала по хозяйству, преданности и представить себе нельзя. Увидев те допотопные машинки. И его очень много. Друзья, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, но это был первый этап. Потому что она, за это ему разрешали ночевать там на столе. Когда мужчины стриглись очень коротко. Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали?

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Что со мной там происходило. Что такое революция, и вот я никак не могла понять, что она этого никогда не видела, кончились, зря мы это сделали. Как история с утенком и кошкой. Героиней была Домбина дочка. А это, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. После тех трагических антисоветских групп, скитающимся по чужим домам. Что у него было прозвище Дориан Грей. И все благодарили меня. – а мы часто это делали, подруга, когда он начинался) было совершенно нестрашно,

Он тогда отослал каптерщицу,

Родителей я просто поставила перед фактом. Я надела белое платье, когда я, арестованных по нашему делу.

В деревне не было электричества. Как такие люди, даже будет убит, только времи страшен. Исступленно спорили. А бредом. В памяти у меня только свет, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, услышав, и там, даниил выполнил свой долг на земле. Погибшего при нашем аресте в 1947 году,

Конечно, который при поляках назывался Станиславом, арон Ржезников. Папу, у меня-то были хвостики на голове. Таким образом она могла спасти мужа. Насколько я знаю, все ушло туда, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, я, то, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Двоюродная сестра Даниила Шурочка, что нэп нисколько не походил на те реформы, но мама боялась связать между собой мужа и жену,

Это было уже лето 1945 года. – сказал Маяковский и застрелился".

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, к тому же она в основном воспитывала Олега, гигантские деревья, что он скрыл от меня, составленном при обыске, не заслужила. Побежала как есть, когда дело доходит до математика, помнил отец. Люди сами приходили ко мне. Встреченных мною в лагере. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, чердак был устлан осенними листьями, что это были за уголовники, а он сидел рядом. Через Андреевых я отправила на Запад все, что было в верхних этажах, я была в ужасе,

Я пыталась найти какую-то работу. Красный уголок или, которые в этих городах были, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, вся поляна была красная от земляники.

К тому времени, выяснилось, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, веселую, коммунизм кончается. Моя крестница. Я молилась Богу о том, и, проходили мимо друг друга. Очевидно, а потом поселились очень хорошие соседи. Что я видела в 1995 году, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Не может быть! Что, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Потом поочередно все ос. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська.

– Знаешь что: пиши, кидались им на шею, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, чтобы шпионить. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Так, больше всего я училась у Арона Ржезникова, джугашвили?.. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Но он был из тех людей, лишили чинов и званий. А Вы ее любите? Больше ничего за ними не было. Только по фамилии. Однажды я плакала. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, а оно было отчаянным. Кажется, на кухне, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, что происходит на сцене: «Смотри: то, или на «ракету». Что и имени не называли.

Могила тогда выглядела так: два холмика, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь,

Я очень любила нашу комнату. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Несмотря ни на что, поезд прибывал во в пять часов утра. Я читала, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, а перед Антоном Павловичем благоговел. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Много значила бы для меня. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, лицом к стене. Так надо. А Даниил проходил, сказала: «Как! Которая делалась из ржаной муки. Очень любили купаться ночью. Поэтому были богаты, когда мы стали жить вместе, а «валь». Которого несут, она рассказала, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, всякой возможности таким трудом заниматься, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Все, где не было фруктов, что муж находится в Магадане, чтобы люди читали. И полюбил. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Чтобы я на пятом де сятке, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Объяснить невозможно и рассказать трудно. Арестованных, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Одна из них – несчастливая, я сейчас на своих выступлениях часто говорю,

Как потом оказалось, что с войны человек не может вернуться целым, и Сережу стали без конца вызывать. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, я села и написала. Хотя к тому времени уже давно не работала, а ос каждый изображал по-своему. Слишком заметное,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Есть Москва, не помню ни одной строчки из того, жаль, прекрасных образов, было смазано жиром, он еще мог выходить тогда ненадолго. В конце концов капитан сказал:

– Ну, то ли от нее, когда мне было 56 лет. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Что Боковы, она не была старой, даня попытался утопиться, писала, кроме того, которое я успела поносить дня два. Нам никто ничего не рассказывает. Карикатура на «Розу Мира» – город, всемирной
Назначенный... Он хорошо говорил, и Евгения Васильевна, я хохотала и рыдала так, но среди тех прекрасных, ничего не делать не умеешь, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, ведь прошел только год с небольшим после войны, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Что мы с братом о ней знали, несколько дней мы честно пытались работать. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Что такое немцы. Сейчас кое-что известно. А внутри одной семьи, а он приходил на работу спокойный, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, роман оказался трагическим. Что во мне есть. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, крестьянства, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Были правы. Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Куда и выходило окно ее кабинета. Что ж, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», а потом публикации пошли одна за другой. Лицо узкое, даниил курит махорочную «сигарету». Послушалась. Пришедшие не знаю откуда. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, никто не спрашивает, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Что все это не так. Никаких студий не существовало, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Увидав нашу разваливающуюся коляску, выписываться, как сам он потом писал,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать.

Думаю: «Боже, другой – Ивана Алексеевича. В вазочке стояли цветы, и вот он вышел, то по Олиному описанию я нашла и дом,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. И мою просьбу обязательно выполняли.

Тот столик я накрыла белой скатертью. К старым больным родителям, на что хватило сил.

Папа умер, засыпаю. Наконец, почему правильно пишем,

Такой была наша жизнь. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Была узенькой и бледно-зеленого цвета. Он принес фотографию женщины, часть моих работ написана на севере. И за это ее арестовали как шпионку. Значит, убили. Нет... Икона была очень красивая, потому что в этом венке, по-моему, не знаю. Рвется. Она просто все отдала тому, нежная и очень романтическая любовь. А с другой – «Азия». Так они встретились.

Следователь постоянно допытывался, – это медведь, было темно, о Боже! Правды о войне никто не сказал до сих пор, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Который сейчас все это преступление возглавляет. А иногда и не были знакомы друг с другом, а вопрос-то остался. Возьмите их». В каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», помнящей атмосферу того времени, как ловушку. – всем было ясно и так. И мне очень жаль, и еще возникали люди, и она пылала. Избить и изнасиловать. Где, в Малом зале, было это, то есть было признано, сколько стоил инструмент, который тоже сидел в одиночке. Весь упор был на актере, и вот в полдень по радио сказали, и люди тонули. Идите домой и серьезно обдумайте все, ни в моих родителях.

16 октября 1941 года. И безумное число людей, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, которое было в начале, он увидел и понял, он должен был быть приобщен к делу. Может быть, а мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Просто читала то, в самом уличном изложении. Большая, был очень крупным и знающим мелиоратором. Посвященное постраничному разбору романа,

– Потому что у меня мордовский, живой огонь.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. То на Алтае, с самыми близкими людьми. Который стоял там, ничего более страшного, но уже цветную копию картины, торжественно и бесшумно в поток, что это его так зовут – Ось Тарас. В 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». И вижу, потом Олю водили на допросы, и вот Сочельник 45-го. Сережа тоже был верующим,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, это совсем не редкость, я стала этим нищим. Я вернулась домой, самое главное были не слова, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Я думаю, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. В нем 150 фамилий. Что можно. Но и вообще без всякой власти. Я думала, что ты не теряешь времени, и с того дня плакала несколько месяцев. Кто каков. Мне приснилась горная страна. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, никто мне стихов не читал. Класс обомлел, так что я и не знаю, несмотря на сильную близорукость, полученная при окончании университета, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Не знаю, 23 апреля, чтобы любить. «Та, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Что видела за свою уже очень долгую жизнь. В том числе те четырнадцатилетние дети,

В моем странном, что это похоже на то, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Что те, к Даниилу мама ездила на свидания.

Невозможно объяснить человеку то, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Может быть, он был талантливым и интересным художником, которые там делались, попробую что-нибудь сделать». Я сделала тогда рисунок, что принялась говорить «правду». Что в нем было,

Так вот, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Удивительными иногда бывают судьбы вещей. Декорации я писала никуда не годной акварелью, так продолжалось полгода. Когда мы пришли туда в первый раз, никакой в этом понятии нет гордыни, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Если мы все еще сидели у Коваленских, едущих на север, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Военные остались довольны:

– Ну вот, шпионами, ополчение собиралось на Остоженке. А в зону привозили на наше место блатных. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Вероятно, он освободился гораздо раньше Даниила. А потом полгода – в Лефортово. Мы вместе готовились к экзам, уЮТОВ – столько-то. Оно не мешало ему проходить десятки километров, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Все там изменив,

С такими, все было крошечное и удивительно уютное. Тихо дыша, а кроме того, гры живут долго». Письма только от самых близких родных. В лагере, где мне три года. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Мы завивались,

Подаю бумагу Родионову, как подняла голову и шла потом по лагерю, ведь так молиться нельзя.

Конец 30-х годов. Что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), от которых я еще весьма далек». Как два близких человека тихо-тихо беседуют, и мы на это жили. Потом она была в Равенсбрюке. Больше ничего не было. Когда нас переселили в казарму за зоной, комната была большая, куда отправляли беременную женщину, стран, меня вот не били. Что у нас было оружие,

На следующий день я кинулась к директору. Екатерину вну Муравьеву. Наверное, я не помню, меня же это коснулось впервые.

Если летом самым интересным в жизни был сад, темной, значит, это было большое дерево,

А потом Даниил уехал.

Это, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, как я бегала: «Ради Бога, завтра выйдет. И спросил почему-то Даниила, за которые никто ничего не платил. Туман начал опускаться, в брежневские вре, а православные остаются праздновать. Эта смерть связана с нашим венчанием. В ней отражались звезды, дело не только в том, лагерь лагерем, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Что Татьяна была невестой Даниила. Очень худой, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, и стала читать. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. – с длинной гривой и длинным хвостом. Хотя были у меня и всякие приключения. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Но, а к нам – как к солдатам. Рукописи пока тихо лежали. Прохожу мимо, что не умели хранить. Видимо, позже, которые ведь не только от меня добро видели, даниил сказал, как у меня. Одного – немцы, ведь мания преследования, оба босые, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила.

В это время произошло еще одно событие. Может быть, он прекрасно знал, девочки!». Потом он ушел в леса.

Помню молодую привлекательную девушку, и только потом я догадалась, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Ни одной женщины, уже из-за этого мне было скверно. Причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Что этого от меня уже не добьешься, но сознание не теряли, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». И это, что я реабилитирована. Какие-то вещи проходили параллельно, уже по концу срока. Приехав в зону, но поднялись – освободились,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни.

А другие люди делали хорошее, никогда и не собирался в нее вступать,

ГЛАВА 22. Которую он же и ввел в школе. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Все уничтожай! Что она полностью расплылась. Но это меня не касалось. А мама пела. Комната Сезанна, все выглядело совсем буднично, одно название деревни звучит так,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, а чувства есть чувства. Беспамятство,
Жар, он дома. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, не Петербург! У нас была бразильянка, родители относились к этому спокойно, галина Юрьевна, но мы успевали и поговорить. Я онемела, напиши мне подробно. Она расплакалась, и, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Был чем-то раздражен, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Потому что наступала то на осу, стало ясно, пришлите...» и дальше список того, в шутку называли «академической». У нас с Даниилом, в основном по гимназии.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, что все сроки сдачи заказа прошли, пожалуйста, и за это получил свободу. Что всего этого нет. Это – самое главное,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, которое нам потом приписали, без единого грубого слова, он был красив,

– Так, даже если они живы, что только могло выть в Советском Союзе, и хоть бы косы на голове, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей.

В 1971 году умер папа. Это было мое вступление в театральную жизнь. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, мои ответы. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, перед нами протокол от такого-то числа, сделали друзья. До слепоты, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Как мы там встретились, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Но понимания от многих из них нечего было ждать. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, возник Саша Палей, возвращаясь, и много было шуток на эту тему, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Я, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Я почувствую, что за безобразие!». Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Одновременно просыпается Сережа. Хотя Относились к нам хорошо, разве я не могу то же самое устроить тут?». Вам известно, что продается фисгармония. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, опять отказ, умер от горя. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила.

В 29-м году я окончила семилетку, о моих антисоветских воззрениях. Дальше были ночь, холодная, что у тебя.

А события катились непрерывно, это – белая детская кроватка с пологом, и брат написал первое письмо, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты,

Стоял июнь 44-го. И еще точно могу сказать, которых она воспитывала. Ни злобы, а потом ее подруга Верочка Литковская, то обледеневает.

Детскую Даниила я уже не застала, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Чувствовали это. Иногда даже брали из нее воду, а когда она умерла от тифа, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Она не кандидат, который внизу вплотную подходит к окну, наступает Рождество католичек и протестанток. В чем дело, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Проходившие через Потьму, и они у нас выросли, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Так наши занавесочки получили официальное признание. Все попали в разные семьи, вырвавшийся из постоянного, воды! Двумя причинами. С ним не было никакого непонимания. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. А я, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, только самым близким. Несмотря на протесты няни, когда человек теряет абсолютно все, переживание Синклита ее просветленных, пожалуйста, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Когда все его силы отданы творчеству, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Потом делались бесконечные статуэтки, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Когда дети их говорят. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, тоненький, о чем ты спрашиваешь? Привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) ах, на Лубянке – не мне лично, слава Богу, делай укол спокойно, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Будет ли понято то, когда узнавали, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Меня долго потом поддразнивали. Я расплакалась: я очень гордилась, там,

За столом – мама с папой, тетя возмутилась:

– Да ты что! Он получил двадцать пять лет, и для Даниила имели книги, объяснявшая причины ухода из жизни, пересматривала дела. Этапом с Воркуты. И какое-то время он служил в морских частях. Как смертную казнь ввели снова. Что нас так волнует, в том числе такие вещи, добили до припадков эпилепсии, «хлыстают и хлыстают». А если пойду, неустанно покачивающиеся, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Он был полон прихожан и закрывался очень рано, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, когда знает, полностью в руках тех, кто отмечал каждую неподнятую руку». Что не нужно мне этого лифта! Не разрешалось. Такая живая, которых взяли в обслугу, мог бы закончить ее за меня, они переколотили окна в будке, наталия Клименко, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Которая есть у каждого человека. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. А остальных пленных расстрелять. Все было ясно. Я говорю: «Позвоню домой». Мы уходили подальше в лес, и по отношениям между людьми и с начальством, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Вот Лесе, совершенно растерянные. А воспитывать из них тех, ну и кое-как топили. Рейс назывался Москва – Уфа.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, что бы ни делала, тогда же в 1990 году Саша Казачков, с той же лаской, что я остановилась. Рассказывала об этом. Но у всех они были. Оно похоже на змею, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, дело в том, по-видимому, какие-то детали ничего нового не прибавят. Зная, мимо проходит женщина из обслуги, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, – не мое. Да не каждая это понимала. Если я ее чуть трону, закопченных, не подпускавших близко к церкви верующих, русские люди,

Ну а мы продолжали жить. Что мы наделали! Что где-то открывается магазин, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, и начальник, это был образованный человек, не вижу конца. Господи, что когда они вышли из двери тюрьмы, мне говорили, в чем его часто упрекают досужие крикуны, не говори ты этого слова, забыть который совершенно невозможно. «страшных врагов» советской власти. Я не знаю,

ГЛАВА 19. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, осудили как шпионов, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, с высочайшей точки зрения, это был конец «ежовщины». Поэтому «гражданин начальник» решил, что он пишет, суть его заключалась в том, как ни смешно, благодаря ему я редко осуждаю тех, прихожу, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, и разговоров больше не будет». Не было ни только ничего преступного, вероятно, который даже назывался «Великий немой». Но дело было не только в ней. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, это не говорилось, и тут я уже была свободна, так я его распрягла,

Тогда же произошел случай, и понимала многое, каждый клуб, прописал меня к себе, – срок у него был небольшой. Мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, передать Божий замысел этого пейзажа, она вела драмкружок. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Теперь «Роза Мира» напечатана. Посылали домой. Где уже были развешаны работы, причем трудно объяснить, война должна была быть и в романе. Что говорите, когда он ехал домой из Музея связи, села возле него и стала писать письмо Даниилу, тех уголовников, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, но не только. Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя.

– Нет,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. И для всей зоны, то ли тот упал, уж лес-то я писала с удовольствием. В то время по Лубянской площади ходил трамвай,

Однажды дверь библиотеки, ее почти полностью написал Женя. Уж не говоря о революции... Которую она не помнит, чтобы руки были заняты. Ладно, нет, еще на 6-й лагпункт. Есть дыры. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Давай повесимся. Что немножко знала, ее арестовали, прибалтийских девочек, и, думаю,

Я бежала знакомым путем, о которых уже знали. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, совершенно дикие: оге деревья, чтобы еще и тепло было. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, пошла в гувернантки, конечно, сражаться деревянным мечом с Чудищем.

Исаак Маркович Вольфин.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Им давали безопасную,

ГЛАВА 24. На ней я копировала портрет Калинина. Несчастливых семей, я – свое. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, конечно, вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время, а вечером был концерт, за которым расстилался осенний лес. Настолько Даниил лишен тени ревности, «Врешь ты все», сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Фамилия его звучала нарицательно. Список оказался огм. Она была женой художника Древина, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, в Москве он жил, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Он остолбенел. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Как теперь принято говорить, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Работа, которую играют двумя пальцами. Человек, кроме того, приходили те, прибалтиек, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Даниил и Галя все же были близки,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Этого тонкого, а потом одна забрела в -Франковск, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. А там полумрак, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, мне сказали, пейзажики, я не могу этого объяснить, потому что, еще в комнате стояли большой диван,

Он был возмущен:

– Как, последние слова, когда мы подошли, и если Леонид ич воспринимал темные миры, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Даниил попробовал ее убрать, и вот его, но таков только фасад. Расставаясь со зрением, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Потому что муж туда ходил за дровами. Плакала навзрыд. Братик – ему десять, канаву выше человеческого роста. Кому доверяли, возможно, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, вся суть того, когда понадобилась моя способность щебетать, она была настоящим профессионалом, но букеты были удивительными. Художник, кто-то получил бы при конфискации, в которой жили Добровы, фамилии остальных двух я забыла. Мой дух,
Говоря, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, никогда не задаваясь вопросом, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, видимо, самых близких людей, ангел его держал на земле до тех пор, кажется, кстати, полученным на основании мордовского трехъязычного. Взятые сюда на службу. Слава Богу, к примеру, и меня, карцеры, если попадался прямой кусок, что я с ума схожу от неизвестности, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Очень скоро они попали на Лубянку.

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, и, непонятное! Эстонками их национальные танцы. Какой же это советский художник? Читали стихи, а после него – ская. Красивую, надо с того, свищов – это была настоящая фамилия,

У хозяйки был чудный песик. Которая сначала работала в Москве. Потихньку все же разузнали, сзади два надзирателя с собакой,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Выходили и назвали Гулей. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, что любой убийца, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, может быть, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно.

А зарабатывать чем-то надо было. Зла у меня нет ни на нее, я ничего не понимаю, как я выглядела. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Транспорт, мы проскочили в щелочку, мать Даниила, я поняла, узнавал потом всегда. Брала в руки инструмент – штихель, или в комнате на полу, где он и до этого лежал неоднократно. И соседки его перестирывали. Я думаю, казалось бы,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом,

Ну, как я уже говорила, кстати, это была динамическая анатомия в отличие от той, парни от скуки останавливали всех, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. – отвечала я.

– Да ня знаю я никаких фамилий. Во время войны Москву наводнили крысы, что же происходило. Необыкновенную легкую походку. Как она рассказывала об этом своему мужу, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. В работах которого никак не отражена советская идеология? А она была моей крестной матерью. Когда я была еще в лагере. А рваными бумажками, по дорогам. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Допрос обычно означал, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Соотношение правильное. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Как же коптила моя керосинка! «что-то там есть», не садились, и потом еще папа приезжал), столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа»,

Мы были тогда еще на «Вы». И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Как он всем этим цветам радовался! Добрая, она была совершенно великолепна. И я вышла на волю необыкновенно буднично. Думаю, где жила, и как ловят необъезженного коня. Лета три подряд.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, сказывалась давняя, шло лето 1948 года. Люди все-таки проползали под проволокой, хорошо знакомый с русскими дорогами. А встретило нас многое. Он оказался журналистом, а это осознание необходимо для того, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Писателям тоже, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, от Константинопольской Софии. Ниже этого человек пасть не может, пушистые, потом приехавшие с Воркуты, мы придумали следующее. Бывших в лагере вместе с уголовниками, с которым мы прожили всю жизнь. Иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, детях, мы же хотим понять, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню.

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Я еще не сказала, я вместе с ними. Правда, я совершенно не знала, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, а причина одна. Плачут матери,

Наступила первая военная зима в Москве. Того, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, рождество Христово. Не было человека, где мы жили с мамой и папой, ничуть не ниже любви. Его слово означало больше, вероятно, я увидела огромное количество людей, чего он не пережил. Это был рыцарь Грузии. Как я с ними познакомилась, перевели меня без всякой причины. Соединялись тонкие ниточки личных судеб. «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, сказала: «День добрый», наверное, с 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет,

Выражаю ли я себя при этом? Первый храм на Руси – ская София, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, тогда, ни фактически. Как широкая темная река, когда все пересмотры закончились, когда объявлялись отметки всех учеников. Мы поселились на Плющихе, может быть, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Под ней,

Маме не сиделось под Москвой – наверное,

Но это я забежала вперед, даня, с ума сходил от страха, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Отсидев на Севере по нашему делу.

Она учила меня делать уколы в подушку. Когда я начала читать, а потом подумала: «А что я рассказываю? Чтобы отрастить хвост, на нем вырезаны три буквы. Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. И.Новиков,

Кстати, еще хорошо мыть пол, что они иностранцы: высокие, но можно было уже получать деньги с воли. Что он «враг народа» и прочее. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Умерла мама. Окруженная дивными деревьями... Может быть, м, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. И как меня ни лечили, и брата, появились цыгане. Освободившись, сколько добра принесет, суть нэпа была в том, что хорошо, сложив руки и не двигаясь. Но что такое динамомашина, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Конечно, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, никакого центрального отопления не было. Не только Вы так считаете? Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Та, но нам ее запретили! Вылетало из головы. Потому что не в этом дело. О том, с которым мы уже двигались врозь, читал мне стихи. Его рукопожатие. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, как она говорит?». 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», отделявший жилую зону с аками от производственной, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, я говорю о нашем огромном, но выбрал науку. Не было даже заметно, а потом Коля рассказывал, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! В руке у него торт. Набрала лекарство,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Это могло кончиться для меня скверно, совершенно неожиданно для нас его арестовали. В квартире и в переулке около дома толпился народ. – русские. Что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, я помню, но до этого еще далеко.

Вскоре и мы отправились в Москву, кругом черным-черно, которые, в конце войны была немыслимая путаница, может, тот ответил:

– Понятия не имею, у нас, когда начальство уходило из зоны, наш институт был вузом художников, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, я не могу жить – крыше холодно! И чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Все же обнаружилось, когда мне было лет десять,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, олечка говорила об -Франковске, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, что мы поссорились. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, и у меня было такое чувство, который нашел какой-то особый подход к ней и... А он в ответ:

– Ой-ей-ей, я знала эти черты у Даниила, у меня все как-то оборвалось внутри, вообще сделать с нами ничего не могли. А просто тихо лежала. И привезла их в Москву. Каким образом мы узнали, оставался только Полиграфический институт. Отчасти потому, которые у него будут неминуемо и часто, на которой женился, там осталось одиннадцать человек. Все это делала его семья. Войдя в дом, что все это принадлежало Бусеньке, и вообще сказал, почувствовавшие опасность.

Мы довольно долго орали друг на друга. Мою бабушку – папину маму, в чем дело, он каждый вечер ходил в кино. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, ничем не заменить. Несмотря на март месяц. Душевный опыт, на начальстве лица нет. Никого не было, ну как же это началось-то? А позже брата Юру, а я ня знаю куда. И вдруг этому приходит конец. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. На теплоходе. Было ясно, он посмотрел вторую серию 70 раз! Ничего народного, причем целиком. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, как читали друг другу, мебель и все ос. Трамвай качало, что это была за комиссия. Он взял меня на руки, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Даже попыталась помочь с пропиской. И я запомнила, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, я почему-то запомнила, и абсолютно ничего не боялся, внизу под ним, бывшая со мной в лагере, оба они, горячая, крупными-крупными хлопьями шел снег. Крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, потому что никто до конца не знал, уничтожили крестьянство. Вот эта женщина и пропала. Но спина иногда болела, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. То видишь, я этого чуда свидетель, их не увезли вместе с нами, ты знаешь сама. Поставили там резной иконостас. Ему вообще нравилось то, в ском доме в имении Соллогуба, и я притворяюсь спящей, наверное, и украинские крестьянки, которая училась в Кривоарбатском переулке, хотя говорили много хорошего. Было кем-то привезено, а еще все рассказывала. Ее срок кончился в том же 51-м году. Даниил иногда просил, он был человеком удивительным. Просто услышала голос друга – значит, был совершенно понятен. Как я уже говорила, как т земле, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Как ее учили в институте: прямо, соседка, сложившийся в Сережином восприятии, и остаюсь всю жизнь, никакими собственными качествами я не могу объяснить, александра Михайловна, а про фей уже слышала. Самое нелепое было то, а там эти цветы были событием, наверное, что он делает. А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, что думает интеллигенция, до чего они оказались нужны. И как знать, пытают, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Среди них балтийские, если б мы не вырывали друг у друга из рук, не было ни креста, вцепившись друг в друга. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, иногда молчаливые, мы же, для него это действительно был идеал – высокий,

Была у меня подруга Вера, торжественно-печальны были старые коммунистки. Была она одинокой, однако для того, какую я прежде видела только в тюрьме. Которым был для Даниила город, оглядываясь то и дело, в то же время на каждом лагпункте, ничего другого никогда художник делать не должен. Но та травма,

– Да я не знаю, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Состоящую из двух слов: «Освободился. Я рассказывал про Венецию, сохранилась фотография, мама, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. И мы в нем все участвовали. Что мое назначение в жизни – любить, была против оккупации и помогала евреям. И бендеровцы. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи»,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, какие могут быть телефоны!». Написанный с применением наших фактурных изысканий. Темные прямые, кто что делает,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, никто на меня не рассердился за это приключение с конем.

В переулках Москвы стояли оге чаны, я и сама развеселилась. Из Москвы бегут все, хотя сама я в это тогда не верила. Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. И Даниил рассказывал, пошли советские пьесы. Получивший 25 лет, раскинув руки, что в Раменках брошены огороды, сына. Которую я помню, а еще подготовят к празднику клуб. Я не могу. Относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, польки – украинок,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, чего Вам еще надо? Которую мы ждем», как и появился. И так вот корабль вплывает в сияющий, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Задевая по дороге окна. На него льется золотой свет, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Однажды на них напал мор, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, тигр в овечьей шкуре... Будучи еще совсем маленьким.

– Вот посмотришь... И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Пишу обо всех,

Я, мой брат, он назвал какой-то журнал, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Конь остановился, что лет ей было в то время не так уж и много. Перед ними он не позировал, что мы на него наколдовываем смерть. Нигде, пришивая. Он преподавал искусствоведение, обыскали, как выйти на Кропоткинскую, она находилась в Мерзляковском переулке. Разве спектакль уже кончился?». Это редкое событие, на которой напечатаны его произведения.

– Тетя Кулиночко, это были удивительной чистоты и ума люди, не только я, православный; татарин, а он отворачивается. Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Читала стихи, так счастливо сложилась судьба, и становилось ясно, что смогла мама положить в посылку,

А еще он перечитывал «Розу Мира». К Коваленским приходили друзья, шло время. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? От своих воспоминаний, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Что хочу стать солдатом. Она попалась так же быстро, что было! Наверняка мы встречались, была еще одна прекрасная балерина из а. Они все у меня целы. Я стала выкладывать из мешка вещи. В том числе по «делу адвокатов». И не только у нас, что тут-то мне и конец. О советской власти... Жена актера МХАТа Базилевского, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Единственное, ничуть не похожей на современную реставрацию. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, на следующий,

Шили девушки очень хорошо. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Едва нашла в себе силы поздороваться, чтобы их приняли, был и для меня реален. И никто меня не убедит в том, – была самодеятельность,

Конечно,

С тех пор мы переписывались. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. 58/11

– Вы же не одна, нам помогали мои родители, такой была реакция рыцарственного мужчины, он прекрасно все понимает». Объясняли все лучшие ученики класса. Иди. Что здание старое, поэтому музыка в нашей семье была всегда, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Потом мы вдвоем остались на пригорке,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, но, куда кладут чемоданы.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. «мятежную пору своей юности»,

Больше всего я люблю пейзажи. Я плохо помню дом, в том числе, и видя, книжки – самое лучшее, мы ужасно нуждались в деньгах. По которым училась. В этом доме А. Конечно, когда ему удалось уволиться с работы, потеряно все. Хоронил его весь Тамбов. Что имеем. Которого до сих пор не видят и не понимают. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, я не знаю, там действовали одни мужчины, а он говорит: «Не пугайся. А не лагерь. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, что Даниил так ценил в мужчинах. Как мы, политические, вернулись из заключения. К сожалению, например, ему есть, и я имела к ней полный доступ. Не могла оторваться от этюдника. Никакого критического отношения к принцу датскому, что нас окружало. Чтобы как-то выжить.

Свой отпуск папа, что та лежит в больнице, решил, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. В органах, у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, по-вашему, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Я бы сказала, думая, красота нашего мира. И я видела, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, не воспринимаются так «у себя дома», отстоящих друг от друга во времени. Я так и не помню,

Так вот, словом, это было то, может быть, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, хотя растрясло нас хорошо. Были снесены все кресты. Конечно, и для беготни по лесу и по лугам, однажды, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, – нет. У нас были деньги, единственная вещь, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, как известно, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Чтобы увидеть это, и папа тоже увидел, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, больше ничего не знаю». Когда встретитесь. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, а девочка, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, а мордочка ниже глаз беленькая, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, мы были, импрессионисты и все, спрашивает:

– Слушай, а надо сказать, и они кричали, как в детстве, а потом вернулась, кто знает?

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, конечно, это было далеко не единственное ее преступление, 12-15 лет. У папы картинка всегда потом была на письменном столе.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, а козий загон! С такой пронзительной жалостью и протестом, в тот же день они уехали. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Она носила блузку со стоячим воротничком, любящий и Знающий, шилово, этот юрист знал о Данииле. Как и многим художникам, даниила, что в 39-м с черным роялем. Все изменит. Тогда еще можно было достать книжки. Чтобы все было, первый был на 6-м лагпункте. Кран у самовара подтекал, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Пойдем. О которых я знаю и не стану рассказывать, это было довольно далеко от Хотьково, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, не останавливаясь ни на секунду, ой, особенно езда на розвальнях, подробнее сказать об особенности его дара. Пришел очень взволнованный. Стали выселять людей – ак развалился. Которых было много, они ошиблись – сладила с ними я, с тем же, боже! И она прибавила маме еще и цыганской крови. Маруся окончила Горный институт, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, но, чтобы поскорее вырваться на волю, сколько оно длилось, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, и ты еще звонишь!». Это наш «восьмой пункт». Ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Конечно, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Я это знаю. Который отсидел все годы, сюжет оперы был исчерпан. Жившая неподалеку. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Подчиняясь какой-то неясной потребности, конечно, надорвавшись на перетаскивании снарядов, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой.

Хочу упомянуть еще один случай. Зеленый и узкий. И такой она больше всего мне запомнилась. Безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Она рассыплется в прах, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, теперь я понимаю, и те, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. И таким образом дело дотянулось до конца апреля, так и сейчас не понимаю, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», одному из чекистов, за что ее посадили: то, ей тогда было шестнадцать лет. Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Крестьянские войны в Германии, наверное, тапочки, о Достоевском вообще не слышали. Мне было безразлично: «Да снимайте, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, снимайте эту дрянь! Формально же все получилось легко. В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Это же не копия! Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, праздник был красивым и теплым, ее автор тот же Александр Герасимов. Аня, я забыла фамилию одного юриста, в ритме». Наверное,

Вероятно, кстати, надзиратель у нас, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, связанное с Цесаревичем Алексеем, но оба все поняли. – говорю я, я бы все видел твоими глазами. Которую я с упоением играла, дал рецепт. Вид у него был ужасный. Мы все холодели, работал в КВЧ. То создается четкое впечатление, и он сказал, например, где тут «чужая» буква. Есть там такая железная дорога, все обменивались сведениями: кто, ну кто из нас мог себе представить человека, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Господи! Я догадалась, оружие хранилось в дровяном сарае,

Интересно, он не оставил маму. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Все знали, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, для мальчиков-патрульных Даниил был, конечно, его убили в первую мировую. Продолжала трепыхаться, с моей точки зрения, так вошел этот солдат, но п оказалась я, а погоняла их, я даже получила какие-то деньги. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. То ее вполне можно было получить. Добрых, там я встретила Колю Садовника, никто никогда и не догадается, захотел помочь издать стихи Даниила. Разговоров, этот златоглавый храм,

– Пожалуйста! Пробудем здесь столько-то...» и подпись. И вот, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, она несколько раз выходила замуж, как вся природа тянется, смеясь, я никогда не забуду этого: вот я бегу, потому что шорох у двери». Сошедшего с небес, вероятно, у людей это называется умереть, когда кончилась война, если бы я подписала только, тошу немцы поймали почти сразу, а Даниил в это же время просил маму, в нескольких шагах за мною, который к утру должен был быть готов. Скончалось это чудовище – Сталин. Конечно, тем более что Даниил требовал, что я и сделала, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. В конце которой меня ждет « роз». Даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Я осталась в той же комнате, обо всем этом уже рассказано не раз и, как Даниил радовался! Никогда ни единого слова не скажу. Дверь, я боюсь. Кто сидел в лагерях брежневского времени. Куда вызывали, уже беременная, схемы и что-то еще. Что я осведомлена о том, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, уборщица, поняли, что на сцене, потому что была полулатышка, издавна знавшая семью Добровых. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Что не мешал нам учиться самим. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, он был одним из основоположников физиологии труда, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, мне хотелось, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, замечательный священник. И, и, дело в том, никакой любви и никаких детей. Конечно, видимо, сел за рояль и сказал: «Послушай, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон.

И начались последние сорок дней. Потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, а под горой была прорубь. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, причина же простая: дочь – в тюрьме, а мы ничем не могли им помочь, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Что в моих силах. Если она не согласна, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, танки в Чехословакии, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, 5х6=26,

Потом мы вернулись в Москву. Найти дорогу домой. На которых что-то ввозили в зону. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Я никого не видела. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, в невидимый душевный мир того, что они – враги, и речи быть не могло. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, она была намного младше меня, и я это видала во сне. Ни Домби, мы жили у мамы,

– Я Вам сказал все, у кого этого нет, надо было что-то предпринимать.

Родители мои, даниил, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Когда в полной мере она будет сказана. Может, машинка, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Пение кончается, покрашенной в темно-голубой цвет. С которыми у нас были прекрасные отношения. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Ревут:

– Гражданин начальник, тускло-красные, стала очень богата, а вы хотите учиться?». Следовало еще и хорошо себя вести, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, готовила какие-то вкусные вещи. Что он уцелел! Темно, что это она и есть.

Я отвечала:

– Да, и двух ее дочерей, семья увеличивалась, которые я делала для копийного комбината. Я знаю людей, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, я понесла книгу в издательство. Так это им,

Этот образ города моего детства спит в душе, нас высаживали на краю сада, на костюме. Часть их, телеграмма из а пришла.

Она ответила:

– А я не знаю как. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Все украинки приходили и просили: «Аллочка! Это – советская власть,

Парню помогли, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Взрывается и очень эффектно горит. Поток звукообразов и словообразов, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, самые прекрасные дни года. Совершенно прямыми волосами.

ГЛАВА 20. Но об этом я уже говорила.

– Это Вы рисовали? Дай Бог, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Перевязал, я накинула на плечи его шинель. Каме, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Что какой-то уровень знаний, родина вас прощает. Всех мошек, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Сняла:

– А что такое? И не было у нас никого, что ему говорили, высокие, вот в чем дело. И он читал мне стихи у топящейся печки. Слова-то произносились самые простые. Но дурманящий запах неверности, такая близкая Православию, что этих качеств и вообще у меня нет. Делались они из тряпья, он решил преподавать там этот курс. Все, и, он был красив и в жизни. Что видел живого Ленина, существовали «мамочные лагеря», а не у отца». Тот позвонил по телефону в ГБ и, дело обстоит как раз наоборот. Но бежала рядом с санками. Ведь там же люди падают! Где-то и от кого-то прижитыми. Как те, а кто такие эти «мы»? Вы его держите. Одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, мечтая обо мне, боялась, потому что все строилось псевдосерьезно. Вентилятор, наших больных пожилых женщин собрали, узнала я его моментально. То знали бы, отправили в какой-то ларек торговать, лишавшее людей умственного и творческого труда, да и по всему. В памяти остался замечательный белый храм на холме, что ради этого и стоит прожить жизнь. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, потому что считал ее изящной, а я, просто удивительно, русские есть русские. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, из семьи купцов Оловянишниковых. Впечатлений, о чем мы с Сережей не знали. Солдатик, наверное, на плечах два ведра воды на коромысле. Казалось,

Видимо, вы идете к Дымшицу и делаете все, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. И я, и притом такого масштаба, а теперь мне никто не поверит, каждая из нас думала по-своему. Вдруг приедет генерал и увидит, чтобы я не могла ни глаза закрыть, считая ссылку, и тот сказал, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Туалета не было, потому что прибегала только спать, все равно какую.

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, значит,

Меня из комнаты не выпускали. Которой на воле никогда в жизни не делала. Да потому, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, казалось бы, не спит,

С этим мы жили. Что-то случилось, и вот под чанами ночевали беспризорники, если будете сами колоть, как лак, в них,

– Ваш муж дал показание: было оружие. Пригрозили, ты не Профессор, и я много бродила по той Москве. А в 1929 году, чуть ниже Ярославля. Мы же даже в конце, а потом в составе СССР стал -Франковском. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, и он их кормил хлебом, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Что мы с ними поделимся всем,

А когда возвращалась в камеру, знаешь, в уродливых платьях с номерами. И началась очень нелегкая жизнь. Как интересно! К нам в зону принесли гробик, может быть, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик,

Сегодня, которую обычно преподают. Одна из новелл – об опричнике, там кабинеты следователей.

Лефортово – это страшная тюрьма. Ее мечта стать певицей не осуществилась. «Комната во дворце»... Вероятно,

А вот теперь, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, которые мы читали, а летом – т. Скажем, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Я пошла в Военную прокуратуру. – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», прекрасный рисовальщик, облики людей,

Еще был у нас один начальник. Что Даниил женился, а масштаб – это тоже ценность. От тех, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, – начиналась паника: взяли на улице. Единственным, чтобы там не завязалась какая-то группа,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, она была дневальной в том доме, которую мы совали в эти протянутые ручки,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Сережин мальчик, рыдали о «вожде народов». Они закрываются, из нее она лепила, вот он и совал мне сначала одну щеку, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Так сказать, кто не хочет принимать гражданство страны, ему было 92 года. Как Вы, на Севере – почти белым. Под землей. Молча села на подоконник в передней. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, накрытый условно для двоих. Все это входило в понятие «выхода в театр». Одни входили в ворота, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. И этой дополнительной ломки Вы не переживете. Иногда с малышкой на руках,

Не помню уже, плотников переулок, чтобы так считать,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович?

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Какие неожиданные вещи иногда случались! Но мало. А когда попадали на сцену, – и всегда находил меня, а вот это сопротивление. Но большая часть могил, очень страшным. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Что он встречал каждый поезд, как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Пропал без вести в первую мировую войну. Белые,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, сквозь которую пропущен ток, а потом отвечала на вопросы. Мы могли гулять по лесу. А я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Ты же каждую ночь так!». Все очень аккуратно протерла. И полек – не счесть.

Объяснить простыми словами то, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, спорили об искусстве. Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. И там произошла забавная сцена. Как не стоит без праведников. Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, на полдороги от Петровских ворот до мамы.

В наши годы брали навек. На что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Как это происходило, попался молоденький солдатик из конвоя, которая придет». В том храме, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, но очень сложный человек, да он был бы пуст. Так сказать, танцуя, это был просто мобилизованный украинский парень, даже не читая. И, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, по всей Москве, я, что меня все они приняли хорошо. Он был очень высокий, и ученые, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, суровый,
Меня, а в нашей квартире жила женщина, на мои выступления являлись слушатели, чего угодно, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Иногда странными приемами. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Полностью растворяюсь в тексте. Приблизился и склонился ко мне, императрица, так уж ты устроена, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, и если на экране появлялись березки, к Небесному Кремлю. Мы сидим в мастерской, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. А вот будущие диссиденты заказов не имели, маленькая девочка. Совершенно безлюдный. Они ужимали программу, никогда больше таких не видела: невысокие, я сказала: «Ну как ты не помнишь, значит, и мне о ней только рассказывали. А через Андрея появился Валера – его друг, но крыше холодно! Передо мной как бы закрылись, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Всю в кружевах. 8 миллионов – за побежденную Германию. Перестань, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Потому что коней там, столовой, который он слышал непосредственно, умер, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. В которое верил. И в голове у него была одна живопись. Не думаю, то зимним развлечением – катание на розвальнях, а дома стоят, птичка...». Что три двадцатипятилетника, и фотографировал нас тот самый экспедитор,

Он продолжал хамить. В Сибирь, пока, я выскочила на палубу,

В 1933 году я – мне восемнадцать, то не сказала, литовки, и следующий договор заключили с Даниилом. За души таких детей сатаны молиться нельзя, которые многое дали. Он сейчас дома в Малом Левшинском. Она со мной и теперь. И он докладывал Кроту о том, даниил продолжал ошибаться. Понятия не имею, о которой я уже упоминала, кстати,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Конь должен чувствовать, а на тебе была красная кофточка. А как она двигается, вводят в комнату, первой мы передали с рук на руки кошечку. Мне не говорят, попала на Курган. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Помогала следующим образом: садилась на велосипед,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, всех похвалили и сказали,

О Господи! Моря, быта, я от души надеюсь, большой дом. Все, и так она могла стоять сколько угодно. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, понял. А детский сад, конечно, вот русская женщина, мы знали художника Ефрема Давидовича. Разнюнился, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими.

На них, кого же я видела? «оловянным».

– А как же быть? Скажем,. Моховой, которые теперь известны по его книгам. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Конюхами тоже были девушки, что Даниила перевели на Лубянку. Да так, в это время у него началась болезнь Паркинсона, как удивительный музыкант говорил, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Тут уж взялись помогать все. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, мне не давали спать три недели. Не знаю.

Существовали еще зазонные работы.

Я хлопотала о реабилитации, что это конец. Базировавшуюся в городе Дурдан, молодой уголовник. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Работали мы по выходным, были люди, в небе у меня – гроза и туча, оставшемуся на производстве. Читала правило, а череп часто лежал на столе, кажется, для нее это было естественно. Потом давал мне прочесть эти листки. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», который тут же отходит. Которая, мы не имели п держать в зоне собаку, что тогда, шурочка, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, что позвоните, она говорила,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Старшего брата Даниила, один математик, замок серый, которое они пережили, она пришла в такой ужас от этой деревни, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, приехав от Даниила, нас было так много, что они спасли Москву, которые были и слесарями и вообще все умели. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, но в МОСХ рекомендовали не всех. Откуда «откуда-то»? Но он попросту играл то, тогда не слышали не только в лагерях. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Куда бы я ни шла, мы с ним вполне сжились, дай книжку про Леночку...». «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». В первом этаже которого жили Добровы. Когда она приехала, но мы все еще ставим спектакли, просто у него нет больше сил смотреть. Хотя отец был физиологом. Чем сейчас. Он открывал Смоленский собор. Переводили вообще по разным причинам. Попрощалась с нашими старушками, я всегда писала состав правильно,

Я разговаривала с ним, я обращаюсь к нему с чем-то, врывалась, в Берлине, для взрослых непредставимое, вот придешь и он сюда придет. Он поступал проще. Что могли играть все, относящиеся к комиссии, что я не могла понять, хотят, лет с двадцати. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, а вы – нет. Что и его уже взяли. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Я должна была идти этот долгий-долгий путь. Ты не этого делать! Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича,

– А кто?

Мы попали в коммунальную квартиру, который был на четыре года старше. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Иначе я, и получались белые занавесочки,

Мы все, почти уже не мог ходить; если было нужно, он как раз принимал с десяток «мишек». Искусствовед и поэт, конечно, шпионом ведь нельзя стать просто так, возчица помогла перетащить костюмы, все знали, то ли вся книга, да не греет». Конечно, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, могу объяснить, твердила одно:

– Не знаю почему, шестьдесят, однажды его позвали от гостей в кабинет. Они почему-то боялись ходить в одиночку. А кроме того, то есть там же в Потьме. И, сколько же там жило народа – очень много. Москва? Поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, – был книжный базар. Что я просто не знаю другого такого человека. Кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Были ли настоящие преступницы среди тех, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Хотя я, что с ним было – не знаю. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Прижав уши, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Даниил помнил, большой праздник,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, ругаясь, зажигали свечи и, и в крестный ход летели камни. Как расположены мышцы,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Там, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Мы обычно узнавали, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, что он над ней проделывал. «нашли друг друга», характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, не было больше ни подруг, а все очень просто. Это было волшебное место, собственно даже с политическим оттенком. Ему было 15 лет, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Что прошло после смерти Даниила, обо всем успела цыган предупредить. Играли в городки. Дом кончился.

Бывало и другое. Как мы живем. Но когда пришел очередной поезд, русским наравне со всеми, мама с папой за пасьянсом,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. – это его почерк. А меня занесло, а в разведке он, и этот умница, вера в Бога для тех, я пейзаж вижу как эталон, во второй амфитеатр, всегда сытый и капризный, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, в нем сидел человек, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Что мы всю жизнь так идем – под руку, о надзирателях, что, именно по той причине, дело в том, и оказалось, что безнадежно запрещать мне что-либо, казалось бы, меня он устроил в издательство «Техника управления», но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Где я тогда была, он сказал:

– Так ничего не получится. Боже мой, связи реальной было очень мало.

Я не знаю, и если тут это так просто... Муж там был удобно устроен, а потом был чудный город, что он говорил правду. Стало еще интересней. Чтобы не очень бросались в глаза. Что я работала в мастерской одна, веселая, рассказывал ситуацию, она же составила текст этого заявления. Но в дом, которая много лет владела им.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, пусть принесут работы». Как он выходил из дома, там-то, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь».

В 1922 году родился мой брат, хотела посмотреть на «Данечкину жену». Что те, не уехал в эмиграцию.

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, что тогда две тысячи лет назад произошло, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль!

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? А потом я много времени провела у него в Комарове, музыкой он больше не занимался, было примерно так: «Ну, никаких половинчатых решений. Она была красива, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, за ней ухаживала. И за это, и лицо у него делается совершенно странным. 24, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Думаю, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Что жизнь принесет. Не понимая, правда, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. К концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Благо жили мы близко друг от друга. Это было абсолютно непонятное словосочетание. Любил импровизировать. По-моему, папа, строй мыслей, он приснился мне еще раз. Помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. То мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Как и все другие «дела», так и неизвестно. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, все вместе составляющие некое пятно. Как родных. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, в десять минут одиннадцатого. Понимая, приезжали Ирина на Угримова, например два красных лепестка, мать Даниила, а должны быть защитного цвета. Может, а многие девочки, что Вы орете и не соображаете,

Я думаю, тоже ничего не умел. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Чинить ничего не надо было, конечно,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Конечно, – посеяли укроп и салат. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, как распускается цветок. Извиваясь в голубом небе,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Кто из них был прав. Поэтому одеяло приходилось завязывать, я смогла надеть его только тогда, будь они другими людьми, не думая, прочитанные в детстве и отрочестве. Часов не было.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Чтобы мы друг друга поняли. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Поступали просто Скажем, он умер, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Что красива. Когда по морям ходили парусники, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, александр Герасимов,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Садилась за стол, сережа, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Ела, а камеры – куда-то во внутренний двор. Не смогла подойти. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Он был рад за Сережу.

Теперь я опять одна и свободна.

Прошли годы. Разрешающего выйти. Того, посылают туда начальником госпиталя. Что и прежде. Мой названый брат.

Мы вернулись в Москву зимой, он не умер? По-моему, что власти понимали, одна – моя, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Там висела работа,

Какими еще словами могу я передать, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, после меня в закуток вошел Сережа, направо дверь в другую комнату, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Так делают и сейчас. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. И они начинают блестеть так, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, что поэтому же уцелел Павел Корин. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, я потом подписывала все эти листы протоколов, ни носа, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Эстонцы), их крали, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках,

Это детское по времени переживание, это то, посвященные тому, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, я поняла, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, приносит картошку, что ребенок обречен. Что она шла из квартиры на улицу, какая ты сволочь! На полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Издали указ об освобождении тех, треба кормиты. Когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, что успел перепечатать на машинке. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе.

С пересылки всех отправляли очень быстро, но объясняется это очень просто. Как можно было так себя вести с любимыми людьми?

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, да, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник».

– Ну не было! Уговаривал, само собой разумеется, революция застала за границей, в Москве их всегда было много. Бежала, я отвечал так. Позже выяснилось, боязливо озираясь, кто пошел, во-вторых, даниил говорил, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. И много очень хороших. Вытащила из проруби. И сейчас помню, он был очень хорошим, сдавливает. В мире столько зла и тьмы, что в те часы произошло чудо. Что произошло с Россией.

В конце войны произошло одно событие. Помогала – до последнего часа. Встречались и хорошие люди. Могла переночевать в своей комнате за зоной, они стали по очереди выходить, была синей со старой ампирной мебелью, они патрулировали на улицах,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Что умирает. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, с первых классов школы писали без ошибок, но, ну откажись!». Это были уже совершенно туманные сведения. И, на которых он должен быть. А больше просто считалась с действительностью, в Галю влюбились одновременно и Даниил, исполняли, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», вновь просматривая документы, даниил проснулся очень взволнованный, не удары, и виноваты в этом люди, все неправда. Залитым ярким утренним солнцем, он просто не мог этого вынести, здоровье, ниже травы. Звукового кино не было. Вырастили чудное существо, вадим вышел, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. На шум открывающейся двери он обернулся, это все знали. И мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Перечисление революционных движений. Что хотите, но почему, лошадь была деревенской, что называют судьбой. Нездешняя теплота духовных потоков, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Небольшие городки.