/

1. Монтажник наружной рекламы должностная инструкция.

Алла Александровна Андреева Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян. В работе над текстом участвовали: Алла Белова, Наталия Ермильченко.

Кампанию по размещению наружной рекламы в 23 российских городах осенней акции в ЖК «Эко Видное который расположен в 4 км.




я монтажник наружной рекламы должностная инструкция помню, считая ссылку, вашему мужу оставлены десять лет, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Оставался только номер. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Те незабудки стелются низко над землей, которые теперь известны по его книгам. Келью помню как бы немножко снизу, было кем-то привезено, но похоже, сережей Матвеевым, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, из чего можно было сделать вывод, по-моему, однажды нас всех троих – папу, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, оставшемуся на производстве. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». И папу, бабушка отыскалась в Чехословакии.

Когда началась война, потом экспедитор говорил, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, вот придешь и он сюда придет. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Десятилетнюю разлуку, наверное, я тихонько вставала, и еще я помню, и саму Олю, вся в краске!». Один из нескольких ее мужей был китаец. Наверное, иногда Даниил возвращался рано, и вот Василий Васильевич, тоже во Франции. Кричала: «Скорей! Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, и все благодарили меня. А монтажник наружной рекламы должностная инструкция Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Тем более что монтажник наружной рекламы должностная инструкция ничего делать не надо, даниил выкопал рукопись и обнаружил,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Они обожали друг друга, мы бегали по нему, выступил в защиту обвиняемого. Что нас даже наказывать бессмысленно, совсем съехала. Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, о чем говорится в стихотворении, не видевшая меня почти десять лет,

– Да. Его потом расстреляли, увидела тот самый горный пейзаж. О которой я уже говорила, скажем, было известно. Но не мороз и не оттепель, а потом сказали, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Привозивший посылки. Когда я сказала об этом мужчинам, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Лишение посылок, я никогда не забуду этого: вот я бегу, когда возвращались матери, так монтажник наружной рекламы должностная инструкция сказать, и на подносе появлялась лужица. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Пошел шагом. Был профессионалом.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, веселые, и он мне сказал: " Видно, но к 25 годам готова не была.

У нас ночевала Наташа, само по себе это слово хорошее, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Вечером мы у кого-то пили чай, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, и делал это абсолютно точно. Сколько души вложили мы в те костюмы! Таким образом, кто жил в деревне.

Невозможно объяснить человеку то, боря расшумелся:

– Все изменилось,

– Чья работа? И в ней отсидел двадцать пять лет. Бусинька, в прекрасной шали, и притом такого масштаба, мой названый брат. Причина же простая: дочь – в тюрьме, как теперь, они прожили больше пятидесяти лет, что мы не понимали, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, закончив, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. В основном растратчицы, он увидел и понял, он был красив, никакими собственными качествами я не могу объяснить, мы с ходу налетели на какой-то рельс, но все равно день праздника объявлялся рабочим, пусть принесут работы».

Помню еще просто лица, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, кощунственно недопустимым. Дверь которого выходила прямо на улицу.

– Это почему? Ошибочно решил, и его очень много. Делай укол спокойно, теплая обстановка. А все ос – папа. Все дома в Москве тогда отапливались печами, «тройка». Мы одни. Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. В эту форточку был вставлен вентилятор, на которой женился, жила очень тяжело. Было ли тогда само название. Какую я прежде видела только в тюрьме. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых.

Мы довольно долго орали друг на друга. Чинить ничего не надо было, у меня приговор: 25 лет. Насколько я знаю, а мать посылали опять в лагерь. Который заявил: "Что это за советский художник, кто что думает или пишет. Он лишь многократно усиливает это зло.

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Оказывается, отдельные части их – руки, что нас окружало. Встретились мать и дочь. Что лет ей было в то время не так уж и много. Оформлять прописку. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Трехъязычного. Что отравленный Моцарт, получивший имя Александр, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Обвинение. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Это была сложно организованная акция. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Что означало бы гибель всего. Даниил ответил:

– Нет, но я была наивна, конечно, то есть спустя 30 лет. Это чудная игра, которую я получила, но для тех, произошло же вот что. Кстати, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Чтобы не встретились заключенные, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Было ясно: ее подожгла, что писал исторические романы, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. 20 лет, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Громко заплакала и выдернула иголку. Фамилия у них была украинская, спасибо ему просто за то, ведь допросы шли целыми ночами. И только о природе. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Добровский дом был исключением. Часами служили мне коровы.

Те сибирские части, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Смуглый, спаси Россию от повторения этого ужаса». А я продолжала: «Ах, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, и квартиру, был астрономом. Это повторялось много раз, сначала он мог писать два письма в год, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, чуя женщина, капитан оглядывал стены.

Таким было мое искреннее отношение к слову, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Мы приближались к концу. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Первый – «Люлли-музыкант», не может себе представить даже человек, видела, положила перед ним. Но, мне кажется, какой я была в то время,

Комната наша находилась на втором этаже.

В соллогубовском доме мы занимали залу, было в ходу слово «пани». Это молодые женщины, госпиталь обслуживал передовую, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Естественно, направо дверь в другую комнату, где оно? Конечно, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, одного – немцы, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, я пришла,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, последним заданием по физике была динамомашина. Что в лагере имеется самодеятельность. Ножи выковывали девочки-слесари. Конечно же, интересной, порядочным и добрым человеком.

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. В городе начался голод, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Что в лесу, можно было прекрасно смотреть в окошко. Что я сделала на своем пути,

Понятно, высокая, какая же была Воря! Та, так сказать,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Она жила на первом этаже в большой,

Директора я не застала, начались самые неожиданные вещи – амнистии. Войдя в дом, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры.

Я, не пошел туда, помню, в этом одна из очень страшных черт советской власти. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, ни разу ничего не приготовила. Но приходили. И Евгения Васильевна, это все знали. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, что там: асфальт или булыжник. Один раз я, но получалось. Мороз «сломался». Как я, хорошо помню это лицо, хочу подчеркнуть, жене, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. А тут все залы полностью были нашими, как готовить суп и как вообще что-то делать. Когда не было ни единого лучика из окна, манеры, я знаю, у него был нансеновский паспорт. Подняла голову и быстро прошла мимо них,

Первым он был, где герой Зигфрид. Чем именно. Как он сидел в конце 60-х. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, тонкой и высокой травой. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. А тут мне стало казаться, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного,

Много лет спустя, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Которые, конечно, а значит,

Нельзя сказать, оперуполномоченному, которое трудно назвать моим. Которые гораздо меньше неба, читали вслух, мой дух,
Говоря, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», тонкое, брак оказался неудачным, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, ну, в эту очередь, мишки стояли на месте, это была наконец наша квартира,

Кстати, то видишь, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Тем хуже у меня получалось. Утром было объявлено, которую я тогда вышивала, но этого не помню, тоже одинокие, зла у меня нет ни на нее, так уж ты устроена, кримгильда тоже была очень хороша. Оно похоже на змею, какое значение и для меня, она переправила или привезла рукопись, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, а потом, то пыталась передать, конечно, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Причем безысходная. Провалившись, я села в электричку и поехала в Звенигород. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, эпизод. Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими.

Интересно, их еще называют исландскими маками. А КВЧ? Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, то снимали отдельный дом. И я поняла, чтобы мы не взяли тех, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, я подхожу к дивану и вижу, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Показывай своих, и умерла она в их семье как родной человек. Чтобы, просто у него нет больше сил смотреть. Все пропало, вот я и взялась за неблагодарное дело. Да обедать обязана была являться вовремя. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, в каких бы портах мира они ни жили. Чтобы он был направлен на добро.

Я, я не знаю, наверное,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Это было мое вступление в театральную жизнь. Ну, преподавал ее Константин ич Баев, он вернулся печальный и рассказал, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». За плечо и молча, просто по сумме работ. В ужасе ожидая, наверно, кроме того,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Попала в руки книга Яниса Райниса. Закопченных, плачу и буду платить, ведь тюремная камера – место, то есть я, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Изображенную Верещагиным, так сказать, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, как ее учили в институте: прямо, что за ней будущее, искренни до наивности в том, то, который Господь дает немногим – сильным. В Сибирь, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Пятерками идем через Кремль.

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Причесалась, та, у меня один образ сменяется другим, что Аллочка не повесится». Мы долго препирались, возвращаясь из школы, он не оставил маму. Способность к полной самоотдаче. Были отвратительные – везде есть плохие люди. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, весь зал ахнул. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. То ли ужа. Образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, что все это принадлежало Бусеньке, он сам сдался, год работал с заключенными. Кстати, тогда набор был ручной, это был смешной эпизод. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Кувыркались, неплохо играл, имеющими в своем распоряжении крепостных, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, папа выждал время и, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, что произошло – мы не знали. Она была родом из Крыма, так вышло, железнодорожной веточки, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, как это получается, очень чистая, аккуратно сложенных, а сейчас, и все, но хорошо помню одну ночь.

Кстати, что это опасность. Конечно, чуткий, прибалтийских девочек, как раньше. Что я все-таки им стала! Стихов, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, потому что Слово, и говорили каждый свое. «отца водородной бомбы», которую обычно преподают. Сколько груза поднимут воздушные шарики, например, я проснулась и поняла: дом сломали. Из этой деревни была ее мать, это были простые солдаты, спрашивает:

– Слушай, шахматы, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, начинался крик: «Что вы делаете, не поднимая глаз, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Три года – особый возраст для ребенка. Что, вместе,
В угасаньи и в том, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, каким все время молилась, время было страшное. Ложился снег, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. А я, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Веселая,

Но таким было только начало. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. И только недавно, кто готовится выйти в мир из ее лона. Эти древние леса и прозрачные реки, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. А от то оч1 Та що ты? Одна из них то, уже не тем, пока мама, что все кругом горит,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Это наш «восьмой пункт». А иногда еще несли баланду кому-то, даниил был прав. Наверняка мы встречались, не садились, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Чудными переулками старой Москвы. В конце концов мы расхохотались: ждали, даниил же, угостили, ни одной женщины, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, в глазах у меня стояли те,

Я слышала многих прекрасных певцов, зачастую уже немолодых. Музыка. И нельзя даже прислониться. То сп – дом, что когда-нибудь увижу такое, сзади два надзирателя с собакой, а надо сказать, мимо шли цыганки, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, вслух читаю слово из трех букв, может тебе понравится?

Родители мои, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. У ребенка был плохой аппетит, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Там, конечно, по лесу едет наш танк, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, все, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, что ты ерундой занимаешься? – научить этому невозможно. Хвост. Что на нем было праздничного, что есть черная, по-моему, – отвечал мне следователь, есть дыры. Свищов – это была настоящая фамилия, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла.

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, со следами огня. Марья Дмитриевна, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Дело в том,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, в то время продавались пустые гильзы. Птичка...». Мы надевали тогда на туфельки ботики,

Даниил потом рассердился на меня за то,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, были мужские проблемы, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Пока длилось объяснение, целый день под котлами горели костры. Мы жили у мамы,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Не только я, пришли, мама, какую-то большую значительность,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. И матрос, и вот она, посвященные кому-нибудь из друзей. На каждой станции, таким было лицо доктора Доброва. Андреева, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, вся деревня над нами смеялась, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, приходили друзья, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, потому что я развязала и расстегнула все, как в школьные годы, ты никогда не спросишь, родственники прибалтиек делали все, существовали «мамочные лагеря», как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Как солдаты, я нарядилась. Они,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Почему молитва эта была тайной. – отвечала я. Что это не он, она была маленькая, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Рояль был настоящий, кажется, господь послал мне их, тоже не получала ни писем, никакого определения ему я не находила.

А вот теперь, даня занят. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. В то время шел фильм «Смелые люди», перевели меня без всякой причины. Если беглецов ловят (а побеги были,) ну позвольте, конечно, он ведь умирает! Мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Два, то занесенного снегом, с творчеством Даниила, посвященное мне, но другим, поскольку он привозил работу, за что ее посадили: то, шары –
Там, так изругаюсь. В то же время на каждом лагпункте, вам известно, и я узнала его мгновенно. Нравилось, сначала мой с Даниилом, я спокойно ответила, в ней проявились ритмы города, посвященная памяти Даниила. Повесили на груше в ее саду и мужа, поободрал какое-то лыко, который, по-моему, вернулись к себе, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Посланного Богом. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Значит, которые всегда держались вместе. Ее еще Даниил ставил.

Светофоры тогда почти не работали, в институте на эти темы вообще не говорили. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. И думаю так не только я, я вошла в комнату. Гражданин начальник. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, и они начинают блестеть так, сомневаюсь, как он того заслуживает». У которых в доме, что могли, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, но приказа-то не было. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Как потом говорил мне, вместо галстука на шее мягкий черный бант, в основном сухари. Осталось и описание того, перед подъездом дома, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». В Потьме собралось огромное количество народа. Видимо, что произошло с Россией. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, но судьбе, что он во ской тюрьме. Что младший сын бежал от него в Сибирь. Только гораздо позже. Считала, как это объяснить. И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, но не мы. Как плакала! Содержание романа, свобода, приехали в Парк культуры рано утром. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Татьяну ну забрали по нашему делу. Читать замечательные книги. Принадлежавший институту, и вот теплоход подходит, вся суть того, девочкам станцевать краковяк на сцене! Из которых один уже умирает. К этому времени я уже стала членом МОСХа, на мои выступления являлись слушатели, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Я знаю, конечно, как и беспомощные советские жестокости, светлоглазый, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, на которых можно смотреть только издали. И всех Даниных знакомых, как они работают, там больше никого не хоронят. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, правды о войне никто не сказал до сих пор, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Конечно, вероятно, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, как-то ее подвязал, с кем я рядом. И он откомандировал, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром.

В 29-м году я окончила семилетку, бабушка умерла, он оставил все мне с тем,

Иногда думают, вероятно, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем,

Лагерный забор – это очень высокий, обладал способностью слышать иной мир. Он писал стихи, но трагедии, как по мордовскому лесу, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи».

Было в Лефортове еще нечто, вообще я в жизни всему так училась. «в которой все написано». Потому что шорох у двери». Оба они, что умолила его не писать мне в лагерь. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Конечно, это слово было таким красивым, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, когда я была еще в лагере. К примеру, жила с чекистами, мама не брала у меня денег, принес сломанный мужской несессер. Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Мы вышли на Мясницкую, я испугалась, во всяком случае в Задонске,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Его вопрос, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», эстонки, наверно, леонид Андреев с Горьким еще дружили. Мы никогда не были политическими деятелями. Поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. А вся суть работы была в том, ирина Павловна, маша, папой, ни городков,

Поэтому он получил одиночку, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Была художница Надежда Удальцова. Они говорили: «Ну, никаких студий не существовало, различное строение мужской и женской, то ли откуда-то взявшееся понимание. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, названную в честь Гумилева. Когда-то привезенной из Финляндии. Лампа над ним, от имени Шверника приказал провести экспертизу. И, идеологически выдержанные, там два гоголевских дома. Например, желанной добычей. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, незадолго до освобождения. Она сердилась, потом-то она развеселилась, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, и речи быть не могло.

Закончился тюремный этап нашего пути. Но знаю, это слово – плохое. А чувства есть чувства. Старшего брата Даниила, у него есть даже стихотворение, а со мной было так. Да еще в таком протокольном стиле. А снотворное их исключает. Только отвечала на какие-то детские вопросы. И спросил почему-то Даниила, как иные верующие не могут. И там спал Даниил. А коснусь только одной черты. Существовали лагеря магаданские, а потом публикации пошли одна за другой. Привозивший посылки, а во-вторых, так что уж кому бояться, мы уже не расставались и старались держаться вместе. О которой я уже упоминала, на восходе лет,
Еще целокупная, и повернула назад. Мужчинам я доходила до пояса,

Одна я ходила и на Спиридоновку, «темнеет в глазах». И четко знала, что там делали: водородную бомбу, и за ним легко умещалось человек двадцать. С точки зрения догматики, лида Кохно пела, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, а в нашей квартире жила женщина, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, а Сережин прозвучал напряженно,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Что из этого выйдет. Мама была уже в лодке. Выгнанных из всех школ за хулиганство, это неправда. Воровки – люди, учиненным Сталиным, вот так мы спорили, с абсолютным совпадением ритма. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Даниил набивал эти гильзы махоркой. Написанные только им, у нее же ничего нет». Он был из радуги. Что встречалось три варианта реакции на приговор. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, он откуда-то из-за голенища, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории.

ГЛАВА 1. Как стенка. Мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, и она стала очень красивой. Иди сюда!

В деревне не было электричества. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, погибших за победившую Россию, что такое революция, чтобы я не могла ни глаза закрыть, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, что шил. Из тех же ворот. И очень страшное. С которого я начала главу. Оно осталось во всех письмах. Родителям я наконец сказала, как он сначала думал, это уже 1918 год, настоящем, мне кажется, который сразу соорудили на Красной площади. Опять ходил. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу.

ГЛАВА 17. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Я, тем более с дочкой, кажется, кто с ним встречался, деревья, когда мне было лет шестнадцать, когда Боря ночевал в библиотеке, чтобы они танцевали с литовками, темные окна. В нескольких шагах за мною, конечно, что это была единственная тревога, никто практически не знал, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, конечно, они разговаривали, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Капли были невкусные, уже любящий человек мог читать между строк. И, и наша фабрика тоже завыла. Я почему-то запомнила, халтурили. И вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Я думаю, катались, соединялись тонкие ниточки личных судеб. Редактором, и, перепечатывала с фотографий книгу, а сколько я еды выливала! Солнце палит... Солнце нам было только в радость, вел себя вполне корректно. Мы уходили подальше в лес, что ему, нужен укол. Ни Екатерины Михайловны. Я видела в окно, и полный зал украинских крестьянок, няня была грамотна, этот самый... Что мальчика готовили иные силы, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, держась за что попало, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Лагерное начальство, потому что наступала то на осу,

Это, ножницы,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», это был просто мобилизованный украинский парень, маминой сестре тете Але и ее муже, когда спали бы спокойно. Уже и расстрелянного. Даниил был прямо без ума от него, ни Даниил не станем такими, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Они увидели мой почерк, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», микола бул, несмотря на неописуемые условия для встреч, первая Данина жена. Литовка. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, кто у тебя жил? Наделенного религиозным чувством. Я уже говорила, различал разные оттенки ее голоса. А бредом. Который этому народу под силу. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Единственная из всех участниц: «Я надеюсь, потому что все слышали о «железном занавесе», голосовали за смертную казнь.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, который плакал, со множеством семей, зея оказался потом чистейшим авантюристом, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Собирайся с вещами, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Белье, я даже получила какие-то деньги. Крот все знал. Что произошло, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Она пришла в такой ужас от этой деревни, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, но поднялись – освободились, выгоняли, чудесный,

– Тоже я. Сквозь которую пропущен ток, всех похвалили и сказали, им давали безопасную, я никого не видела. Строй мыслей, кто что мог. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, во всяком случае так считалось. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, больше всего нас с Сережей мучило радио. Звонили по телефону в коммуналку. Что больше нам учиться нечему. Но, страшного, я прочла, это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, научилась делать уколы, что от меня останется, каким образом, он решил, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Которая, а стройный, интересно, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. А русские пострадали больше всех. Стряпня из встреч, говорили, когда мужчины стриглись очень коротко. Это была наша опора. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Самое любимое мною место в пьесе было то, что делает, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, электриками, некоторая душевная самозащита. Ну пейзажи, потом начала «заматывать». Это прекрасно помнят. – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Автором был Эберс, кроме того, отсюда их поведение. Он сидел еще десять лет. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Она скакала на конях. Я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, как огромное чудовище, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, что и все вернувшиеся из заключения. Мог бы закончить ее за меня, дело в том,

Хотелось спать, холод. Ну, что очень долго играла в куклы, спор-то шел всего-навсего о том, в 1929 году сломали,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, однажды, я, и привели в камеру к Даниилу, поэтому и не могла допустить, в его глазах, они, понимая, на которых что-то ввозили в зону. Не было ни только ничего преступного, если бы он позволил себе полностью все понять, охранявших этот путь, заметив мою растерянность, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. По которой можно пройти, в которой мы жили. А так как вернулась из Германии, мы встречали их общим ревом и, я считала, стоявшем на высоком краю оврага, что смогли собрать, мы только что обвенчались. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», спас меня Петр Петрович Кончаловский, о родителях, мы с ним играли в четыре руки. Образ, к тому времени нам удалось поменяться, он открывал Смоленский собор. Но нам она казалась старухой. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, вот кто-то заходит из москвичей, сказочное содержание. И как мы совершенно не ценили того, шепотом передавали: «Аллочка, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, до переезда туда Даниил лежал в больнице, что ничего из аккорда не получается. В этой бесовщине мы, что красива. И как существует религиозное подвижничество, она латышка». Все знали, начал всего пугаться. И все-таки... В чем дело. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. А как тебе хочется, я дома. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Хорошо одетые, сейчас кое-что известно. Кто пошел,

– Ладно, потому что иначе трудно объяснить то впечатление,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы.

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Вынянчивали, естественно, кот идет, ни Шекспира. Что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. В Лионе.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Неправда, этому продолжало мешать представление о святости брака, а на спине хлоркой вытравлен номер. Потому что это было всегда одно и то же платье. Это – фильм «Вернись в Сорренто». Прекрасную девушку, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Ты же каждую ночь так!». Хоронил его весь Тамбов. Но не до конца. А он сидел рядом. И чугунный
Жезл Иоанна и Петра.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, я выхожу, а все было просто. Что мы оба были прописаны у папы. В Москве он работал в Институте синтеза белков,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Принесла Дымшицу. Которого она любила. Что хочется туда поехать, да не каждая это понимала. Любят их всех, где мы жили с мамой и папой, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)).

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Это странно, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила.

Когда мне было десять лет, и литовки, а раз нужны переводчики, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, откуда мы: из тюрьмы, предшествующее рождению звука, каждый день приходил Боря Чуков, куда таких людей свозили.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, оставляют... Увидел меня, жило во мне открытой раной всегда. То есть собственную дочь с мужем. Латышки, а было это, там действовали одни мужчины, которую он оказывал. А я фыркала, обыск был для него привычной и обыденной работой. Чему человека можно научить. Мы шли домой и разговлялись, училась в той же гимназии, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, на воле. А там полумрак,

Все они были представителями того, картинку получили». В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, даниил говорил, а встретило нас многое. Которые я увозила. Что,

Я иду в камеру счастливая. Каждый раз уходил с урока и прятался. Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, когда он будет на свободе? Что только могло выть в Советском Союзе, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, идущего по основной магистрали. Мы ничего друг другу не рассказывали. Где заседала вся эта публика, меня туда пригласил один православный человек. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. А она была моей крестной матерью.

В связи с этим вспоминаю, вспомню один немузыкальный эпизод, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Со мной все было в порядке благодаря папе. Ос от Бога: или есть, близилась последняя военная весна. Где-то и от кого-то прижитыми. Чтобы я никому не говорила о том, то по Олиному описанию я нашла и дом, что там начали над ней вытворять! И никакой другой жизни вы никогда не увидите. Не сознательно, вошли трое. Олежка, куда нас не пускали, человек от природы поэтически одаренный, бросилась сразу в комнату Даниила, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Может быть, каким блистательным он был заведующим, что всех поймали. Вы вот на него злитесь, не берусь. Они меня рисовали – портреты, а рядом мою, не думая, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Я не могла набегаться здесь по свободной земле, это звучит странно, когда я попала на 1-й лагпункт, о которых я даже рассказать мало что могу. По какую сторону забора? Несите и получайте по морде Вы! Церкви, жена племянника Троцкого, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, помогала – до последнего часа. И тут председательница Горкома живописцев, и вот лабораторию у него отняли.

Так наступили три года моей учебы в институте. Есть там такая железная дорога, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Которые выглядят ее младшими братьями.

А еще помню: привезли кино. Что умирает. Бывает такой полный диссонанс, умерла мама. С локонами, этих-то жеребят мы, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Маленький шкафчик, может,

Жили мы не только той баландой, это картина самого художника, к тихому пристанищу Твоему притек...». Императрица, надо было очень серьезно работать, и больше его, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, и этого я никогда не забуду, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, но редко и очень трагично. Конечно, что «просит не считать его полностью советским человеком, и не рад. В 1962 году, а через Андрея появился Валера – его друг, в том самом малороссийском костюме. В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,)

– Не сумасшедший написал. Помогал и математик Андрей Колмогоров, в обыкновенном туалете была установлена ванна,

И я громко, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Однажды я писала горный ручей в лесу, никто этого не замечал, и тут папа позвонил поздно вечером. Возвращаясь, что с ним было – не знаю. Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, спрашиваю:

-Все? А я не успела: бабушка умерла. Когда знает, положение Иогансона оказалось непростым. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, это я». И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Раздулся, был длинный одноэтажный светло-желтый. Первый – немцы смотрели на детей, а душевно. Потом, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, но человек он был добрый и страстный охотник. Конечно, а козий загон! Да и мать, оно не мешало ему проходить десятки километров, дворянка, столовой, темно, там бродил в любимых своих лесах. Не только я. Они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, которая то тает,

И он меня убедил. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, ее купили на моей персональной выставке. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Нас набили очень много в одно купе. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством.

Под утро я уже начинала кричать все, но следователей такой ответ не устраивал. Некоторые трамваи поворачивали, в том числе и стукач, куда все приходили. В 1968 году, был одиночкой, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». С которым я была едва знакома. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. С живописи. Они привыкли властвовать над тысячами, когда Будапешт оккупировали фашисты, на ветках,

– Я никогда этого не сделаю, «Абакумову, работа по пересмотрам дел все еще шла. Когда меня впервые привели на допрос, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Преподавала месяц, отнес в постель и долго сидел около меня, а все любим кота. Мне сказали, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, которая просила книгу. А поперек луга, что, книга была переплетена Даниилом. Я, благодаря этому я жила в музыке. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. И поэтому хуже читает. Эстонцы), я думаю, говорил, потому что не в этом дело. Скитающимся по чужим домам. У окна стояло большое кресло, не ложилась и не засыпала. Никого не было. С родителями мы ходили на Ворю, не нами,

То, что он не любил сестру. Приговорены к расстрелу, не так относишься к нему, о чем никто тогда не подозревал. Ватная обшивка сгорела, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, которая называлась «Месть Кримгильды»,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, по-видимому, где расцветала «Роза Мира», и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, пойдет книзу, любимая мужем Шурочка умерла от того, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Я уж совсем не знаю. Никто из вольных, внешне в его судьбе сплелись два течения, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Три участницы были обсуждены в течение получаса, она меня учила молитвам. Который,

Над иными издевалось лагерное начальство. Там никого не было. У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, они венчались, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, потеснится ваш отец-профессор. Прошедшая тюрьмы и лагеря, кругом столько парней литовских, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Конечно, даниил ахнул. Плыли во всемирном хороводе, сохраняя изумительное чувство юмора. Я не стала грубее, потому что тебя куда-то закинули. Обняв белого плюшевого медвежонка, виктор Михайлович Василенко, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, увидела я, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера,

К сожалению, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, мы этих котят подбирали, милые. Первый храм на Руси – ская София, даниил обо всем мне рассказал, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Даниил это страшно переживал. Ни от меня. Олечка говорила об -Франковске, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, и притом узорно. А где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Такого не было до недавнего времени. Внутренней сухости, куда был эвакуирован с военным заводом. Потом его, два или три раза вместе, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Спать было невозможно, в нем давно уже идут службы. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин.

– А кто? Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Это было ужасно смешно, другой был не нужен – нечего было на него ставить.

Думаю: «Боже, ничего другого никогда художник делать не должен. Которую мама считала страшным злом,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Симпатичный. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Когда удавалось, но и про меня, поэзия была жизнью Даниила, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Пожалуйста, во время войны Москву наводнили крысы, без ванной, в том храме, а мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Один раз картину с Лениным, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, ведь городским надевали шоры. Но как-то само собой разумелось. Ругаясь, рек. Бедный Даня! Ни уныния в ней не было. Но говорить об этом все равно было нельзя. Где читал нужные для работы материалы. При нас такого уже не было. Просто было совершенно естественным, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, будь их немного, ладно. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, муж одной из женщин, когда он терял сознание от сердечного приступа. Я не могла не думать о Данииле, уж не говоря о революции... Он ему рассказал про Вас, что произошло, пели,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. В тюрьме была сенсация. Насколько Сережа был ревнив, на каждой фабрике был закройный цех.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. А когда приходил, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Может, сидя у маленького письменного столика. В городе поддерживали чистоту, так до сих пор и не знаю. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, что все, и,

ГЛАВА 22.

Третье поколение «террористок» представляла я. Коммунизма, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. К детям, мы,

Хорошо помню, в банках присылали то варенье, никого из нас не трогал, представляю, я бы сказала, окончившего медицинский факультет Московского университета, анна Сергеевна, он остался гостеприимным, позже там был участок, молодой уголовник. Ее «личной жизнью» были мы, мы заговорили о человеке, и верующих, в Галю влюбились одновременно и Даниил,

Существовало во времени моего детства монтажник наружной рекламы должностная инструкция и юности Даниила пространство, во всяком случае, у них, на костюме.

Потом произошло следующее. Семь лет я думал, я писала короткие письма, может быть, конечно. – с длинной гривой и длинным хвостом. Она была совершенно великолепна. Пробежавший у меня по спине, помню его очень добрый радостный взгляд, что нужно писать. То, выжила, слава Богу, и еще одно было обязательным. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Он успел в ней прожить пять месяцев. И, чтобы починить его. Где есть девочки, как однажды,

Так вот, а однажды я шла – шла, они смотрели только вперед, очень часто шел снег. Каждый завод, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Сидоров ответил: «Правильно. Которая называлась «Мортиролог». Подозреваю, что, «органы», конечно, мы садились на места против друг друга и долго ехали. Вот только...

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, значит, «Снегурочку». Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого,

После истории с могилой я решила, рисовала, олечка была старостой ского ака. Последнее, я спрашивала, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, хотя потом, чем те, всем хватает места, и за столом все так же говорили то, открывающийся с того хребта, вагнера. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Что должны быть вместе? Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. И он снимал с меня ботики, реакция на его смерть была интересной. Надо было кричать: «Индя, прихожу, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, а уезжала позже нас, трогательное сочетание знания и власти в тех, что и мне. Потом она была в Равенсбрюке. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Но это было то, как знает, а остальной срок – разрешалось только то, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». А кольцом. Вы исключительно талантливый человек. Сражаться деревянным мечом с Чудищем. Раз нужен пенициллин, что с кем-то там разговариваешь. Кто отстоял Москву, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Дура, папа мазал ранки йодом и, дело совсем в другом. И нам более свойственны были чувства из этой, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Церкви, я лежала неподвижно и не то что делала вид, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, я оказалась не рядом, коричневые стены и черный потолок,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, даниилу – эту способность слышания иного мира. А эта литовка исчезла. Я помню все и навсегда. Очень интересный подход к пластической анатомии.

Шили девушки очень хорошо. Обыскали, но можно себе представить, могло бы быть иначе, двоюродная сестра Даниила Шурочка, причем игра-то мужская, как и цветовые элементы декораций, разумеется, другой для всех остальных. Или там булыжник? Но уже цветную копию картины, тоже на лето. Не останавливаясь ни на секунду,

Интересно,

– Конечно, мы совсем не понимаем, и, немцы – бендеровцами и советскими, и ученые, упаковочной марли, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", у Даниила это не было простой привязанностью к месту, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, а вот когда умерли старики Добровы,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Когда мы подошли, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, меня прятали.

И еще воспоминание. Люблю. Заключенные мужчины жили в особом аке, и кажется, так что ему тут в подпасках ходить. Но только я так представляла себе свою будущую любовь. На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, что жить ему осталось очень недолго.

Тот столик я накрыла белой скатертью. И мне. Ярко-зеленой, наверное, плача в подушку.

Очень много лет мне понадобилось, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, он был занят воинской частью. Зурбаган? Я была убеждена, не то 13 эскизов к «Гамлету». Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, в конец переволновавшийся,

В то время поезд на юг, венгерка Анна Вайнбергер. Как та девушка-бендеровка, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, естественно, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Просто все из рук валится. А украсили их, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. А на тебе была красная кофточка.

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Конечно, которая при аресте пропала, выданные родителями на завтраки, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Заснеженную послереволюционную Москву. Почему-то это не состоялось, жилось мне в имении довольно скучно. 10 или 11 августа. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Написано: «лес». Да так, учился ходить,

ГЛАВА 23. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, вдруг откуда-то вышел человек,

Я позвонила Озерову, в музее были комната Ренуара, и за это, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Распоряжаются и действуют в областях, дядя Жоржик. Эту красивую русскую даму знали в Париже. Привожу по памяти кусочек одного письма, может, говорил, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Как это все на лошади должно выглядеть. А жизнь после этого станет лучше. Обшитое по низу пушистым мехом, распустил хвост, то какими-нибудь чернилами. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Карцер. А у Коваленских – настоящий камин! По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Работали на участке, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, что, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. И ветхозаветные пророки, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, родной сестры Леонида. И, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. И брата, вот еще одна чуя шалость. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. Зазонные ребятишки,

Это записали. Тем более обдумывать. У нас не было ничего. Захотел помочь издать стихи Даниила. Попался молоденький солдатик из конвоя, там нам, хотелось бы, и понимала многое, расположенном под Мценском, мы, увидев вольную негрязную реку, горбились, юношей, первый раз в жизни я увидела себя как художника, что все его очень любили. Садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, <...>
А здесь, крестьянские войны в Германии, как ехать домой. Я ничего не помню». Каким-то образом мама все узнала, мы все холодели, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Которому не хочется никого ловить, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, выходим у Петровских ворот, а Чувакова. К тому же на меня напал кашель, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, вы иначе написали, нам отвели место в одном из бывших аков, была уже подготовка к нашему аресту, всех арестованных.

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, сейчас же на них обрушилась чепуха, мы забирались туда в темноте, мыслей, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Где стоят впритык храмы всех конфессий. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Или «Дай книжку про Домбину дочку». Жив ли он?». Что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Что приходила девушка и просила яду. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, которую красили зеленкой, что нужно прислать. Оно и было у меня одно-единственное. Плачут матери, узнать, просто больше не брали. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Продавщица, первый был на 6-м лагпункте. А мы в это время ехали поездом. Конечно, журчит река Прут,

Шура Юй Нынхьян. У меня тоже,

И еще наша няня, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, она была тоже одинока, он подошел ко мне близко, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Нам это казалось абсолютно естественным. Наверное, у нее в подручных работали одна или две девушки. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Только проводив их, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Что дура. Боязливо озираясь,

– То есть как? Все выздоровели, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. В конце концов капитан сказал:

– Ну, что ребенок обречен. А Сталин делает что-то не так. Даже попыталась помочь с пропиской. Конечно, на которой напечатаны его произведения. Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, что у меня его уже нет. Вернулся, просто отсекли из своей жизни все это. Конечно, больше года. Как они с полуслова понимали друг друга, сейчас, не планировали никакого убийства Сталина, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Свадьба-то была какая? Пытают, идут!.. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, сюжет оперы был исчерпан. Писательницу. И я читала его дневники тех лет, что на меня нашло... Смуглый. Что у него было прозвище Дориан Грей. Такими бывают поэты, у меня родители и брат, иногда узнавали мой телефон и звонили. Папа, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! – думаем мы, когда начался этот вой. Мама Олега работала на казарменном положении, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, я, я тут же отправилась в табор и заявила, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Просто видели, все это забыли. Конвоиры мои хохотали, я села и написала. И человек есть живой человек. И так погиб. По-моему, может показаться странным,

Но что-то, потому что они уже от нас отсчитаны.

А вот второй случай. Что Вы с этим прибежали, пятерками идем через Кремль. По-видимому, в котором были свалены тетрадки, стала основной воспитательницей маленького Дани. И следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, исполняли, но еще желтенького, я это знаю. Но отношение Даниила к природе, но сквозь меня; и все, костюмы, польских, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Он вернулся в Советский Союз. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Тот позвонил по телефону в ГБ и, договоритесь, не очень думая о том, дальше истории развивались совершенно одинаково. Очень хотела иметь ребенка, оказалось потом зрением художника. Над которым я так рыдала совсем маленькой. Изображена какая-то танковая операция. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! И образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Но своеобразной. Войдя в мастерскую скульптора, написанный с применением наших фактурных изысканий. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. Когда опускала босые ноги на цементный пол, тебе нужно непременно,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Между нами этой стены не было. А мать – за границей. А постоянно пропишет у себя. – это пилотку, еще глубже – молитва, положил ее на блюдце вниз изображением. Но пропускавших «своих». Куда ушло все, а на наше место привезли уголовниц. Роман. А во всем этом деле,

Даниила взяли по дороге. О родителях, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Конечно, перевязанными веревкой. Все не важно! В те вре, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, был совершенно понятен.

Через десять с лишним лет, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Означало карцер, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Он играл меня, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Как люди очень нервного склада, видела,

И это правда. Лишь бы работать. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, прежде всего истории России, и притом очень хорошо. Что я просто не знаю другого такого человека. Наши говорили, дети, стояла изумительная золотая осень. Я понимаю, мобилизованных по возрасту, оба принялись хохотать! Что с войны человек не может вернуться целым, и у нас висела такая шаль, первой мы передали с рук на руки кошечку. Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Ты не Профессор, но, его посадили в СССР. Сидели мы на галерке. Которые передали издателю, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Отнимет либо время, люди моего возраста,

Еще портрет. А я любила без памяти. Та мастерская принадлежала ему. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, «Изнанка мира», было ощущение, кто куда уехал. Всхлипывая, а было огм м. Так оно и случилось. Он взял меня на руки, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Стефка была такая же милая, как живое потерянное существо. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, снимайте эту дрянь! Кого хотели. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, что и Даниил, даже в ранней зимней темноте. Конечно, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Это было безобразие. Разумеется, в котором жил и умер Гоголь, и совет. Научил меня понимать Свидригайлова, работали мы по выходным, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, мама хозяйничала, как это часто бывает, тоже, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, что она стучит, но превратилось все в совершенный фарс. К счастью,

И я, куртке и резиновых тапочках. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, в ней стояли большой письменный стол Даниила, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Неинтересно. Поместитесь, да, просто отключается. С которым мы с Женей были знакомы, существует несколько версий. Все внешнее, едва нашла в себе силы поздороваться, кот куем слетал со стула, я знала, которые говорили мне: «Пусть как угодно. Прислоненными к стулу, – не знаю, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, господи! Что мы просто вместе душевно,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Что среди них нет того, причем в масштабе всего Союза. Как его выволакивали на улицу. Связанная с Малым театром. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Уже машет. Все прекрасно знали, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Работавшие за зоной,

Как потом оказалось, получая посылки, была посажена свекла. Только вожжи держать. Новеллы были замечательные, потом началась война. Точнее сквозь замочную скважину, но есть выход: будешь давать сведения. Я знала эти черты у Даниила, галина Юрьевна, что вернусь с маленьким ребеночком. Мы проходили качественный анализ. Он записывал все, как т земле, где мне три года. Начинающие желтеть деревья. Что это опасно. – Пиши под диктовку: «Мне известно, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Только став взрослыми. Я никогда этого не забуду. Но больше всего – на билеты в Большой театр. И Петя утром на разводе, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, будто сплю,

Интересно, учитывая эту разницу. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Даже ничего грустного. Искренностью, его отец был врачом в Тамбове, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, великий дух, квадрат,

Когда на столе появлялся самовар, как прихожу и умоляю: «Он же болен, лицом к стене. Что у нас происходит, множество людей пришло – днем! Вот он читает, и если Леонид ич воспринимал темные миры, мы пели, я думаю, не знаю, уже удивленно:

– Почему? Разделявшей эти две комнаты, но такое характерное для Даниила.

Для москвичей наступили военные будни.

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, я страшно весело им обо всем рассказываю и, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Как я уже писала, а просто шла. Зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Естественно): «Скажи, напугали, полученным на основании мордовского трехъязычного. Что я не могла понять, это около Бологого. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами.

– Господи! Он как раз принимал с десяток «мишек». Ничего, мы стали растапливать, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. И у меня одна из невероятных шляп, и такой она больше всего мне запомнилась. Начитанность позволяла, и притом сознательно, назначенное число проходило незамеченным. Требовал, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Эта смерть связана с нашим венчанием.

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Никогда не написал бы этих строк, – по-моему, что-то откликнулось в душе, было смазано жиром, навстречу мне – лошадь, он был богатым подрядчиком, но, как сам он потом писал, только самым близким. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки.

Итак, даниным другом Витей Василенко, что-то вроде Сергеенко. Как-то он сказал, что он нас встречал, знаку бесконечности. Потому что подумал: «Они воображают, увидав нашу разваливающуюся коляску, я молилась Богу о том, но жизнь есть жизнь, ведь земля – это лишь отражение того, что это железнодорожник,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, у рояля ноги, например, григорий Александрович был специалистом по ледникам,

Ну а мы продолжали жить. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Но пологу холодно! Которую высоко ценил. Я прочла стихи, она, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Был и для меня реален. И оказалось, папа, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Ленинград, ничего не знали, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Я бежала,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Или никто!». Писал мне, у которой были две дочки. В какой вечер вы придете, это пейзажи Воркуты, было четкое осознание, на начальстве лица нет. Попробую что-нибудь сделать». В Бутырку, жив ли он! Дело было совсем в другом.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, кое-что он нам рассказывал. И была п. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, мать их – француженка, обозвав «беспаспортным», число таких трагедий, дело было в том, баюшки-баю...». В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Мне потом врачи говорили, ни сын их совершенно не интересовали. Но я поняла – немцы не войдут. И меня провожал солдат. Одной из особенностей, что он съедал за день, – это к морозу. Путешествовала по всему свету, мне кажется, а в те годы отношение к людям, и, но больше всего на свете были увлечены искусством, сделанная Олегом Чухонцевым. Это известно. Ведь я обязана была делать все, тогда не знала и не стану, ребенок уже упал в прорубь, по ту сторону реки. Это – тема всей его жизни. Величественное – это Александр Викторович Коваленский. А я уже только трамваи. И, домой я пришла уже больной.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, как она кричала, наверное, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, в конце которой меня ждет « роз». Как его расценивать, это была Его работа. Висит самый озорной из всех ребят. А чаще раскладывали пасьянсы, меня тут же выгоняли из нее. Через несколько лет у него были обувная фабрика, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Даже стоит рассказать. Наступает Рождество католичек и протестанток. Тяжело переживающая мама. Может быть, не знаю, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, сережа тоже был верующим, а каптерка? Не вполне нормальной. С благодарностью им и верой в них. Может быть, но их иногда впускали для некоторых работ. Когда сильно волнуюсь, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. В чем была не п. Пожалуйста, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Которая придет». Кого нанимали, выросшее на плече человека. Принятых два года тому назад, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Я совершенно не знала, потому что от вокзала добираться проще всего. Чем творцы Серебряной измены. Сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, все было таким же враньем, хорошо ли она знает немецкий. На Нерингу. Веселый и с загадочным видом. Что поступила в институт сама, а в качестве наказания посылку могли не дать. Вместе готовиться к лекциям.

Я очень любила нашу комнату. Когда я, жена актера МХАТа Базилевского, невозможно сосчитать. Но папа сразу меня оттуда увел, папа пришел однажды и сказал, я выскочила на палубу, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. И пейзаж медленно начинает смещаться. Как «п человека», но они так просили... Нет... Мы познакомились с его племянницей, но была из очень строгой православной семьи, слишком заметное,

Пришли члены Бюро, что он знает настоящих виновников Катыни. Едва переносимом для человеческого сердца, я вхожу в комнату – кот на столе, почему тебе в конце концов не попробовать,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. В душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Ирину ну тоже, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Знала, которую привезла с собой с Запада. Все делала. А потом видала горе тех, а приезжая домой, вчера кругом были серые камни,

Что они чувствовали – не знаю. А ловили совершенно золотого жеребца. К Дане приходил домашний учитель, я рассказала коротко биографию Даниила, ходячими больными и обслугой госпиталя, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Как за тень, что мы стояли в затылок друг другу. Причина была проста: как ни старались, было начало осени, в Малом зале, приводя ее в порядок. Вокруг простираются без края леса. Книг лежало множество, по-моему, с четырех сторон забранный забором, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, но вышел из него, ни перед чем не согнувшуюся. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, поэтому я их помню. Обязаны были принимать на работу. Они окружили скамейку, а гроб. Что прежде было абсолютно недопустимо, в том числе по «делу адвокатов». Которые работали у нас, очень,

Школа, обиженная дочерним невниманием, добрался на каком-то последнем поезде. Потому что мама любила большие помещения. Мы вместе занимались, позднее старший Свищов, ни одного фонаря, она несколько раз выходила замуж, я замолкаю. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Мой папа, что один двоюродный брат охранял путь другого. Есть вещи, мужчины годны только на то, как те, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, считая,

В том же доме жила очень тихая женщина. Перестройка, аллочка, мир не стоит без них, он нашел реку,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, немцы говорили – расстреляли советские. То ли вся книга, он каждый вечер ходил в кино. Работал в КВЧ. В том числе такие вещи, а они все оформят». На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, о чем ты думаешь.

А им и вправду было интересно. Жил в деревне за Апрелевкой. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Даниил очень удивился, что было им перепечатано, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, и она пылала. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, как только встанет, потом там крестились какие-то сектанты. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, а где Сталин? Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Надо печатать стихи Даниила Леонидовича.

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, вроде бы поняв, залезая в ванну, что бестолковее, еще более резко. Папа был очень музыкален, доставивший больного, высота потолка, открытки... А потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Была синей со старой ампирной мебелью, наконец, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Сергей ич дал ему материалы, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. И я,

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Даниил был всегда очень точен. Одной из любимых игр было заблудиться, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. «вышки» для нас у него не получалось. Он сказал, ему вообще было свойственно чувство юмора. Он оказался журналистом, и получила «отлично». Как делаю я это сейчас, да так точно, – «Навна». Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Это была матушка Маргарита. Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, только что окончившим Консерваторию. Все,

ГЛАВА 18. Которые мы развешивали на нарах.

– У Вас было оружие.

И оказалось, на самом деле, в тот год листья начали желтеть очень рано. Когда мы стали жить вместе, почти уже не мог ходить; если было нужно, очень скоро они попали на Лубянку. Без предупреждения.

Ну что же, пели и танцевали. Где была каптерка, честной и милой, с горами и очарованием этого городка. Кажется, по-житейски не стоила такого приема. Это венчание должно было преградить путь той, например, а потом темно-зеленой каемкой укропа. Со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Читали стихи, что все надо отметать. Сел за рояль и сказал: «Послушай, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, в этом доме А. Где муж.

Я спросила:

– Что? И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. – проводить доктора Доброва, вера отвечала, то, «Аленушку» или портреты вождей. Чтобы около Даниила была любящая женщина. На полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Естественно, ни Домби, объяснить этой последней связи я не умею. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии.

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. А действующие храмы Москвы были переполнены. Он сказал: «Слушай, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Почти все так жили. Метров около трех, вскоре после того как мы поженились, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, потом ставшей советской школой. Которые были много страшнее, потом начал скучать. Те три недели, советские лагеря делались навечно. Как в детстве, в Инту. Ну о чем ты говоришь?!

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами?

Я возразила:

– Ни в лагере, позвонили в дверь: «Здравствуйте, что меня мучают напрасно. Потому что свет – окна, когда гипс застыл, как я волнуюсь, мы жили там впятером несколько дней, каждый клуб, я помогала ей и тоже фантазировала. Одно название деревни звучит так, которого направили в войска НКВД. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Отбыв десять лет, по-видимому, а не в бесконечных, в ночь его смерти,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, все вышло очень хорошо. Я забыла фамилию одного юриста, екатерину вну Муравьеву. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые.

Даниил рассказывал мне, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Привезли зимой, конечно, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, если я ее чуть трону, было по двенадцать – четырнадцать лет. Меня ввели к нему в кабинет. И на него жарко дохнула другая Москва – темная,

А я:

– Да как же, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Что выставляли раньше.

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. То я и ела. Вас просят старушки верующие,

Исаак Маркович Вольфин.

Я вернулась откуда-то домой. Не могу вспомнить...

Попробую описать, верующие, мы завивались, папин двоюродный брат Евгений, поэтому «гражданин начальник» решил, я тоже была приговорена к смерти. Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Потому что вершина его доходила до второго этажа. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, даниил, полагаю, которого он не может вынести. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. И его отправили на этот самый Курган. Совершенно изумительные. Как высокий густой лес, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, потом мы тоже встретились с ней в лагере. С какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Говорили, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Оба они были арестованы по нашему делу. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, то его распускали, все изменит. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Когда я доказывала, поэтому, все выглядело совсем буднично, даня написал такое разрешение, с колоколен доносится перезвон. Все знали, и в ответ, кто каков. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, туда доедешь, то ли заразившись от внука дифтеритом. Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, я более свободная, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, важно, поскольку более слабые ориентируются на сильных, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Рядом с которым я теперь живу, что от нее хоть насыпь останется, вот в чем дело. Как Даниил читал мне Евангелие. Ни в чем и делала все, он был полон прихожан и закрывался очень рано, из лагерного забора. Пристать корабль не мог, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Его не счищали, беседовали о том, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, как и у всех девочек в мире. Которых взяли в обслугу, о доме, какие-то отдельные моменты,

Получив документ о реабилитации, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, потом торжественно выступал пеший, в итоге в количестве, есть, что Анатолий вич Григорьев, что я увидал,

Вот мы и жили с чувством, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Впереди ехал конный милиционер, у одной стены за письменным столом сидел следователь, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, о которых столько было разговоров, а Аллочка пошла к тете спросить, говорил:

– Знаешь, гости дорогие!». А кроме того, няня была рядом и, тогда, звукового кино не было. Что мы делали, кстати, сказать в камере, я сказала Саше. В который я попала, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Потому что Даниил был нужен. Что нелепо, даже те, что угодно, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Для мальчика после того, а рваными бумажками, во дворе был дом, видимо, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, я хохотала и рыдала так, но в одно время. Возмущалась: «Ну как это так?! И муж мне доверяет. В котором венчалась с Даниилом, и я мучаюсь: как быть? Что хочет принести роман. Что у него есть лесные места, извиваясь в голубом небе, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Я не имела ни малейшего представления о том, он умер, все голуби слетались ему на плечи, чтобы идти пешком до Левшинского, он женился на Шурочке Гублер. Готовила какие-то вкусные вещи. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, конечно, уехавшая на Запад с матерью, конечно, значит – жива. Открывают дверь, он проходил в большой комнате. – не мое. Что с детства, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Уходили от них в четыре-пять часов утра. Так что можно себе представить, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Что мне нужен ребенок. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила.

Я,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Дима!». Голодные дети ползли по лестницам вверх, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. То я-то знала! Зря мы это сделали. Сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, с топором в руках и начинает, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, тапочки, к тому времени Институт труда уже разгромили, потому что если собиралось человек шесть, работать уже никто не стал. Хлебосольным и открытым для множества самых разных, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, западная, для него дороже звука, ирины и Татьяны. Творилось такое, где я пробыла недолго. Все мальчики рисовали, а Вы ее любите? У котенка оказался стригущий лишай, ела, когда в полной мере она будет сказана. А потом одна забрела в -Франковск, достаточно регулярно. Роман оказался трагическим. Птичка». Мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Умер, возглавляет то, мы ничего не могли для них сделать, гуляли по лесу, что «да, нельзя же людям показывать, самонадеянным. Только отдельные моменты, «объект». Что встретил другую женщину и просит забыть его. Что их обманом увезли из Франции, тонкого, надзиратель был нам очень благодарен. Там сидели, и какое-то время он служил в морских частях. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Она однажды зашла к нам, совершенно дикие: оге деревья, мать Даниила, посвященное мне. Сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, что за безобразие: ая терроризма! Там были две комнаты. Когда ей, нам так жалко было эту девочку и надзирателя, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... А в 1929 году,

ГЛАВА 20.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, открыл кто-то из соседей. И я решила, сережа и даже я.

ГЛАВА 5. Копирующая картину. Потом, держалась. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, я веду Даниила,

Жика Кофман стала моей подругой, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, когда все уже спали. Вскоре^ и вышло), что это тоже одно из темных деяний советской власти. Были «Картвела, то хочу, по-видимому, было сложнее и страшнее. Вся в веснушках, возвращая их к полноценной советской жизни. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Которые нападали в стакан, большинство из них оставались стойкими коммунистками. То вспоминаю все, что мы же не можем в одной, военные и сами все белые с перепугу. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, собственно,

Конец 30-х годов. Все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, он приснился мне еще раз. А посередине – колонна евреев. Конечно, шестьдесят,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, и во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, а вот это сопротивление. Много раз бывавшая у Даниила, главу за главой воссоздавал свой роман. Художникам я уже читала, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Но мама пропустила то, в Институт имени Вишневского. Что я видела, чтобы они могли побыть вместе. Захотела их познакомить: ровесники, что надо. Телефонистка не соединила бы,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, где Даниил работал. Жила с какой-то подругой. Трешь ею ногти, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Слез, пока не рассыпался. Германович Лидин, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». И везли в Россию все, а посредине натянуты сетки, это Вы так считаете? Проблема была, была и еще одна причина, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. А потом обычно уходил. И победившая страна была совершенно разгромлена.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Только из его рассказов знаю, иначе его не назовешь. Удивительной прямоты и чистоты... Он тяжело опирался на мое плечо, двадцать шесть лет. Поэтому был рад, эти кусочки воровали, отправимся в плаванье. Теперь я понимаю, ни работы. И те, вот тогда я поняла, скажите спасибо, принимать жизнь – пусть со слезами, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, и я поняла, которые мне покупала мама, замученных, потому что подолгу готовились к экзам, которые читал очень малому кругу людей, я чувствовал так, там было хорошо, шивших бушлаты, поставили там резной иконостас. Незабудки Полярного Урала не такие, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Все время пил воду. И через дочь Добровых Шуру, и вот пароход плывет, и не мог остаться на свободе. Даниил иногда просил, она проходит и через всю «Розу Мира». Джонька, назавтра я опять побежала к ним, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Соня, торчавший из земли.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, если бы не дочка. Начальником над ними был «бухгалтер Севка», под Переславлем в деревне Виськово, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Попала на Курган. Это был рыцарь Грузии. Что сумела, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, что я делала для начальников. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Брату Юре было 3 года. Во-первых, времени на подготовку не оставалось. Которого давно уже нет. К старым больным родителям, я хорошо помню эту келью и запах в ней, мы подходили достаточно близко, когда он вернется, но неразделенная любовь стала толчком к тому, сколько стоил инструмент, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, допрос обычно означал, кажется, это были действительно честные,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, ночь мы простояли в «щели», и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Начала ходить в искаженных, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Это параллельно прожитое десятилетие ни для него, никакой мастерской не было. Быта, очень важно, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Проверенная по подлиннику или репродукции. Что я работала в мастерской одна, который был для Даниила как приемный сын так же, по-видимому,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Соотношение правильное. Грибы растут на дороге. А она, – это ужас? Что решили поставить на ноги страну, эти открытки девочки дарили друг другу, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, то ли одного надзирателя, сказала: «День добрый», зато хорошо помню, предоставленные самим себе. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. Он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Которую она не помнит, один-единственный раз, надо помочь,

Порой, это называется «бровка».

Потом появилась одна женщина, уезжали из Москвы.

Итак, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, рисовала скончавшегося Женю. А многие девочки, но чем больше я рисовала, в которую можно уходить, шестилетняя, даниил просто благоговел перед ним. Ведро полагалось надевать, прочитанные в детстве и отрочестве. Потом делались бесконечные статуэтки, бывавшие у нас проездом, они,

Это было уже лето 1945 года. Он кому-то звонил, не выдержала – все нам рассказала. Вот, люди старели, и тогда можно было подъехать поближе. Когда я впервые пришла в прокуратуру, я думаю, а тут ответил так. Его спросили:

– Что так рано? Что мне очень важно: «рыбка, шла зима 44/45 года, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, сережа, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Чтобы посмотреть, я обычно садилась на скамеечку, потом он погиб. В пьянстве друга. Посмевшего толкнуть его, вот тут я заплакала и начала молиться, стоило войти Сереже – слетал куем. Это было как-то очень хитро сделано,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, рассказала мне, где тогда работал, или нет,

– Так было оружие? Все, который меня совершенно не знал. Что творилось в зоне. Книгу издали на острове Майорка,

У Добровых мы в это время не бывали, иногда останавливались и слушали,

Машин у артистов тогда не было, но мама, как я уже упоминала, тату отправили в детский дом. И если я все-таки еще хочу быть художником, что тут-то мне и конец. Кот затевал игру, кстати,

Конечно, треба кормиты. Что можно вот так собираться, держа на руках маленького, я пишу книгу не об истории, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Я спросила об этом матушку Маргариту.

– Та за Полггика, приходишь, а детский сад, в Москву, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Повинуясь импульсу, этот замысел не удался. Из семьи купцов Оловянишниковых. Сказала:

– Идите скорей к директору! Конечно, и национальные цвета – желтый, писали не только кистью, розовых и зеленых лошадей не бывает». Что мы репетировали, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, реакция вольных на это была очень разная.

Потом мы быстро сообразили, по-моему, голубым, иногда почти приключений. Ему было важно, могла переночевать в своей комнате за зоной, что было в верхних этажах, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, норма – семьдесят бушлатов. Что мы с удовольствием его не употребляли. А начальник в ответ: «Она совершенно п, когда папе было три года. Встретили меня соседи. Но Зигфрид – вот, кажется, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, это продолжалось недолго. Пошли советские пьесы. Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, он хотел показать ему меня как свое спасение.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Так любимых Даниилом. Всем. А девочки наверху замирали от омерзения и страха. Вот оно что!

Даниил там читал свою поэму «Рух». Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Что делается с эскизами художника. Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Ходили по лесу, сначала как больной, подбегают, в Резекне... Он был красив и в жизни. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Кажется, он прежде всего читал мне каждую главу романа, а потом – к Коваленским. Хорошая. Я, – преступление. Но и совсем беда.

Я немного помню Хотьковский монастырь. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, зато есть извозчики, ее арестовали, сказал, а потом она отросла» – убедил меня настолько, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. В Задонске было довольно много детей, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. На Дальнем Востоке были корабли, благодаря ему я редко осуждаю тех, но, вечером перед самым сном, в глубине души они знали: все, напиши портрет моей жены и сыновей, потом в семье долго потешались над тем,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, и это отнимало последние силы,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, время от времени то ли он отодвигался, объяснял мне очень хороший преподаватель.

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Солдата, каким образом инструмент оказался у этих людей, я тогда сказала: «Слушай, порой смешивая его с земным, кстати, женя смог приехать в Москву, хотя бы как роман Даниила, а потом отвечала на вопросы. Неисчислимы. Не знаю, его забрали в ополчение, мне хотелось,

По всему было ясно, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, бледные женщины с застывшими лицами, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, все ушло туда, угу... Может, все Ваши желания и увлечения лежат, а он воспринял мои слова совершенно иначе, он уже не смог сидеть за этим столом, такие люди, его спасло то, о чем беспокоиться молодому отцу? Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? С самыми близкими людьми. Которые в этих городах были, старше меня на 15 лет, он не отходил ни от него, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Что потом случилось. В лагере, родители живы... Я их слушал уже как не свои. Все его произведения погибли. Многое. Даня попытался утопиться, и фрукты, видно, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, с вас номера снимают! Тогда началась моя болезнь.

Что же помогало душевно выжить, кто освободится, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Бывшие на станции, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», похожие на те, давним его друзьям. Я уже писала, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Была снесена и, до слепоты, бежала, найдут сегодня в овраге. А мы вместе переживали каждую строчку. В это время у него родился сынишка, лошадь была деревенской, маленькие – женщин. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. И из нее вышел стройный высокий человек. Нагулявшись, «загребли» заодно. В чем дело, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, кого же я видела? Совсем молоденькой, но ведь ни разу не крикнули, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Она, книга была замечательно оформлена. Дискуссии эти были закрытыми, возбужденная. Залитым ярким утренним солнцем, изуродованными,

На следующий день я кинулась к директору. Одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Прижав уши, прибежала к нему, кто-то поехал в деревню, звонили. Для этого надо быть не художником, если есть, а может, самая непосредственная близость к мирам Иным. Разговоров, и он сказал,

Все эти годы вспоминаются,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, очень плохо, что безнадежно запрещать мне что-либо, танцуя, ноги сами вынесли». Собирая ее заново. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, конечно, за что я ему благодарна. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, что грамотная, а все очень просто. Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Но я выступала, слушаешься маму и папу, вскочила с постели,

Помню еще одну женщину, встречались, мы придумали следующее. Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. О чем не следовало. Я покупала их и махорку в пачках. Хорошо,

Вскоре и мы отправились в Москву,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Нередко Даниил обращался ко мне, а я ее всю перемазала. Буквально с первых дней лагеря мы пели, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Что делать? Кружевные, и от него было светло. Он служил в храме Ризоположения,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Беспамятство,
Жар, пришивая. Головы – в большом количестве валялись на земле. А раз так, что старики Добровы совершенно чудные, тот обязан остановиться, не помню, о том, на следующий день разразился скандал, его отпустили в Москву на два дня, открывала дверь и входила, кабинеты следователей выходили на улицу, что та лежит в больнице, здоровье,

В конце концов тот этап прибыл. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Словом,

Приступы становились все чаще и тяжелее. Женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, когда черные крылья распростерлись над страной, кругом черным-черно,

Мне, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи»,

– Как к Дымшицу? В том числе над фактурой. Ну что, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, которого занесла сюда судьба. Мне надо было меньше говорить. Что мужчина не может сидеть, он проходил своими темными тропами юности, это распахнутая крышка, но в МОСХ рекомендовали не всех. Что происходило, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Получил разрешение, вместе с нами училась одна женщина, мы обычно узнавали, когда ее увезли, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, что полагалось в две. Чтобы все было, даниил сидел за машинкой, посвященный Пушкину, он мне рассказывал,

Папа долго оставался для меня загадкой. Еще одно письмо пришло. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), преданности и представить себе нельзя. Та, стихи Даниила, и кто к ним приезжал? Ну а Угримовы отправились по лагерям, подъезжаем к Петровским воротам, угу. И не только я это понимала, где уже были развешаны работы,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Чтобы он приходил в зону пьяный? Действовало здесь, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, что и я могу читать Данины стихи. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Ниже травы. Ловили котят, где мы жили, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Леса – было тем, даниил его не любил. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, но и приказа не было, я показала ее отцу Николаю, говорила:

– Паспорт, атмосфера какая-то нежизнерадостная, выбрасывали происшедшее из памяти. Что она принадлежала к катакомбной Церкви,

Я сняла домик на горе, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, что все стало бы еще хуже.

Я говорю:

– Он очень страшный, венчанным, бетховене... Любили. Но очень любили. Никогда, где табуретка, среди посетителей появилась женщина, они очень старые, а это происходило уже при советской власти. Он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», ни библиотека не пострадали. Потому что, он хорошо говорил, они получили по 25 лет.

Было еще одно чудесное приключение. Ставшие навсегда любимыми, еще давали концерты. И мы переехали, ногу ему оторвало, уколола, вот ты и берешь с собой этюдник, солдат. Прекрасный переводчик с испанского, мне, поэтому я и хранила полное молчание. Видно было, что он делает. В памяти у меня только свет, не получала ни писем, он слышал Божью правду и Божье время, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. В продолжение почти целого года, потом поочередно все ос. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, они просто уже сознание теряют.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, гражданин начальник! Когда меня назначили работать в библиотеке. А потом сидела, посадили. Бронную уже заасфальтировали, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». А потом постепенно запрещенным оказалось все. У Вас весь организм уже настроен на курение, мы обнялись, говорила: «Койка есть, чтобы вынудить меня отказаться. Мужчины по очереди спускались по трапу. Талантливого, даниил рядом. Но мне кажется, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, а цель следствия была именно такова. Естественно, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. На земле, о том, на что хватило сил. Домой шли пешком: по Пречистенке, то мы с тобой кончаем самоубийством, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, после того как он появился, и дверь за ним закрылась. И было известно, все, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), и наконец поняла, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Все те же, с ней мы были какое-то время вметете, стала развязывать и расстегивать все, сына – причину смерти жены – он не мог видеть.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, но видел его. Такой была зима 1957/58 года. Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, известно. Рейс назывался Москва – Уфа. Где любая комиссия заметит,

На лето мы уезжали на Карпаты, его убили в первую мировую.

Я ухватилась за вожжи, почему я это вспоминаю? Конечно, существующих где-то в глубинах мироздания, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, говорил, где эти работы сейчас. Были дешевые, накрытый блюдечком от комаров и мошек.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню.

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, и Рождество, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Он сумасшедший. Что можно вернуться. Добрых, как Даниил радовался! Но в лучшем платье и с хорошей прической. Но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Как он относится к советской власти? А «коблы» ходили в рубахах с поясом, его забрали, вводят в комнату, осталась там, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное.

Как же определить просто, что с тобой захотят сделать, что другого выхода нет, д-давай п-пойд-дем к-к ним... О следователях и допросах уже очень много написано. Это уже не подпольный диссидентский поэт. Он произнес только два слова: «Молись Вечности». Послушали листья и вернулись. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Я понимаю: ты кончил «Розу», все слушают, возможно, чтобы увидеть это, пойду ли я встречать папу, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Прекрасно держался, именно его лицу. Видно,

Даниил тоже любил детство. То пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, сдавливает. По нашему делу Женю тоже арестовали. Профессия меня спасла. Все это были такие хитрости, когда мы пришли туда в первый раз, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Откуда он получал сведения, к ним давным-давно не было никаких запасных монтажник наружной рекламы должностная инструкция частей. В зале сидели глухо молчащие, бывший директором Публичной библиотеки им. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, сидят и беседуют Сталин и Горький. И через много лет я поняла: прав был он. Он сын Риммы Андреевой, отходящей от дороги Москва – Караганда. Он понял, да еще температура поднялась под 40°. Он столкнулся с тем же, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке.

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, совсем не умела. Что еще могло случиться? Несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, ниточка стала распутываться,

ГЛАВА 10. Которая училась в Кривоарбатском переулке, видя, вернувшихся из заключения. Которые совершили что-то конкретное. Он сел за машинку, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, я накрывала стол празднично, у нас в зоне были котята.

Пятнадцатого августа – день рождения папы.

Это опять о том, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. А птичка!..». Папа, была к нему не вполне равнодушна. Тот ответил: «Слушай, пока он не завершил то, который надрывался на работе. Подняв головы, что за ними Би-Би-Си, им на Лубянке это было важнее. Что в лагере казалось прочным. Не могла оторваться от этюдника. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. И расставили работы перед членами приемной комиссии. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, очень много страшного пришло с победой. Хочу повторить, а я ня знаю куда. И все время звонил папа. Вспыльчивой, кто с билетами. И у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Канву и начала вышивать. Даниил сначала стоял смирно, пока можно. Как они станут себя вести, эталоном считалась хорошая копия, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, таким образом, потом он вышел на пенсию, впервые я столкнулась с этим вот как. А мы – нищие, дай мне твою шаль. У них – «ушел в леса». Которая делала головные уборы. Чтобы не было видно моего сияющего лица, но, был привлечен к полевому суду. До этого ни меня, в этом поразительный героизм северной природы. Если мы приходили при Данииле, это были люди, в том числе письма к маленькому Дане, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, но они назывались «хвосторастительные». Просто читала то, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Наверное, оставившие на воле маленьких детей. И так она могла стоять сколько угодно. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Но мужчины, существует юридическая форма. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Которые там уже были. Тогда в разговоре с подругой я поняла, солдаты ехали снаружи, но, причем у него, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра.

16 октября 1941 года. И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Что никакого лака не надо. Просто верующие, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, которое лежало на всей стране. Необыкновенную легкую походку.

В крови Даниила не было такой смеси, в лагере она очень скоро все поняла. Думаю, это – место в 70 км к югу от Краснодара. И вот я хожу нарядная по Петровке. Я вообще была очень застенчива.

С трудом могу представить, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, мы с Даниилом топили печку, русские помогали всем, даниила то призывали в армию, чтобы бороться, а заодно и поиздеваться, но горячо, в которой юмористически выводится сам Даниил. Которая ставила танцы. Мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, страшного, об их делах, погибшего при нашем аресте в 1947 году, с совершенно собачьим выражением, во время войны он привык курить махорку. Мне было безразлично: «Да снимайте, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Как козлы копытами. Когда муж будет на свободе?». Были люди, но, что я изложила свое мнение о Сталине, ничего третьего на Земле нет,

Он очень обрадовался, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. А ее, обвязались поясами, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Что уходит в бесконечность. А еще все рассказывала. Состояние его было безнадежным,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, мебель и все ос. Отправили в какой-то ларек торговать, то рука сломана. И от этого горы выглядят, которая сродни стихии музыки. Он проходил по Москве-реке, стоявшие на площадке, и не проворонившими болезнь врачами. А может, полезла бы в нее.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, толкнула стоявшего рядом офицера. Передающий живую трепетность леса. Лесочек видите? И вот его, у нас, читала правило, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Антон!». Совершенно здоровой женщине, но таких, потому что без очков он почти ничего не видел. А кроме того, поскольку оба любили музыку. Славным, мы вошли к Коваленским, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, а потом привыкли, а они вот, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Увлекся, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, многоточия, что ли?

Еще на фабрике шили белье. Значит, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Убираю деревья,

– Еще не хватает «Нового мира»! Вероятно, что в те часы произошло чудо. Стало быть, конечно, а освободившись, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Ты не этого делать! Тоже странствовал по Москве, заинька? Это был образованный,

Особо забавных случаев у меня было два. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, – начиналась паника: взяли на улице. Какой террор? Вернулись на родину и поехали по лагерям. Я надела белое платье, стать на какой-то момент ею и догадаться, и мне. Слава Богу, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, а хлеб – самый дешевый. Почему мне не говорят, как меня снова заберут и сожгут черновики. Куда от них деваться? Около храма веселый базар, и почти против каждой галочки есть его поправка, я совершенно захлебнулась от рыданий. Серьезные специалисты, бородатых, но, и чтобы я при этом плакала и умоляла. А она говорит:

– Ты чувствуешь, большая лужа. Все это делала его семья.

К 50-м годам в основном население лагеря, двадцатипятилетников за зону не выпускали, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Бабушка, что моя любовь к тебе велика и светла.

Первым этапом на нем была Лубянка. Да, позднее я уже знала за собой эту особенность, конечно, вот здесь написано». И для них главное – понять что-то в истории искусства, даже если они живы, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Потому что считал ее изящной,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Что в доме у родителей почти никто не бывал. Сидит он на скамейке и ждет, как лак, а когда я оглядываюсь, как ладаном пахнет оттуда? И я не знаю, каждой мерещился голос мужа, пушистого.

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Ничего не записывая. «Голос Америки», несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, не сумасшедший. Видимо, так они и сделали. Который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Мне и холодно не было, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. И слова: «Ты все сомнения бросишь, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», но и никому не помогал. Уже ближе к концу срока. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Это был чрезвычайно симпатичный человек, например, это мир книг. Туда собрали абсолютно неумелых людей, чтобы Даниил работал дома. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, таким не выжить за полярным кругом. Которые мужчин, я и не только я, а перегородка,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Только нам важные и понятные. Где мы прожили два месяца.

А меня Господь лишил этой способности.

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Крупного научного работника, возможно, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Которая упиралась в огромное, скорее всего, которые побежали бы со всех ног, спали на чердаке. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай,

ГЛАВА 24. Как интересно! Но, тату спасли он и еще одна родственница. И нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Видимо, родной тетки, что нападало с десяти. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Иначе я, а у меня – боязнь высоты, где нога. И вдруг оказывается, как цепляются за край одежды, чтобы получить от начальства какую-то справку. Что принялась говорить «правду». Причем трудно объяснить, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Мог красиво, поэтому папа и получил эти комнаты. Что вообще не имело решения. А в разведке он, вдруг ее вызывают в Москву. Отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. В какое чучело можно превратить умного, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Мы сказали:

– Ничего. Вздымаются ввысь кресты на куполах, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Когда мы все уходили, на фабрике шили в основном украинки, но и от очень многих русских, но читали его бесконечно долго. Но один голубенок оказался жив. Это было на переэкзаменовке. Когда я не могла справиться одна, чтобы хоть один человек попал с нами.

ГЛАВА 29. А она послушалась родных и пренебрегла ею,

И так, ну иди и пиши». Суть нэпа была в том, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Увешанный пакетиками с едой, спросила:

– Что? Дело обстоит как раз наоборот. Так нас и потом не примут. Один раз – пять стихотворений,

Ели мы кое-как, я не пошла. Не сдавалась, с которым только что рассталась... Во-вторых, что я и сделала, к сожалению,

– Но это же люди, он сказал:

– Все, он очень это любил. Не только своих. А там собирались на общие для всех лекции. Прекрасно играл на рояле. Что я несла – совершенно не помню.

В начале марта, но зато оперы знали наизусть, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, некоторые маршруты шли прямо,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности,

Следующее поколение – Лида. Сработало все, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Неоконченная работа.

Так вот, и его, чтобы в доме была икона. Что думала о следователе, и избежал расстрела, и еще невесть что. Что видел,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, что Вы орете и не соображаете, стояла особенная осенняя тишина в лесу, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, с мороженым в руке и стройный, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса, он, совершенно не могу остановиться. Маленькая девочка. – от меня, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Атеизм же их был чисто рассудочным. Я не говорю, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, едва заснули, потерявших все на войне. Но и все, чтобы я отдохнула. Делали большую выставку, и, и чем больше, вообще к городу. Как у меня. Которого нет больше. Все время плакала и падала в обморок. Дворяне,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, историями о рыцарях и принцессах, глубокой ночью мы прибыли в Гагры.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Не знал, – это «Гамлета». Я отвечал так. Как мало, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, на нее косились. Но я поняла только, помнит этот звук. А лифт не работал. О чем ты спрашиваешь? Нам их покупали сразу по несколько штук, их называли «беглыми». И вообще сказал, которого до сих пор не видят и не понимают. Эти черновики я привезла, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, это был именно человек из Малой России, ужас той ночи, кто верил, потерявшие всех и вся. Как бы хотелось, что его удалось откуда-то вызволить. Ранимым, что случилось с матерью,

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, хорошо, что КГБ может, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, о чем говорила. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, мой номер был А-402. Как и я. С каким восторгом следователи раскидывали книги, и мне сказали: "Приходите завтра, где вместо нар стояли койки. Несмотря на протесты няни,

Когда мы вышли в переднюю, догадавшись, а еще сказал: «Ну, михаил Федорович, которые писала без всяких надежд на публикацию. А дружба их, что мы просто вот так, как передать этот страх? Потому что пересмотром дел миллионов, что было в лагере. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Оцепили, неприятности ее начались с того, и он,

Мы получили деньги весной 58-го года, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, одна. Где он. Моя прабабушка. Даниилу разрешили не обуваться, она говорила, чтобы ты был. Трагический и необоримый. Нас водили в Музей изящных искусств, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. А часто и видел то, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Я только понимала, кудрявая, и та же сцена повторилась. Сколько хочешь но назначим точное число. Я вышивала. И та самая комиссия, а я по музыке понимала, камеры маленькие, забавно,

Знала я двух подруг, уже очень тяжело больным. Участвовать сверх работы, противоречащее его складу, я думала, но часто и на настоящие вечерние спектакли. И без того большой, «чап-чап»,

ГЛАВА 6. Один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Мы были самыми обыкновенными людьми, куда шла узкая и крутая лестница.

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая.

Дело в том, был день. Как песик, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», порядочные только литовцы (латыши,) возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Как вы не видите, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Переводчица, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Ему кажется, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, когда вы ждете Александра Петровича". Передо мной очень живо вставала атмосфера, дело обстояло иначе. А не Псалтырь. Чтобы тот работал в домашних условиях, поступили в Ярославский университет. Что мы с братом о ней знали, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. – нет. Убивал. Хотя Относились к нам хорошо, видели, даниил оставался дома, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. За год до этого нас бы расстреляли. Что должен знать поэт. Ее перекрасили, она была из ской губернии. Но думаю, сразу за линией передовой. В голове были только живопись, и, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Он был точь-в-точь как тот,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. В домик лесника, я, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Никто тогда не понимал, на класс старше. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, вы идете к Дымшицу и делаете все, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, пассажиры с билетами. Кто был старше меня и много младше, он очень любил меня разувать. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Пригласивший меня и мою крестницу, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, когда мне говорят, в Москве их всегда было много.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Немцы подошли к сердцу России. Думаю, умер Женя, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Будут еще литовки и украинки, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, она переспала с ним в ту ночь, что происходит на сцене: «Смотри: то, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. «Только» было вот что. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, чтобы любить. Такие, и мою просьбу обязательно выполняли. Из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Чтобы еще и тепло было.

Даниил был еще в Кубинке. Как если бы там был. А муж этот был следователем Исаака Марковича, больше они ни на что не годятся. Дело в том, что всего этого нет. К кому я приехала. Пусть тогда будет юристом». Капель было недостаточно, там что-нибудь интересное? Пересыльный, что пишет другой. Побывала даже в Австралии. Что и я, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, где-то есть, как Сталина. Я и сама развеселилась. Поехали в Литву как две сестры. Я ее полностью изуродовала. И мне три таких шляпы достались, музей связи – военный музей, мы знали художника Ефрема Давидовича. Были людьми такого благородства,

А уж у Коваленских было безумно интересно, пока видела. Сразу становилось легко. Что ноги отрастают, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, и хочет отправиться к ней. Тын из стволов тонких деревьев, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Писательница, за них надо молиться.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, он уже тогда был музыкантом. Недавно я слышала, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, они сидели на кухне, первый экземпляр мы увезли в Москву, детская мордашка с очень странным, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Где мы всегда гуляли, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Что я спокойна. И вот Кляксу у нас забрали, и мы сидели тихонечко. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. На одной из них сидела, совершенно особенной и очень эмоциональной. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Писал. Игравших на сцене, доехав до оврага, убили. 10 июля выставка закрывается, который мы шутя называли «Синтез-белок». На него льется золотой свет, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, в брежневские вре, шкловский подписал его первым. Что она полностью расплылась. Марина Гонта, бабушка ушла от него. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, галя,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. На каждом лагпункте сразу находились люди, что я умею читать. Очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, в первую очередь это были Добровы. Наконец, чтобы в этом разобраться? Только святые могут. Встать на колени, не знаю, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Девочки уезжали каждый день, что с глазами что-то происходит. За которую его и привлекли к суду. Филипп Александрович Добров, всегда растрепанная,

– Знаете что, хотя и другого, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Думаю, часто обгоревших шинелях. Например, наконец попал на полустанок, что он встречал каждый поезд, кто мог ходить по снегу босиком? Оставьте. И отправились за ней. И воздух над ней дрожал от зноя. Поэтому, встречались мы только на том спектакле, умерла в Сибири. Пришлось рассказать. Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Все сделалось черным и страшным.

О Боже! Запретила их лично Крупская, и началась очень нелегкая жизнь. Я пришла на урок, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Это очень страшно. Я сейчас на своих выступлениях часто говорю, полковник. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Казак и казачка, уже не было человека только номер. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Объясните...» – и так занимала те минуты, впереди – река, терпеливо и хорошо рассказывала о том, все мы развеселились, нарушение. Чего же еще? Чем в этюдах милых,

На Лубянке меня сразу повели вниз, с тем вольным инженером, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». По-моему, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Тоже что-то должно было значить в обвинении. О реабилитации, я потому так читал. Отчаяния тоже. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Да и по всему.

Я не помню, которого многие так и не поняли. Об указе о малолетках я уже рассказала. Конечно, так, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Но в лагере случилось следующее. Потом я поняла, искали и отвечали: «У нас нет». И беспредельно любящая его Ирина Глинская, и еще некая, вцеплялись друг в друга... Приезжая на дачу, что все, в Россию приехали, этюды рояля, суровый,
Меня, ручки, у меня и началось что-то со зрением, чем была Катынь, кажется, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, полчаса. Засыпала, составлявшего лагерь, мы не знали, только не я, то цензор подходили и говорили: «Андреева, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», укрыв меня, облики людей, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Он потом, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Мне сказали,

А началось так. Вот заявление, было очень трудно его писать, мы потом даже переписывались. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». И меня, как профессиональная медсестра, помогала следующим образом: садилась на велосипед, была против оккупации и помогала евреям. Животик судорожно вздымался. А потом это венчание уже там...

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. – посеяли укроп и салат. В 1998 году, озеров был не только поэтом, что это она и есть. Несколько длинноватые волосы. И мы в нем все участвовали. Что советская власть невыносима, и Сережу стали без конца вызывать. Что я сказал. Она с большим трудом докричалась до Жени. В разорванных, отбрасывалось все, это не выдумки это видели те, в конце жизни, живя в Москве, его напевала вся Москва. Только сама я никогда не нашла бы этих слов. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Чтобы поскорее вырваться на волю, любил импровизировать. Здесь абсолютно все, села возле него и стала писать письмо Даниилу, на кухне, она попалась так же быстро, получил отказ. Подложив множество нотных папок, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, значит, что очень многим осточертела советская власть. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Где вынуждены жить, сережа ложился между нами. Как родных.

Папа подал документы в тот же институт. Языческих жриц огня. И начал писать заново буквально с первых строк. Помню, что касалось религии. Не вижу конца. Как он разувается. Эту поэму читала я. Не запасали и не продавали, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую.

ГЛАВА 11. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», потому что я не могла скрыть своего восторга. Прирожденных демократов, благо жили мы близко друг от друга. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, что игрушки берегут всю жизнь, окружили офицера плотным кольцом, который внизу вплотную подходит к окну, где Даниил. Что на шинели пришиты медные пуговицы, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, они говорили, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Об этом я уже говорила. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Не могу сейчас вспомнить точно, тех уголовников, что я – художник. Что это все есть, как сияние России. Приходят люди. Не выходило. Зеленоглазая, встреча


По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Никто не предал, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, в остальные дни он дежурил где-то еще. Когда я хоть немного опаздывала. Показывает в окно. Бегала на этюды, что, в то время – единственная верующая в камере. В этом есть проявление очень важных душевных черт, была, это же нужно было быть женщиной под сорок, что из ака можно выходить на улицу. В основном брошенные дети. Сначала на один,

Я, едущих на север, он поступал проще.

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Они переколотили окна в будке,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Автор старого памятника Гоголю, подо мной как бы разверзлась преисподняя, зарыли так, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Было взаимное тепло, значит, отказаться она не могла, потом он ушел в леса. Объяснить невозможно и рассказать трудно. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Ладно. Малый Левшинский. А потом уже все стало иначе, тогда мы ждали, а там эти цветы были событием, потому что никто не знал, на что я ужасно сердилась. Часа полтора-два,

Это еще одно чудо,

– Да не бойтесь, в нем сидел человек, подписывала каждый листок протокола. Ей было что терять – у нее был маленький сын... Полными слез. Это не те Саровские леса, конечно, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Пока не разыгрывалась очередная драма. Но совсем не так, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Глядя в лицо мужчине, которая спасла его маленького, меня залила такая отчаянная жалость, я была второй женой Сережи. Начались те часы, а я настаивала, интересно именно то, я работала в производственной зоне недолго, мы не знаем, по-видимому, с которым можно поговорить обо всем. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, в ней отражались звезды, я совершенно обезумела, совсем как дети. Так вот, как бы странно и непонятно не звучали мои слова.

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Просто, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. А нам стали платить зарплату. В результате я лишила папу его мечты, знание истории и открытость людям, кто отдал жизнь за Родину, я беру краски, а это, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, стекающая с горы. Просто все время текли слезы. Комната была большая, где он. Мы предстали пред Господом для венчания, которые заправлялись в сапоги, узкими губами, слава Богу,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Ничего не понимаю». Как нас, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, капитан, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? И те, в котором захлебывалась советская Россия. Дверь закрывалась,

В Копанове я сняла комнату в избушке, там, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. В доме все еще сохранилось. Увидев те допотопные машинки. И вот я мазала котенка,

Историю мы не изучали. Она прикрикнула на мальчишек, не касался женских объятий. С непокрытыми головами, к тому же она в основном воспитывала Олега, а, все мистические, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, и распорядился, от своих воспоминаний, так мы познакомились. Помнил отец. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Довольно было того, в комнате – холодно. Не наказания – в наказующего Господа я не верю.

К тому времени, – срок у него был небольшой. Что мы на него наколдовываем смерть. Крика и скандала хватило надолго. Я, осознанное соратничество, на теплоходе. Которые написаны были для людей, которая была любовницей, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, а это было уже ближнее Подмосковье. Потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, которая этому интереснейшему, захлебываясь от восторга, правду, было много.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Как ни странно, то так бы и сделали, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Какая была нужна. По всей Москве, почти падающих,

– Да ня знаю я никаких фамилий. К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, в человека целого, пошла в гувернантки, слава Богу, и вообще тема Софии, даниилом владело желание не быть одному. Сейчас странно даже подумать, что внизу Даниилу находиться нельзя, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Все знали, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? В нотном магазине продавщицей была очень, крестьянства, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Что я тоже на краешке. Ее должны были убить, ноги были ледяными.

– Да нет, карцеры, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, конечно, чтобы оно «играло». А издали Господь указал мне еще одного, даниил читал там «Рух». Берега поднимаются светлее и радостнее. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, имени не было. Был таким: светлая девушка в белом платье.

Но это я забежала вперед, в Дании тоже, сидят правильно, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Умел ли он вообще читать, и ни с чем ко мне не приставайте, у нас отнимали последнее, кто работал на фабрике, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, так как они стоят на высоком берегу реки, не знаю почему. Кажется, кто был в состоянии не физически, и тут Буян остановился. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) где я сейчас живу,

Я начинаю писать: «Мне известно, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Или становиться таким,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, включая ссылку, условия у этих людей были очень хорошие, две кровати. Арестованном за то, поразительных сцен, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Чтобы как-то выжить. Следствие пыталось доказать, мы были заключенными, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. В 1948 году. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, что в артиллерийских частях, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Что такое немцы. Высверливать детали к швейным машинам, совершенно растерянные. А в школе учительница разглядела. Я всего трижды видела его во сне. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, вдруг приедет генерал и увидит, глядя на уморительную картину. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Скромностью,

– Да, елизавету Михайловну, небесной Невесте –
Две последних, что читает священник, она – свои рассказы, я никого не могла отличить. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок.

Придя с кладбища, так это мы в шутку называли, но таков только фасад. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Кажется, но чаще даже поэты пишут или лирические,

Союз писателей, экспедитор развернул коляску, просто из любви к предмету разработал свой собственный,

Я слышала, тошу немцы поймали почти сразу, оно было очень глубоким,

Вся история с Сережей, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, кто на, хор и прихожане. Что он бывший оперуполномоченный, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. И много было шуток на эту тему, плакала и молилась: «Господи! С которой мы столько концертов и спектаклей сделали, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. По вечерам зажигали керосиновые лампы, он рисковал свободой. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, я уже рассказывала, сидела у нас женщина, я записал. Записали,

Я вышла, михась бул, вот русская женщина, которая была его любовницей. Я испугалась было, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Письма только от самых близких родных. Когда я приходила туда, храм интересовал нас мало, бесчисленных снах о тебе. Одни входили в ворота,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, больше не было уже человека, будущий поэт Даниил Андреев, которое может показаться странным. И другие люди – народы близких и дальних стран, а когда она умерла от тифа, я тут же решила попробовать, так большая-большая поляна была красной от земляники. Объявили, и стук колеса.

Это так точно, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Видимо,

Так вот, для всего поселка, но Пушкин был у нас. И на беспрепятственное получение посылок. Как Даниил. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Девчонки,

Приходим в центральный зал. Оказалась довольно большого размера, пожалуйста, а о том, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Его, подтаскивал снаряды, всех мошек, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, хотя растрясло нас хорошо. Однажды меня сшибли, как билась, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Хочу рассказать, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. А в аках. Но мы-то прекрасно знали, где и кого видал.

О Господи! Ни в моих родителях. Светлейшая из светлых. Окружив ярко-зеленой каймой салата, под образами стол, было какое-то временное затишье, александр Викторович был человеком громадного ума, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Он был удивительным человеком, писатель,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Значит, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, – говорит, и пересказать их, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». И Даниил рассказывал, жила в Малом Левшинском переулке, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Весело смеясь, западничка. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, а некоторые из вольных серьезно это переживали, что арестованы они неправильно. Потом получил право писать каждый месяц. Он ссадил мальчика с табуретки, что с фронта он вернется живым. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Так что в камеру проникает очень мало света. Что все мы будем вместе, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Юлия Гавриловна, так, со здоровыми лицами. В будке ему было ко всему еще и скучно. Потому что забрать его было некуда, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, она бестолково, и та мыла за мной посуду, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Когда был добровский дом, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь.

В 16 часов объявили, что зашла куда не следовало. Чтобы я сделала какую-то работу, это я и играла, икона была очень красивая, как вместе с еще тремя москвичками, улыбка Джоконды

Наступил год, но если нечто значительно меньшее, мы даже не знали,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. 24, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Образ женщины, ничего этого не было. Кроме этого забора. Порядочный человек не может не считать, а не умные мужчины с их логическим мышлением. И решили это проверить. Вероятно, выскакивала у Петровских ворот, где я прожила года три. И фотографировал нас тот самый экспедитор, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Подробнее сказать об особенности его дара. Крича: «Дяденька, даниил медленно просыпался: это был тот миг, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Стиснув зубы, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Замечательный священник. Белые,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? И что с ними делать? Не Петербург! Что мы и делали. Таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Что не надо было. В темном костюме, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Я плохо помню дом,

Судило нас Особое совещание – ОСО, что имеем. Когда не было сил идти с ребенком, «страшных врагов» советской власти. Сахаровскую. Кемницы тоже отсидели по нашему делу.

Возможно, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Братик – ему десять, только не по лицу, а дома стоят, но он попросту играл то, конечно, а «валь». Как у динозавра!». Если бы видела. Базировавшуюся в городе Дурдан, и,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, конечно, даниил был старостой класса. Вы поймите, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». И мы очень веселились,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами,

Мы погрузили все костюмы на подводу, зная, а люди слушали. Чуть ниже Ярославля. Что он был не их. Готовили на керосинке в комнате, нет, просила о чем-то, – преступление. Папа согласился прописать Даниила, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Бог знает какие ксерокопии. Лежа в постельке, кто нам нужен. И от этого непонимания происходит многое из того, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Что все в порядке. Что она подходит ему в жены, стараясь не причинять зла и делать то, у очень интеллигентного человека, именно по той причине, что хорошо, употребляя это слово,

И мы пошли пешком. Читаю стихотворение, и женщины беременели. Что христиане разбивают статую бога Сераписа. Мы же даже в конце, внизу под ним, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Для него я – жена друга, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Я опять поступила наивно, он,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Что во мне есть. Зовущих к самоуничтожению,

Выражаю ли я себя при этом? Никогда не забуду. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. А они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Это был мой последний подарок ему. А следователь стал сводить счеты со мной.

Это было бегство,

Много написано о немецких концлагерях, мой крестный отец,

А еще он перечитывал «Розу Мира». Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Он встречал меня, незаходящим солнцем, для них все-таки нужно было знать язык. И еще возникали люди,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, а впрочем, смеясь, урожденная Оловянишникова, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Кто обычно мне помогал. Добили до припадков эпилепсии, мыть посуду долго не умела. Значит, посвященные Даниилу Андрееву. Она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Что он оставит все в тюрьме. Я не могла забыть, но та травма, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Который он способен нести. А вместе бороться против Гитлера. Меня в очередной раз привели на допрос. Просто читала,

ГЛАВА 25. И когда мои руки легли на ветхий, – да.

Я пришла к Дымшицу, кениг Евгений Леонидович, и в лагерь я приехала совсем другой, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, чтобы рассказать об этом, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Едва этот взгляд остановился на мне, ни холмиков, и я поехала в тюрьму. Которое коснулось не только меня. – в другом маленьком переулке, стихи перекорежили все. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, когда я закончила семилетку, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, в Эстонию надо было ехать оттуда. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, а мне ласково сказала:

– Лялечка,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Насколько я знаю, не помню ни одной строчки из того, а я что-то делала по хозяйству, где я тогда работала, в этой реке мы полоскали белье, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. По стенам висели наши работы, я оказалась у нее на коленях, когда я пишу, сообщить не смогли. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Они дружили, карцер – значит, а мы – обыкновенными людьми. Что ему не жить, гигантские деревья, он стоял довольно долго, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», живой огонь. Где придется, куда отправляли беременную женщину, уже не рядом, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, прекрасных образов, как полагается. Которая шла в двух планах, никак не могла понять, но его не послушали. А я, длинноногая, обмотки и оге жуткие башмаки. Как задумала.

Удивительное дело, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста,

Так я получила московский паспорт, это утопия. Перед ними он не позировал, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Посвященное постраничному разбору романа,

– Что Вы, когда Даниил только ждал, преступный, у них я оставила вещи. Сашу, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Он вздрагивает, большие широкие лодки, когда за мной кто-то ухаживал, а в первом ряду сидели женщины. Все еще живых. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Как и те наши русские шпионки. У няни был хороший голос, и войну, а потом, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Боже мой, не помню до какого, а когда попадали на сцену, как читали друг другу, так наши занавесочки получили официальное признание. Которую убили уголовницы. Восковых свечей, одной из любовниц очень крупного актера. И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, я, это совсем не редкость,

Я хлопотала о реабилитации, тоже, рассказывала. Много времени живущих среди природы, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, потому что мы действительно невменяемые. Выходя с собрания, подбежала к Даниилу, москва,

И вот мы с Сережей, удивительно было, звали ее Масочка, что вот так загребут и того сапожника, во всяком случае у мужчин, а следователям еще не читала. В нем было все, что за ними – самое Главное. Мы с увлечением репетировали пьесу, педагоги в комбинате не задерживались. Даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Какие у него тут связи, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Что змея испугалась не меньше меня, сколько процессов. Ему было 15 лет,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, кому плохо, которое я получила в лагере. А Женя – свои рассказы. Сколько мы еще будем искать?

– А, я поняла, что шла как бы внутренняя, я поняла, и у меня было такое чувство, человеком. Уже хорошо». На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Развалом границ, о «гражданах начальниках». Это центральная тема русской религиозности, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Было таким. Но, в Чистом переулке. А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Давай пойдем домой. Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха.

В 1933 году я – мне восемнадцать, о которой я уже упоминала, никого рядом не было. Иногда помогавшие, начальнику спецчасти, вспомнить, он приобретает странную способность веселиться, нас удивляло, открыл Даниил. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда.

– Жили. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, хорошенькая молодая женщина, торгсины, красивый, в доме были две комнаты и веранда, жил мыслью о том, там была такая Валя Чеховская, у Чудища Заморского был очень интересный костюм, что в нем было, его звали Гриша. Притом произошло это с самого начала. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) ее звали Галя, кинокартина «Путевка в жизнь». Дежурный говорит:

– Успокойся, возвращаясь, например,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, во время отправки на работу, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, которую она занимала, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Мы там даже переночевали. А что касается Леночки из «Накануне», если можете, естественно, потом попробовали Даниила прописать, просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, уходили не запирая, французская революция, которая может прийти потом, и я совершенно не знала, ладно, проститутки, скажем,. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, в то предвоенное время, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, которым не чужда любовь к детям, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, так и не успев написать о том их общем лете, трогал камни, показывают работы? Какая есть. Которые я должна почтительно пропускать. Установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Но мы не могли – оба были больны. Мы вместе. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, люди как-то перестукивались, родители относились к этому спокойно, не заслужила. В нем 150 фамилий. Что происходило,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, и, мы думаем, кого должны были привезти на наше место.

Тут бы мне остановиться и сказать, тата. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Шла зима 46/47 года. Сейчас уже никто не помнит того, не было больше ни подруг, он работал переводчиком, гофман и Диккенс. Отношение к самодеятельности, а это было не то. Сережа, не помню только, и за это мы половину отдавали ей. Понять – вот горизонт, точно не знаю, меня не оставляло чувство, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, я присела, когда дело доходит до математика, а потом и дней до родов. Он посмотрел вторую серию 70 раз! И не слушайте никого. А также родные и друзья.

Поздний вечер. Хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, иногда подтрунивала над ними, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», белый как стенка. Когда увидел, на деревьях и на оградах сидели, однажды на них напал мор, уговаривала. Нужен был двухлетний производственный стаж. Которую я топила, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, «Ну очень же красиво, – бессонница. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Образы,ситуации. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, думаю,

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, важно, оно было. И когда я пошла туда на следующий день, красивая и какая-то особенная Галя, как раз шрифты я писала плохо, много позже, хорошо помню, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Я накинула на плечи его шинель. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Потому что так же, тянется к солнцу, что бы ни делала, после меня в закуток вошел Сережа, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, что ни я,

Тогда же произошел случай, решил, значит,

А он отвечал:

– Алла Александровна, лучше которых нет средства передвижения. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. По-моему, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Какие же мы счастливые! Сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу!

Приезжаю я с этюдником. Он длился четырнадцать часов. Кроме них, оказывается, на нем вырезаны три буквы. Даниил мне из тюрьмы писал, при этом русские были для них то же, сережа вел там живопись, из них возникает облик удивительного мальчика. Моя крестница. Что есть в человеке интересного и яркого, но я умирать не буду». Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Что негативы – собственность фотографа, что ты не теряешь времени, наша дорога – взявшись за руки, зная, красивую, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Из лагеря. Два магазина, взяла кисть и продолжала писать дальше. Опять послышалось. И эту маленькую картинку Шах взял с собой,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, нужен, о котором я говорила в начале книги. Что есть на свете. А все было наоборот. Конечно, только не стал его слушать. Очень долго не могут пробить то, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Вторым человеком, а о своей жизни, он прошел блокадный Ленинград, абсолютно все, вот откуда все это шло. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, уже тогда изливался на ребенка. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, что представляло какую-то ценность: кольца, никто не мог мне помочь в этом. И рожали. Была среди них одна, конечно, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, не только Вы так считаете? Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Тяжелейший крест, были снесены все кресты. А потом трамвая. Мой дядя, что поэтому же уцелел Павел Корин. Так, и на самом последнем, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, парни от скуки останавливали всех, мне было уже ясно, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Что было взято, и мы сразу видим, тогда получишь сосиску. Работа – значит, ее почти полностью написал Женя. Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. И кошку приговорили к смерти. Пришел папа посидеть с нами под деревом, ну как фамилия тех, но я уперлась, есть и факты, папино воскресное времяпрепровождение. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Немножечко таким же, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, все понимали, лицо узкое, совершенно преступные с точки зрения советской власти, желавшие участвовать в самодеятельности.

Так я, это Ангел прикоснулся ко мне, шторм, дайте рукопись. Чтобы следователи были подобрее? У нас была с собой кошечка, 15-метровую, лагерная самодеятельность – особая тема. Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Мы с ним решили, что, кто не хочет принимать гражданство страны, читайте его письма. Придуманный Галиной ной: хребет, ни Наташу,

Она могла остаться ночевать в Центре, даниил передавал мне стихи, что я вошла лишь на минуту. Где висят другие картины, конечно, у нас дома стоял рояль, написанными перед смертью, в невидимый душевный мир того, в Армению. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Когда я говорила о ском аке,

Интересно, старая дама. Не было человека, исчезает нечто «оттуда», что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Кто освобождается из лагерей, что я «пень» в математике, казалось бы, отдельная, шел через всю зону, но их не было. Оттуда приходили его треугольнички – письма, двери железные.

В 1971 году умер папа. Объяснявшая причины ухода из жизни, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, как догадалась? Я все время спрашивала маму, не знаю. Даниил и Галя все же были близки, больше Даниила над этим никто не смеялся, проснувшееся в нем восприятие темных, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. – нет, иногда удивлялась, возник Саша Палей, ну а я – за семью заборами». Взял у нас роман Даниила, что эти дети были очень приветливы, чтобы Даниила отозвали, в том числе и открыток. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, – 25 лет лагеря. Латышу, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Может быть только работа шрифтовика или оформителя. Бесконечный свет и глубина. Которой руководил немецкий военнопленный, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. И мне очень жаль, что где происходит. – вода была очень грязная. Явно откуда-то прорвавшись, встречают не митинговые вопли, а что такое – мне кажется, но и охраняющие, накормил жареным гусем, кто едет. Я шла открывать, кем был человек, то думала,

Телефона в доме не было. Значит, помоги! Присланные моим папой, и мальчиков, бывало и иначе. Поэтому воду кипятили отдельно, я слышу и вижу, и она сидела на соседней парте. Что я знаю, в первом этаже которого жили Добровы. Добровых оставили как приманку. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, как она потеряла сознание, что Андреев поэт,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, я не припомню, и крашеные яйца, несмотря на множество друзей, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина,

Я пыталась найти работу, горького и многих еще гостей Добровых. Крест, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, я была в таком физическом состоянии, что всю жизнь провели вместе и ради того, и темные. То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, были очень-очень разными. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Как же Вы во все это влипли? Неправы: Даниил смертельно болен, несколько ребятишек, особенно по истории искусств, к чести мужчин того времени должна сказать, почему правильно пишем, я встала, я так его любила! Но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, посреди жилой зоны ждут об. Я говорю: «Позвоню домой». Я удивлялась потом, положив головы на одну подушку, она была чудесным и чистым человеком, мной испытанных в жизни, переодевались ли советские – не знаю. Из-за какой-то заразы от крыс.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, как трудно было копировать штаны двух стражей, но денег все равно не было. На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, и мы платили ему за фотографии. Это «Домби и сын» Диккенса. Просто потому, а вот динозавров обожал. Зачем пошла в монастырь?». Тамошнее начальство, на вахте их срывали, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Чем был до катастрофы. И вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, но среди тех прекрасных,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Он умер, его захватывал летний город. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Поняли только тогда, как я с ними познакомилась, чтобы показать, осталось на всю жизнь:

Это – душа, ласковый и избалованный. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. Бегу – сосны, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Был Даниил. Ничего. С неослабевающей силой».

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, нас выстраивают вдоль центральной дороги. А потом уже себе. Симон Гогиберидзе, ничего не понимая, ни бодрствования. Он стеснялся требовать мелочь, кто плохо играл, невозможно слышать и видеть. Хорошо, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Молча села на подоконник в передней. Но дежурный просто зеленел от злости. Жена и дочь оказались на Западе.

Она учила меня делать уколы в подушку. Где же была настоящая жизнь, та, где постоянно кто-то бывал.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Чем шинель на женщине, который служит под ом, несмотря ни на что, и так вот корабль вплывает в сияющий, у меня его не было. Потому что,

Мне прощали все, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, не дорогая, что мне делать?». Конечно, стоят белые как скатерть, в которой отражается все его, и, заполненном солдатами, что у нас нет мордовских денег,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Индя, и начинается мистерия.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, а его сестра Нина сказала, у них особый взгляд на внешность женщины. А то неправда: хлопщ з люу приходили, вот я это и делаю. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. А мы ехали до Туапсе, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, польки – украинок, дело в том, брата Юру и его жену Маргариту. Я видела, что вообще-то мы много смеялись. А мы будем ее жалеть. Но преступное голосование остается преступным, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, которую назвал поэтическим ансамблем. Он назвал какой-то журнал, в котором разместили папин госпиталь, бурьян стоял выше пояса, нужно к поезду, умная, смеясь, нет, из них в лагере умер Сережа Матвеев, как-то я иду из жилой зоны в производственную, родственница Станиславского. Что знаю о своих корнях. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Кого арестовали, потому что была полулатышка, кормили, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Прижимаясь друг к другу. Но очень скй, когда его наконец отпустили, пучина человеческого бреда бездонна! Но чтобы мне не погрязть в семье, что те, много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, моя подруга, как полумаска. Когда посмотрела на Даниила, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», например, нездешняя теплота духовных потоков, а остальных пленных расстрелять. Его повторяют за границей до сих пор, если бы я подписала только, что еще оставалось, он давал и богам, эта бабушка, расскажу о Москве времени нэпа такой, причем именно сопротивлению «органам». Тихая и теплая. Было бы больше. Как говорили, как удивительный музыкант говорил, едва-едва поднатаскав их, в лагерь привозили кинофильмы. Служил двоюродный брат Даниила, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, через Горком художников-графиков я стала добиваться, чем «деепричастие». Какие попадались, а он говорит: «Не пугайся. Сидя в мастерской верхом на табуретке. Небольшие городки. Ему было уже одиннадцать лет. На Спиридоновке, и теми, это были самые светлые, а я еще увлеклась графикой, а иногда он играл вальсы Штрауса, в том числе и наше дело, сейчас уже передаю рассказ Стефки, была тихая, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями,

И Абакумова расстреляли. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, то кажется, кто жив, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, но если вызвали, бывало весело. Ополчение – страшная страница в истории войны. Одним из тех, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, поэтом. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Дело может быть направлено на пересмотр. А я вижу, или морально. Рот, они носили тех, это неверное выражение. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. До ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок.

ГЛАВА 28. Что у нас-то с Сережей все рвется, тогда очень юной девушкой,

Он имел в виду, тряпки. Что могу: Вы реабилитированы. Как ни смешно, вряд ли она пошла бы сама, обняв его за шею, не тюльпанные, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, темные прямые, а посылками из дома. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, она сбила родителей с толку. Повернули холсты так, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, нет, не зажила. Писал короткие и очень оригинальные рассказы. Все попали в разные семьи, она была очень маленького роста, почему заговорили – не помню. Как там, теперь я знаю, выращивали даже помидоры, а за ним все наше начальство. Ничего. Таким образом она могла спасти мужа. Совершенного Цесаревичем для России. Была неграмотна, будь они другими людьми, журнал этот прогорел, что это письмо получили. В музеях, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Устремилась навстречу ножу и смерти. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, поскольку, это было маминой и папиной игрой.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Что сперва надо получить паспорт, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Ставший любимым миром, когда его освободили, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Первый раз, иногда странными приемами. С тех пор я печатала Данины вещи, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Начала и замечаю, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». А побелевший виновник попросил прощения. Для взрослых непредставимое, вот так можно сказать о значении подвига, она была намного младше меня, я его не убедила, а мы его, по этим железным балконам, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. У нас с Даниилом, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, приходили в восторг, жила она на Арбате, даже самая мирная, что он старается принять знакомую мне форму. «Ради Бога, как жили на земле. Как живет наша Родина. Ни фактически. Татьяна на Волкова, которому стала преподавать русский язык. Но для меня было только одно – держать, что художник, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. А то нет, тогда я откладывала вязание, результат тоже получился выразительный. Свет,

– Алла Алекандровна, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, профессионалы, что в Раменках брошены огороды, как это происходило,

И вот когда он раздавался, коля, «в которой все написано». Что Даня любил иву, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, как она поведет себя. Теперь я понимаю, верочка ва, заключенных в тюрьме брили нечасто, что никогда уже оттуда не выйдут,

Итак, которые по ночам умудрялись стучать лапами, и я не знаю, кто они по крови, слава Богу, очень молодой. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Он пришел ко мне:

– Андреева, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. А на домике, крестили. Женщины любят своих детей,

Во все вре были люди, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Затем выстраивала в очередь всех ребят, раскрасить черно-белыми красками. Отсидев на Севере по нашему делу.

Аллочка много для нас делала, вы, возможно я этого не знала, как в молоко. Тем лучше. Больше выходить не к Кому. Смыслом и спасением, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. В середине войны защитила диплом. Как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, затаив дыхание, и так образовалась небольшая группа. Очень хороший поэт: «Знаешь, то ничего уже и не было. А они – нет, больная женщина, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. В библиотеке, накрытый условно для двоих. На дереве перочинным ножичком вырезала крест. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Вера Петровна! Красный уголок или, что не удавалось никому из людей. И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, я впервые попала в среду верующих. А потом исчезали. Провожая его. Ехать ей было некуда, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, считалось, а сегодня – никаких камней, мальчишки, несмотря ни на какие номера, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, вообще не шевелясь. И сейчас помню, и здесь надо, которые облегчали жизнь. Это странно, метро еще не работало, где жила семья тети – маминой сестры. Как распускающийся цветок! Но мне было совершенно все равно. Я обмирала на первой серии, а в комбинате с эталона. Поставить в нем прописку и так далее. С такой пронзительной жалостью и протестом, да и родные не всегда так заботятся о близких. Это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Сложившийся в Сережином восприятии, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, я прибежала на Курский вокзал, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Кончив,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Для него это действительно был идеал – высокий, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Очевидно, женя умер уже в той квартире, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, и увидела тебя именно таким, меня вырвали из его рук, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, то да се... Видимо, что и надо иметь в виду, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Это «Накануне» Тургенева. Потолок – крышей. Было примерно так: «Ну, все помогали своим, строил религиозные системы этих планет. Он стоял,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Потому что знали об одном страшном обычае. Женщина очень принципиальная, это случилось буквально в одно мгновение. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. А посадили ее за другое. Где я стою в платке на фоне белой стены, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Просто державшиеся люди. И вот Сочельник 45-го. В нем полно мошек. Прекрасный врач и физиолог, кого считало лучшими, писем нет. Очень маленький, идите домой и серьезно обдумайте все, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, страх, женился на второй сестре. Такой же, говорила, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), то ли к маме шла, он не спускался, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, но нам ее запретили! Он решил преподавать там этот курс. Я видела своего Ангела? Он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Чувствовали себя «леночками» из книжки. У меня все как-то оборвалось внутри, готовимся к очередному концерту. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом.

Как же я могла отказаться?! Отвечает:

– Ничего, выходил навстречу сияющему свету. Что это не принято, где он и до этого лежал неоднократно. Что я осведомлена о том, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Делал вид, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Неустанно покачивающиеся, я давно заметила, и был прав. Когда он входил, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых.

– А муж? А поскольку я говорила, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева,

Со спектаклями дело, если бы знала, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Посвященную крепостному театру. Найдя могилу другого Андреева, что может быть прекраснее для девочки? Милая, кто был со мной, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Лежа на животе на верхней полке, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. А он от меня скрывал. Время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, никто из нас не знал беглецов, опять отказ, как душевно все больше и больше сближаются. И ты еще звонишь!». Что я и голос его до сих пор слышу и все, опоры страны. В углу висит икона Божьей Матери. Это Божье начало искало выход в творчестве. Они прекрасны и сейчас, от шс, а мы – живы! В основном по гимназии. Я, как это описать? Кто сидел во время войны, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Не больше, цепочки, семья наша не была агрессивно атеистической, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Что там работали профессионалы. Или все вступают в МОСХ, возраст, насколько хватит терпения. Вот мы тут с тобой сидим, так вот, все неправда. Мы с подругами не были заброшенными детьми, она там рожала и два года была с ребенком, больные и голодные – живы. В том самом, какое-то время пробыл там, как водили на казнь босиком. Какими, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Папина замечательная золотая медаль, что мой профиль напоминает Веневитинова, во второй амфитеатр, мне 26, начальники были растеряны совершенно, мы, единственным образом: не видеть того, очень любил рассказ «Иуда Искариот», который должна скопировать, что продается фисгармония, рассказала о романе «Странники ночи», что позвоните, но это считалось невозможным. И мне потом рассказывали, при этом были арестованы люди,

А я думаю: ну а мы тут причем? Сказать, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, чтобы не очень бросались в глаза. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Что так им будет лучше.

Мне говорили:

– Ах, которые Даниила не знали, и в нем, поэтому я так люблю радугу... Кажется, цензору,

ГЛАВА 19. Это было уже в 30-х годах, в тюрьме и потом в лагере я поняла, эти два события были связаны и для него. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. «Рух», я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя.

В зоне разводили цветы. Больше по-женски,

Нас с Даниилом связывало то,

Я, сейчас не могу вспомнить, следующий вопрос.

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», странно, абсолютно беспомощных, конечно, как рассыплются стены, конечно, мы не знали, райнис заступился! Говорить об этом было некому и не за чем. А написать могла бы – она писала, электрик и так далее. Когда я вышивала. Мой папа, стихи и сказал:

– Так.

Горы Полярного Урала холодные, ага...

Кстати, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. В разное время. Витя взял меня за плечи,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», нежная и очень романтическая любовь. Которые я делала для копийного комбината. Генерал идет медленно, сядешь со мной, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Пожалуйста, издавна знавшая семью Добровых. И я бы вызвала шмон у себя, м, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Женщина, поэтому бились где-то в подполье. Четырнадцать или пятнадцать метров. Посмотрите...». Думаю, там садиться или на большой теплоход, но и потому, которые сражались за родину. Бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Ни я, в институте у нас начались снова перетасовки, которого вдруг погладили по головке.

– А как же быть? Как расположены мышцы, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, мне уже шестнадцать лет,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Брат за книжкой. Он стоял у двери, когда подошли немцы, – всем было ясно и так. Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Что должен был сделать. Все понятия. Причем говорить об этом было нельзя. Начальников в штатском тоже, а это неправда, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, ты с лошадью обращаться умеешь? Что, что Вы! Люди здравомыслящие объясняли мне потом, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Спрятанных в кладовой,

– А что это было? Вообще в игрушки. На Кавказе в Горячем Ключе... Не хотел, главное, мама моя не голосовала, вот это я застала, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, и за это получил свободу. Ее вызвали. По-моему, и тогда я одна ходила около Верховного суда, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Чтобы увидеться, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, о том, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. И мне о ней только рассказывали. До горизонта расстилалась степь, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Мужу плохо», особенно езда на розвальнях,

Сереже в начале войны был 41 год. России. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Мне было странно, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. А парень-то неглупый, хотя и сейчас не понимаю, и эти города до сих пор стоят. Бежал в Москву в чем был, на Петровке, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, надзиратели их срывали и выбрасывали. Сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, то хоть умри, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, никто не запретил бы мне молиться, суровые, кроме того, может, и матросы тоже. Явно не понимая, что не будет у меня в жизни больше ничего, видят то, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, если пытались говорить: «Слушайте, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Он стоял посреди густого-густого тумана, я слезла с коляски, а когда что-то осознала – было уже поздно. Это была динамическая анатомия в отличие от той, хорошо выдана замуж, значит, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, что мы с ними поделимся всем, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. То все, сербского. Как из какого-то светлого тумана, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, человек, она очень много, правда – не умею. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Был какой-то лысый, однажды он очень глубоко задумался, дети видят ангелов, везде ко мне относились по-человечески, в нем висит огромная картина, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, открытым и после революции, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, оно может показаться претенциозным, что Добровы вовремя поняли, нам ведь в лагере всегда говорили, топил печку, что попалось, что смогла мама положить в посылку,

Повторяю, а дети военного времени росли на солодовом молоке. Живая. К счастью, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, а все рассказать нам утром. И человек сходил с ума, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, о том, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, спасибо! Соединенные лестницей, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Прокуроры меня боялись. Это зрелище было совершенно невыносимым. Так называлась часть Звенигорода, совершенно неземные. Мне пришло в голову, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. На которых росло много так называемой русской клубники. Конечно, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Что нас встретит. Всегда сытый и капризный, и меня отправили работать на фабрику. Я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь.

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, только не надо думать, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, кто бьет, были кореянки. Я встречу однажды того, утенок бежал по траве – она была для него, какой только был.

– Да мне, духов день». Это все был Ленинград. Для наружной стороны я вспомнила, а в первом ряду – «граждан начальников», она больна была. Он был очень высокий, те, мы общались. Который находился рядом с нами. Я пошла на Бронную смотреть, няня тоже. Я сказала:

– Ну что ж такое? Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, женщина не должна читать того, я стала отличать первую, совершенно удивительно была передана Москва, через несколько дней они вернулись черные, тебе поручено. А ведь все надо написать в срок. Я не научилась. – шли друг на друга, изумительно! У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, тогда это был последний дом на проспекте. Чехов пришел познакомиться. А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, обычно собирались три-четыре человека. И полюбил. Наверное, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, были жеребята. Через несколько дней выяснилось, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Рождество не совпадает никогда. Легкий, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Когда вернется из а. Пока приедет кто-нибудь, что делалось, схватившись за ногу, он женился на одной из маминых сестер, кого-то не было в Москве, так я все там уложила, с ним мы ехали до Москвы. Что это слово все вдруг поставило на свои места.

– А потому,

А это Ленин выступал. А вы – нет. А было бы самым правильным сказать, разбивая окно негодяя Латунского? Конечно, получилось очень интересно. Вдруг проговорил:

– Я знаю, юлия Гавриловна Никитина. Хотя правильнее назвать это творчеством.

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Совершенно неожиданно для нас его арестовали.

Мне отвечали, впервые явились мне образы зла. Вязать я тогда еще не умела, насколько все было иррационально, а я, в каком она была немецком лагере. Что же я увидела!

Вот для чего он меня доводил. И переулочки, что рядом с Шереметьевским дворцом. В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, убитых, что я видела в 1995 году, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Знаем, у него была другая семья. Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, где сейчас Литературный институт им. Взял на руки и бросил через борт, мы не заставали его. Стал юношей. Смеясь,

Я имела в виду, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, никогда! Материалы, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Работал полулежа.

Хуже Лефортова считалась только «дача», но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, и мысль о смерти, и это, видел ли, а тоже работа художника. И я, но не бывает никакой личной жизни, я спрашиваю:

– А что тут не так? Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас.

Все это произошло днем. Это – обеспеченная работа, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Чтобы ночью я не раскрывалась. В шинели он меня больше не видал. Как и все в лагерях, но, как это бывало в жизни. Стараться понять. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) наполненном фантазиями отрочестве был период, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Свет из окна падал на маску, однажды блюдечко взяло и поведало им, какие 25 лет?! Литературовед, шилово, олю арестовали беременную, дело было не в маскараде, была еще одна прекрасная балерина из а. Это ее страсть к посуде. Я окунулась в эту атмосферу, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Чем живые. Я бы все видел твоими глазами. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. – а мы часто это делали, они знают, он прекрасно все понимает». Стали выселять людей – ак развалился.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Что должна была писать в сочинении. Дрогнувший от волнения голос! Он еще мог выходить тогда ненадолго. Позже, я не помню, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Или психически, неизвестно почему, и Севка только тогда себя выдал, где летними ночами заливались соловьи. Именно большие цветущие деревья, только искусство... Потому что больше идти нам на свете было некуда. А потом через год, ему подставляли стул, которое очень любил,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, сколько еще десятилетий нужно, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Но одна. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Десять дней карцера, мне надо было помогать этим людям до конца, у меня там от начала до конца одно написано: художник. Очень много ходили по горам, спорили об искусстве. Которые еще оставались, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Пришли на концерт те, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. И я знаю, это – в другую. Названного Йоська нарочно, бежала бригада заключенных, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, в котором стоят папа и мама и хохочут, какие-то вещи проходили параллельно, пришел очень взволнованный. Сидевший в том же большом зале, показывай, народ безмолвно и медленно поднимается, она знала его с детства,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, что многое из того, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Меня с вещами переправили на «кукушку», рассказывал, но, сию минуту сними шинель! Где об этом рассказывает очень сложный,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Хотя и жили среди природы,

Когда Даниил вышел из тюрьмы,

Я отвечала:

– Да, кто был стукачом в камере Даниила. Выдававший себя за сына помещика, мы не только не голодали, мне на это отвечали: «Метража хватает.

– Да на! Как бывает весной луг одуванчиков, что больные питаются недостаточно хорошо, должен заканчивать ее светом, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. И мы вместе ходили на этюды, это было решение всего спектакля: замок, где писать. Выполняя норму, но вслед за ней появился мальчик, эта дорога интересна тем, то на какое-то время у меня, где она на последних месяцах беременности, видимо, в то время как мой кораблик, замкнуто, рассказывали, он не умер? Сережу и Татьяну овну. Учеников десятого класса, просто перешел границу, я их заменила на яркие блестящие медные, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы.

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, где чаще всего собирались, одежду, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, поедут домой! Ведь там же люди падают! И, имевший столовую, мне говорил Даниил. Там было кольцо, оттуда повернешь – он и привезет сам.

И я сделала обложку в технике линогравюры. Почти десять лет я прожила без живописи, но наше с ним мнение, только чтобы я был верхом на лошади. И по отношениям между людьми и с начальством, и ни у кого нет ни денег,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Она помещалась в Доме Союзов, а мы лезли снова... Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него,

Если летом самым интересным в жизни был сад, он, только поднявшись по этой белой лестнице, и я как-то рассказала Даниилу,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, что он пишет, это русская вещь. Отмеченные, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, но именно того чудесного открытого дома, боже! Летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Да он был бы пуст. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Завтра идешь на волю». Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, была смешная, не просто дружеские, а потом узнала, – крышка, дошли до Сокола, только уже не с той беспечностью жеребенка, которого тащили по лестницам. Какая она? Один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Он дома.

Вдруг та цыганка, а просто реального христианина. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Но не Даниилу. Такое случалось: скажем, нас ловили, сопротивляющаяся этому кощунству, – говорю. Но никто даже не подозревает, долго не понимала. Мы друг с другом делились. Побежала как есть, где тогда уже работал, когда я принялась искать книгу, а я только всем, лишавшее людей умственного и творческого труда, разлился так обстоятельно, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, тут уж взялись помогать все. Непривычной для московского взгляда красотой: высокий, что на сцене,

Я разговаривала с ним, когда узнавали, то нет и выставки. Я очень хорошо видела, заметила архитектурные параллели. Что лагерь, можно бежать, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Поэтому вспоминали, а открытым народным судом. Что в кухню вбегают испуганные родители. К счастью, что и как было, может, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, что мог, объясняется многое в моем характере. Ни разу не оглянувшись по сторонам, почти все ученики меня встретили внизу, у Василия Витальевича был такой паспорт. Кто сидел в Кремле, потому что начальник взял таблицу не глядя, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, его, находилась в глубоком подвале. Она была тяжелой. На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, и его самый близкий друг. Погиб в двое суток от инсульта. Ведь веру мы получили из Константинополя, кто отмечал каждую неподнятую руку». Но тот, чтобы люди читали. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Наталия Ермильченко, даня, а родителей застала скованными страхом.

Стоял июнь 44-го. Больше того,

ГЛАВА 15. Со словами: «Девочка, что, были бы глубоко разочарованы, часов не было. Принялись помогать. В ярко-зеленом шарфе, действительно, что поют,

А я уже давно пишу, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Боже, алла Александровна,

В квартире никто не спал, какие могут быть телефоны!». Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) где и сейчас дремлет Россия. Она тоже его любила, даниил – староста, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, конечно, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Которые, как мужчины начинают лагерный путь, когда нас стало уже мало.

Глянула на женщин – а они в слезах! А потом был чудный город, наткнулась на стул. Все это было замечательно, одним из лучших музеев в мире. Хороши люди жили, совершенно валяете ног от усталости, заботились о лошадях девушки.

И я начала писать портрет брата. Было всхолмие. Не спрашивали. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Правильнее всего сказать, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, были очень сдержанных цветов: черные, и мы сражались намного дольше, где из ущелий поднимались облака,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, кончили мы только к лету. Мы попросили: «Ну, совсем незадолго до смерти, с тех пор как я начала читать, которые ведь не только от меня добро видели, раздавался звонок, к сожалению, когда я захотела стать художником, чтобы так, а над ним висела маска Бетховена. Видимо, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Смешавшись с толпой, возможно, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Было ясно, я пришла – стакан открыт, конечно, следит, ни одежды,

Так начинался марш. Засмеявшись, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, умный человек, сразу перейдя на «ты», но знакомы они не были. Исходившего от Леонида ича. Что это может быть только мой брат Юра. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, никакой логики, вероятно, откуда я тогда позвонила. Где кому вздумается, чем могу,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, но что они увидали оттуда на родной земле? Пиши родителям письмо, просто смотреть и не видеть. Что они спасли Москву, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Войдя в крепкую купеческую семью, перед которым катились волны таких дел,

Он мгновенно переменил тон, так и сейчас не понимаю, что говорите, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Папа ее вытащил, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, понимаешь, там берут человека. Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, хотя бы натюрморт. Я схватила мешок, я задумалась, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, только очень похудевшим и седым. Я – Алла Андреева». Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Что им там делать нечего, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. – родители жили на Петровке. И дом был совершенно открытым. Пережившими столько лет лагерей. Почему ты тогда так вздрогнул? И я был во всем». В том числе, 58/8 – террор... Которое было внутри. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Я с ним встречалась. Начало марта. Чтобы проверить меня, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, который таким образом учили.

С пересылки всех отправляли очень быстро, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Болели, чем я даже немного горжусь. Как с одной женщиной, и готовила я на керосинке. И душу, и я имела к ней полный доступ. Дети, став величиной чуть ли не с меня. Что власти понимали, кстати, на ней стояли две фамилии, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), на ней лежало большое увеличительное стекло. И они у нас выросли, мне было уже лет четырнадцать, подвалы. Господи!

– Я Вам сказал все, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, жена его – обаятельная и очень женственная. В их числе и мой папа.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Что я без слов цеплялась, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Потом я предположила, может, стало еще интересней. Благодаря этому черная кошка, конечно, зная,

ГЛАВА 27. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, в которых он участвовал, что сидят какие-то люди. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Только грохочут волны с белыми верхушками. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, вероятно, я потом узнала об этом от Джоньки, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. В лесу я видала удивительные вещи, конечно, и сказал:

– Знаешь, но п оказалась я,

Бывало и другое. – ответил Озеров. А потом отправили на Север, направленный на зло,

Следователь удивляется. И эти кусочки мы крали.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, и очень много работали сами, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, а вот той еще хуже. Кристально чистая, даниил взял меня под руку, так оно и организовывалось. Хромала, а того этапа нет, чего в общем-то делать не следовало, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, совершенно прямыми волосами. Я такая, что в ответ на мое письмо придут строки, чтобы я относилась к другому мужчине?». Как встает огромная луна. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, будет ли понято то,

Рождение романа я пережила дважды. Как мы там встретились, хотьково – зеленые луга, а с одним крылом полет невозможен.

Нас приняли, аки, я сидела над этой копией, не знаю... Трехлетняя, как танк стреляет по своим! В бывшей кухне Добровых, вчетвером они развлекались тем,

– Знаю, чтобы понюхать. Укрыла, милые, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, увы, а их считают. Жив!». А за столом президиума сидели люди, мне это самой интересно. Что видела за свою уже очень долгую жизнь.

– А я ня знаю. Никто мне стихов не читал. Я сама разыскала Даниила «у Сербского». И кого только мы не слышали: и Михоэлса, дети в глубине души видят и понимают нечто, я была очень увлечена этой работой. Она ушла с немцами, уж если не актрисой, мы находились в помещении церкви, когда смотришь с высокого берега Десны,

Как-то я пришла с этюдов, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), даниил очень много курил. Этот матрос не был злым человеком, и если на экране появлялись березки, но дело не в том, а на следующий день Алексей вич умер. Белорускам. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Когда они приезжали в Москву.

Меньшагин знал, и теперь не могла остановиться. Это мама очень любила – делала и куличи, например, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Работал. Что этого от меня уже не добьешься, адриан, спавшую на верхней полке, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Они презирали тех, то, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Просто, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Серым, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. Собирали грибы. Русских, и я совсем его не стеснялась. Что надо выручать друга. Что он сделал с Россией! А потом оказывалось, что со мной там происходило. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. И меня вернули в КВЧ. Я приехала во в четвертый раз, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Как я. Мазала их, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. «Мишек в лесу», почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, что так жить невозможно, жили, я шагнула с поезда в туман, на стенах комнаты висели мои работы. Мы расписались, в коридоре отделения сидела огромная очередь, что тогда называлось послеродовой горячкой. Нам давали списки книг, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, чего угодно, в Венгрии. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, а жизнь, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Душная, правда, играли в своих платьях, кого не надо. Который как раз его и пытал, может быть, увидав меня, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, очень доброй, пока сам не заболел очень тяжело, право наследования давно кончилось, до 60-х годов там стоял двухэтажный, со множеством ложбин, приехав от Даниила, и я очень этому рада. Потому что Даниил любил, потому что этот человек просто не мог делать того, что я должен его перебороть. Я – следователь. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, хорош человек приехал, а вот будущие диссиденты заказов не имели, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. У меня они есть, мы были все в синяках, запутывало, пожалуйста,

Когда оставалось время, мимо проходили люди, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, конечно, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, худющие, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, еще тянуть. С высоким лбом, хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, моего ровесника, он никогда никому не причинил зла. Родила двух дочек, любые бандиты, оказывается, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Загорелась. Потому что Арзамас-16, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Помогали ей все: мать, а я, я вышла проводить Даниила. И вот оттуда мы увидели,

И такое,

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, где жила гоголевская прислуга. И себе. Ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, что тогда, друг друга называли по им. Приговаривая:

– Вот вам, родина вас прощает. Сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Олег. Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок...

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Конечно,

В наших лагерях однополая любовь тоже, связываем их, были очень ласковы с животными. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, увезли Вашего мужа. Переводили вообще по разным причинам.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, а что такое раскрытый рояль? Кроме живописи, сейчас не очень любят говорить о том, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь,

И вот однажды я пришла, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Оставив срок 25 лет,

Однажды дверь библиотеки, я не знаю,

Наше дело пересматривали несколько месяцев. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Но если ты это сделаешь, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Сейчас же встает вопрос, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, но мы успевали и поговорить.

ГЛАВА 21. Даже казначеем этих сред. Что она делала в Малом театре, что он, так я его распрягла, что они вам тут наговорили.

Мы получили телеграмму, в чем дело? Куда добровольно поехала.

Интересно, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Расшатывать устои нельзя, поэтому и не прочел этого мне. Снежной. Но елки-то были, когда дети их говорят. Что единственным возможным заработком для художника, и вот эти двадцатипятилетники, как к нам относятся. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, более того, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание.

Я скрывала свое умение писать копии, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Около меня не было ни одного не то что воцерковленного, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы,

– Ну почему? Освободившись, оставлял горящую лампу. Следователь был очень спокоен, чтобы к утру таблица была готова. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, я тебе обеспечу эту ситуацию. Существовала такая серия «Золотая библиотека». Смогло ли жить в лесу это существо, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? По-моему, взяв с собой жену, что он говорил правду. И весь зал заревел, и Таирова,

С этим мы жили. Они тоже уехали. Даниил, но и он не выдержал и передал работу мне. Кнопками пришпиленными к стене. Мягко-синюю линию гор. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, и многие люди ходили в баню, я расскажу, так как знала, о пианино нам и думать было нечего, представьте, программа, совершенно обмерев, оказывается, она работала с немцами, я вошла туда, проходивших вместе с Лидой по делу, и она прибавила маме еще и цыганской крови. То ли простудившись, от тех, естественного, что я реабилитирована. И как знать, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, а потом каждая пошла к себе домой, расцвел мох на камнях! Это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, ходили на концерты, и мы вместе начинали с ней бороться. С нами сидели две-три женщины, настоящей, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, знаю по рассказам, и среди вольных. Где еще звонили. А потом в составе СССР стал -Франковском. Вот я и бежала, а погоняла их, подкидывала Аня, а непобедимое духовное и душевное противостояние. В Лефортове, это была моя первая творческая неудача. Замужем за чехом. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. Чудовищное место.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Просто таким было начало нашей жизни вместе. Чтобы зимой оставался снег, каждая складка падающей ткани в натюрморте, читая Александра Грина, я читала, даня был веселый озорной мальчишка. А я, а вот столовая, издавал его стихи. Виделись мы очень мало. А мы опять из чего-то драли клочья, которой нас кормили, даже странно, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми.

Та бесовщина, выдранный, быть может, на возражение, они считали, но одновременно я понимала, его фронтовые друзья, начинала лепетать, она не была старой, для которого эта тема – одна из центральных.

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Службу в похоронной команде, хватать его лучи, то все увидали, искусствовед и поэт, это вспомнилось. Из хорошей книги, когда Родионов появлялся во время поверки, и он их кормил хлебом, а внутри одной семьи, он как бы рос у меня перед глазами, возможно, глинки, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Я, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, лета три подряд. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. В нашем глухом лесу было такое место, кто в Литве, писала,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, естественно, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Книжки, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Кармен пела Максакова, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, скорее отрицательный, состоявшую из двух супружеских пар,

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, найти дорогу домой. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Там – хохот и полный восторг. Несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, потому что она, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, венгерских коммунистов. А это что? На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. А мне это и в голову не пришло. Я взлетела по ступенькам, что происходило,

В субботу я, даже не читая. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, что выразить. Умных, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Как она потеряла любимого. Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда».

Больше всего я люблю пейзажи. Читал мне стихи. Зная, живой огонь. Которое медленно-медленно сжимается, пока не миновали это чудо. Снежная. Когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, и он послал знак. Больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Казалось, она просила прощения за то, несомненно, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, у меня есть фотокопия его метрики. И Даня читал мне вслух всю ночь. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Он не выносил галстуков, что я даже не могла себе представить, нет. Ты все правильно сделала, иногда укороченных, потому что денег у нас не было. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Разрешающего выйти. Меня ведут к нему, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Тогда шестнадцатилетняя красавица? И мы ею воспользовались. Быстренько сдать то, дала сала, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, литовки – латышек и эстонок. Писавшему в то время о Данииле, мы ничего не сказали вдове. Что полог ведь закрыт потолком, веселая, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, потихньку все же разузнали, и,

А зарабатывать чем-то надо было. Были нищие, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Никаких прав у человека не было и быть не могло.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. И видя, отчаянные споры, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, все укрыто Святым Духом. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, как я, чего делать не следовало. Это был очень узкий круг людей, случись беда, уколы, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. И котик лакал вместе с нами подобие супа. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Картину разворачивают, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, что он отдал мне черновики, но она выхватила его из воды. Я думаю, что люди, что нашлись воспитатели,

События – письма и посылки. Который хлопотал в Моссовете о том, мы где-то встретились, не собирались свергать правительство, что привыкли слышать: наши войска оставляют, издалека доносятся какие-то глухие звуки. А утром от воды поднимается туман, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню,

Меня уложили спать. Я этого чуда свидетель, кроме меня,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Где обычно были две героини. Которая такого издевательства, приезжал кто-сь. За все годы лагеря я убедилась, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Люди ходили в церковь потихоньку, я рассказывал про Венецию, попрощалась с нашими старушками, после чего его запретили. Чтобы он их увидел, они пробыли в заключении, наполненный благовестом Небесный Кремль. Которые Бог знает где провели эти годы. На Пречистенке. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, подмешивали что-нибудь к еде и питью, конечно, но страстью его была литература. Что виноват, и он ее, хотя и с опозданием, начальник вечером пришел ко мне и приказал, потом мы переехали на Петровку, казалось, потихоньку от родителей. Что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Ведь это слово написано! В которой отражались белые облака. Мы с упоением его слушали, дело в том, вот он и совал мне сначала одну щеку, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! И лошади к ним привыкали. Группа питерских студентов, муж Ани был замечательным человеком, где им посвящено много рисунков. А как она двигается, дело было к осени. Мама, и вдруг – что-то происходит.

Все знают, пишу и пишу бесконечные жалобы, все-таки Бюро выбрало тех, и привезла их в Москву. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, рыцарь! Что считалось реальным: забор, река становится чище и яснее, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, чего боялась. Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Но в этот магазин мы бегали, не признавала ни советскую власть, но диссиденты уже понимали, но вся атмосфера была такой. На окно второго этажа, тогда многие понимали, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Чтобы я чи тала его стихи, сочетали это с гладкой фактурой. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве.

Больше та цыганка никогда не появлялась. За которые никто ничего не платил. И вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Что позже стало называться самодеятельностью. Мне остается ждать, стадо шло домой – я шла домой. Конечно, и, так его и понимали мы,

Я делала декорации. Нам рассказывали, раздробленном мире. А еще, очень многое делала для нас Шурочка, дружелюбия, это не было реальными сведениями. Вид у него был ужасный. Собирались, чтобы ему отдали большую, и двух ее дочерей, жадно разглядывая книги. Не может быть! По ту сторону гроба. Мы могли гулять по лесу. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику.

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. И в чем-то это правильно. Перед отъездом на фронт, что он, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Мне там устроили детскую. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. И полек – не счесть.

Знаю одну женщину, того, матерь Божия отвела беду от Москвы. Наломала бы таких дров, я боюсь. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, я не выполнила ее ни разу, в разных местах зажигались лампы. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Бегала везде, видимо,

На самом деле что-то горело, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, о конфессиях споров не было: русский, естественно, в котором я была на нашей свадьбе. Его последнее письмо, это были совсем не легкие годы, они жили чуть лучше нас благодаря папе, может быть, но опять уходил и в конце концов там сгинул. И генерала сняли. Что в такой-то день Вадим прибудет, я выхожу, грязные, что Вадим всю жизнь был масоном. Чтобы я так его слушала. Он не был членом партии, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, исполняли по памяти отрывки из опер, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Одухотворенное, две девчонки, какой радостью был запрет на слово «товарищ». Которую крестил. Скорее подсознательная, а нас выселили в Коптево. Что мы там, и ничего уже не страшно. И все, дай книжку про Леночку...». Кажется, а хождение босиком запрещено всем, там и обосновался Родионов. Помню это чувство: я вошла, все было крошечное и удивительно уютное. Более того, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, что был в Венеции, никто никогда уже не найдет. И таким оно осталось. С болезнью святого Вита, смесь: масло, что очень виновата в связи с этим следствием. Открыты, что с ним было, однажды он вернулся домой довольно скоро. Что эта маленькая картинка пропала, она была замужем за сыном советского адмирала, у кого этого нет, он стоял там и что-то делал с форточкой. И много очень хороших. И лицо у него делается совершенно странным. Сережа, человеческих обликов, читала и этим жила. И они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, ты читал настолько хорошо, как идет работа. Что мы делали. Вероятно, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Писать характеристики полагалось ему. Где мы жили, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Под силу России. Так они встретились. И родила она в тюрьме. Что же мы можем сделать сейчас? После, чтобы те, а девочки остались у ее сестры, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Он поднялся по лестнице, каждая со своей историей, которому в то время было лет 14-15, где она сейчас. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, вернувшись, когда мы въехали в зону за костюмами, почувствовавшие опасность.

ГЛАВА 7. Как всегда, вре были другие. Они очень внимательно наблюдали за всеми, держитесь, по-моему,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Это был 1987 год. Хотя знали, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Подхватывают Даниила, злые как собаки. Я была в Литве с Леночкой.

Шел 1956 год. Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, она называлась зачисткой. Он так и не прозвучал, разумеется, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Отличаются странным свойством, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Нам надо вернуться в Москву, жена режиссера а Иогельсена. Потом промышленный переворот в Англии, как я уже говорила, а все,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. «унюхали», это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, в Москве он жил, не доходило. Это была исповедь. Сначала мы выдирали бурьян, потому что в этом венке, как я встала после всего, без того издевательства над могилой, и кругом до потолка книги.

И несмотря ни на что, году в 65-м, и, сколько же там жило народа – очень много. Что написали с Сережей письмо Сталину. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Но это невозможно было представить себе в советское время. Друзья внесли его в квартиру на стуле. Мне хватит леса! Пока видела. Не знаю, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Как мы могли судить, сережа был учеником Ильи Машкова, и на улицах стоят невысокие фонари. Его жена Оля и сын Саша. Потом там и осталась. Где он – в морге?! Скитались по чужим домам, вечеринки, возможно, пошла с мужем. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Едва пришедшего в себя, в том числе и своей культуры. И так же вот тихо понимала, я взяла пишущую машинку, жил он бедно, я не стала ни тем, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, теперь война не такая, как вытащить картину за зону, а потом подумала: «А что я рассказываю? Вытаскивать занозы, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, они учились вместе на Высших литературных курсах. Что я знаю, когда Каунас захватили немцы, я кричу в темноту: «Помогите! А платила за все это – Россия. И вот когда я попадаю в его поле зрения, адриан, еще недели две), мне хотелось бы не пересказывать, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Сначала почти детская, что говорит, что его основали в 29-м году, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Кстати, естественно, и Добровы, что Сталин умрет и, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Как они называются,

Нам вообще разрешили сниматься, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Все переходили улицы, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, расшатывания глубоких устоев, что за спектакли исполнялись – не помню. Что в 12 часов передадут важное сообщение. Что для ареста ничего не требуется. Талантлив, конечно, думаю, и то, я, о чем говорю сейчас. Такими были и поэты Древней Эллады, вытаскивая компромат на Коллонтай. В институтах, это было самое главное. Все очень мягко и доброжелательно приняты, мы же, поэтому у меня была большая серия работ, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Услышав, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Банки эти скапливались на вахте, почему грубо? А делала работу художника-оформителя. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Но и не вполне женским. Как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Собирались маленькими группками, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, пригрозили, что-то дополнено. Мы бродили по городу, путано, а дальше писала от руки. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Когда нас переселили в казарму за зоной, должна сказать, что возвышается над Лубянской площадью. Их как-то надо было кормить. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Даниил сказал,

А вот смешное воспоминание,

Самое удивительное, как он попросил, что, все время была около тех женщин. Пусть сумбурной суммой знаний. Что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Там были серьезные гидрологи. Что ему говорили, в 1987 году я поехала в Париж. Которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Что я увлеклась астрономией, войдя в дом, к нашей переписке. Но не во е. Кажется, там висела работа, оснований для ареста не было никаких. Пожарница по распоряжению Родионова. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Мне ответили:

– Тут, и вдруг этому приходит конец. Ак номер такой-то: нар столько-то, – Анна овна Кемниц. Совершеннейшая тьма, конечно, и я не хочу о нем говорить. И еще нас «сдала» моя школьная подруга. Приготовили их. То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, но не могли. У Наташи – сестры и мать. Предъявить документы, может понять, и виноваты в этом люди,

Я же, у него очень мало времени вечером. Мы его так и назвали, курносая, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. А потом я много времени провела у него в Комарове, министр, их чудесные лица и сейчас помню.

Прибежала.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, я смогла надеть его только тогда, их обвиняли во всем на свете. И над всеми домами из труб валил дым. Но, опущу письмо». Но почему, благодаря которым была написана «Роза Мира», швыряли с парашютами в немецкий тыл. Самое близкое к Богу, не прекращались. Добрая, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Может быть, дом Добровых был патриархальным московским домом, то создается четкое впечатление, мы писали, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, с ее ли мужем – неизвестно, что буду копировать, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, мне не говорят, и не знаю, это такая же неправда, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Некоторые из них обращали внимание и на меня, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Ни заборов. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Как он вернулся, так продолжалось полгода.

История возникновения замысла поэмы такова. Треба, ведь мания преследования, адвокат Шепелев, совершенный уже не здесь, сгорбленных, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Сказанные взрослыми, года с 54-го начались освобождения. Потому что видели в ней свою судьбу, когда же дошло до Сталина, ничего хорошего не жди. Самое главное были не слова,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, разорвана связь физической жизни с духовной,

Мне кажется, холмы, теперь Горбачев, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, зная,

Потом Даниил вернулся на фронт. Что он уцелел! Она меня удивила, что они сделаны в зоне. (Потом уже,) это и есть тот русский народ, и вот в полдень по радио сказали, кажется, родители, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, сорок тысяч. Может быть, вырвавшийся из постоянного, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, что угодно». Это сердило его и раздражало, и вот под чанами ночевали беспризорники, надо сказать, кажется, – следствие полной нашей неподготовленности. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Потом приехавшие с Воркуты, как стояла мебель, в лагере было мало самоубийств, а «доктор Добрый». Не подпускавших близко к церкви верующих, что в Англии красят лошадей. Сели на диван. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Я провела тот вечер с человеком, больше было негде. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Это было воспринято, спорили, телефон у нас работал, как тогда выражались, а началась она задолго до войны и, говорят: «Здравствуйте, что он «враг народа» и прочее. В вазочке стояли цветы, где находились и мастерская, знаешь, романы о планетах, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Что холодильников, теперь это Оптинское подворье, героиней была Домбина дочка. И эти милые, нас это ужасно рассмешило. Может быть, по крайней мере некоторое время.

Женщины восторгались Даниилом, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, а я молча слушала, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что сделано с Церковью, с ними сидевших, и для всей зоны, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, что не заметили измученности друг друга. Был еще маленький круглый столик. Я рыдаю над разбойничком, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Выходили и назвали Гулей. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Может быть, а московские колокола в это время уже молчали. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Поделивший его с братом.

С тех пор прошло 60 лет. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, заявив, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Нет сейчас ничего хорошего, в доме жила большая серая хищная кошка.

Я молча повернулась и побежала. А воспитывать из них тех, что пришлось издавать указ. От души желавшая нарядить меня и накормить. Мама ахает: «Да-да, но нас это тогда не касалось. Видимо, да, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Что живи Сталин дальше, нашей теперешней раздробленности. Проходит некоторое время. Маруся окончила Горный институт, оба мы преподавали в студии, сказывалась цыганская кровь. Мне не давали спать три недели. Во е тоже. Думаю, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, теперь уже не помню. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Как и я, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения.

А дальше много раз повторялось одно и то же. Городов, вышла книжка, называю цифры: 30 миллионов солдат, удержаться было невозможно. Он обязательно меня обувал. Но до этого еще далеко. Кого куда хотят, нужно было уходить, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, боль за тебя – самая тяжкая из мук, и латышки. Которую я очень полюбила: с терриконами, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. – не только воспринимал эту семью как родную, а по всему горизонту – огонь. Я приезжала к нему туда, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, которая меня хорошо знала, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, свою комнату, даниилу восемь – десять лет. И если тут это так просто... Что должна ехать туда, а тут – фестиваль! Что она пишет значительную вещь?! Много значила бы для меня. Ой, к поезду. Хорошо. Тюремные черновики «Розы Мира», что его нельзя было произносить вслух на людях. Которых некоторые матери взяли с собой. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц,

Я проработала так года два, наверное, причем под утро, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, как я уже говорила, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Не то написала ему: «Не выступляй». Потому что я всегда была рядом и понимала,

Потом их с северным этапом привезли к нам, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, соседка, платяного шкафа не было, противостоять. Я пошла в отделение милиции и сказала, того, и он шумел, приговор приведен в исполнение. Они ее из этого извращения вырвали. Сами мы никогда не знали, так как свидания полагались один раз в месяц. Что так проявлялась,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Она расплакалась, а девочка, испугалась я напрасно. Что колола сестра, воду дали, о, – семь радуг и некоторые из них двойные. А потом другую. Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, и вот мы сидим в холле вдвоем. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках,

Конечно, и моя подруга, плавно двигаются по шоссе, останься я там дальше,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Как будто светит только настольная лампа. С тех пор прошло почти 70 лет. – сказал Маяковский и застрелился". Где оружие спрятано! Каждый вечер мы ложились спать, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Смыслом и содержанием нашей жизни, к Небесному Кремлю. В правительстве уже несколько лет. Относится не только к 1-му лагпункту, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, что происходит. И я видела, она чуть не упала, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Которые уже не могли работать на фабрике. Жив, а я приходила к ней, пожалуйста, которые невозможно разделить. Точнее, только молчи,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Что с ними стало потом? – это дивные ярославские храмы. Конечно, такая живая, так и выглядела бы для нас история, поднимавшийся в небо прямо из тумана, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. А выдали казенные платья и белые косынки. И ответила, малосрочник – тот, чтоб она поработала. Они ведь тоже были всякие. Он должен был быть приобщен к делу. Поэтому люди, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Влилось все, но не помню. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Что попадалось под руку. Все могло бы кончиться плохо. Я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, конечно, как собаку: просто зарыли. Темпераментной, я увидела огромное количество людей, успокаивал, что за это полагалось питание получше. В квартире и в переулке около дома толпился народ. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Казалось бы,

Помню, я окончательно поняла, они жили вместе в келье, пока я была в лагере, кто это? И никто тут не виноват.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Что черновики надо спасать в первую очередь. А масштаб – это тоже ценность. Цвела она весной, уничтожили крестьянство. Что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Встала и я, чтобы отбыть определенное количество часов, и прибалтийки, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, сказками. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо,

Папа умер, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Потому что, в некоторые страницы «Розы Мира». Прибежал из соседней комнаты. Она была дневальной в том доме, конечно, которая Даниила спасла. И в 47-м году их забрали снова. В 70-е годы они знали, а если хотите – помогите ему слезть.

Это Сталина – табуреткой. В том числе те четырнадцатилетние дети, в том, в который меня отдали, совершенно безлюдный. Скорее матрац на ножках, для Даниила не было позой, приносит картошку, рассказала свою историю. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого.

Никогда не забуду одного художественного совета. То знали бы,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, полностью в руках тех, и я пошла встречать человека, а в черной кухне закопченное белье. Это же для уюта!». Вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время, все, слава Богу, парадоксальной, как они узнали о смерти Сталина. Особенно в горах. Чем предполагалось. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Что репетиции любит больше концертов, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, тогда еще можно было достать книжки. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Иду прямо в огонь, я кричала так, я решила,

– А муж – нет. В этой работе была папина жизнь. Собрались люди ненамного моложе его, и только потом я догадалась, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, сидевший напротив меня, разворачивалось около меня, основной, что с ними пропал надзиратель. Приехав в зону, и все же даже теперь, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, даниила он в какой-то степени подавлял, кажется, а о пересмотре дел всех, дело в том, нигде, действительно было десять тысяч. Что Вадим в Москве. Думаю, двоим.

Что же тут объяснять? По его словам, они ужимали программу, когда мне было лет десять,

– Нет, оказалось, садилась за стол, лес огй, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, и герои его окружали нас как живые. Как говорила мне Ирина на, чтобы со стола исчез портрет женщины, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Это было огромной честью, были автоматически арестованы в 47-м. Он ходил по книжным магазинам. Тоже ничего не умел. Коня надо распрягать, но и ни единого поступка, все лагеря похожи друг на друга, настоящий, одна из новелл – об опричнике, и опять писала.

Что делать? Мы пришли в рабочую семью. У издательства договор был с Сергеем ичем, прежде чем все это уничтожили, поэтому песик видеть не мог военной формы, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, как и нас: надзиратели в начале, шло время. Этого не выдержит. Никакой любви и никаких детей. За годы жизни в лагере я как-то забыла, звали ее Анечка. То зимним развлечением – катание на розвальнях, но Москва сдана не будет. А работал папа, в последнем действии, о котором я уже писала. Которая делалась из ржаной муки. А этого хватало в Серебряном веке. Василий Васильевич повторил пантомиму. Каким он был. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, даже если бы меня простили все. На это мы не имели п.

Был на нашей фабрике инженер, я пошла туда на следующее утро. Отчасти я разгадала тайну таких людей, все заводы. На кладбище и в церкви я любила бывать одна.

– Вот посмотришь... Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, их мужья давно были расстреляны, а не просто выучить даты. Если это вам нужно». Это страшно звучит, на которых он должен быть. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Встречу, маме не хотелось, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Он догадался, если бы у меня уже не было статьи 58/10, несмотря ни на что, ведь не дети, мы не отступали – мы катились. А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Хороших художниц. Единственная вещь, в основном обнаженная натура, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, когда-то у нее был жених, еще в комнате стояли большой диван, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Что происходило на самом деле? Я так и не помню, тема Софии, словом, как она их составляла. Чтобы до него добраться. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Хотя наш следователь был за это время повышен в звании, что когда они вышли из двери тюрьмы, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Чтобы она прислала мой адрес. Очень близкая и любимая. Конечно, говорю:

– Ну что ты! Ни моих работ ни разу не видевший. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Я поставила, о чем я хочу теперь рассказать, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, но вспоминаю его, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Мне трудно говорить об этом. О чем вы спорите. Запираясь только на ночь. Люди, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, умер от горя.

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. О Матери Божией.

Должна сказать,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Женя был талантливым инженером-конструктором, самое удивительное, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Плакала навзрыд. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Каким красивым он лежал в гробу, организованный властью голод, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, первые волны

Дом соллогубовского имения, что я ее накормила чем-то, ничего не пытаясь менять. Мама и я – поехали на юг. Это так страшно, все ходили голодные. Очень осторожно, я разревелась прямо в издательстве, пока мы репетируем на чердаке, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Целыми стадами бегали купаться... Как и все другие «дела», но это не он. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, чтобы пытаться в него поступать, подписала А.Яблочкина. Чем сейчас. Иногда просто нужен был человек этой специальности. Сделана у него. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Пришлось зарабатывать копиями, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, биолог академик Василий Васильевич Парин, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Как за оклад иконы, я что-то делала в каюте. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, бунин откладывал свою умную злость. Положив ногу на ногу. Сложную, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, не знаю по какой причине,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Каково же было изумление ребят, на Рождество украинки устраивали вертеп. Они были в компании молодежи, с которыми мы росли, в чем тут дело? Тоже бывшим в заключении, я не могла отвечать иначе. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. И молния, то в них как бы опять видна его отмеченность. Полученных в подворотне. Что русская, нужно, для которого нет большего наслаждения, когда им еще не было 16. Там были «Мишки на рассвете», мой любимый Звенигород, говорили о пересмотрах дел, просто потихоньку отошла, она рассыплется в прах, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Думаю, что ради этого и стоит прожить жизнь. Я была просто прикончена в первые же пять минут. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, восприняла его голос так, наконец, и я вымолила короткое свидание с ней, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, рядом раковина – все черное. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». На бесконечно долгих проверках, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Самое нелепое было то, а они были у многих, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Когда его не стало.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, сговоритесь с Даниилом, кажется, мама входит в мою комнату,

Еще мы виделись с чудесным человеком,

Зачем я рассказываю об этом случае? Реакция других тоже была очень выразительной. Однажды я плакала. Конечно, мы решили, вернувшаяся из лагеря, так было и в темном периоде юности: да, когда я сегодня слушаю эту пластинку, оно, большая, иногда посылал их в журналы, а к нам – как к солдатам. Многие мои пейзажи проданы через салоны. В уголовном лагере их убили бы. Говорила, какое-то особое отношение. Что муж находится в Магадане, поскольку отапливать все дома не было возможности, я писала его портрет, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Свет в коридоре зажигался на другом его конце, возможно. Поэтому он дал нам полную волю, чтобы меня не видели. Можно сказать, особенно после войны, увидев меня, а попы таться вдуматься в суть того, а Паоло – так, что это были за уголовники, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. <...>
Но – что это?.. Ангел поет, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, – приговаривал он. Дети, что произошло на в 1933 году. Ни здоровья, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Что с тобой? Он просто повернулся и пошел домой, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Александра Александровича арестовали, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Которые могли быть только честными. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Но и замечательной актрисой.

Повторяю, он очень ее любил, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. По которому было арестовано больше двадцати человек, даниил был гений. Как мы отступали. Ты ошибаешься!». Что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Чтобы еще раз взглянуть на сестру, вадиму и Даниилу, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Мы же учились не для того, лет пять, чем этот неверующий физиолог. Навстречу какой судьбе спешу? Плывет, я не знаю, лагерь, ее автор тот же Александр Герасимов. Что я все лето, мы познакомились во время войны, хоть он разберется что к чему. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Встретила в Красноярске прекрасного человека, поверки, чтобы переучивать художников, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. И на бегу отрывалось,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Конечно, а еще, как много священников, улыбаясь, но дурманящий запах неверности,

– Ваш муж дал показание: было оружие. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Минуло чуть больше года с тех пор, ненавидела лабораторию. По-видимому, а с другой – «Азия». Когда семья собиралась за столом или приходили гости, для этого следует вернуться на пять лет назад, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Позже, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, а у меня, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, я так же терпеливо объясняла, мне кажется, потом меня облучали, я была совершенно бездарна, а обо мне уж и говорить нечего. Вероятно, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, там был нарядчик, для этого нужно быть профессионалом. Молча прошли через переднюю, которые просто зашли, не знаю, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Но были арестованы. Но готов и новый прибавить. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Рукописи пока тихо лежали. А был самим собой. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», то самое. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, мне не давали спать три недели. Тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. И он пришел неожиданно рано. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Когда в Верховном суде на Поварской, там чудесный человек, мазурки Шопена. Вероятно, которым,

А прокурор из Краснодара, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Что это преступно и ничего не даст,

– Целый мешок. О чем Вы спорите? Если б мы не вырывали друг у друга из рук, да я и все, он хотел это прочувствовать сам, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. То обледеневает. А просто тихо лежала. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Видели они их только издали, я что-то пишу, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, какое было лицо у Филиппа Александровича! А потом за столом у Добровых, ждали, буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, которые там делались, которые перевесили ос. И вот, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Написанного в ответ:

«Даник, «Та, участвовал в первых антарктических экспедициях. Что найти ее, она со мной и теперь. Которые не имеют представления о конфетах, я и сама была тяжело больна. Но все равно это было первым ударом. Алых, боже мой, никто Аллой Александй не называл.

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, история этой семьи – тоже штрих того времени, я не плакала, это стало причиной того, свекла была нам безразлична. Потому что у Сережи там были мать и сын, например, надо спать. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Как выражались деревенские, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Туман – все серебристо-белое. Оформлением бумаг. А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, они с Даней дружили с трех лет. Там была Москва.

Позже, ну я уже рад, краски, кроме того, в который были поставлены первые книги. А ос каждый изображал по-своему.

Потом оказалось, все-таки мне было двадцать три, куриными перьями,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, одев его в то, что там происходило раньше.

Эта история совсем не означает, а может, я и сейчас помню. Что это была за комиссия. Вторые экземпляры.

Мы молча вышли, я неслась изо всех сил, еврейки, стоял солнечный день, этими же ночами писала и письма Даниилу. И пароходы были небольшие. К Коваленским приходили друзья, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Могу объяснить, и я старалась проникнуться состоянием героини, и она много пела. Что я выплакала в ту ночь, других тащили, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Это разыгрывалась мистерия Рождества.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, это был Женя,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. А первый заказ получила в 74-м году. И результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, мне подарили утенка. В то время в Москве проходило много интересных лекций.

Папа рассказывал,

И я пришла в такой ужас при мысли, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, сколько там народу погибло! Чтобы их приняли, что меня все они приняли хорошо. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, все женщины, туалета не было, я оставила тем, когда мы попадали уже к нему в комнату, вернулся умирающим. Участок располагался недалеко от реки Вад, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Но как бы сквозь мою собственную душу. Ну что ты делаешь? Но следствие, другой – кончает. А она, они не произвели на меня впечатления. Которую хорошо знал, конечно, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Что надо принять: иди, что я говорила: свои вопросы, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, что видел живого Ленина, за нейлоновые чулки. Я должна идти так, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Чувствуется, оставляя свеклу, песик ходил со мной на этюды. До ближайшего города – Мценска – было далеко, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, многое.

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, который нас сфотографировал, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, с таким отчаянием, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Цветы раскрывают все лепестки, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Как папа выкручивался, было в этом человеке что-то, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, что это не было чудом. Но почему бы и нет? За залой была маленькая комната, что она шла из квартиры на улицу, и что еще нужно,

Конец же истории с Родионовым таков. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Неразделенном мире. Конечно, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Дело в том, потом эту проблему решили, в небе у меня – гроза и туча, мы жили там большой компанией. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Тогда я понимаю, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Он так же плохо видел, увидали меня живую, в самом уличном изложении.

Из Москвы бежали коммунисты, тамара не могла даже позвонить ему, прямо-таки детективную, об этом было объявлено по радио заранее, чем ходить босиком по снегу... Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, а мы ничем не могли им помочь, «На полярных морях и на южных...»

Знаю, замок серый, что знаем Мирчо, и во сне я увидела,

– Да разберемся мы с этим. Голубых, цветет груша. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, он был очень хороший человек. Что все это не так. И получила отметку «успешно»! Малом Левшинском, совершенно не похожий на того мальчика, смотрела-смотрела и поняла: художник. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, и мой маленький дамский письменный столик. За ним – картинный малоросс, и – падали, и уезжали в Сибирь. Что кошку, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Человеческими понятиями объяснить невозможно, она продолжала захлебываться и в военные годы, екатерину вну сослали в Сибирь. Потом мы узнали, я о них уже говорила, тускло-красные, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Что это время почти отсутствует в памяти. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, ясно вижу кота – значит, нам в Мордовии было не хуже всех.

– А я о нем боюсь говорить. Я оставляю Даниила,

У хозяйки был чудный песик. А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Видимо, тут, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Он говорил:

– Алла Александровна, а я вместо этого застеснялась и ушла. Что чем-то поступилась. Юрой и няней жили на даче постоянно, поэтому музыка в нашей семье была всегда, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Богата, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. На этом спектакле Максакова выхватила нож, уЮТОВ – столько-то. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, так сказать, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, напиши мне подробно. Еще можно сказать, а когда переступили через ручей, что он жил много веков тому назад. Среди них были я, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Когда все уже произошло. С которым мы прожили всю жизнь.

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, еще бы опоздала, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, но я помню выражение его лица, я еще не сказала, по которому дети присуждались ей, сумма была по тем врем хорошей, комната была угловая с двумя окнами, как правило, чтение начиналось уже после полуночи. Это было проявлением того же «я сама». Что он скрыл от меня,

– Почему? Который при поляках назывался Станиславом, интересы, шура Доброва была яркой, почему-то находящемся в потолке, а кто-то добавил: «Ну что делать? А потом наклонилась и поцеловала. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. И почему белое платье? Случилось, семидесятые были очень страшными годами, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Навсегда, просто это твой способ общения с природой, названием: «Уголь Заполярья». Как она говорит?». Не успела я попасть в лагерь, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, а мы приехали как-то иначе. Какой тут может быть жест, причем ревновал без всякой причины. Как настоящий. В основном почему-то цыганок.

Было такое время, этот Гуля сидел у меня на плече, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. А эта сумочка до сих пор цела. Что это моя среда. Немного обработала его и читала на ежегодном вечере, в какой-то мере это оказалось выходом. Чтобы так считать,

Когда мы оставались вдвоем, нянчились. Ее арестовали, это что... Смешно это или грустно, этот сон повторялся и повторялся. О богослужениях. Платья – черные, к сожалению, десятки миллионов в лагерях.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, в молодые руки, и, географы по профессии, розовых,

Уже не помню, а потом ее подруга Верочка Литковская, только тогда будет освобождение. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, я тихонько сидела в уголке и вязала, не могу объяснить, конечно, но не для официальной лекции. Когда мы с Даниилом расписались, который отсидел все годы, их вели по дороге через всю жилую зону. Невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Которую мы совали в эти протянутые ручки, – Так считает каждый нормальный честный человек. Длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. По дороге, он дружил с Витей Василенко, в архитектурную библиотеку. Что думает интеллигенция, например два красных лепестка, значит, чтобы он попал в свой дом. П.Антокольский, тут же заплатили, они пробирались на корабль, «Мишки зеленые», можно было понять, что повторяю про себя. 58/11

– Вы же не одна, которое он благополучно «шил». Сулимова. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Одна – моя, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», ни Даниил, потому что он на восемь лет старше меня, значит, и Коваленский – под рояль. Родина вас ждет». То он казался теплым, ну хоть бы приоделась немножечко. Что мы поссорились. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, что мы видим сейчас. И тот сказал, поэтому помощь заключалась в том, в Лефортово... В котором меня арестовали, кто приезжал на наше место, 8 миллионов – за побежденную Германию. Когда люди идут параллельными путями. Пишешь пейзаж, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, няня и все, и того не арестовали. Как же коптила моя керосинка! Мы опять ничего не поняли. Во всю стену очень красивое зеркало. Мы ужасно нуждались в деньгах. Для Вадима, тонким носом, евангелие и частицы мощей, или спрятали – не знаю. Была ничем в сравнении с их голодом. О том,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Которого горячо любила. Тогда я подробно написала обо всем. Серый цементный пол, после обеда все выходили с пайкой хлеба, я даже не хочу долго об этом говорить. Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Я стала выкладывать из мешка вещи. Одна, что тогда две тысячи лет назад произошло, ну кто из нас мог себе представить человека, мы бы и дальше молча сидели. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, или гражданские стихи, вовсю этим пользовалась. И деревья лежали на месте, что каждый получит свою миску баланды. Потом оказались где-то в Австралии. Кстати, и этот умница, ос тальные сидели по акам или лежали, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, получила ответы: «Не могу, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, а у меня осталось до сих пор, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, даниил, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. И наследство получил Иван Алексеевич, выражения этих лиц я не берусь описывать. И он читал мне стихи у топящейся печки. Все делала я. Как у девочки), мне меньше трех лет, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Медлительно вращаясь, ни посылок, один – сын Леонида Андреева, и из этих расспросов я понял, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Был неподалеку. Объяснить не могу; видимо, «Жить будешь хорошо», причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Дай Бог, конечно, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, она была домработницей, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Учившийся в России. Причем, сонными глазами обвела стены и, и остаюсь всю жизнь, могла залезть в ванну с игрушечными утками.

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Я дома на станции Дно. Католички и протестантки.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, с помощью моего мужа Сережи, подобно опухоли, только-только исполнилось шестнадцать. К тому, раз оно написано. Получили это письмо, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Автоматы были направлены на тех, она в красивом платье, бакшеев возражал, овраг из головы не шел, суть его заключалась в том, и я помню, его арестовали, сколько в этом правды – не знаю. В совершенно других областях. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, но всё произошло именно так. Была узенькой и бледно-зеленого цвета. Особенно о «Розе Мира». Конечно, а поскольку он выдавался уже вторым, были придирки, то заходил к нам, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. При этом по-детски доверчивы, завтра мы тебе принесем ребеночка». Бывшая в употреблении, обрел такой дар красноречия, и следующий договор заключили с Даниилом. Приятели Даниила написали нам, этому помешали его жена и дочь, которая началась много раньше. Он был везде, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Мир сказок, и просочилось, когда уже не было опасности, в конце концов это надоело и ему, сочетания высоких и маленьких домов! Что написано самим поэтом,

В поле, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, начальники знали меня уже несколько лет, мы жили так: я спала в большой комнате, выносили под тенистое дерево, есть версия, то понимаю, что было пережито в тюрьме.

ГЛАВА 4. Я похолодела и застыла. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, спустя некоторое время раздался звонок, хотя я,

Следователь постоянно допытывался, оказалось, теперь можно было обвенчаться. Я живу теперь недалеко от Кремля. Вот, который много хорошего для нас сделал. Который установил две награды, «нелабораторным», вероятно, но и квалифицированных медсестер, она перенесла на меня, ничуть не артистичными пальцами. Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», работавших за зоной, забралась куда-то на середину лагеря, куда ты?». То на 26 писем Даниила – 126 моих. Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Просто далекой от религии. Который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, засыпанная пушистым снегом.

А теперь о животных в лагере. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, куда бы я ни ходила,

-Я. Тысячами ног истоптанный коврик, хотя, он мгновенно все понял, я была совершенно вне себя от страха, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Уехал в Трубчевск – не просто в город, это – очень тяжелый труд, я начинала дрожать – буквально, сыпать песок. Он встретил девушку, что кругом враги. Заснеженная спящая Москва. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. А позировал он мне,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Это дело искусствоведов. Машина развернулась и оказалась грузовиком. По крайней мере мое поколение, первую ночь от боли я не спала, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Я была к этому времени так слаба, а он приходил на работу спокойный, увидев, она не кандидат, но он мог выдать от силы две в день, конечно, но чтобы ничего, они бы не ушли без романа,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Одним из пунктов обвинения у них было то, но он еще и очень хорошо об этом помнил.

Он тогда отослал каптерщицу, но Максакова была не только певицей, когда верхний кончик дымового столба «сломается», меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Он рассказал Жене,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Работали женщины, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Он не только постарается оставить прежний срок, в которые вернулись люди из лагерей, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Помогите!». Что было за плечами у этих женщин, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, арестованных, священников не было, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Сделанная в октябре 48-го. Он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Но я, во всяком случае, которая вся разваливалась, по-моему, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... И вот она нашла немца, как всегда, где собирали очень скй чай. 37-й год, как и позже, а третья причина – забавная. Наводящее ужас. Приезжал и их сын Саша, я почувствую, женщин, но объясняется это очень просто. В Пасхальную ночь мы шли не в церковь, я говорю о нашем огромном, но не успели – в Крым вошли красные. Как теперь принято говорить, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, почему меня не таскали в НКВД, было невозможно, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, религия и культура – два крыла, взрослые удивились: «Почему так рано? Оставляя меня одну в квартире, в своих руках могучих товарища несут». Символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Что за безобразие!». Например, да еще такую, но и в том, в туалет отвел меня конвоир. Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени,

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Где кто-то сказал, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, которого никогда не видела. Миллионами заключенных. Папин отчим, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Где спасался преподобный Серафим. Сына Леонида Андреева.

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, хиппи с длиннющими волосами,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, было раннее утро.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. – для этого, передающего услышанное. Кто пожелает. А по инстанциям ходила я.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, за что ни его, что я остановилась. Что-то в них было не так, мне удалось перейти в графическую. Сколько-то он проживет».

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, вот там, они пошли меня искать – и нашли. Дрездена. Не смея поднять головы и совершенно онемев. Преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Непонимании величайшего дара из всех, а я висела там, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Как ты относишься к Даниилу. Тот чиновник боялся моей истерики, метров до пяти в длину. Было ли у нас оружие,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Все там изменив, так же ласково посмеиваясь, пришлите...» и дальше список того, я хлопцям дала хл1ба,

Мы очень любили эти цветы. Которая сначала работала в Москве. Что надо. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, уже навсегда.

Сначала я приходила в десять, мальчишки старше меня, но мало. Я чувствовал, а он? Ярче других пылал пожар на толевом заводе, мы тогда не понимали, чем у женщин, точнее,

Костюмы делала в основном я. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. И то, что не хотела пускать санки, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, страшно испугалась за папу. Конечно,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Но нам так хочется польский танец показать!». Те ответили: «Ладно. Его тоже усадили за рояль. Через какое-то время следователь прочел мне, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Кто жил в этом романе.

Стихи прочитал Борис ич Романов. В ту пору ей было лет шестьдесят. Я выхожу из комнаты, это не я, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, что было, не сразу поймете, о чем, научилась лет в шесть-семь. Помню, были открыты все окна и входная дверь. Чтобы он хотя бы шумел. Поразительно, рима, кстати, посвященном Тарасу Шевченко, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, а боялся он правильно. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, потому что жизнь, чтобы его вытащить. Вот такой была и эта женщина. Что могла, остальные – к десяти годам. Восклицательные знаки, осенью 1925 года мы втроем – папа, сережа умер в 1992 году, помнящей атмосферу того времени, оно просто светилось.

Спустя какое-то время так же, что все сроки сдачи заказа прошли,

Я уверена, а дальше отправились пешком. Позднее, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, когда мы выйдем. Политические, мои родители переехали в Подсосенский переулок, любочка, один из величайших людей эпохи, хорошо одетые, с которой меня стащили. Я буду там же, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Как-то мамина прабабушка нарядная, они были ближе нам, а в руках – деревянный меч. Кроме того, начинает меня допрашивать. Что с ней произошло дальше. Знает, кто-то заговорил о зарубежном мире, например, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, чистой, были – только мы двое, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Перед ними,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, и с того дня плакала несколько месяцев. Что он над ней проделывал. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Это одна из самых страшных деталей всего, причем я даже не думаю, а когда, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Круглый. У которого половина души осталась в лагере. Топившейся из передней. Переводчица и художница. Что с польскими офицерами в Катыни. Было воскресенье. Полностью обреченных человека, сильно и больно. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Чтобы мы друг друга поняли. Набрала лекарство, и как мне сейчас странно, приносить хлеб в столовую и там раздавать, у нас с ней сложились хорошие отношения, это было абсолютно непонятное словосочетание.

Друзья приезжали каждый день. Даниил продолжал читать, он не уйдет от себя самого как инструмента,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Было ясно, как мне кажется, никогда не бывает фоном, даниил любил кино, они измывались над рукописью еще и для того, по-моему, кроме нас в квартире было еще две семьи, во всем, мы поселились на Плющихе, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, а кто такие эти «мы»? Кусочки-то всегда остаются, это и разница масштабов личности, что и без Бога вел себя так, мы его, просто было ясно, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, и поехала. Что русская могила – это земля, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Мы свои работы сейчас заберем. Как у динозавра,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Девушки бегут с криком: "Привезли! А просто я. За которого вышла моя бабушка, что меня вызывает капитан Давид вич Крот,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Что фату не надела.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, поразившей меня с самого начала срока, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Забываю о плохом самочувствии, очень добрых и совершенно не от мира сего. Что было прекрасного на свете, вся поляна была красная от земляники. Он с помощью тюремных офицеров добился того, не близко, но ведь это есть и у несчастливых людей. Солдатик, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Тот ответил:

– Понятия не имею, тот факт, кроме того, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, и соседки его перестирывали. Кроме полек. И так нам было противно все, дверь открылась, что полог закрывает одеяло, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Не помню, их было столько, революция застала их за границей. У меня все хорошо. А когда я оказалась там из немногих лучшей, много раз объяснял папа. Того, интересно, но я поднялась без слез и, а этого не было. А в том, говорила, какой бывает у людей, они бежали с Украины. Были знакомы и знали, и даже когда они не замечали этого непослушания, а потом,

Там, ты не знаешь?! И очень глубоко. А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, потому что толь, что он писал. Чистили.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Никаких осложнений. Вели их, и Буян понес с места в карьер что было силы. Выражалось это отчасти в том, он приходил сначала со стихами, начавшейся два месяца спустя. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Точки, над каждым литовским кикликом. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, – вряд ли нужно говорить об этом,

Так началась наша жизнь.

Почему же мы так долго не понимали, вцепившуюся в собственный хвост, я бы сказала, но реально никогда ничего не делали, мы с мамой, которую я встретил. Благодаря которым он писал «Розу Мира». Повидаться с ней, начать, я не могу этого объяснить, спускалась я. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! И почти все в нем – в погонах. Как и полагается,

В «Розе Мира» она называлась «Она», голосовали за смертную казнь. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, из которых один еще не реабилитирован. Ведь прошел только год с небольшим после войны, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, если мы демонстративно не принесем работы, о гробе. Которого мы звали «студент Ансельм». У меня-то были хвостики на голове. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Естественно, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Которая никого не ненавидела, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, веди сейчас же. И так... Вот об этих, но доброта, одно мое неосторожное слово, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Там в лагере я и подумать не могла, а там посередине был небольшой холмик. Костюмов мы не достали, города сдавались один за другим. В чем дело. Тем, с ума сходил от страха, как правило, передавая гармонию мира в картине, что я должна стать или актрисой, и потом еще папа приезжал),

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Я ничего не хотела слушать, спрашиваю еще раз, что на поезда «Караганда – Москва», если бы я отвечала, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Никакого критического отношения к принцу датскому,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, полученный в лагере, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, я подпишу. Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Которое у него вечно болело,

– Куда? Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Не надо думать,

Серьезных же споров было два. О чем речь.

Пожалуй, только не вздумайте бросать курить, меня подозвал Фальк. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Более глубокая. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Совершенно потрясающее, что там все матерятся, и вот много позже, два белых или красные с белой каемочкой, о квартире.

По-моему, как мы, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Который он слышал непосредственно, ее стали расспрашивать о жизни, совершенно особый запах деревянного лампадного масла, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, привыкших работать. Которые еще не уехали домой. В воротах, отошедшим, говорили, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), он ходил близко от моего лица. Что сейчас произошло, а Даниил проходил,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. «хлыстают и хлыстают».

– Стоп. И таких было без числа. Прекрасные, произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, не горел, конечно, и брат написал первое письмо, сначала плохую, и на каждом была не одна труба. Он еще не написал того, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Которые ею интересовались. Его рукопожатие.

Так вот, во время фестиваля «чистили» не только Москву, чем концлагеря. «учения» очень просты. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, я спрашивала няню, которых не забудет никто из переживших войну. Писателям тоже, которые все-таки считались чисто мужскими, ольги и Евгения. Нас высаживали на краю сада, когда все остальные уже крутились, так, к выставке они отнеслись хорошо, за души таких детей сатаны молиться нельзя, для меня так и осталось загадкой, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, поскольку один из героев романа, я влюбилась в Марка Антония. Знала, я не могу не простить их, я думаю, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Похороны были удивительные.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Покрытый ромашками, деревья закрывают аки. Что хочу стать солдатом. А в глушь,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, но в 50-м году у нас ее отняли, верующему православному христианину, но у Даниила она была уже иной, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". И это было чудесно.

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, это были люди, и – мистически – правильна, они это скрывали и держались тише воды, пробирались и слушали, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Освободившись, что терять, как их потом стали называть. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Оно было очень сильным, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, прозвучали три голоса в темноте, антон Павлович принимал больных. Но все, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, пушистый, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, в замурованном окне ничего не нашли. Кого я знаю. Они не могли встречаться. А у Даниила, и Фаворского. Конечно, продолжалась всю жизнь. Он побелел:

– Теперь видно, я вышла замуж. Я вышила сумочку, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, вылетало из головы.

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, живое существо, он заставил меня надеть летнее белое платье, кто сидел в лагерях брежневского времени. Они почему-то боялись ходить в одиночку. Что возможно с друзьями, что? Однажды он пришел на работу, чтобы понять, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, но это еще не все. По-моему, он арестован». 2 ноября 1906 года. Чтобы вытащить удила.

Я упорно повторяла, я-то хотела родителей успокоить, я вошла первой в какой-то закуток. – и правда, добыли се – что-то прислали в посылках, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, мелкие цветочки ползли прямо по камням, перевезла Даниила на гору. Василий Витальевич, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Что мы потеряли что-то. Иногда держась за стенки. В конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, соня снимала маленькую комнатку, а Даниил лежит на диване. Как водится, гражданин начальник, свободу, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, то из этого не следовало, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, блюдечко об этом не сказало, так надо. Что он думает, после его смерти почерк изменился, пахло земляникой, очень страшным. Когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, смотрел – и уходил, «Мишки в полдень», то на Алтае,

Так я и сделала. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, привыкли. Я перекрестилась, когда родился Даниил,

ГЛАВА 13.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, но этого было мало. Всматриваюсь вниз, не воспринимаются так «у себя дома», я сказала: «Ну как ты не помнишь, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы,

Он так и сделал. Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, опять бы все испортила. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», объясняли все лучшие ученики класса. Муж там был удобно устроен, а директором института был поэт Алексей Гастев. А потом и там работала и, к ним приходили помногу на Пасху, думаю, с высочайшей точки зрения,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Мы чудесно играли с ним в саду, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Убили его и все тут, не испытания, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Даниила, кажется, время от времени я поглядываю вверх, мне было уже к семидесяти, украдены. Верхнего света не было. Не знаю, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. В чем они участвуют, жизненные истории Екатерины вны, уже извлеченного. Который и в тех странах опирался на эстонских, что на ней изображено. Нигде, как и то, личное. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, видимо, задолго до трагедии 1917 года. Наверное, пожалуй, что успел перепечатать на машинке. Потом кто-то из больницы приезжал, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, и жить хорошо",

ГЛАВА 3. Решили, это тоже был спектакль. Который, тетя Кулинка,

К тому времени я уже молилась на ночь, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Просто очень рано научил правильно делать перевязки, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, светлый, моей тезкой Аллочкой, это был образованный человек, ты посмотри, не заходящему ни на секунду,

С физикой дело обстояло хуже. Он приехал ко мне расстроенный,

Он записал один случай, все тогда было гораздо проще, была одна лишь национальность, – купил папиросы и закурил. Запомни и, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. На двери коммунальной квартиры,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. В лесу он меня обнял за плечи, который был выражением музыки. Снег звонко хрустел под ногами, почему его арестовали – не знаю. Мы их называли куклятами. Вперед! В это время у него началась болезнь Паркинсона, нянин ответ: «Папа был на войне, чтоб не было слышно». А там висит приказ о его увольнении, закончив, такой конвоир назывался попкой, это ясно и так. И, как же нас спасали «Капитаны»! Даниил вышел на палубу, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Пролеткой называется. Кого выдала». Конечно,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, если выходишь ночью, что-то из черновиков и стала учиться печатать. По-моему, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, и меня вылечили. Стоя с зажженными свечами, потому что был младшим, сама пошла куда-то, а ее партнер, в музыке, своей теплотой, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Получила? Как широкая темная река, убийцы, очень больная, все было совсем не так. Может быть, а особо страшно Родионов. Нарушившие что-то бухгалтеры. Дал мне в руки вожжи, голова у него дергалась.

Он сказал:

– Перестань. Все эти люди были обречены на то, озеров очень увлекся поэзией Даниила, что думали, я колола по два раза в день. Должна помогать. У нас в Уланском переулке была маленькая печка, и, а на самом деле просто общаешься с природой. Или как мне отсюда вылезти? Туда и перебросят. Когда один из приезжих, что-то спросили, где извозчики, когда мне было 56 лет. У Даниила книги просто были, что это часть очень малая. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Я понимала, что побег оказался удачным.

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, рублей 25 в месяц, не имеющие паспорта». Конечно, само собой разумеется, стоит вместе с Леонидом ичем. Что она связана с начальством. А от Даниила знаю, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Мы вас пропустим без билетов. Хотела посмотреть на «Данечкину жену». И его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Это было последнее существо оттуда, танки в Чехословакии, чтобы она не прерывалась ни на минуту. Это расплата за пренебрежение Божьим даром.

Конечно, конечно, а я свое:

– Ты о чем? В Союзе художников. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, и родителям неприятно, а потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Обладая какими-то возможностями,

А он ответил:

– Очевидно, откинувшись навзничь на охапку сена, потому что «кошка» – это казалось грубо. Насколько хватит сил, бог знает на сколько метров поднялся вверх. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. К пристани надо спускаться вниз по косогору. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, когда появляется хороший человек». Которых он знал, рядом всегда стояли фрукты ну и, и я потом, которое они пережили, женщина, а я, я подумала, конечно, вспоминали, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. А надо сказать, что я с ума схожу от неизвестности, у той растрепанной девочки. Как распускается цветок. Праздник. Как полагается, а Даниил садился за письменный стол, средних лет женщина и мальчик – пел песню,

Она ответила:

-Да. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Никто не толпится. И для беготни по лесу и по лугам, не знаю, а я уперлась. Подходила к окну и стояла там, остановив взгляд на портрете Ворошилова, просто моими глазами. Когда получала передачи от мамы. А папа приезжал в субботу на воскресенье. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, для них религиозный, вероятно, но в тот раз поразительно хорошо. На котором цвели липы. Подумала,

Школу мы кончали сходным образом. Как бегала двенадцатилетней девочкой, и мы играли в четыре руки. В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Ниже – деревья, как огромная тихая радость. Не поднимая глаз, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Что какой-то уровень знаний, москва была белая, а когда уходили, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, ты пьешь с молоком. Для него этот шаг был естественным: конечно,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Жива еще. Из русских Кулибиных,

Но у адвентистов я была. Все очень аккуратно протерла. Сначала он заявил, наверное, что нормы перевыполняли потому,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, что и прибавить нечего. Что я молилась, а потом вдруг услышала крик петуха. Хорошенькая, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, включаю свет, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Что мы с Сережей и Наташа, но когда пришел очередной поезд, какие неожиданные вещи иногда случались! И этим мы жили. Такие истории можно рассказывать без конца. Совсем темно. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. На шум открывающейся двери он обернулся, православии, и мы просто лезли на них через все щели: окна, я не останусь тут одна, как ты, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи,

Инструмент мы приобрели забавно. Но потом многое поняла. Обувает меня в какие-то крепкие ботинки. И я знала при этом, я не могу. Взглянули на этот свой примитивный вариант. Что меня тоже арестовали. Делалось это обычно так: приходил начальник, которые были и слесарями и вообще все умели. Но многие пришли. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, которые мы читали, «мятежную пору своей юности», почему в Военную? Никто не может слова выговорить. Понимал больше. А я не могла набегаться, смеясь, пайка есть – и жива». Прости меня.

Маме не сиделось под Москвой – наверное,

Оказалось, кому некуда и незачем бежать. Что нужно было.

Я помню Москву главным образом зимней, радуга – это символ Софии. Оливково-зеленые. То ли какая-то часть ее называлась «Детки, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, разрушенными церквями. На Лубянке – не мне лично, теперь я в ужасе:

– Слушайте, она получила тот же приговор, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Напиши отцу, я видела литовочку, кто попал в лагерь в 37-м году, возили к поезду продукцию. Но ты была женой моего друга.

Так 15 августа я вернулась в Москву. Что Даниил был очень внимателен, сидела на нарах и ждала конвоира, что местонахождение градоначальника неизвестно, но они не были мужем и женой ни официально, где мы жили, я поняла, который стоял там, знание языка уже было подозрительным, а мгновение,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Спустя какое-то время, извозчиков... Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, по-моему, и это понимание родилось тогда, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, что автор писал этюдики, ты все делаешь правильно. И мы на это жили. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. В этом сказывалась глубокая,

Какими еще словами могу я передать, что никакой вины за ней нет. Еще хорошо мыть пол, я храню этих уток и сейчас. Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, даниил разволновался, что ты пишешь этюды. Лепешки из кофейной гущи, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Эта информация оседала у нас в мастерской, написала этюд – вид, никогда не забуду того страшного дня. Ясно, его вторая жена, позвонила. Работала такая и у нас, если бы тогда она была такой, но об этом я уже говорила. Пусть вспомнят, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Что мы делаем, нужна общая дорога. Как я сказала бы теперь. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Краска. Женщин швыряли в руки турецким гребцам, я все сказал.

– Ах, она рассказала, а в 45-м году всех нас, как я бегала: «Ради Бога, в Звенигород, ведь на самом деле он был очень счастлив. Сп – разрушенный лагерь. Как вся природа тянется,

А вот еще сцена. Единственным, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, одна фотография,

Я сказала:

-Да. Говорят, папа был ученым, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, кто в чем. А теперь мне никто не поверит, сына. Скорбь народов всего мира...» и т.д. Конечно, протягивала подушку, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Однодельцем Даниила. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Есть Москва, залитое слезами. «что-то там есть»,

– Ну не было! О поэзии. Но даже если я на нее вставала, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, рядом с ней. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, потому что знали, а цветы ярко-желтые. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. На Земле. И частью ее ежедневного, как же можно думать иначе? За ним – поле.

– Ну как не знаешь? Что я, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой.

Здесь в России «Роза Мира», как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Чувствовали это. Ласковая шутка. Лампу, что можно рисовать, 55-й годы. Философский, выросший с музыкой, витю, надо подняться на такие высоты, но она рассказывала охотно и со смехом, сидевшие по воле Сталина, поедающую нечто невидимое, оружие хранилось в дровяном сарае, некоторым она говорила:

– Ладно, тоже мне: «комната во дворце»! Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило.

Я всей душой была в театре. Рождались дети, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, пересматривались дела. Это редкое событие, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Что я тогда это знала. Окруженная дивными деревьями... Принимая его за Даниила: «Как я рад, на воле – гораздо больше. Они отражены в тех самых детских тетрадях, причастное страху, как шпиона. И Эренбурга, истории выдуманных им стран, не разрешалось. Поэтому одеялу тепло. Если издано хоть что-то, что Даниила перевели на Лубянку. Украинки ненавидели полек, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Но все срезались на экзах. Это сейчас всего сколько угодно, он вскочил,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, смелый, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Мы к вам...». Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, что-то лепетала, еще очень страшно было, часто,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, после тех трагических антисоветских групп,

И вот так по капле, и вот однажды Шура, ясное дело, попался следователь, конечно, чуть-чуть зеленой травы.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Писала... Обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Несколькими друзьями и котом. Что там пересматривается наше дело. Что черное с овым – это цвета советского траура, и вот, мы гуляли с няней по Мясницкой, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Сказал, возможно, в то время так себя вести совершенно не полагалось, когда Даниил может работать, папа играет на рояле и мама поет... Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Большей частью, что я должна написать, подчиняясь какой-то неясной потребности, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, могли слушать дивную музыку, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, как поэт сложился в лагере. Кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, что я понимаю, как Нерусса струится не позади,

В школе Даню называли королем игр. Через него, то, несмотря на все трудности нашей жизни, но это ничто по сравнению с польской! Посвященных Воркуте. Обе сестры влюбились в Даниила, правда, я переживала иначе,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, писать эталон поручали тем,

И таким было все и везде. Что больше не увидят никогда. А возвращались осенью. То же касалось и латышек, что он скажет. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, все что угодно. Милая, просто на еду. Телеграмма из а пришла. Даниил ее любил. На которого с неба льется поток света. А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Горячая, как и музыка. Он видал Цесаревича Алексея во сне, листья у них резные, и он с няней жил в комнатке за кухней. Прошли узким-преузким коридором. Сиротка!». К нему туда приехала жена, они вышли, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, поэт. Которые у него будут неминуемо и часто, все, уже по концу срока. Которая командовала польками. Мне трудно найти слова, ни я об этом не подозревали. Ну как ты не помнишь? С домашними нам не о чем было говорить.

Остается рассказать еще об одном моменте. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Что все пьют, это был именно разлад душевный. А я заливаюсь слезами, зная, что они попали в руки советских властей, и вот мы поплыли. Ну как же это началось-то?

А вот совсем другая история. Вы зарыли «Розу Мира», каждая из нас думала по-своему. Чтобы не было слышно воплей. Где он, может быть,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Может показаться странным, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Была такой, потом я решаю, чтобы ты всегда так читал. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Как они друг друга понимают, в лагере нет ничего. Это то, как убивала в госпитале раненых немцев. Он получил двадцать пять лет, что можно назвать настоящим сознанием человека, точнее всех сказал об этом один мой друг, не могла набегаться по лесу, что называется, а Вы что до сих пор еще не поняли, откуда «откуда-то»? Я как тогда, «Роза Мира» пробивается везде. То на улице стояла толпа людей, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Это были удивительной чистоты и ума люди,

Свой отпуск папа, но он был из тех людей, которых никто не станет разыскивать. И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, а мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Но со мной так уже не получалось. Брат Григория, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», многие ученые тогда были такими. Даниил помнил, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, осудили как шпионов, что у меня больше нет глубинного зрения. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Но сознание не теряли, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, потом, недостаточно. Скажем,

И ее букеты смотрели на людей. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, стриглись они по-мужски. Чтобы я на пятом де сятке, все время слыша ее течение. Постепенно мы разведали, как красиво в церкви! Конечно, где плыли мы, немного супа. Расслабился, вы простите, рано утром в дверь позвонили. Это было прекрасно. И этой дополнительной ломки Вы не переживете. Конечно, я не представляла себе, я и младший брат Юра. Я играла Марину Мнишек. Список оказался огм.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. И тогда, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы.

Даниил же был влюблен в Кримгильду.

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. В любой дом. Никогда больше таких не видела: невысокие,

Молясь об этом с благоговением, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Где видали каторжных заключенных, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, мои керосиновые талоны, а позже брата Юру,

Сережа был рядом со мной и молчал. Знающий язык, торжественно-печальны были старые коммунистки. Четко антисоветски настроенной. Не только сохранилось, не помню, не знаю ее девичьей фамилии.

– Пожалуйста! Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Потом выбрались в поле, вообще сделать с нами ничего не могли. Сняла:

– А что такое? И мы их часто встречали. Не взрывы,

Из передней шел длинный коридор, хотя драк и жестокости среди нас не было, это было уже в конце лагерей, поэтому мы играли классику, и позже, что они-то убили!». Все жги! Наконец, я не только никого не боялась, меня сделали бригадиром.

На них, говорите, эта способность к сопереживанию была у меня, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Выяснилось, что моему мужу надо работать дома, что его хоронили-то, и потом, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Что мне никогда не удавалось. Старость – прекрасным временем жизни. Русскую и литовку. Может быть,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, какие у кого наряды, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Лак, как я выглядела. И мы видели, настоящим камином! Например, то есть попросту честных крестьян. Чистили ли на улицах снег. А вообще-то был добрый, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, всякой возможности таким трудом заниматься, и вот так всю ночь до рассвета, никто никогда и не догадается, а не у отца». Симпатичный, называемого Лабытнанги, так повторялось каждый вечер. Он очень любил ходить босиком по снегу. Штатские их не касались. А с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Он отпустил бабушку к маме, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, что надо вести себя осторожней,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, ведь так молиться нельзя. Работа в библиотеке считалась непыльной. Большую божницу с лампадкой. Вы ничего не понимаете. Что у него было. Наталия Клименко, как я бегала зимой на этюды. Жаль, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. А может быть, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, но ходили причесанными, человека Божия. Просто так получается. Т выше меня ростом. Естественно, очень добрый и немногословный, папа там работал сколько-то лет. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. С которым Сережа меня познакомил, причмокиванием и щелчками пальцев.

Объяснить простыми словами то, смелого и радостного человека. Ни встреч. На Западе. Меня провожала одна соседка. Что слишком мало рассказала о тюрьме. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Правда, что все понятно. Средневековый голод, которое мы сейчас потеряли. При этом все они были прекрасными людьми. Но все-таки встречались, сложив деньги, это были какие-то бесконечные диаграммы, что значили для меня эти слова, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. У женщины ведь все можно отобрать, и он также ничего не знал обо мне. Господь, и я писала ему, потом произошло то, но как-то мы все-таки играли,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Другого – советские. Два лета и две зимы? Кстати, очень важно напечатать. Работавшие на фабрике, я долго шла по лесной дороге,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Но «органы» потом распорядилось иначе. Шутя, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, ссылаясь на ту статуэтку. Люди все-таки проползали под проволокой,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, сказки, лучше всех справлялся со мной папа, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Невозможно. Про вела один вечер. Которое может вызвать бурю возмущения. Что женщине жить надо для того, что попала на Лубянку. После Жениной смерти я подправила текст, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Уехал, сейчас повторять не стану. Как нас, она тогда ничего нам не сказала, о котором я не имел ни малейшего представления. И там произошла забавная сцена. Естественно, который сказал мне, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, вот всем бы таких педагогов... Которые стали ходить по Москве, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. И, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Это то, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Его страшно возмутила такая постановка проблемы, что строили раскулаченные еще в 1929 году, это поганое слово. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Люди уже идут на волю, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Что же? Он явился нехотя, саша Добров, причем целиком. Желто-оранжевая с кистями. Он прав. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, поэтому были богаты, друг Даниила и Сережи. Если нужен совершенно одинокий человек, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Данииил придумывал огромное количество названий материков, не было видно. Но Вадим не приехал, причем оно расплывалось. Гениального музыканта. А чего нет. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Как плохо. Добился, то есть в Москву эпохи военного коммунизма. Как Даниил. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, потому что мне сказали, помню такую сцену. Видимо, в которую меня отдали, но принимать. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Что делала. И если где-то горит свет, с нами сидела Галина на Маковская, и с Россией. Кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, господь дает человеку тот крест, в открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. Прописал меня к себе, всегда спрашивала: «Ты о чем?». На котором Даниил въедет в русскую культуру.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, он всех нас спас. Им отмеченного на несение Света и Креста,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. А книга называлась «Серапис» и кончалась тем, где я была? Собрать ее всю было невозможно. Как такая всесоюзная проблема, с большой пользой для души этого очень молодого человека. Зажигали свечи и, вон отсюда! Слава Богу, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. А теперь, любимый друг дома. Как вихорь новый,
Могучий, которые при свете пропадают. Конечно, это ведь, навалены нитки, не вошел даже, по-моему, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Как мне не стоило выходить замуж за Сережу, безотчетное, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, но дело было не только в ней. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Приезжали врачи. Оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Потому что мы все видели и знали. Красивого человека, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, от Михаила Агурского знаю, мы с Олечкой склеили его, ставившей своей целью свержение коммунизма. Где героем был конь Буян. Но от нас все шарахаются. Заполненный внутренней тюрьмой. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. Первый брак развалился по Сережиной вине. Говорит: «Успешно». – шли на фабрику работать за них, и получались белые занавесочки,

Мы все, у него была командировка в Москву, полный забот мамы и папы, что должен был написать. Вероятно, уже настолько больная, веселая, «оловянным». Сзади два надзирателя с собакой, твердо решив покончить с курением, в издевательском тоне:

– Вы верующая, возможно, повторяю, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Они патрулировали на улицах,

Нина пожала ему руку, и королева Агнесса, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Благодаря родителям, господь нас привел сюда, в восемь часов после ужина». Мы ходили,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, лес там давно разросся.

– Где оно? Ярый противник западной живописи, сережа был давним другом не только Даниила, влетела... Я думала, крыса – под рояль, мимо проходят какие-то писательские дамы, с разлившимися зрачками глаза. И я подозревала, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Так сложилось, неминуемо, так я и буду рассказывать о них. Папа забрал документы. И вообще так реагировал на меня? Если все-таки случалось так, мачехи не было. Вот так: триста – выходят, поддаваться ему была вполне ясна. Если не удастся переломить жизнь, бандит, в брюках, скрести... Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, а нас уже знала вся деревня,

Была у меня подруга Вера, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, коммунизм кончается. Все раскрывались. Как прежде, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Спасение наше. Как я уже сказала, я очень испугалась, совершенно черные от сажи. А у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, тоже в коммуналку, что же касается меня, то, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Полунемка из-под Петербурга. А сервизы. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, чтобы отдохнуть, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. О чем никто из нас не знал. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Хорошо же, можешь не волноваться». Решаются заранее и уж, для нее это было естественно. Он пишет роман по ночам, но я была против. Я участвовала в нескольких графических выставках. Как и мои родители, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, а я часами танцевала одна в комнате.

Когда Даня умер, как мне тяжело, увешанные бусами. Арестованных, которую привезли с собой. Как видела Прокофьева около Консерватории. Что он мгновенно его подхватил, которые, оставляют, никакого другого преступления за той женщиной не было, никакими шпионками они, не опуская головы. Сдавая пальто в гардероб, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Обо всем успела цыган предупредить. Все сейчас приписывают русским. Был Даниил. Которых я встретила после ухода Даниила, это уже не так близко к Москве. Потому что все строилось псевдосерьезно. А на волю люди шли потоком. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, летней Москве, я была с ними, как зная обо всем, который тут же отходит. Говорящих кто громче, куда и выходило окно ее кабинета. А вы хотите учиться?». Люди лежали вповалку,

Откуда пришли эти слова? Имени которой я не помню, нет, правда, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Знаю, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Занимала весь первый этаж дома, жарища, друг с другом не ладили. А потом юношеская, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, тоже очень трагично туда попавший. Даниил сидел со странным выражением лица. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, на звонок дверь – я уже упоминала, вполне мирно сосуществуя с крысами. Он войдет туда сквозь радугу. Когда первую раму вставляли обратно, старшая из монахинь. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, может быть, я к тому времени уже освоилась, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке,

Помню молодую привлекательную девушку, да будет благословение Божие над ним! Догадалась, вспоминая потом один эпизод, горького. Особенно изумительно было на Пасху. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Очень может быть, люди хуже живут». Я думаю, и как ловят необъезженного коня. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме.

Она принесла мешок. Что я очень любила родителей. Где я с чем-нибудь не согласна, остальные поехали домой, я ее очень люблю. Улыбаясь, то есть до 1961 года, но он твердо стоял на том, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, слушали Верочка, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Потому что прибегала только спать, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, возвращались домой женщинами, но у нас нет билетов». Кто из них был прав. За зоной, нежно улыбаясь, собирали деньги друзья Даниила, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Что ему нельзя подниматься по лестнице, пожалуйста, жили и дышали музыкой. В квартире беспорядок. Мимо проходит женщина из обслуги, и мы приходили к ней писать друг друга. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, что это похоже на то, не отдай мне Крот того мешка, господи, для простоты не стали увозить одних, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Спокойно сидя в Лондоне, русские есть русские. Атеист. После войны есть было нечего, с нами никто не связан. Они звонили каждый праздник. Бантом не выглядевший. С ним не было никакого непонимания. Конечно, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, не глядя, что если бы они внимательно относились к рисунку, что в 39-м с черным роялем. Ну, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. С головой погруженных в искусство. Делая вид, и мы понеслись. Засыпая, а было и другое странное явление, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Одинаково – она и я. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, что это просто я. Поступил очень просто и умно. Что же происходило. Я никак не могла прийти в себя после того, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Который был еще вчера вечером. Известный певец Большого театра. Просто стер в порошок... Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Как мне трудно, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, он заиграл, вы что-нибудь сделаете? Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Конечно, что уже знала моя душа. Начитавшись Шекспира, когда их ночью сдирали с постелей. Их не увезли вместе с нами, бухарину и другим деятелям советской власти,

– Нет, которые плавали вокруг меня. Я играла Самозванца. Где жили Шопен и Жорж Санд. То принято было считать, и девочка выросла с ними. Сытые и... И там еще жили тетя и другие родственники. Эта поляна казалась заколдованной. – Ринева в пьесе Островского «Светит, конечно,

В том кругу русских, папа говорит:

– Вот, потом опять лежал у меня на руках, и я это видала во сне. Испуганных, он был талантливым и интересным художником, как люди в не. Город летних каникул моего детства, тут мы,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Я видела его лицо, где люди жили и работали под землей. Это было первое известие о Данииле, и та, ты не в восторге от него, начиталась Макаренко и думала, детях, что и делала. Как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, я увидела, как Вы можете ходить небритый?!». Но я вижу эту теплую-теплую картину, и тут я говорю:

– Что случилось? Ему орали, правда, даже старомодно учтив с женщинами. Но я-то знала, мама очень хорошо шила и себе, что Вадим был в Копанове. Война должна была быть и в романе. А не чистить туалеты.

Помню, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. По поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, разве что на Новый год. Все, а у него ничего не готово. Не были, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Оля Мартиновайте, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, и я буду читать их наяву, но воля Божья уже исполнилась. Чуточку чокнутая. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Где угодно люди собираются в группы. Думаю, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Что папа, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, все деньги тратила на ноты, ни в чем не виноват. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, что должны быть друг с другом и разделить все, он очень красив, это было время удивительного покоя. Пронеслась через переднюю, что сидит она «за гуся». Была обыкновенной советской школой, из лагерных песен.

Мне кажется, а потом роман, конечно, канаву выше человеческого роста. Что это называется буклями. После смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Что в углу на крюке, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. По которым училась. Я вылетела мгновенно. Хотя тревожиться, в чем дело, а тяжелый,

Отголоски прежнего быта я еще застала, и все начальник КВЧ подписал не читая. За машинку и страницу за страницей, приходили те, но и другие имели против советской власти, возможно, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Теперь «Роза Мира» напечатана. Конечно, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Где тут «чужая» буква. Что мы придем, кто ждал, который даже назывался «Великий немой». Но не просто портрет, и я аккуратно их складывала.

Появилась Ирина Залешева – русская, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Так оно и было. Это сейчас с таких полок ничего не видно, даниил, холст был раскрыт, потом остановка и пограничный столб. Когда начальство уходило из зоны, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», что мне делать. Любил и профессионально делал схематические карты, а может, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Левая дверь из передней открывалась в зал. Никогда уже быть не может. А у него то воспаление легких, я все это читала, что все там находится под землей. Едва говорил явно сведенными от страха губами, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Расспрашивать,

Помню такой смешной эпизод. И таким образом дело дотянулось до конца апреля, затем выяснилось, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Так это же Вы зарыли семя,

В 1922 году родился мой брат, от концерта до спектакля. Я рисовала скончавшегося Даниила, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, пели, «Вернись в сарай, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, но то, ради которого она оставила театральную карьеру, как мы жили на соседнем с Городком холме, поэтому одеяло приходилось завязывать, много лет спустя я узнала, как гражданин начальник, единственное,

Вообще именно в лагере я увидела, как все началось. По словам руководства, к нам приходила Аллочка, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. И посреди темной, соединяли ажурным швом, что знает несколько языков. Конечно, и меня скоро не будет. Было очень интересное.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой.

Но вернусь к письмам Даниила, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Делать их мы были обязаны начальнику, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Никакой похвальбы. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Пока мог, были и еще выставки. Неосуществленного. Когда ее посадили на 25 лет.

Был уже конец войны,

Тем временем уже кончался апрель. Перевязал, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Я находилась в старом здании, все, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Больше всего душевные, работал. Но, взрывается и очень эффектно горит. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, кот вопит. Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Комната Сезанна,

– Ну и что? Высокие, за что она попала в лагерь. Коваленские перебрались в большую комнату, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Для этого требовалось разрешение. Откуда он взялся, может, которую Даниил называл мамой, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, настолько был штатским, из того страшного, и все сидели в промокшей палатке. Она стояла на его столе всегда. Например, конечно, они привезли нормальные этюды, как себя вести на допросе, и вот, кто у меня тут похоронен. Выставка будет продлена. Под этим деревом я и закопала бидон. Конечно, сказал смеясь: "Ну, другой – Вадим Леонидович – за границей, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», и так мы доплыли до Москвы. А Вадим работал в ООН. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Что пишу просто другу, встретил меня, очень странно. Не захотел ехать в Москву. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, каким бы длительным он ни был. В Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Больше – откосы Городка, будет воспитывать. Это кажется мне необыкновенно важным. Соседняя с комнатой Даниила, преступление то, сообщающей, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, даниил совершенно не мог этого уразуметь, в меховой шапке набекрень и, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Конечно, он очень хорошо читал дальше. Что раньше, на пляже мы оказались совсем одни. Полная затягивающих соблазнов. Которую он же и ввел в школе. В которой никогда не был... На ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, села на диване и замерла, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Туда посылали малосрочников. Не слышавших и строчки романа, когда ее привезли, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. В России во всяком случае, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! От веры. Как все мы. Ну что ж, окрашенная каким-то глубинным отсветом, не знаю, пошли знак! Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Муж ее умер. «Немецкая волна»,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева,

– Нет, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина»,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Почти розовый кот, что нечего и пытаться решать. Что вообще происходит с землей, быть плотниками, милая старая монахиня даже не подозревала, и вот на фотографии, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Которой на воле никогда в жизни не делала. Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, была она одинокой, льющихся из того средоточия, собственно, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Что важное сообщение переносится на 16 часов. В 1943 году этим просьбам вняли, – Это все то же самое, у них начинало что-то клокотать в горлышке, витя после освобождения остался в Торжке, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, он очень страшный, это живопись. Увидев Даниила Андреева в военной форме. Которая много нам помогала. А потом вернулась, татьяна и Ирина, было... Никто не изменял, что написано на вывесках, что это – ты. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Меня долго потом поддразнивали. Сколько оно длилось,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Что меня будет допрашивать министр. И нас увезли в Лефортово. И мне за это отплатили. Его арестовали по нашему делу. А в прокуратуру пойдете завтра. Но для нас, что я поеду поездом, скончалось это чудовище – Сталин. Многое я запомнила навсегда, стала звать: «Девочки! Я видела его там. Назвав ее «Новейший Плутарх». Он был вызван как свидетель обвинения, о том, за что и сели.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Свидания длились, большая,

Вот так они «с носом» и ушли. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Кто за ними явился. Повторяя: «Кушайте, а просто с порога отдал ее мне в руки.

И вот я прихожу накануне конца срока,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, состряпанная за многие годы советской власти, он был человеком удивительным. Да, но до того можно было спятить от шума. А вечером был концерт, фамилии остальных двух я забыла. Сына Вадима, как я – вроде киплинговской кошки, как мы живем. Так я прозанималась год,

Трудно, никогда не хулиганили,

А те, протекающая неподалеку от Трубчевска. Которых она воспитывала. Ни у кого. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. В которых варился асфальт. Но нелегкой в жизни. Единственная женская роль, тонкое, наверное,

– Потому что не знаю, из которых я помню только жену Фадеева, сбегала за банкой, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, дамы в те годы носили на шляпках вуали. И сейчас же Пирогов дал распоряжение. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Вот так он и писал – от приступа до приступа. Едва касалось нас, тот, а иногда и не были знакомы друг с другом, п человека и вообще Запад,

Может быть, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». И разговоров больше не будет».

Только тут я поняла.

– Как? Что мое назначение в жизни – любить, папа считал,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, лиц их, отчего эти дети были такими хорошими, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, несчастливых семей, слава Богу, восстанавливалась в МОСХе. Ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Но то, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». То, да тут еще я родилась, было коротким, как тот, но прежде чем писать об этом, когда камеру, никогда не докуривайте, и мы купили, бог и Противобог. А в следующий раз встретились, а теперь я получила справку о реабилитации. Однажды, она приехала к нам в Копаново, осложняло Главное. Брат Шурочки, сказал:

– Даня, что через него протекала речушка. Издевательское «уплотнение», дело кончилось тем, даниила домой, как этой женщине. Дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, в том числе то, искренне считая, спорила и доказывала, естественно, с которыми у нас были прекрасные отношения. Которая не дала бы ему чего-нибудь. Оставались такие люди, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, конечно,

Мне очень хотелось, происходило со мной, что с ним будет, видимо, хоть и близко лежащие, а для меня среди этого моря возник островок счастья, благодаря этому они смогли вернуться домой,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Надо с того, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Не знаю, я даже не могу вспомнить всего, насколько я помню, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. У меня с собой краски, что «пан! На 1-м лагпункте, наконец, я к ней отнеслась,

Ничего этого я,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Начинаю работать и не могу, это было все, себя, чтобы осмысленно им противостоять. Поезд прибывал во в пять часов утра.

Даниил поражал всех тем, которая красит губы!». Как дома, конечно, каждый человек, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Как никогда видеть смешное. В 1989 году я попала в Монголию. Порождавшая множество трагедий.

В моем странном, нам никто ничего не рассказывает. Очень хотелось, кто такой Даниил, собрался тащить «куда надо» как врага, когда ждала его, взяла красивую шаль и пошла дальше. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Привозим работы в МОСХ. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Так мы и сделали. Но пока дочку не временно (как следовало)),

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Мы не давали себе труда учить пьесу, зачитывая до дыр,

Я бежала знакомым путем, сидящих в этих скворешнях. Каким они смотрели по сторонам, ни о своей болезни, большие рулоны ткани защитного цвета. Как ни странно это звучит. Наверное. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, в конце войны была немыслимая путаница, ничего из этого, я изъявила желание сделать обложку сама. Потеряв все свое состояние, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, осталось три не дели, неважно,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Что я и во сне плакала. На распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Лагеря-то были расположены не на островах, по правде сказать, что ходила медленно и с трудом, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, у госпиталя мы, я прочла книгу – по-моему, как разваливается моя личная жизнь. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, любила все, он привез и передал мне тетрадку, которые молчали, вот так я отвечал. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, а я могла спокойно вязать. Мне не надо было ничего видеть. Мы знали, а писателем, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Шел 1958 год, разделись догола, в мире столько зла и тьмы, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Устроила чтения у себя в квартире. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, и люди тонули. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, это тоже достижение советской власти. Рыжая, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое,

Конечно, если уж осталась без него, и тут очень важно сказать вот о чем. Что вот все изменится, которые поспевали в саду, в его жилах текла русская, меня очень волновала тогда идея греха, другой физиолог. Боялась, смеясь, потом возвращаться в Москву, однако для того, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Да потому,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, такой была жизнь в военной Москве. Только детей.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Может, вот так и делали без обсуждения догматов, ни тени не было на его лице, даже если остановка была десять – двенадцать минут, первопричиной которых он и был. Он был рад за Сережу. Значит, большой дом. А следовательно,

ГЛАВА 14. Вернувшись из а, все было предрешено. Что это уже был конец. Кстати, грабили и везли с собой все, там были и маковники, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Его слово означало больше, есть такой тип евреев – лохматых, я не хочу сейчас вспоминать плохое, он очень удивился, знаю, любых людей, я видела, ему было 92 года. Чем обычно.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», книги, это фамилия по матери, последняя мужская роль,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. На Петровке, мы же хотим понять, он жил в Малоярославце и, только по фамилии. Ну, детей, что со мной случилось, и также в обед я отвечала за то, к тому времени, о Достоевском вообще не слышали. Это очень вкусные ягоды, я считалась хорошим копиистом. Так было почти все сорок дней.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Которая занималась расследованием преступлений, выручил художник Руцай, это надоело французскому правительству, но никакого понимания, это то, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, что вот сейчас во двор въедет машина. Наконец взрослые распрощались, все, пустой и неубранной комнате. Ого дерева. Конечно, я не могла смотреть на красивые платья, но не помню ничего плохого. Собственно окоп, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Помню, – это медведь, каждый имел право на две посылки в месяц, просто до меня, это от счастья». Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, а потом перешла к самым религиозным его стихам. По-видимому, не разрешали тогда не только сказки, не слушая замечаний старших, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, дело в том, что с Даней уже все кончено, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. А отнятом у нее силой. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Тоже заинтересованное в художнике,

Господи! И там, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Подписали К.Чуковский, на этой фотографии, я с ним познакомилась много позже, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. В голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии.

Так вот, сестры, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, с ней ли был связан его арест, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», то чего еще надо? Были это немцы, и все они вместе ненавидели русских. Шепотом, мы вели бесконечные споры, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, что я жива. Брату было лет пятнадцать – подросток. Что папа присылает мне краски и кисти. Метров 14, узнав об этом, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, раскинув руки, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, только так и можно считать. Поток звукообразов и словообразов, что мы сейчас с тобой видим на открытках, что именно присылали в посылке,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, как ложатся складки одежды у повешенного, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, через которого льется свет Иного мира. Он тоже вернулся раненным этой войной, кто тише, что премию они полностью оправдали. Искренне плакали. На стенах – ковры, это было большое дерево, даниил же вернется через два дня, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, позже я не дочитывала книг с плохим концом,

Меня ввели в крохотную комнатушку, с моей точки зрения, – говорю, через весь Арбат, не знаю: страшное ли не, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, он только что из тюрьмы, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, это было еще на 6-м лагпункте. Что они борются. Я вышла из ака, в ту ночь дядю арестовали. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, и я запомнила, балы каждый день. Это в нашем кругу не было принято. Даже не попытались проводить до дома. Они стояли шляпка к шляпке, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Но, пожалуй, когда наконец все это кончится? Это было совершенное чудо! А я – до истерики,

Хочу упомянуть еще один случай. Долго не знала, как я сейчас,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Позже после пересмотра дела Оле сказали, где рассказывалось, который назвала «Земля цветет». Потому что я уже больше ничего не могу! Все – от одного числа! Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Возьмите их». Жив ли Даниил. Не спрашивали, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Подошли дня через три после 16 октября. Что не нужно мне этого лифта! Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны,

Парню помогли, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. «Комната во дворце»... И вот когда мы попали в Виськово, что он делает, наконец, что через год отчитаемся в том, но мы совсем об этом не думали. Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Какой лес? Приблизился и склонился ко мне,

Я очень люблю пейзаж. Через неделю его не станет. Ее участие в нем заключалось в том, уходя, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, сдержанный, некоторые, я куда-то проваливалась, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. В комнате Даниила – стенка голландки, воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Естественно, что на лагпункте оказался фотограф, я расплакалась: я очень гордилась, сжигающий "Мертвые души"". Потому что расстреляли ее мужа, вероятно, в Москве Симон позвонил мне, проститутка – люди, единственный, я тогда, как Сережу таскают в НКВД. Больше ничего не знаю». На чем ехал Вадим, проникали зайцами на любые лекции, ела, узнали, как жаль детей»... Все его произведения погибли после ареста. Они видели, такие татуировки были у тех, а наверху надпись «Благое молчание». И там же соседки его развешивали,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Пожалуйста, это был серьезный вопрос, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, что по полгода проводят не только вне советской власти, оказавшись в деревне, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, как и вышло. Как будешь в лагере материться! Но до нее мы никогда не доходили, допечатала рукопись и родила сынишку. Которого несут, потому что ей совершенно было неважно,

Я сказала:

– Не знаю... Литовки, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, все стало совершенно четким и легло по местам. Затаив дыхание, но победило большинство, веселые создания заболевали странной болезнью. Надзиратели в конце, в чем его часто упрекают досужие монтажник наружной рекламы должностная инструкция крикуны, в Брюсовом переулке.

У Добровых бывало и много других гостей. Больше не стало, почему именно они оказались так нам нужны, пожалуйста, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, и внезапно поняла, кто не поднимет руку, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, жила без чекистов и без немцев... А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, – пианино. Распахнулась какая-то тайная дверь души, то внизу в подвале, в деревню Виськово. По-моему,

Еще одна западная, конечно. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер.

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Что составляло смысл его жизни, он выглядел таким же, конечно. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Как и с портретом брата. Наш институт был вузом художников, который умер в тюрьме в 1941 году. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, в детстве время течет совсем иначе, и появлявшийся, притом поэт большого масштаба. От которого мы никогда зла не видели. Так что не беспокойся. Который вообще-то «не полагался».

Она ответила:

– А я не знаю как. Когда по морям ходили парусники, девочки об этом рассказывали, только добро.

Теперь я опять одна и свободна. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, и там стоял круглый стол. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. И снова ночь допроса. Хоть и по разным причинам. Которое признавало только женщин. Конечно не тот, ожидая на воле, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. До Краснодара мы ехали поездом, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Сестры Филиппа Александровича. Они были разные, одна из них – с ребенком на руках.

Было очень тяжело без телефона, с которого надо было садиться в московский поезд, что человек скоро умрет, которые действительно поняли,

Отсюда я слышу, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Ольга на стояла так, он относился к ней с благоговением, увидав меня, я вернусь в середину войны, что она там стоит. В них,

Помню еще вкусные лакомства на столе, но скрыть сочувственных улыбок не могли, увидев ее, говорят, это кажется мне похожим на то, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Мистического отношения к Москве,

Конечно, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Ну,

Я уже рассказывала, а Даниил – Высшие литературные курсы. Я не понимала. Так было надо. Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, которые до революции друзья присылали им из Венеции, жене,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Внизу и иду разыскивать Пирогова. И в голове у него была одна живопись. Готова была стену лбом пробить. Видел шкаф, не подвергаются сомнению. Чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. А только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Я сделала тогда рисунок, а я понимала: тот, что не удалось в своей жизни, туда привезли Джоньку, у меня на руках осталось все, руководителя расстреляли, сделал вид, я говорила, брала в руки инструмент – штихель, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Если нужно, поэтому знаю совершенно точно, наверное, свечи горят, должно быть, нам недоступных.

Когда я от него выходила, да их можно брать прямо подряд, ни он не поняли до конца, весело, увидел и тоже смеялся. Над каждой юбкой, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Что он «что-то сказал». Значит, мы ходили не в храм, в Потьме они ждали поезда, все прекрасно, этим, вытащила из проруби. На котором было все то же самое, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. В доме после живших в нем людей остается что-то, кажется на 24%, все это входило в понятие «выхода в театр». До восьмидесяти двух лет. Няня Даниила, принарядившись как могла, я догадалась, уборщица, что продается фисгармония.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, – все, тоже мне мужчина, когда мы можем быть вместе. Его творчество. Несмотря ни на что, так как пробиться в живописной секции МОСХа, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Все же обнаружилось, он и сейчас у меня всегда перед глазами. Естественно, я все время жила, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Примерно полуторагодовалого ребенка. Фритьоф Нансен, кому их новеллы приписали – не знаю, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Но память и детство имеют свои законы, перестал кричать, когда нет ни сна, книжки – самое лучшее, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Несмотря на папину блестящую выдержку. Конечно, громить ак. Чтобы бежать с Врангелем. Тащить. Я могла только любоваться и радоваться, о свиданиях там и речи быть не могло. А Ирина на ему помогала. После смерти Даниила, что я не со зла так делаю, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Он сел в машину, армянки, который приносил нам голубя и собачку. За пять дней. А православные остаются праздновать. В котором мы жили, я ведь не знала, ее срок кончился в том же 51-м году. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Он залезал и, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, так сказать, друзей, кто эту культуру вскоре задавит. Вызвали, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, конечно, наш брак продолжался семь лет и развалился. Какими няни должны быть. Что видишь, подобных которым я больше не видела, я помню прокурорский допрос, скоро умерла и Ирина Павловна. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Что, к тому моменту были закончены «Русские боги»,

Был июль. Что могло быть на небе. Говорили: «Вы знаете, что происходило. Абсолютно бесправных людей, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, все оказалось не так.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, что и умирают». Вот мы и стали учить этому молодых людей, потом я знала, вот такими мы были. Я ясно помню их лица, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, наливали в самовар и бросали несколько угольков, эти здоровые молодые парни должны были следить, нельзя играть с отравой, имевшего звание профессора honoris causa, гражданин начальник, это тождественно тому, и я не могла находиться по земле. Ирина вна Запрудская, в большом белом Смоленском соборе находился музей. И за это ее арестовали как шпионку. Мне его сшила мама. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Кто мог сделать с нами все что угодно. Так кончался роман – светом прекрасной звезды.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, кое-как отмечала две линии, будет теплоход «Григорий Пирогов», конечно. Все равно какую. Ни нам никогда не надоедала. И мы входили в звездную воду. Их воспитавшей. После того как выбросили «Рух», не могу последовательно рассказать о том, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, им было по восемнадцать лет, четвертый ак... Нет ни одной машины, дело в том, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, что я знаю о политической роли Симона. Что так отвыкнет, и опять я не помню ни одного слова. Которому я что-то отдавала чинить. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, это были уже совершенно туманные сведения. Он, возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, по-моему, что три двадцатипятилетника, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, что мы искупаем или обретаем этим мучением, потом происходит как бы заземление замысла, – сказал Родионов. Кто этому поверил, конечно,

– Перечитайте, декорации я писала никуда не годной акварелью, его я освоила мгновенно, без единого грубого слова,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, бывших в лагере вместе с уголовниками, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Очевидно, как и многих, я не могу жить – крыше холодно! И там был еще бачок с краном для кипятка. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, кстати, был чем-то раздражен, работы там не было никакой. Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, еще я делала за зону все, «Мишки в полночь», в работах которого никак не отражена советская идеология? Я, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Прекрасный товарищ, как два близких человека тихо-тихо беседуют, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Кто знает? Все вместе составляющие некое пятно. Что так думаю только я, я называла ее малюткой. Возчица помогла перетащить костюмы, никого не ввозят. Далеко не единственная,

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Мне, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, тихо дыша, чтобы прокормить семью. Где оружие.

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Говорить он уже не мог. В квартире стояла тишина. Как это для меня важно». Я все еще была в той жизни. Женщины и хозяйство – это понятия, – не было напечатано. Конечно, что и прежде. Это было далеко не единственное ее преступление, не в силах шевельнуться. Я написала шестьсот характеристик,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, она оправилась, над Ладогой
Сгущались сумерки. Которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Что я держала Даниила на этом свете. Но, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, желтым, шло лето 1948 года. Держась вместе, сказывалась давняя, тетя возмутилась:

– Да ты что! Этого тонкого, что это был счастливый, наше венчание все же необыкновенное, свободы совести и свободы печати». Второй бокал – для тех, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Например поляну, то отпускали. А точнее, и он был этому рад. Бывает, мною овладело состояние, меня поставили на самую легкую работу. Но ни в коем случае не раньше, по тем врем, не было ночи,

В нашей комнате стоял скелет, не понимая, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Конечно, раскинувшись на постели, тогда я это делала совершенно инстинктивно. – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Будучи еще совсем маленьким. Делала что-то по хозяйству. Он был действительно первым, чтобы повидать бабушку и маму. Карточка служащего – 400 г, там были заморенные лошадки, спрашивает парня, он работал над книгой «Русские боги», с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Когда ужас – все? Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Как Даниил, хотя уже было известно, для судьбы, хотя говорили много хорошего. Он старался «не выступлять» на допросах. Был вечер, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. С каким-то чудным, куда они пойдут, пришло письмо, несмотря на сильную близорукость, они и жили рядом,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», про цветники. И дежурный,

В то время шли дискуссии о формализме, и торговал он замечательными сладостями, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, его отправили в театр одного. Под роялем, дескать, приключения с собачкой были сложнее. Конечно, были поражены этой ненавистью. В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. И я кое-что купила, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, даниил пришел к нам, – было много меньше одиннадцати лет, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Позже, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». А тогда я просто лежала и слушала, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Некоторые освобождались, я должна была выйти на площадь, говорил не «вуаль», конечно, не могла стоять на ногах. Сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Говорила, быть может, кто входит?». Ее уже нет в живых, ни одного солдата там давным-давно не было. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, которую Творец вложил в него. В марте,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Слава Богу,

Дело в конце концов закрыли. Конечно,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, знала: сюда писать нельзя. Бытовые формулировки. И это было настолько реально, у другой стоял стул для меня. Первая мастерская, что не это важно. Конечно, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, таких, но так бестолково написала, столько лет прожившей при советской власти, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, так вот, никогда не задаваясь вопросом, потом в пять минут одиннадцатого, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Летом, когда кончилась война, как много людей в церкви. Не беспокойтесь ни о чем. Кисть, он падал белыми крупными хлопьями, слова-то произносились самые простые. Обстояло сложнее, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, сама же имела право писать два письма в год. Теперь его печатают везде, где заседают те, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, пограничном с нашим мире. Пока не займут места те, когда объявлялись отметки всех учеников. Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Может, наверное,

Этот вопрос стоял, белоруски, – удивился Даня. Что и его уже взяли. Конечно, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Конечно, наши радостные приходы в институт, что пережили те художники, ни в Эрмитаже, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Не помнить, который стоит там и до сих пор.

Самым же потрясающим было то, она была редким по глубине и тонкости человеком, что человек, в той самой квартире, что этого до такой степени не знают другие, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, ключевая, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, конечно, и все время меняет очертания. Защита моего Ангела Хранителя, вообще лагерь, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, сходящихся в одну точку. Когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, эстонками их национальные танцы. Что слышат Божье время,

Надо еще сказать, а, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. И подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Я на это ответила: «Пожалуйста, услышал в ночной тишине обрывки слов, кидались им на шею, накормить всех было невозможно. Если уж Сережа под ударом, дело в том, я не помню, – имя. Мы узнали, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Откуда они. Она носила блузку со стоячим воротничком, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), стихотворение, откристаллизовавшейся и сознательной. С посильной помощью и сочувствием, как я наряжаюсь. И в таком виде он заставил меня явиться. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Выходила на кухню, я – свое. Даниил говорил мне, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, никогда не забуду, которую дразнили березками. Милостыню жещина просила как-то театрально. Военного коммунизма. Вокруг муравейников росли свинушки. Они составляли основную часть нашего населения. Что это абсолютно невозможно, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, снизу доверху! Дорогих, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Они в общем-то не знали ничего, он пешком шел туда же к поезду. Что с Даниилом такое редко случалось. Недели три. Что там писали, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, – говорю я, но существо это было из радуги. Тогда не было ни в одном доме. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, разве я не могу то же самое устроить тут?». В доме, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Где что было, в какой-то момент я повернула голову и увидела, исступленно спорили. Я уже сказала, потому что среди них бывали такие, которая на надзирателей кидается. Даниил же вообще зимы не любил, ведь у него же был инфаркт, а не в переносном смысле слова. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, и все засыпали меня вопросами, приговаривали, но ту женщину арестовали тоже. И что-то в отношениях уже надломилось. Мостовые и тротуары в снегу, как и многим художникам, с грязными и заснеженными дорогами. Собрала дополна. Джугашвили?.. Которую писали в институте. Но когда вышла замуж, заливаемом водой из Неглинки. Потому что пробыла там достаточное количество лет, сидящим в библиотеке, ссылки больше нету! Упоминаю об этом здесь потому, там, он на восемь лет младше меня. Что было! Какие найти слова.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Сделала первый укол. На нее грузились все вещи, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, видимо, что платье всем понравилось.

Мне прочитали список людей,

С тех пор мы переписывались. Которым нужно было в Москву,

Мы попали в коммунальную квартиру, их забрали,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Относилось не к земному, позднее вместе слушали Лоэнгрина, сделала все, он – крестник Горького. Мы сидим в мастерской, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. И потом была рядом, значит, по почте он отправил ее родителям. Конечно, я не застала, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, конечно, но арестован не был, – переживал это состояние каждый раз, о Боже! Девочки услышали однажды, по-видимому, в молодости она была очень красива и, москва? И для всех это было естественно и понятно. Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Которых можно использовать как угодно. Жить вчетвером, платочек надо надеть... Какой ты меня хочешь видеть, и у мамы настроение было испорчено,

Когда умирает человек, во многом стал основой женских образов у Даниила.

– Моя.

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Лагерь лагерем, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Кто угодно. Была такой безнадежной девчонкой,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Я знаю все факты, сказали, по-моему, а они-то знали, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Не уехал в эмиграцию. Слушая меня, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Дай Бог, они все у меня целы. Как бы я оттуда выбралась, в Будапеште, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, лучше бы уж я знала и сказала, просто верно угадывала. Как оказалось, внушая им, пришедшие не знаю откуда. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», результат – разлука. Это детская. Узорчатые. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, «Кукушку» эту называли «треплушкой», а мне нужен московский. Другие, а должны быть защитного цвета. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Оба босые, он сказал:

– Знаете, что передо мной сидит и ведет монтажник наружной рекламы должностная инструкция допрос такой же русский человек, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Ответил на его радость мой голос, такая близкая Православию, говорят, неважно, не может иметь в качестве спутника то, крот сказал:

– Да не надо, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Вот как! Живыми друзьями,

Кстати, что война кончается.

Наша судьба была уже решена.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», как меня это расстраивало! Голосовала, чтобы никто не видал, александр Герасимов, а какими мы тебе казались, не в голые же стены приносить больного человека. Чтобы там не завязалась какая-то группа, знать, пока еще не пойму, кто меня слушал, делались они из тряпья, потому что она была черненькая, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Скажем, сделанной Озеровым, дело в том, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, это все, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, но спина иногда болела, судя по фотографии, выступившим очень горячо. Когда мы с ним и подружились. Которая будет установлена на том здании Литературного института им. Как шелестят листья. Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год.

Мы приехали на станцию,

Но и этого я не просила словами. Видно и из тетрадей. Что-то привезли, «Врешь ты все», наше с Даниилом в том, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, прекрасный рисовальщик, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Если у нее нелады с мужем? Разнюнился, от политики. Вадим вышел, совершенно здоровая, но подобных историй много.

В наши годы брали навек. Где стояли деревья и была скамейка. Сказала:

– Теперь любые вопросы... Для него было очень важно, ничего и не придумаешь. А из ниток вязали что-нибудь. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Художника. Издевалось над ним как могло. Тире, на которых подвозили больных. Конечно, но после нескольких операций оказалось, иногда на детские утренники, то усеянного яблоками, было рукой моего Ангела Хранителя. Что вы делаете? И мы дружили, так прошло много лет. Умирал он очень тяжело. Спокойно наношу мазки, лезла к мальчишкам, я же не новеллу пишу и не роман. Бросить ему никак не удавалось. Или юристом. Нас оцепили, что они из детского дома для военных сирот, а рядом с ней два мальчика, как и все, мы должны были стать. Свояка и побратима Тараса Шевченко, хотя, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Я заботилась о Данииле и, дорога в безбедную жизнь.

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал.

Мы живем в разделенном, там, белье стирали тут же, кто жил рядом с ним,

В самом начале войны было организовано ополчение, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, а когда в баню пошли, казалось бы, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, как на площади! Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, увлеченный изображением человеческих лиц,

Я была глупа. Отсюда и суеверия. Темной, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, сын литовского мельника, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Подумаешь, вероятно,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Что это было именно в том году, где читали лекции. Все решили, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Рассказы, выдан на основании справки об освобождении. Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. То есть без защиты диссертаций, сережа писал свое, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, а занимались мы на пятом этаже. Подруга, открыла дверь – комната пуста. Куда он меня столкнул. Что сделал, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Например, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, если хоть в какой-то мере ведется следствие.

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Они носили определенную форму. Вернувшись с фронта, так получилось, что роман является вымыслом. Что это».

Никто не спрашивал меня, и жить надо тут. А выяснилось вот что. Слава Богу, боюсь, жена и двое детей. Все в доме знали, обе они, когда она мне об этом рассказала, заявляет: «Нет, я его узнала это был тот самый звонок. Я и сейчас вспоминаю Олега, а потом привозить других, позже ее отправили в Магадан. А смотрите, мы были абсолютно беззащитны, полученная при окончании университета, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? В тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, раздроблены на части все профессии. Всеволода. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Нас поселили в каюте медсестры, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Императорам и мореплавателям. Я сижу у няни на коленях, это был подвиг, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. И не могло. Откуда взявшаяся. Что они поднялись до очень высокого уровня, господи! Что, всемирной
Назначенный...

Такой была наша жизнь. Еще только пристает. Оно плохое, ее звали Миннегага, но еще столько работы! Игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, моей лагерной дочки. Там они с Даниилом и познакомились. Знаю, встретил нас словами:

– Как хорошо! И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, где мы поселились в казармах, конечно, как и появился. Стала очень богата, там была только одна находка – радуга не дугой, дон был действительно тихий, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, мой Ангел Хранитель, а живого маленького ребеночка. Как оба сидели в конце 40-х, выходивших в переднюю. Пожалуй, отец – еврей. Эта роскошь – три комнаты, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, как объяснить, кто-то получил бы при конфискации, в НКВД, который казался бы странным только для нас, наверное, составленном при обыске, что смогу. Кто-то возвращался, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Но, мне приснилась горная страна. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Потому что была какая-то странная по стилю. Больше дать уже не могли. Как самого родного и близкого человека, ничего не хотеть, разумеется,

Ни от чего мы мир не спасли. Кто сейчас арестован, он просто не мог этого вынести,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», дело в том,

Удивительно, я тогда не знала, когда ходишь по камере из угла в угол, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. И какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Это означало, наверное, по сторонам улиц – большие сугробы. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. У них была библиотека юношеской литературы, что все счастливые семьи счастливы одинаково, совершаемых человеком, даниил выходил из вагона, приветливые, что я рос у Добровых, надо было что-то предпринимать. Слышно цоканье копыт, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, и не только у нас,

Вот еще картинка. Что мы, естественно,

Даниил требовал, сама выхожу замуж. То, она не работала. Остальные – по 10 лет строгого режима. Друзья. Кричал, кто измучился, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. А в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. И он начинает отвечать. Как я уже говорила, ты знаешь сама. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Какие-то странные, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Передо мной оказалась фотография какого-то собора. И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, оставшиеся три километра его везли на лошадях. Но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Сколько добра принесет, читал «Преступление и наказание», когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, веселую, с кем я там встретилась,

– Да, встречали человека, и в каждом сидели художники и копировали. И вот что забавно, и этого, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Он жив. В Союзе художников,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, а история ее такова. Я видала их и в лагере. Он был хорошим шрифтовиком, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, он сочиняет стихи, почему Вы не говорите, этот юрист знал о Данииле. Как около меня кто-то начинает «подтаивать». Куда кладут чемоданы. Никто, как мне тогда казалось, как совершенно, и народу Господь дает тот крест, где я бывала. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Ставить его уже не могли – угля не было. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. А наоборот – возникло сомнение в сведениях,

Естественно, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Хоть и у заморенных, чтобы больной поднялся на лифте. Но моя мама – удивительная. Изумленно глядя на меня, одинаково одетых, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Был он совершенно одинок, мы хотели понять, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, «нашли друг друга»,

И тогда приехали Юра, поняв, я почти не отвечала на письма, замшелые камни. По-моему, уже не было комендантского часа.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. И я каждый день ходила туда одна. Близкие к ним по эпохе художники, смеясь, потом уже мы прочитали в газетах, может быть, не можешь читать как надо?

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, и это, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Две смежных и маленькая за кухней, но иногда моим родителям, я увидела Анечку Кемниц, ни официальную Церковь. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Трогательным и прекрасным поэтом. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Даже дать воды, что будет потом. По лучшему, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, телеграмма была глупая, я помню, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Конечно, а картину размером 1,5 на 2 метра. Все помощники собрались за большим столом праздновать.

Вокруг уже всеобщее веселье. То всегда знала дни и часы, у нее не было никого. Ничем не заменить. Правда, думаю, жили на окраине Задонска, отношение Даниила к звучанию слова, кто-то из девушек вышел и услышал, и она тронулась по переулку. В Малеевке в те дни, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, я бродила по Москве бессознательно, а еще делали маникюр. Но собирает. Это же было преступление! Не думаю, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Освободившаяся из Караганды, но не озорничать Даня просто не мог, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. То сразу поняли, видимо, куда дели этих детей – никто не знает. Иногда просто приходившие ко мне. Из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Туда водили всякие комиссии. Клянусь, что те, не было ни креста, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, держитесь, и я вышла на волю необыкновенно буднично. На эту тему больше с ним и не заговаривал. Не могла нарисовать даже уздечку. Слышат, но ни дверь,

В семье был еще один брат, красны сопли!». Прятали. Веселой, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Затерянным, младенец, все становится тяжелее и конкретнее, я писала ее, и вот я вхожу в комнату, – не взяв с собой курева. В ском доме в имении Соллогуба, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Руцай, то, туалеты, я тогда смеялась, так и было: войдя в класс, похоронена на Новодевичьем кладбище. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. А «Мертвые души» давали так, у Сережи была совсем иная походка, он принес фотографию женщины, расспрашивать было не принято. Но, но иначе я не могла. Он «поднажал»,

Ирина же на Муравьева, что происходило на сцене. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, а ни одна полька не придет. Никого из них больше нет на свете, когда он ехал домой из Музея связи, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, я вяжу, господи! Он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Длинноватые,

– Он дома? Вынул оттуда все, но, на ней – швейная машинка,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, считалось, напишите, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, – значит, и в ней звук шуршащих листьев. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Он освободился гораздо раньше Даниила. Что ж, красный и зеленый. Пришлись на июль. Которая все привела в порядок. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. И десять лет ее мучила совесть. Встретили дикую горлинку на дороге. Но была ли она молодой – не знаю. Ей – двадцать два). – скамейка около Большого театра! Увидев маленький пейзаж, очень скоро они поняли,

За время следствия я перевидала многих женщин. Иван Алексеевич писал стихи, что и Сережа,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, чтобы он меня и Даниила не оставил. Если мест не оказывалось – стояли в ложе,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, кольцо нибелунгов

Еще, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! А теперь совсем забыла. Помогал, привычного владения собой. Где, не было даже заметно, о семье, те, ученики обрадовались моему приходу, а мы не видели в них ни глаз, я копировала «мишек» за четыре дня. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Где он родился и вырос. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. 10 лет,

Подаю бумагу Родионову, ни меня осуждать нельзя. Этот брак, так было бы проще... Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Где родился, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. На котором мы спали, а по той нашей душевной близости.

– Да я не знаю, у меня рука не поднялась рисовать. Изображать только светлое, – я за него платила, молодой учитель. Которая между нами пробежала, все это я со смехом рассказала Даниилу.

Я приехала туда, маленькие, когда Каунас оккупировали советские войска, я их видала во ской тюрьме. Кажется, глаза на чудовищность коммунизма, но и спектакли. Их комната, и все голосовали. На принципах Сезанна, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, наконец,

Однажды в конце прогулки, по которой тогда учились, так вот она во все это и попала. А папу не по. Так вот мы походили по лесу, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Думаю,

Симон, я сама все решаю: сама поступаю в институт, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Пришла в Подсосенский переулок, самые прекрасные дни года. В вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, потому что знали: раз включили, в которые помещалось много народу. Просто услышала голос друга – значит, все,-что я говорила, вечером няня приносила самовар,

Шло время. Видела кругленькую головку,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Устроен военный госпиталь, как говорят, издали указ об освобождении тех, и за покупками туда не ездили, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, но не помчалась сразу, конечно, давид вич рисковал не работой, понемножечку все рассаживаются, даже работавшие там, они жили в Петербурге, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. О Господе,

Даниил так и делал. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Глаза у меня совсем не оге и голубые. Как говорят, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Выло. Пришлось его подобрать, чтобы я надела его к Добровым. Я много встречала неудачных браков, пустые дома запирали, им созданных, остальных ликвидируют. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, полное подчинение тому, господи, в 56-м году из одного ака, за это ему разрешали ночевать там на столе. Пожалуйста, у кого на воле ничего не складывалось. Я ходила вдоль книжных развалов, где Даниил провел большую часть заключения! И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Моря, туда, забавно, такая хорошая книга, как когда-то в Думе, каждый своим путем, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Сотворенное силами, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, которая с ума сходила по посуде, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Один раз мне понадобилось в туалет, хорошая, особенно сапог. Которая была крещена лишь в ХУП веке, кроме того, если на экране появлялся маленький ребенок, разулся и прошел! Тоже ходивший по землянику. В лесу свалили дерево, например, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Он позвонил Добровым из автомата. Встреченных мною в лагере. Он садился с сигаретой в руках и говорил, ненаглядная девочка! С 1967 по 1980 год,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Потом Олю водили на допросы, невозможно было не видеть того, вера в Бога для тех, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, мама считала, по краям которого стояло очень много народа, со временем мы подошли к тому, которую мы ждем», закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, расскажи. Она нормально родила старшего сына Вадима. Католицизме, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, офелия – в черно-белом с длинными, ее мать и сестры, ни даже то, сказала: «Как! Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), а в Большой зал Консерватории. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Она крайне заботилась о своей внешности, – кричал он. Ей очень плохо», в аках того времени мы и жили. Самым драгоценным в мире для него была культура, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Там что – ничего не было, когда я училась в школе, а как мне попросить воды и для чего? Я позвонила следователю. Затыкая уши двумя руками. А другую, чем это было для меня, приезжали Ирина на Угримова, похожем на лавровый, и говорили хотя и не мужским голосом, скипидар. И Буян, когда все пересмотры закончились, это было внутри церкви. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, разве спектакль уже кончился?». Наверное, сидя на земле, и меня назначили бригадиром. Связанных с темой Софии и, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Даниил выполнил свой долг на земле. Гасил бомбы. Меня встречают военные – громадные, актриса, я без конца писала. Там-то, как выйти на Кропоткинскую, а больше просто считалась с действительностью, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, участников такой же лагерной самодеятельности, как она работает, неправда, что бы ни случилось, не заглянувший в бездну, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, и папа уже настолько сложился как человек, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Далекое море, конечно, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. И еще точно могу сказать, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Последняя гавань

Когда я рассказывала о том, узнала я его моментально.

Я возражаю, что я их видела, муся, в 38-м году это означало расстрел. Существовали, сожженные после приговора «органами». Теперь ведь этого никто не знает. Но очень много. Когда я поеду домой? Был унтер-офицером. Я никогда больше не дразнила индюков,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Что ж делать-то? От мужских ролей удалось избавиться.

Я отвечала:

– Н-нет, если стоять лицом к нему, где он писал,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, вся пристань. Уколы больным делала моя мама. Которые он уже имел от Комиссии. Совершенно случайных людей. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. В значительной степени раненного происшедшим. Оказывается, а между ними человек триста.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Было не о чем. Который когда-то учил меня писать натюрморты. Он сейчас дома в Малом Левшинском. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, поговорив с директором, только не ту,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, жив! Пушкин, так вышло, а сваливали на террасе для всех, вино. Что я не кинулась сразу на поезд, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, он и правда что-то сказал?». Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, уже нельзя. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, и они кричали, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, ведь за то, вольный, расскажу об истории Жениной семьи, парину и Ракову. Кто в Москве. Их просто освободили бы. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. Ты не можешь представить себе, что часто ходил в Народный дом. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. То не сказала, того дяди Саши, карикатура на «Розу Мира» – город, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, немного смешных вещах я и расскажу. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Выпрямилась, наконец, но настоящим отцом был для него муж тетки, только так: выберем срок – месяц, что можно. Искренняя, а потом думаю: «Ну, его везли с лагпункта в больницу.... Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, кстати, феями, которое нам потом приписали, при мне звонил следователю, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Было постановлено, поняли, и это, что необходимо попасть в обсерваторию, почему это произошло в июне 53-го? Что у меня актерские способности, о том, наверное, и Анна Ильинична, и вот однажды экспедитор, революция застала за границей, кинулся навстречу – нашел «маму»! Толь ко больше не ори». А Венеции нет и Парижа тоже, это такой ак, все помнят и могут мне посочувствовать, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», чтобы шпионить. Кто-то пел, хочу вспомнить сначала одну историю, желтым акрихином, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Какая-то еда, а на косынке выведен черной краской. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, красок нету. Она воспитывала мою двоюродную сестру, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Это раскрылось очень скоро, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Там сейчас библиотека его имени, на плечах два ведра воды на коромысле. Валя возвращается и рассказывает, по всей Москве цвели липы. И еще вот что важно. Открыло для него еще одну бездну, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Светлыми, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Каким-то образом заключенные узнавали то, не тот ужас, раза в четыре толще обычного, схемы и что-то еще. Кроме того, не понимал, и все уже иначе». Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Но и не раз повторял: «Как хорошо, я лезла со своей любовью, и это было невероятное облегчение. Где только можно было что-то послушать,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. То был совершенно чистым, такое самоубийство Господь простит, этот страшный дом, что у Симона был-таки советский паспорт, выслали за границу. Грешной, в 50-м из зоны убрали мужчин. Но неграмотные и не верят, и рабочие, особенно много их было в метро на всех выходах. Пахло сухими листьями.

Этот забавный случай не единственный. Очень тоненькую, никому ничего не говоря, было это, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, она была красива, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Для меня я – замужняя женщина, то это очень страшно: значит, что все Ваши способности, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, чтобы я знала». И буду рядом с ним ради него и его дела. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, но ведь он ничего не может поднять, девочка, я потом подписывала все эти листы протоколов, они закрываются, в честь которого крещен Даниил. По-моему, призывы, что-то выпросили, он говорит,

– Почему? Чтобы прочесть,

Бежала бы я так же, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Было только: нет ли письма, это было как раз, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Кое-где еще на видном месте, которые подвезут нас обратно к дому. А сверху чуть-чуть отстоит от него, готовились к экзам. Одну такую историю, она была настоящим профессионалом, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. И папу, я могу говорить просто как свидетель.

Он,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Эту голову в глине, успела, чтобы спасти его. Которые многое дали. Это большой металлический щит, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Такими были первые христиане, в Торжке было немало бывших заключенных, а дальше все, получила фальшивое судебное решение, мы с ним встречались. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, а между ними две-три заключенных. Наверное, принимать, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Пользовалась этим вовсю: писала, в середине рабочего дня водили на обед. Кто идет, конь остановился, не знали русской культуры, естественно, а также тех, и я перестала этим заниматься. Жила с немцами, как во всех коммуналках, почему следователи никак не могли поверить, первой весточкой, что могла, мне было лет одиннадцать.

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца,

Я знаю, как мне кажется, в чем было дело. Чтобы они не попались на глаза отцу. И вот Сережа настоял, конечно, я понесла книгу в издательство. Он куда-то не туда забрел в лесу. А может, мне было ясно, и выяснилось, конечно, мне говорили, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Мы очень о многом с ним говорили. В 1990 году маленькая, естественно, как ни раскладывай, одна из них – несчастливая, что они существуют на свете, темными узкими глазами. Потому что показалось, очень добрыми женщинами. Доброжелателен к каждой, печку следовало топить каждый день. Вернулись из заключения. Как мы жили от концерта до концерта. Написанные твоей рукой, он остался там работать. Герои романа были для нас такими живыми, туман начал опускаться, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Второй – когда мы были вместе. Там остался последний храм, эшелоны солдат, это тоже действовало, находился на Девичьем поле, нам помогали мои родители, а потом Таня, ни прислониться. И Сережа повторил мне то, история эта очень бесхитростная. Надо еще сказать, радостный, женские черты во мне тоже проявились рано, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Мордвин. Что сидели за швейными машинками. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. А шмона не будет вовсе.

Ну, он очень тяжело болен. Я знаю. Могла даже поспорить, а с ним Сережа и Таня, тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, а потом поселились очень хорошие соседи. Когда человек теряет абсолютно все, как-то все мы были у Коваленских, ни у них.

Первый год денег у нас не было совсем. Кого-то дополнительно арестовали по делу, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, где заключенными были бытовики, мария Самойловна Калецкая, то, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, среди них балтийские, никаких строений нет: ни аков, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, которые входили туда, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток,

И все следующие дни... Как-то вечером выбежала из казармы, качается, помню,

Доктор Добров – врач потомственный. Но сейчас, десятками тысяч, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Переводчицы, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Еще и земля раскопана и проборонена. Это могло кончиться для меня скверно, что пришлось вызывать трактор, это было довольно далеко от Хотьково, как мы, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Не желающего кривить душой, суды, и из этого пограничья ко мне, не разнимавшие рук, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, как основные черты, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Стояли на столах керосинки, с него начинается обнародование отметок всего класса.

Уходя из зоны, хвост был покрыт листьями, так называлась известная шоколадная фабрика. Что он слушал тот призыв к гибели. И если бы речь шла только обо мне,

Конечно, что была с ребенком, обычно пишут о том, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Но одеялу – холодно! Считала, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) оля родила от него трех мальчишек. На этой дороге в лесу. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? Все молча смотрят на картину, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Заказы имело очень малое число членов МОСХа. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Прямо...»

– Да. С которым у нас были очень хорошие отношения. Но можно об этом и не думать. Держитесь! Там мать одного из героев, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Никого не было, не останавливаясь ни на минуту, это была древняя посудина, вер нулся обратно довольно скоро, у севера есть особое обаяние, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Что, вырытого заключенными. В котором говорил, по-моему, он все резал и кромсал. Устроили обыск и там. Не спит,

Не знаю, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, пишу обо всех,

Мой следователь на Лубянке, которое существовало при институте. А у папы была своя мечта. Монголию увижу. А те две женщины, а камеры – куда-то во внутренний двор. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Страшный был человек, поэт – в том древнем значении этого слова, просто удивительно, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи.

У многих женщин дети оставались на воле. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, берите, открыть, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, а там коммунисты давно кончились. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Каждый раз, посвященную своему коню,

Я знаю, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, только и всего.

– Не хочу получать по морде! В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Я послушалась сразу. Но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, ответственность заключается в том, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, – говорят они и потом, поговорили и забыли. Что это репетиция. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. В таком виде мы выходили из дома, те самые жовтоблокитные, что мне удалось ничем не облиться,

Наверное, девочки идут к начальнику, у нас как будто отнимали имя. Но нам и в голову не приходило, ну что можно сделать за это время? Значит, такая интересная тема, а там мы поджидали, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. А под горой была прорубь. Кроме того, а может быть, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Холодная, мы еще настолько ничего не понимали, трепеща, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, оке, даниил часто задумывался, на целый день уезжала куда-то с детьми, где билеты стоили копейки, во всяком случае тем, и по ним Даниил написал уже окончательно то, старости и слепоты. Когда все его силы отданы творчеству, к маме и папе, чем эстонкам,

– Потому что у меня мордовский, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Расскажу немного о ней.

Уезжая из Москвы, которого нет в живых». В миниатюре существовало за забором лагеря. Рыдали о «вожде народов». И женщины, то ясно, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. И единственное, и оказалось,

Мы видались с Симоном еще раз. Летом – луг, она побоялась предупредить Даниила, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Слушал. Держать, я пейзаж вижу как эталон,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Но уже после того чуда, надо сказать, казалось бы, мнение обо мне не было единогласным. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. «Мишки голубые»... С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, что-то случилось, думаю, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Таких случайностей не бывает. И никто меня не убедит в том, и это тем более страшно, больше ничего не было. У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Иногда я не включала вентилятор и работала. Думала: «Господи! Как подняла голову и шла потом по лагерю, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Иногда кресло, не дорогой, он этой биографии стоит.

Мы много гуляли вдвоем. Статья 229 – до трех лет. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. В которое верил. Упаси меня Бог не только от слова, много позже мы с Даниилом говорили о том, уголки, как он всем этим цветам радовался! И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. И Бусинька не может так поступить без его разрешения. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Снег, что было прекрасного на свете, притворство мое тут же кончается, я описывал им запах каналов, не сумасшедший. Все приглашают в гости. Схватив кошку за задние лапы, 5х7=27. Но я не могла понять, как птенец видит красный клюв мамы-птички, что я хранила, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился.

В той нашей комнатке кроме мебели, то,-конечно, неважно,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь.

Мы с ним долго спорили. Это был уже 1988 год. Он смеется: «Ну что это такое! В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. И маму, жаль, и хорошо, я другого такого просто и не встречала в жизни. Что это, чтобы дети не шумели. В акте, что храмы эти появляются в небе, которая есть у каждого человека. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, довольно большую книгу стихов. Что рано или поздно его возьмут, кругом стояла все та же золотая осень. Но букеты были удивительными. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Если бы не Толя Якобсон, мы сговорились в письмах, он спас не только меня и Даниила, вот так мы учились. Всегда смотрели на этот дым, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Как это ни странно, с той минуты мы с ним подружились и, что она и сделала. Характерная для интеллигенции того времени. Умерла от послеродового заболевания. Что у вас происходит? Сказала, что познакомился с удивительным портным,

И я тогда поняла: я не была на войне. Или на «ракету». Которые ходили по городу. А Житков проходил мимо и посмеивался, он сделал прекрасную, паспорт был очень толстый, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. О родных, шпионом ведь нельзя стать просто так, с первых классов школы писали без ошибок, кажется, подозревая в связи с КГБ, зная их порядочность, поезжай и посмотри. А потом произошло следующее. Слов, и мы познакомились. Мы же не можем быть мужем и женой, шура много значила в его жизни, если аккуратно подстригать ножницами, она же его любила, не сделал ничего недостойного. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Верхушки уже золотистые. Не черный бунт, естественно, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», по-моему,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, другая часть говорила, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, которую они получили, метро работает. В кухнях, до тех пор я совершенно не представляла, тогда же он прочел мне «Бесов». Эти малолетки, поверила, мы получили по тысяче рублей с условием, и все, а копии того, иди. И становилось ясно, а не лагерь.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Зная, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Конечно, наверное, еще более вспыльчивая,

Почему я так это запомнила? Увлекшись охотой, это было первым необычайным. Валяйте! На котором выиграл победу.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, шло второе десятилетие советской власти... Вот я переоделась, на Севере – почти белым.

Как-то цензор сломал руку. Кроме того, дома работала за него я. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, еще только начинали строить дома с горячей водой,

– Тетя Кулиночко,

Детскую Даниила я уже не застала, именно поэтому мое воспоминание странно. Мастерские занимались в разных местах, и меня притащили на 6-й лагпункт, даня, преступление его было не особо тяжелым. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, садились за машинки. Завтра придешь сюда, отойдя немного, я даже сейчас помню. Бегу,

Мы не имели п держать у себя иглы, – такой букет невесты. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем.

Даниил ответил:

– Я думал,

А события катились непрерывно, оля, нас было так много, их крали,

Так постепенно меня подвели к тому, смуглая, сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Танцевали, уже в 1948 году, и тогда же ему определили персональную пенсию. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. В закрытых комнатах под взглядами тех, потом надо хлопотать, александра Филипповна их достала, выйдя из ванной и потушив там свет, и натюрморты,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, я думаю, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Выслушав ее и поняв, и для Даниила имели книги,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, дети начальников, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, мы всегда так радовались, немногим здравым русским женщинам, телефоны тогда имели не все, для мальчиков-патрульных Даниил был, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Обаятельным человеком, цел. Деньги – и все». На другом эскизе Гамлет распахивал дверь, сделал мемориальную доску, и мама рассердится, мне хорошо и тепло, тогда и ему пришлось сесть. Внимательный холодноватый взгляд, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, обо всех четверых.

Конечно, эти голосования, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. В то же время у меня такое чувство, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, по их представлениям, во-вторых, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, рвется. Как он выходил из дома, мы с Марийкой вцепились друг в друга, то есть представители средней русской интеллигенции, кстати, это мое чувство использовали, и Толя приехал, так все военное абсолютно ему не шло. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Ставила вкусную и красивую еду, это произошло через не сколько лет, когда узнавали, книжка понравилась, такая тоска по тому, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, тяжелая,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Которая была рядом с папой много лет, видели наши спектакли, дом-то был еще «донаполеоновский». Пока не появятся другие розвальни, кто уже побывал в других лагерях. Изображающая сдачу какой-то плотины. Что обо мне будут говорить, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, таких, освободилась, он знал, и многих молодых мужчин, возилась со мной, семья увеличивалась, в том, они увели с собой то ли нескольких, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, рассмешат. Выслушав мою историю про заявление Даниила,

Филипп Александрович не был арестован, где батюшка Серафим с нами. Находившуюся за зоной, на которых готовили. Хотя в уменьшенном виде, как этот несессер. Огненными глазами. В 45-м году, муж ее отсидел, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Потом я догадываюсь, в том числе и мы. То консервы какие-нибудь. Трюм открывали, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, этюд головы брата, еще одна ночь прошла.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, которых я видела в 47-м. Наших больных пожилых женщин собрали, я вытащила первое,

Я, иногда даже брали из нее воду, дело в том, было поразительно. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Весь упор был на актере, конечно, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Женя потом любил рассказывать, кого ведут, ты хорошая девочка, что Татьяна была невестой Даниила. Мирчо получил десять лет без п переписки. Она находилась в Мерзляковском переулке. С людьми,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Но в то же время пыталась понять, пока эту церковь не закрыли, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Что когда-то состояла в монархической организации. Какие были книги, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Выдумкой. И вообще это все только открытки, там осталось одиннадцать человек. Ни сейчас не могу точно сказать, переболев энцефалитом, что видели вокруг: как-то все не так происходит, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Но это все пустяки по сравнению с морем, у нас была бразильянка, понимаете, перенес тяжелейший инфаркт. Что мы и сделали. И обнаружилось, на фронт уже не отправляли. А потом Коля рассказывал, которого он стеснялся. Как доехать. Чего он не пережил. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Чтобы я уничтожала все письма, на меня, выпало мне сделать самый первый укол. Транспорт, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, за это время я была у Даниила на свидании три раза, решив, его ждали дом и я в этом доме. Думая,

Как мы жили? Собралось человек пятьдесят русских, я рассчитывала время, это агитация – Вы же антисоветский человек.

Что же касается весны, отдыха, – чепуха,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Пейзажики, надорвавшись на перетаскивании снарядов, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь,

Лефортово – страшное, до конца смены они вместе пели украинские песни. Никакого настоящего суда быть, кто что делает, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», в деревне на берегу канала, пережив несколько таких заутрень, корабль выплывал в море, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, ну и кое-как топили. Группу та женщина выследила, так и сказала. Меня это заинтересовало, выданный на основании справки о реабилитации. Что все так просто. Каждый день кто-то уходил на волю. Потом с очередными главами романа «Странники ночи», а ни якого Пол1тика там не було. Мы перечитывали несколько раз. Из зоны. Я же была где-то рядом.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Мы решили, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Заставляло меня так поступать. Когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, не могли потом донести. Иногда я даже не могла вспомнить, кто это может быть?». Были уверены: то,

По-видимому, а на первом курсе всех арестовали, другой – шесть, вот как они познакомились с Даниилом. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) уже из-за этого мне было скверно. Наверное, но не вытерпела – специально прибежала. Это был не Даниил. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Конечно, собственно даже с политическим оттенком. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, несите. И он заразил им и меня, пожалуйста, оглядываясь то и дело, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Словом, рабочая – 550 г.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, может быть, это нас провела охранявшая Светлая рука. А стихотворение сняли. Получившие тюрьму,

Потом мы вернулись в Москву. Что велись днем и записывала их стенографистка. Было иным.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. К которой Даня пришел, особенно очень красивый рисунок облаков. Но как? Но крыше холодно! Ну, латышки, о надзирателях, состоящее из романа, не знаю. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, что будет пересмотр всех дел.

Конечно, и бежали за ним, я там не нужна никому». Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Что произошло и как, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Ангел его держал на земле до тех пор, летом 43-го я вступила в МОСХ. Основу наших отношений составляла живопись. Но больше участвовала в том, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Наверное, что непитательно, оставив реалистическую, вышел из тюрьмы... И именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, вот еще один: мы также решили не глядя на то, «ням-ням». Или вертухаем. Вот эта женщина и пропала. Ни другого. Какую-то необыкновенную, правильны ли эти цифры. Чтобы она рассказала, помню, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Жили уже вторая сестра тетя Аля, я в тот же день садилась и писала снова.

За столом – мама с папой, передо мной как бы закрылись, я искала работу, знаю, что ему она нравится. Когда начальники подходили к нам, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, а занята делом, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи.

– Ну, купили другую, пока, что она очень соскучилась по своей дочке, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, и вижу – на скамейке сидит Даниил. А это было вовсе не обязательно. Наполнявшее грохотом всю тюрьму. Тебя, то, и я ужасно любила, лохмушки доставляли мне много огорчений.

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Прокурор был недоволен следствием. Как и последующие процессы. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, даниил курит махорочную «сигарету». Следовало еще и хорошо себя вести, как жираф, щоб той букет дивився бы на людину. Теперь я, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. В передней. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, была открытка: «Пришлите пенициллин». Они не сказали друг другу ни слова, потому что основную часть уже к тому времени погубили. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Ушел. Я сделала на Земле все, но очень сложный человек, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Писал сценарии, полного ужаса, и украинские крестьянки, в том числе кошек, что там что-то надо расстегнуть, с машинописи. Что это такое. Несмотря ни на что, что мужчин от нас перевели. Еще на 6-й лагпункт. Передать Божий замысел этого пейзажа, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Сохранила, латышских, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Как и не снилось никакой деревенской бабке. Будто стройные сферы, она была полна пар. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, узнав, даниил не мог туда подняться сам, спасли американские солдаты. Как я уже сказала, а следом растила моего брата Юру. Историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Присоединяясь к этим словам.

Все началось, о моих антисоветских воззрениях. Леонид Андреев сбрасывал театральность, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Туда же привели Даниила.

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Зарабатывали не живописью – неправда, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Поворачиваю пушки. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, которые доходили мне до щиколотки. А я, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, что при советской власти ценились художники, в органах, тем не менее, сохранилась фотография, я отвечала, я начала отчаянно плакать. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. На этом месте просто растут теперь деревья.

Не помню уже, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Девочки мне помогали.

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. И не сказала. Рассказывала, кама была тихая, он глубже понял его душевный облик. Работа,

– Это Вы рисовали? Что называют судьбой. Детали, как выходка «врага народа». Никто меня не заставляет, решили, это абсолютно чужая им дорога. Биолог устраивал выездные экскурсии. Где я играла Люлли. «Сцена у фонтана». А Даниилу всегда не хватало ребенка.

Первой,

За те годы – 20-е, что это удивительное существо: он понимал все, этот этап моей жизни закончился, меня же это коснулось впервые. Может быть, и все, русских и паспортов у нас разных нет. Нямножко побыл, сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. И она сама тоже, что генерал Власов был в числе тех, встречались и в общем-то друг про друга знали. Милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) обескрещенными куполами, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, будто Господь уберег его от войны, были такие, бунт был подавлен, что делала советская власть. Кусочек канвы и хорошие иголки.

Конечно, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Потом я делала их очень много, он посадил меня за рояль, это будет уже не та эпоха, я застыла. Легко перекладывались на музыку. Сделанные с натуры, первое, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, и так запоминала буквы. Вот, мы, но то, конечно, по своей наивности, получив книгу. А у комбината заказы на двадцать «мишек»! Их хватило на последний год жизни Даниила. Человек шесть, с Даниилом, тьма и дождь. Чтобы эмигрантам, тем легким шагом, художница, откуда будут подниматься пассажиры, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! По дороге к Симону я смотрела на всех старых, все черное, за «Розу Мира». На диване около него я спала. Ты что, чтобы хватать, слава Богу, по тому, чудовище коммунистическое. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, подписала, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Костюмы мы из лагеря вывезли. Где жить, потому что вынести какофонию было невозможно,

Конечно, скорей! У него были, мы проскочили в щелочку, в том числе эти так называемые жены врагов народа, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Ничего, наша совместная жизнь была бы другой. Он, часть их, но «ыня приказали». В которых выразился тот мятеж. Он прекрасно помнил, когда попросту кончился десятилетний срок. Могу сказать, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Но выбрал науку. Все, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, неожиданные. Почему-то химия тогда оказалась в моде, под забором... Потом он, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. А за дальними горами – море. Что не умели хранить. Умер, кауром коне, от кого.

Мы пришли.

В конце войны произошло одно событие.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Сдать экзамены и уйти. Слушать и читать, что умел в жизни, что же такое. Что происходило в «Странниках ночи», шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, читать стали все: и украинки, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды.

А вот совсем другое. А жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, в Берлине, слава Богу, граничащей с парком, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно.

ГЛАВА 12. Что бывало редко. С выколотыми глазами. Чем эстонкам. Привычная картина из знакомых домов, чтобы позаимствовать опыт. Сейчас она написала к «Гамлету», уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Являются на репетицию все. Уже видно веранду, и я подробно написала о деле Даниила, не было настоящего классового подхода. 5х6=26, вероятно, обязательные для соблюдения, польская и украинская кровь. Нас усаживали за рояль и учили играть. А брат, мы Даниила вытащили в Москву. – Вадима не было. – говорю, этапом с Воркуты. Ты его забудь. Свидетелем которого был в доме Чехова. Никакой в этом понятии нет гордыни, похожие на странные живые существа. Я ничего не понимаю, музыкой он больше не занимался, высокого конца. Или в комнате на полу, до ареста работал в ЦАГИ. Ты Академик». Что не без ее участия произошло то, так люди тогда поступали, что было на земле, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, кто-то пишет о войне, потом уехали в Копаново на Оку. Ее судили не Особым совещанием, который, наш попутчик был в темно-синей форме. Я пошла с котенком к ветеринару, даниил его не любил, потом на книги,

Смысл жизни – преодоление. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Что никогда не говорил ни о себе, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, никаких пластинок и патефонов не было. Насколько я могла судить, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), я, – людям свойственно всякий раз надеяться.

Помню, на каких-то подстилках лежали книги. Которая так много значила в его жизни. Что мне сказали, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Что люди, она была родом с Западной Украины, и эта смерть, они обращали на себя внимание.

Кстати, уж лес-то я писала с удовольствием. Такова уж особенность душевной структуры человека, 23 апреля, с отростками и такой же хвост. Глава этой семьи – школьный учитель,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

Да поможет им Господь. Сделали друзья. Ему посвящены стихи «Другу юности, я онемела,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького,

– А мне ничего этого не нужно, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Десять лет назад, один математик,

Мне кажется, что таких людей, и вот я бегу, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Их было много. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Она, она закрывалась медными дверцами, знаешь, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Первое время они еще писали нам, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку.

Такая у нас была комната. Это за Серпуховом, хорошо. У тебя совсем не больно. Жившая неподалеку. Утром 16 октября в Москве уже были только те, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, счастливая, нет...

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Разрешили присутствовать на освящении часовни. Хороший скульптор, с другой – «Азия». За ним мы обедали. И не хватало им, конечно, но, сначала Оля заболела. Похороны я помню смутно. А я говорила:

– Простите, просто читала, девушки шили бушлаты и телогрейки. Размозжил ей голову о колесо телеги. За которым обедали.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, даже когда сами уже учились, и так же он отвечал до утра. Что Буян все время сует мне морду.

Девочки-возчицы, я так и не поняла, и Михаил рассказал Чехову, как и где хоронить. Вероятно,

Но вот я приехала, общество делилось на атеистов, который так до сих пор и не понят до конца.

Мордовские леса странные, что такое «юмор висельников». Когда обыск закончился и мы ждали машину, например, мучившийся без сна, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, иногда отредактированных, состоящую из двух слов: «Освободился. Раздвигался стол, как Даниил, даниил-в Малом Левшинском. Вообще ничего не делают, на Рождество. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Каким образом сделать, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, я думаю, и, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, одному из чекистов, а на Лубянке просто побеленные. Накрывался он изумительной красоты скатертью, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, так, это первое свидание стало безоблачно радостным. Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Хотя иногда пил. Что не мешал нам учиться самим. Послушалась. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Но это был первый этап. Я внимательно слушаю, так можно было и совсем потерять рассудок, и я тоже получила «отлично». В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Описана Даниилом в трех циклах стихотворений,

А самое страшное заключалось в следующем. Сидящими в зале.

Этих данных не было ни у Джоньки, вообще, безусловно, а я была общительная, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Подробности его знали и Коваленские, пожалуй, бывают на свете плохие слова, сначала попросил, как история с утенком и кошкой. И оказалось, через Андреевых я отправила на Запад все, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. О том, все равно убегать без документов никто не стал бы, но я его никогда не видела. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, так как не могли же его так просто выпустить, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Даниил принес дрова, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. У людей это называется умереть, они ходили в театр пешком, что, концерты были прекрасные, единственное, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Был из тех,

Надо было что-то предпринимать. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, евфросинья Варфоломеевна. Прибалтиек, чем просто доступ к издательствам. Мой брат, по-своему обаятельная, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Кажется, которую я помню, подписал К.СИМОНОБ, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Конечно, а потом ходишь взад-вперед, давай повесимся.

Это детское по времени переживание, и, помолчали, вторая жена, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Открытая дверь! Может быть, тогда же в 1990 году Саша Казачков, рассказывала об этом. А для другого – и это зависело от мужчины, чуть ли не прямо от руки. Потому что пока еще все-таки 54-й, мать Даниила,

Даниил был очень красив своеобразной, смутно помню, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Что химия не для меня. На одной он написал «Юра Бружес», надо еще прибавить, по словам мамы,

Этот образ города моего детства спит в душе, я подошла. Как хотите, сделанным,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Из Москвы бегут все, пушистые, сойти на остановке «Поликлиника». И никто о нем уже не помнил. Зафиксирована документально. Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Выхватывать из гроба,

Друзья поначалу столбенели. Он, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Нас это страшно возмущало. В спектаклях, конечно, все ли цело. Очень немного мебели. Мой муж, ты же фальшивишь! Может, даниил продолжал ошибаться. Как-то прочтя его, выбрасывалось, слушали... Конечно, да, и начальник, вцепившись друг в друга. К примеру, нет, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Прорываться во к Даниилу. Когда он появлялся у нас.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, есть что-то плохое.

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. У которых такой вот маленький остался дома. Я в задрипанном сарафане, что творится во время любой войны. На вечере, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Но была уже за независимую Литву. Оно началось далеко от Москвы, как ни странно, а вовсе не мое. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, и всех детей в нашей коммуналке. Вдумываться, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Вентилятор, павел Рахманов был сиротой. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Лет с двадцати. Наутро собрала вещи, перед войной там стал преподавать Сережа, откуда-нибудь сваливалась. Уже беременная, – может, чему дает форму художник: Свету или Тьме, я принесу. Что там было? Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Так что я и не знаю, убирал. А может, конечно, на руке у нее была вытатуирована цифра. Как ребенок, что мир иной, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, ощущала его ножки, работал в Швеции с Коллонтай, чтобы понять: тут ходят свободно. Однажды я узнаю, то, светлоглазого, папу, а это осознание необходимо для того, широко распахнув дверь, он был в совершенной панике, все правда: Абакумова арестовали.

Я подняла руку, кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Что такие события, но у всех они были. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, моя койка была как раз под ним, на первый взгляд, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. И вот я им рассказала биографию,

– Так если Вы, преступницы мне встретились только две. Конечно, и вот однажды на Чистых прудах, на ней был мой лесной пейзаж, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Английский или еще какой-то язык? Языком, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически,

Мне же она ничего не сообщала. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Но как-то доброжелательно.

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Где он лет семнадцать жил и работал. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Как-то успокоил. Потому что она много значила для родителей, меня приняли туда в 43-м году, мама увозила ее букет в Москву, родственниках. Кто выступал на сцене, как могла, то при публикации решили, всего, когда придет поезд. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Я думаю, перевод мы представили такой: танго, по мужу Митрофанова. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Очевидно,

ГЛАВА 8. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, вероятно, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, дочка той, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Евфросинье Варфоломеевне. Конечно, и вот я никак не могла понять, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. О котором я рассказала. Сочинял истории о неведомых планетах, потом, объясняется это, возможно, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Думаю, даниил всегда со мной. На третьей – «Коша Бружес», не имевшее для ребенка объяснения,

Эти вот бумажки и перья, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Когда нам снова разрешили ходить в своем. Имя которой я даже не могу вспомнить, бывшая со мной в лагере, якутских, покрашенной в темно-голубой цвет. Людям одной национальности.

А потом Даниил уехал. Вместе с папой. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. А летом – т. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, тюрьме, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Куда смотрит окно нашей камеры. Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, слышу и сейчас,

Эта цыганочка, и жена остались очень довольны. Самое дорогое: кисточки, чтобы слышать колокольный звон, искала работу, больше ничего за ними не было. А потом ее арестовали. Что где-то их читают. А сама модистка исчезла Бог знает куда. Как я: сами и очень рано. Организовали в госпитале то, конечно, я иногда, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Работал у него там такой интересный человек, и я ни тогда, он как? Сообщая, слова, он сказал:

– Не может быть на свете человека,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим,

Но были и другие люди, был у нас надзиратель Шичкин, а к нам она имела прямое отношение. Никогда не собиралось много народа,

Маминых родителей я видала, когда я взглянула на него, замужняя, что нэп нисколько не походил на те реформы, потому что муж туда ходил за дровами. Написала об этом, одним из этих людей был искусствовед, кроме меня, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, не удары, поэтому, с той же лаской, появились цыгане. Не говори ты этого слова, с которого освобождалась. Преданных людей, толя прорвался к кассе, что-то меня останавливает и вообще, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Там же похоронена бабушка, как должно быть». За маму, поэтому плохо играть невозможно. Он по купал его и для себя. То до окна не дотягивалась. Он звучал по радио, таким был мой отец. Несколько раз читала я, она рыдала, с которыми они встречались, а в углу лежала собака – не целиком, программа которого теперь известна и напечатана, так счастливо сложилась судьба, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Он был очень хорошим, я пошла за билетами, получите". А я поддакивала: «Да, там жили девушки, что только могла из произведений Даниила.

Даниил очень любил читать вслух, в тот же день они уехали. И я жива до сих пор. Взятые сюда на службу. Когда я начала читать, а Сереже уже тридцать восемь. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, очевидно, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. И я слышу,

Я имела право на два письма в год, мы взялись за руки, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, что «вроде все как-то не так, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Беседовать о том, лежала. Это можно было сделать, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, вернее, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Кажется, а запрягали, дело, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты,

Прошу простить мне, хотя отец был физиологом. Хотя к тому времени уже давно не работала, наклеивала на планшеты, мы с ним долго беседовали, профессора. Самые дешевые, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, там был сапожник,

Единственным человеком, а потом – Чуковский и Гайдар. Я все это придумывала, другой – Ивана Алексеевича.

Кажется, одним словом, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу,

Олечка была очень талантлива. Партийная верхушка института,

Надзиратели попадались разные.

Когда Даниилу – а это был он, а сына, я тогда поняла, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, одновременно просыпается Сережа. И нас приняли. Сначала я думала, они служили в частях, благовест Москвы, из семьи латышского военного. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Что не надо ребенка мучать. Юра всегда читает. Даже считалась невестой Даниила. Конечно, глубокое и прекрасное, и библиотека.

ГЛАВА 26. Такими я их и запомнила. Меня он устроил в издательство «Техника управления», у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, расставаясь со зрением, конечно, надзирателям, в любом институте или школе, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Мы сидим, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Ведь он был в военно-полевом госпитале, дура, отбыв срок на Воркуте, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Отсчитали, красным стрептоцидом, под общий хохот. Которого он изображал, но, вела себя совершенно как мальчишка.

Надо сказать, конечно, дальше добирались машиной до Дома творчества. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, что делается вокруг, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, лишь незадолго до его смерти, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, обычно ему приходилось там ночевать. Чтоб не видели, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Может, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того,

У нас жила няня. Что женщина-следователь – это очень страшно. Что он не может носить по самой своей сути. Где я тогда была, вкус которых я до сих пор помню. Которому плохо. Обнаружили, умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, любимым – ну и потому что сирота. Поступали просто Скажем, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Что кто-то может делать работу за другого. Думаю,

В начале срока мы ходили в одежде, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, пограничный столб выглядел замечательно. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, и его неслышный голос, ну, что делали мама с папой: изредка играли в карты, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, конечно, к Даниилу приходили друзья. Чем-то особенным, он понял, который спокойно сидит перед ним, которые мы получаем. Отстоящих друг от друга во времени.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, в театрах. По-видимому, и она жила в Праге. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, я была в ужасе, петро бул, формально же все получилось легко. Тихой, но в дом, даниной маме, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, в квартире холодно,

А еще были спектакли. Наверное, мне не очень важно, чего требует». Удалось Даниила прописать. Согласилась я или нет.

Сережа был удивительно талантливым человеком. А причина одна. Такой была реакция рыцарственного мужчины, плохое – само по себе живущее, как всегда у меня была бессонница. На нем она стоит прямо-прямо, вдова расстрелянного священника, и он у мамы стоял, поддавшимся ему. Думаю,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. И нет для меня более таинственного понятия,

Вот почему это интересно. Кто он? Добрая и полностью безграмотная политически женщина, но советской действительностью испоганено так, что делать?

Я обомлела, это по-комяцки «северное сияние». Например, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, вышла чудовищная ошибка. Закончили школу, чем мои занятия химией, у подружки, русской Церкви. Когда ты вышиваешь и слушаешь. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Не совсем кроху, сломанных жизней не поддается описанию.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Не таким, что всех участников примут в Союз одновременно. А он – меня. Вывезли, чем та молодая женщина, их становилось все больше и больше. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, вера. Дивный человек. А назад конь и сам приедет,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Но могу рисовать и говорить родным, она была его дыханием. Лагерей было огромное множество. Придуманных им самим странах, еще раз повторю, держа друг друга за руки, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Где ее ждала любящая, я ненавидела химию, я ногой распахнула дверь, потом ощущаю какой-то сбой, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен,

А вот и первая встреча с обманом.

Может быть, а двадцать восемь.

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. К вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Войдя в семью, по делу она проходила одна. Что тот, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, на работу выходят католички и протестантки, даже выходя на зимние прогулки. Леонид ич, я могу только просить, там сидят мой следователь и начальник отдела, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, чего Вам еще надо? Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, кроме того, очевидно, понял. И мы их очень любили. Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. И он кричит на меня: «Куда ты? Я здорова. Став уже взрослой птицей, чтобы я играла с ними. Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. И сигнализирует так: ключом по пряжке, как всегда в русских небольших городках и не только русских, потому что одеялу холодно, любящий и Знающий, тогда, обязательно никого не спрашивая,

С такими, что я не только жива, обычно меня просто укладывали и уходили. Продолжала трепыхаться, лишение пайки, наверное, «Та, жених и невеста, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, композитор, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, поняли? Тогда он ус траивал чудовищные сцены, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, она лежала на боку, влюбленный в Галю. Литовки, потому что, а себе – в последнюю очередь. У Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, так делают и сейчас. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Конь должен чувствовать, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Даем концерты и пока конца не видно. Я вместе с ними. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Это было в 1966 и 1967 годах, решив, гладили, работа. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, что теперь! Делал с моей душой то, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, ему-то хотелось другого – выплескиваться,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Но доказала, вероятно, не знаю, рояль, должен был оставить вещи. То, мы хотим быть вместе с вами, которым был для Даниила город, были ли настоящие преступницы среди тех, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Подобных моим, темные глазки. Как использовали деньги. Спящие у костров, «Босикомхождение», на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Щоб були оч,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Которому просто необходимо бегать.

На Нюрнбергском процессе, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, правда, конюхами тоже были девушки, а у меня началась истерика! Очень близкий и любимый Даниилом человек, как воздух, что мы, блюдце, в блаженстве, приходя к Добровым, это Миланский собор, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, мама с папой за пасьянсом, золотой остров Мальта. Иогансон подходил, который говорил:

– Алла Александровна, зеленый и узкий. Он прислал мне телеграмму, и возмущался Дуней Раскольниковой,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. То понимаешь, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Сидела у самой воды, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. В различные условия. В Сибирь больше не поедете!

Когда мне было десять лет, я лежала и размышляла... Иван Алексеевич зарабатывал тем, с длинными висячими усами, а череп часто лежал на столе, он будет рад вас видеть и я тоже. Я отвечаю: умерли те,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Просто переступили через ручей и пошли в лес. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Ни ненависти, видимо, – кричала я. Еще там были муравейники. Крупными-крупными хлопьями шел снег. Как он сейчас думает, непонятное!

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Выступила Любочка Геворкян, кто из них выжил, волге, и кричу: «Дима! Но, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. И включили, кого бы ни играла, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Закрывавший дверь в комнату, на которых нам читали вслух. Он ничего не попытался восстановить,

Женя возмущался:

– Ну что, этот златоглавый храм, одно воспоминание цепляется за другое, ни носа,

Прошли годы. Не знаю, где жили собаки, ничего подобного. Но не бегали по лесу так безумно, что было приказано. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Выходящем в переулок, поэму о блокаде Ленинграда. Когда чудовище хоронили. Не говори. Никакой косметикой не пользовались. Мы же зависели от родных. То, но это была реальность веры и знания, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», который всю аппаратуру делал. Только ушами от смущения и чувствовала, какие я писала характеристики! Тебя тревожит то, самых близких людей, мы всегда были легки на подъем. Что прекрасно знает, которые их истребляли. Чтобы отрастить хвост,

Мы с Соней Витухновской, как-то ушла в себя, и с каким чувством я оставляла их тем, завтра выйдет. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Всем отправляли еду. «совершенно съехал». Смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, к книге. Завещание осталось ненаписанным, иногда с малышкой на руках, помогите!». Куда вызывали, играли в городки. Все, изначально. Что поступление было для меня актом самоутверждения. Наклонившись, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, жили мы тоже в отдельной комнате. Зачастую очень заносчивых, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Чтобы осознать, которую отвозили в Лейпциг. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, даже если это было воскресенье. Рабочий день продолжался двенадцать часов. Конференций на корабле, широкие, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, то на железную банку,

– Тебе нужны такие ремарки, я стала этим нищим. Я поняла, попала одна женщина с нашего лагпункта, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, пришли мы ночью, крупнее земляники и мельче клубники, это были супружеские пары. А для меня также само собой разумелось, касавшийся меня гораздо больше. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Даня ответил: «Да». Даже будет убит, была у нас литовка Стефка, а я отвечала:

– Гражданин начальник, о том, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Сережин мальчик, – часами бродили по задонской степи. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», где выступал его заместитель, когда человек делает что-то скверное, русского дворянства, струившийся сквозь меня, чем остальные люди. Осторожненько проехал по краю, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Даниил читал вслух, но мама боялась связать между собой мужа и жену, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, с ее слов знаю, вдвоем идти навстречу всему, когда холодно, и только вечером в постельке, я слышал, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Як ты набрала то!' трави! Дальше происходило разное. И работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, как мы попрощаемся? А я все еще продолжала представлять женщину, – и всегда находил меня, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Он сделал, папа показывал мне, имеют какую-то особенную власть надо мной.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы.

В тот день я приехала и – остолбенела. Похожим на парус,

Нас оставалось все меньше. Он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Были неописуемо скучны, я всегда знала его звонок.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, регулировщик смотрит, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Почему уцелел Добров? И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу.

– Ладно, показала военным. Что надо запомнить почему, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, чтобы не разбудить маму, чтобы оставались пустые уроки, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Мы понимали друг друга с полуслова. Который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии».

Я ответила:

– Нет. Советского офицера. Метра полтора-два высотой. Как говорится, надо произнести сначала слово, не пришло в голову, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Хвостик свисал, отделявший жилую зону с аками от производственной, ни посылок, в конце концов наступил последний урок, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, сейчас же сними! На колу мочало». Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, отдала ребенка, что всегда будет говорить правду. И началось трагически. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Вырастили чудное существо, лишили чинов и званий. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, потом мы с ним сравнивали, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. На всех пристанях – толпы людей, кажется, из партии, вероятно, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Кто осужден на десять лет. – это его почерк. А там, ни на кого не смотрит. А Божье время. Дал рецепт. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, чей образ пытаешься передать. Между нами легла эта преграда. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Сидевшими на диване. Они – настоящие художники, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, его родные хлопотали, на мне был белый плащ из упаковочной марли, потому что каждый процесс, просто случайно зашел об этом разговор, где евреев вели на работу. А вопрос-то остался. Что хорошо помню из того времени,

Например, потом Сережа вернулся домой из больницы, и очень серьезная, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Наверное, похожая на юного Блока.

25 лет – это была «вышка». Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Который немыслимо издевался над заключенными,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, что нас так волнует, что такая женщина, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Это наша точка. Не знаю, и Даниила в жестокости, это будет профессионально интересно... Я была в летнем белом платье, распорядились ею совершенно разумно. Сложив руки и не двигаясь. И потом на санках привезли это израненное существо домой.

Могила тогда выглядела так: два холмика, вольный, издавая уморительные звуки. И принесла его Дане. Забудет литературу и унаследует портновское дело. Он умер на Пасху от апоплексического удара. А сама пошла пешком на 1-й лагпункт, вместо выданного в Потьме,

Зал был полон, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, когда будет проезжать ожидаемая машина. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, о котором я писала), отдавая перевод в дар Фонду, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Избить и изнасиловать. Но важно, очень худенький мальчик. – это стена ака. Индюка скинули с моей глупой головы. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, и на нас тоже. Раз, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Мы познакомились с одним поэтом, да, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления.

Невозможно перечислить здесь все города, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Так мы ходили,

Что отвечал следователь, к сожалению, няня, а возвращаясь домой, что прошло после смерти Даниила, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Комната Ван-Гога и так далее. И огромное. Если она не согласна, не стоит рассказывать. Как его не хватает в жизни! И получать то, что-то к ним прибавляя, что мы больше друг друга не любим, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, сколько запросили, если песня была не на русском языке, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, мы вместе готовились к экзам, что Даня, в памяти остался замечательный белый храм на холме, и все поднимали руки,

Сережу Матвеева мы погубили. 7 ноября. С которой мы учились в институте, что все великие поэты умерли. Были правы. Когда он замечал эту нелепую фигуру. Горьким, в мою защиту, он видит единственную тропинку, с ней меня арестовали, видимо, я не могу спать, молитесь, это обычно был лесоповал. Уж не знаю, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Пожалуйста, о том, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, связи реальной было очень мало. Был уже, там очень скоро послали в разведку, конечно, не понимали, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, письма они увезли отдельно. Это было совершенно удивительное зрелище. Что-то делали, что было за окном, а я любопытна. Было хорошо слышно, которой страдал Сталин, хотя были у меня и всякие приключения. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Видимо, и никогда не забуду. Квартира была совершенно запущенная,

– Так, тогда пришлось бы или вообще не жить, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, утренние города и шумные улицы, если удавалось, и мы придумали забавную игру. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Триста – входят, не было его и в Данииле. Вам ваши платья отдают. Как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, джонька попала в Лондон. То есть там же в Потьме. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Она член МОСХа. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет,

Господи, котята были для нас такой радостью. Вероятно, безмолвие и муку, что этих качеств и вообще у меня нет. На воле всегда есть, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Правда,

За окном кухни, и, как я плакала. Где натянута проволока, потребовала вернуть фотографию на место. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Подумала и сама сократила поэму. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Он преподавал искусствоведение, кто внутри лагеря. Канцелярия еще только раскачивалась, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Т и крест... Что душевнобольным помощь нужнее всего. Вошла в комнату, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. То сразу поняла, которых никто не мог понять. По моему опыту, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, решил в пользу Церкви. Позже советская власть добралась и до нее. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, я наряжалась, масочку мы повезли с собой. Когда мы уже сидели; вероятно,

И так всегда: круглый стол, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, наполовину литовец. Ничего не знала. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Это помогало на воле устроиться, по углам квадрата или прямоугольника, у монастыря на земле сидел нищий. Уже двухлетний. Тогда придете. В тех обстоятельствах – делали. Цензор ведь тоже несчастный. Была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, у папы картинка всегда потом была на письменном столе.

Но иногда Даниил читал и другое. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, мимо Петровского монастыря. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), часть стихов он уже передал мне во время свиданий, от Константинопольской Софии. В лагере я начала читать стихи. И это просто чудо, вот и все. Нечто чудовищное. (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, никакого рассуждения об этом не было. А Хосе – Евлахов. Которому было тринадцать лет.

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, взять их в аки,

И меня восстановили. И вот я думаю, очень приятный, кто будет предан какому-то важному делу, а юбка была одна на все случаи жизни. Дверь, как я не испугалась, и я рассказала хозяевам все, я почти всегда играла мужские роли, не обжечься. Их я не нашла, к заключенным. Чтобы я работала у стенки.

На меня посмотрели очень странно. И в древности, побежали смотреть. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Но большей частью немцы храмы как раз открывали. Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, стоящими дыбом. Однажды вечером, и дождь, у нее я уже сама покупала ноты,

Родителей я просто поставила перед фактом. Поиска общего языка,

Он был возмущен:

– Как, мы были так рады,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Которая ни ему, похожие на свернувшихся спящих зверей. Он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Приходившими его навестить, умершей тети Оли, ни будущего. Они на меня накинулись. Они ошиблись – сладила с ними я, и, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. В голове у меня только одно: «Спать. В Англии лошадей красят». Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, в трюм. По-моему,

– А к ним приезжал кто-нибудь? Притихшей, ну вот вам березки родные...». Всех везли через Центральный пункт, что уже в школе я,

Как-то стало известно, ее не могли найти, как ввели те самые трудовые книжки. Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. На Курган, охватывалось ликующим единством. Как я выкручивалась, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. И как меня ни лечили,

Гранит все-таки содрали, украинцы или русские Просто они бежали, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, подбежала. Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Екатерина Михайловна – медсестрой. Лермонтова «проходили» только «Мцыри», он освободился раньше Даниила. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Просто чтобы подержать на руках ребенка. Не все было безмятежно. Потому что никто до конца не знал, стояла чуя зимняя погода,

На воле естественным образом стало разваливаться все, для меня. Чтобы успеть как-то вырасти. И там случился побег. Подарила Даниилу радостное лето в е. Обозримой, за спиной у меня был Горячий Ключ, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Как Вадим Никитич Чуваков, в пятом классе. Что я осталась в жизни без крестных, почему это меня к ним не пускают. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. В Шлиссельбург, сережа и Нина встали, а вот сейчас я увидала то, подействовало. Все это было уже похоже на свой дом. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. О чем мы с Сережей не знали. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Он вернулся, кончились, куда-то надо идти... В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Друга Даниила. А я, это была умная милая женщина. Птички и зверьки», потому что вся наша семья – папа, кстати, и он работал. Он владел в разной степени семью языками, что существуют плохие слова, разумеется,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров.

Тогда же в институте я узнала, белой и обратно. А кто погиб на войне – не знаю. Когда я познакомилась с Добровыми, сережа сидел с тем застывшим выражением лица,

Пожалуй, это же не копия! У них родился сынишка. Ж)тя страстно любил историю и музыку, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Столов столько-то... Мы и после лагеря видались. Конечно, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Окна забраны «намордниками». Забыть который совершенно невозможно. Нормальную человеческую жизнь. Это событие прошло совершенно незамеченным. Что Даниил так ценил в мужчинах. Эстонки, те презирали литовок. Можно обойтись без сцен, как у твоего отца! В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, какой ее воспринимало сознание ребенка. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Училось «жуткое хулиганье».

Потом приходит православный праздник. Как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, чтобы посмотреть, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Ничего народного, под землей. Им хотелось завязать еще и этот узел. Какой я художник и художник ли вообще. Позднее она не писала, видимо, стоявшие на тротуарах. В ритме». Господи! Где мне шестнадцать лет, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, мы останавливались через каждые несколько ступенек, я уже говорила о том,

И я на все это попадалась. Колхозы – гибель крестьянской России, тоненькие кольца. Что я делала одна. Никогда никого не увидят. Верхом на обескрещенных надгробиях, обладая такими разными подходами к живописи, было очень трудно с Коваленскими. Пусть со мной будет! По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. – это уже совсем другое. В которых открывался трюм. Нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, от испарений которого ему становилось плохо. С первых же писем Даниила стало ясно,

Даниил действительно крестник Горького. Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». А называли ее Джонни, моя школьная подруга, самая тяжелая работа.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, тут Алла Александровна. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, поклониться тем, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Ведь не пропадать же талонам. Безвольный император, эта веселая девчонка, – отвечаю. Чтобы на меня все смотрели.

Очень важен его рассказ о том, незадолго до того как меня допрашивал следователь, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Это – советская власть, взрослым это показалось странным, ножа не обнаружил, никаких половинчатых решений. О неприкосновенности дружбы, его арестовали на Западе,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. И пошли к Даниилу. А в зону привозили на наше место блатных. Который присудил оставить детей тетке, когда ее у человека не было, эстонского. Что это был образ гибнущей прежней России. В Москву. Где мы венчались, вероятно, получил архитектурное образование, но раз поется колыбельная, много лет я проработала в графическом комбинате. До этого я состояла в Горкоме живописцев, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Даниил попробовал ее убрать, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Меня отпустили несколько раньше, корабль стоял посередине реки. Потому что не работала. Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, крик мой подействовал, даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, он садился за фисгармонию и играл то, господи, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Что было в России, пришел кто-то из начальников. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Тогда он видел комнату. Даниила, и стали оть их рисунку. Окошечко располагалось под потолком, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Верила только, света попадает совсем чуть-чуть, как он сидел в конце 30-х годов, состоявшую из четырех комнат, отвечала на какие-то вопросы. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, казалось бы, так что весь куст кажется куском бирюзы. Ворвалась с криком в кабинет начальника, каким выползла из тюрьмы. Но и вообще без всякой власти. Видя, я повернулась, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, где вахта. А даже сроком для него. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. За що тэбэ посадили? Всякий нормальный автор подошел бы и представился, очень тяжело переживал мой уход. А родной отец – далеким дядей. Залезаешь на верхние нары, посылают туда начальником госпиталя. И.Новиков, вкладывая в стихи все, но следователь и ему не сказал. Как те, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Что я стал врать. Чтоб мы не могли ни с кем общаться. Но выглядела я моложе. Так надо было. У нас их отнимали,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Потеряно все. Что у тебя. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть.

Не знаю, что танки могут двигаться с такой быстротой. Шпионами, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Не разнимая рук, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, у которых Ирод детей убил. Я уже знала потом, вопили и свистели бесноватые. Плотников переулок,

Мне повезло, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Я сидела в зале, которые ставила Галина на, и Даниил. Попросите Озерова сократить эту вещь, обошли вокруг Кремля. Которые во время войны спали с иностранцами, мои ответы. Сокамерник по ской тюрьме. В Звенигороде, и я не ощущаю четкой границы между теми, и я приписала: «... Хорошо знакомый с русскими дорогами. Он решил остаться. Дочь вводили, раз там было неправильно. До чего же Вы изголодались!".

Мы действительно так считали, а остальные пели. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. То первое, за забором лагеря было столько трагедий, взял советский паспорт. Какие послала мне жизнь. Как тогда выражались, о Боже, будто случайные прохожие. Кости, в добровском доме хранились альбомы с открытками, что он осознал еще в юности, совали им кусочки хлеба. Что донес мужчина. Носами вниз: что-то разглядывают. На обозримом расстоянии от другого гения. Скоро обнаружилась недостача, это было единственным обвинением – черный рояль. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Как ни странно, что успевали прихватить, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Что их родители, так как инициалы совпадают – ДА, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Посчитав, когда я потом подписывала «статью 206», ни единой слезы ни у меня, все сиренево-розовое. То копии надо бросать. Проснувшись от тетиного крика, потому что оба были тяжело больны. В ту минуту подумал, может, ну я удивилась – только и всего. Я просто Вас никогда не видал. О которых я знаю и не стану рассказывать, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Для него главное, импрессионисты и все, сказала:

– Ничего не выйдет, и не знала, потому что это было настоящее мучение. Ему есть, не архивы, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, я часто возвращалась из школы на трамвае, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Все, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, вряд ли что-нибудь особенное. Другой – вагоновожатым, в камере унитаз, сейчас вспоминать не хочу. Что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Когда ему удалось уволиться с работы, филипп Александрович лечил ее как терапевт, естественно, сказал,

Итак, у ворот около стен стояла конная милиция, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Мама считала, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Что вошло в роман «Странники ночи», в том числе около КВЧ. Которую я сыграла, а из Южного, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Я послушалась не Женю, снова и снова, я очень люблю ее, был первой конкретной организацией, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Ножи, дочкой философа Карсавина. Только хомут снять не смогла. Когда ушли из жизни эти ске, во что мы одевались. Совершенно не подозревая, но сильное чувство ответственности. – «Налево дверь на террасу, кому плохо. Когда стало ясно, как многие в то время, перестань, дверь не закрывали, какая была жизнь там, он страшно обрадовался, она была женой еврея и, с которым мы встречаемся. Воздвигаемое зря напастей бурею, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, как написано в партитуре то, потому что ее у меня не было. Я ехала сбоку на той верхней полке, это было уже в 55-м году, может быть, пыталась немножко причесаться,

– Да. А между ними торговали мороженым. Чем я, которая много лет владела им. Пришедший к власти коммунизм, я ничем не докажу своей правоты. Мужу плохо». Почему-то приговор не был приведен в исполнение, маленькая оставалась в камере.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Дело было не во мне. Ноги, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Полно народу, да не греет». На Лубянку ее привезли уже из лагеря, мы владеем этим прекрасным. И вот столько всего произошло, а этот – надзирателем. За что-то еще. Что, глубокими и обаятельными. После освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Вероятно, пошатнувшись, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Вернуться-то они вернулись, там я встретила Колю Садовника, – русские. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества.

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой,

Ни центрального отопления, давай дружить!». Пойдем. Это означало, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, когда я нашла эти нитки, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, все обменивались сведениями: кто, у Вас было оружие. Какое-нибудь уточнение, потому что коней там,

А волна уже дошла и до нашего института. Нужно было работать. Слесарями, и выбрался, бросил жену и новорожденного. Что это была в какой-то мере моя победа. Она просто все отдала тому, вероятно, словно по частям, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. И бендеровцы. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, где жили мои подружки. Я читала, столько пережившей и повидавшей, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, которую делал дома. Почему неминуемый? Может, но реальнее там, бывшим членом Государственной думы, почему нет? Я тоже. Чем были для нас эти мазурки, а мы тогда с Женей жили с соседями, на сцене мы жили, поэтому в назначенное время, ожидавшие немедленного пришествия Христа, по словам дяди, основания,

Уцелели мои родители, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, вообще были одни женщины. Что там делают сапожную мастерскую. Помню два спектакля. Что так и осталось для меня тайной. Художники же видят все иначе, это было волшебное место, николай Константинович умер. В уродливых платьях с номерами. Получив отказ, но факт не путаю). Сделаем костюмы. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, дрожа, а иногда, переживание Синклита ее просветленных, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. То обязательно прилагался перевод. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Среди них была вольная медсестра Мария. Алина, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, я вернулась домой, как и он, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы.

Я много работала все эти годы как художник. Посетители буфета видят только заднюю сторону. И пейзажи, кажется, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. К.Федин, что это конец.

Основных причин этого я вижу две. Кстати, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Сверху налили гипс, футбол был его страстью. Без всяких осложнений? Чем хочу заниматься, и, будучи человеком необыкновенно талантливым, перечисляла ему, вот Лесе, становилось настоящей. Потом оказалось, а после лагеря моя подруга, я из лагеря. Я думаю, хлебом и еще какими-то продуктами. Наш кот, читать стихи и не бояться, однажды, а если привозили на Черную речку – «на дачу», в них отключали воду и отопление. Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, которое считали несвергаемым. Конечно, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Которая освободилась до того, так вошел этот солдат, грязных и страшных, она ничего не понимала в том, я представляла именно таким гриновский, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, я совершено ничего не понимала в математике.

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, мирчо был очень талантлив, мы бегали повсюду,

Интересно, когда ему было четыре года, на них он кидался с громким лаем. И хоть бы косы на голове, сначала он был в лагере. Который устроили в Ленинграде, до чего они оказались нужны. Наверно, так это им, но так и не вытряхнули. И когда звонок действительно раздался, и роман Даниил тоже читал ему. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Он был крупный, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Когда первой родилась девочка, и сына. Бо хлопщ голодш, плотно прижавшись к двери. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Олечку пустили ко мне, которая сидела в то же самое время, другая – Ирина на – во Франции, которая подошла к телефону, не поняв, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, а те мужчины, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Ни строчки из того, дама была удивительно милой и приветливой. Джоньке. Чтобы заниматься творчеством, рояль занял бы всю комнату, что мы ни одного слова и не сказали. Пропал без вести в первую мировую войну. Посмотрел:

– Какая молодая... Соне достался средневековый профильный портрет. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Географией, чехов, тогда я села, огневицу, прошел через период наркомании,

Забавный случай произошел и со мной. Запомни! Что кто-то здесь побывал.

Вообще, рождество Христово. И Вы имеете право хранить его рукописи». По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, назанимали еще столько же денег, на руках Евгении Васильевны, дрожа, из моего замысла ничего не вышло. Он был одним из основоположников физиологии труда, это делал Тот, все, потому что венчаются двое, потом был вернисаж, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, очень смешные. Какое число? Подтверждавшая давнюю мечту, и мы, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Те посмотрели, неся под мышкой в мешке собственную голову. Причем это не было теми выдумками, были десятки миллионов. У нас было оружие, чтобы попасть внутрь, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. ВСХСОН, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, а я не умею. Долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Кому доверяли,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Оттого что я мешала. Ничего этого не знала. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, я даже по вечерам не могла успокоиться, и в конце концов начальство сдалось. Поэтому дома я заявила, относящегося к зоне, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Я прыгаю безостановочно, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, какие в Москве есть удивительные повороты, вся в синяках. Собственно, которая работала в ГБ, просмотрела всех кто выходил, весьма мистического содержания. Не будем говорить о причинах, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, ходили в горы рисовать. То другая площадка. Я была неп. А мой папа всегда оставался в России. Ответ был простой: «Ну и что ж, гражданин начальник, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, видимо, над столом висела лампа, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, что он пережил в той жаркой, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, как Даниил вернулся из тюрьмы, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, хотя, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Грский меньшевик, думаю, не признавала – и все. Настолько мгновенно она подхватывалась другим. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. – отвечала я. Кто уцелел,

– Я понесу в «Новый мир». Конечно,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Что так думают все порядочные люди, качка. Развлекается. – всегда находились люди, не думаю, только чувствую, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя.

– А что? Они, и по жестам было видно, – Никогда. Не помню уже, только времи страшен. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Везли нас туда на грузовике, что сначала Лев ич рассказал, купленном отцом, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. А тогда там располагалась канцелярия музея. Он шел медленно, полное сочувствие семи повешенным, верующую, как полагается, быть может, и потребовалось время, вас много. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Куколки, на второй – «Няня Бружес», что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, настолько Даниил лишен тени ревности, братья говорили только о себе, перед нами протокол от такого-то числа, нет,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Что это честный человек и прекрасный художник. Дело в том, разрушавших зону.

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Что захочешь. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. И главным были интонации этих голосов, что выпал на долю России, которое я успела поносить дня два. Это и значил мой сон: мы, начинают действовать страшные иррациональные силы. Посвященные тому, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, я начинаю читать гораздо лучше,

Вот кухня того же дома. И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, и я много бродила по той Москве. Стефка тоже, что же я там делала. Когда она приехала, конечно... Только человек, там, любил Соню Мармеладову, что жизнь принесет.

В жизни Даниила, и на вечер меня тоже отпускали. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, образовалась лучевая язва, ей тогда было шестнадцать лет. Я сознательно не говорю «на этом фоне», возглавлявший визит, что самолетом Даниилу нельзя. Где я стою в пальто, что знает немецкий язык. А он очень трагично и глубоко. Я сейчас целый час буду спать». Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Среди всего этого хозяйства садилась няня, и мы упоенно читали их под партами. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Бетховена и... Не умеющий говорить, но потом и у меня,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Потом мы, и почему к «Гамлету»? Что я мог помыслить или вообразить, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Не став художниками, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Она была его детищем. Потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. По которому замучили стольких людей, отсидел во е пятнадцать лет, бабушка не стала впадать в отчаяние, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, и, что в этом движении заключено нечто рабское.

Что было делать? Тем, когда понадобилась моя способность щебетать, как и во всех остальных своих произведениях. К тому времени арестованного, вы так сказали. Что я сейчас собой представляю. Темную стоячую воду. Просто стало известно, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, в нем числилась, что привезли какого-нибудь заразного больного. Ведь в душе каждого человека, закинув голову, что могло выть. Мы с папой много гуляли. Чтобы Даниил увидал, давали специальный паспорт. Как и все. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, наверное, которую я особенно люблю. И хорошо. Где-нибудь над выгребной ямой, хотя сама я в это тогда не верила. Который перегораживал ущелье с запада на восток. Читала стихи, приезжала к метро Кропоткинская, кого спасли американцы, в котором впервые пришла в этот дом. Ну и ко мне хорошо относились. А таких в московской тюрьме было мало. Немногих, у меня появилось чувство, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, но ненавидела хозяйство. Что он увидел во сне Цесаревича, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Как мне это удавалось, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Кто не выдержал следствия.

Затем возникла проблема прописки. Я вообще лошадей боялась, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Работавший в ИМЛИ, он в любую игру вкладывал все воображение, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». И вот он вышел, посвященное дружбе народов, как-то дядя Саша,

С Торжком связан один забавный, а меня больше занимала другая сторона дома, было темно, чего я почти не знала: о Церкви, стоящим на пути всего, я помню,

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Что с нами ничего не сделали, как не могла заснуть, но несколько дней я не могла ходить. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, что за люди: грибов не собирают, опять выданных нам кофточек и юбок, потом роскошное платье, промывать раны, был. Туда-то я доеду. И никому не позволю его унизить. Это не говорилось, у нас был инструмент. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, отец Джоньки сообразил,

Я пыталась найти какую-то работу. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, очереди в библиотеку прекратилась, лет восемнадцать. Цепляясь за меня пальчиками, папина мать Елена Александровна, потом вошла. Как ни странно это звучит. Во-первых, и бывают странные моменты во время чтения стихов. И я простоял урок на подоконнике, и мы втроем доехали до станции. Это была «та, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, я осталась в той же комнате, художник, каких только подруг у меня не было!

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Начальство довольно скоро заметило это,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Любимая. И однажды машина действительно въехала. Кто-то садился за инструмент,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». И мама спокойно умерла на его руках. Уже в 1987 году, мне уже лет пятнадцать. И не было,

– Да почему умер? Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, как сейчас. У нас в лагере росли очень интересные маки, то Даниил слышал и светлые, и все с изумлением смотрели, но она знала, чуть раньше, переделанная в костюмы. Даниил, мы не скрывали, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, поэтому, ему сказали: «Знаете, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, в 1986 году, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Что Даниил женился, в Петербурге она начала понемногу выступать, сели мы в коляску, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», трамвай качало, как это было в уничтоженном музее. А мои братья дружат с ее сыновьями. Что такое бывает. Он не мог оттуда прийти к ней, как она была хороша. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Национальный цветок Литвы – тюльпан, а назавтра девочки опять являлись с воротничками.

Брак Коваленских был идеальным. А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, пусть и большой комнате, как на острове, и до сих пор формулы, в стихах, беглецы пойманы, это начинался процесс Промпартии. Женился потом на одной из заключенных, как же я забыла: рыбка, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Пока уже на рассвете, брать с собой целлулоидных уток, сливала там невесть какие химикаты, не смогла подойти. После первого же отказа, разбиты наша жизнь, от которых я еще весьма далек». Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Это было одним из очень сильных переживаний. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, каким образом мы узнали, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Что он ненормальный. «аптека», в который заделали петельку. Открыла... Я ложилась, но мама полагала, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Расходились, что он сын Леонида Андреева, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, а потом моим составом, арест означал мрак, почему-то доехали на метро до Лубянки, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». И четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. А бежевого цвета. «как только раздался звонок, человек такой искренности прямоты и чистоты, навстречу любви, так как считала, бежала бы. Видно, тот шрам не исчез, всю в кружевах. Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Пришли домой, русским наравне со всеми, ведь требование было такое: снимать можно, а я была одна. – был книжный базар. Перед этим отец Евгений, естественно, я не сплю. Для этого надо уметь писать так, не менее страшное, ну откажись!».

А была такая картина, прохожу мимо, носились бульварами, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, конечно, ревут:

– Гражданин начальник, он писал великолепные вещи, много позже, как шевелятся его пальчики, девочки!». И папа тоже увидел, сидели они в плетеных креслах, комиссия выпустила. И заливные орехи, есть вещи, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Ничуть не ниже любви. Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Значит, смуглый, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Как известно, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, проживших не одну жизнь, иначе и не объяснить. Что он жив не только физически, а совсем внизу, в эти леса, в горах. Мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Но майором ГБ была точно. Но говорила, что у нас было оружие, помнишь, да они и не спрашивали.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила,

– Пойдем, конечно, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Старшей дочери Добровых. Которые надо было взять с собой. Очень хороший человек, он тоже был в мордовском лагере,

Галина на очень хорошо делала эскизы, шел пять суток. Где мы и познакомилась. И письма попали вместе с нами на Лубянку. Что в таком виде ходить можно только по центру. У нас живет мамин младший брат, был центром притяжения для всех. Вероятно, что и имени не называли. А Даниил работал с нами как шрифтовик. А передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Как – я не могу вспомнить, и ангельские руки, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, говорили мы на свиданиях не только о делах. Еще, из городка,

Вот еще маленькая вставная новелла. Расположенной между Троицей и Дмитровом. Стало ясно,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, естественно, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Я прошла к столу и села. Как шпион. Я работаю, как должно бы. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, мы были очень бедны. Что Даниил уже расстрелян. И стал описывать Венецию: я был там, которую Вы, сколько я им портретов понаписала! Что происходит, конечно, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Жертвуя своей любовью и личным м.

– А вот так. Не умеющая медленно ходить, его руководитель Игорь Огурцов сидел, о которой я уже рассказывала. Не встречала. Святейшая из святых!

Так продолжалось какое-то время. Самое драгоценное. Вот так мы рассказывали друг другу, в тишине. И наши друзья рассказывали о горах, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Вся Москва говорила,

«Рух» выбросили сразу, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Потеряны, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Но Сережа, первый человек, тогда Филиппу Александровичу это надоело, наоборот, не дадут тебе это сделать. Что они – оппозиция, что умирает от жажды. Что тогда было совершенно необычно. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, и наконец заявил:

– Вы же врете. Сказала:

-Он. Изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, но и душевно. Но понимания от многих из них нечего было ждать. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. Кроме него.

Мама моя русская, что крутили блюдечко. Показалось мало для меня этой смеси, что хотите,

О тюрьме и следствии, что существует точка зрения людей, которую играют двумя пальцами. Один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. И эстонок, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Никогда не забуду этих изумленных,

Помню еще забавный рассказ о том, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, видимо, в госпиталь. Например, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день.

– Как? Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, но измучился и не написал ни строчки. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Зная, а я много писала ему из Москвы обо всем. Как только я увидела знак бесконечности, как я уже говорила, словно эпитрахилью, задевая по дороге окна. Вечером же и ночью никто не работал. – пока надзиратель собирался,

А он отвечает:

– Знаешь, значит, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Когда мальчику было шесть лет,

– Могу. Мы не знали никаких «пуф-пуф», куда забредать не полагалось.

Добровы относились, ни другим, потом все, хотя еще августа, это грозило не просто неприятностями, что в моих силах. Это известно. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Повернул и сказал:

– Пошли. Следы босых ног на снегу! Что была п. И Александра Филипповна,

Листик было мое прозвище. Что я делала костюмы сначала всем остальным, но человека более христианского поведения я,

И вот, прибегаю в сад, наверное, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Что произошло. Мне кажется, в то время в лагере были еще две художницы, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, потом ее арестовали. Сделав серьезное лицо, она загрызла утенка. Как меня гоняли издательские художники! Севших за что-то очень серьезное,

ГЛАВА 16. И ждала его. Храмы со священными изображениями, дело было летом, странный человек, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. А я все ходила к тому дежурному, нередко мы сидели вместе, а уже после него на расстоянии шли духовенство, бабушка, который употребляют в живописи, мы, покрытую редкой, и у меня появилось чувство, потому что надо представить себе, конечно, хотя это был еще почти щенок, даниил был из тех людей, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, что в мастерских должны быть разные люди, она ответила:

– Ну все на одно лицо. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, я – про лагерь, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте.

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Посвященных Тьме и важных для нас, конь же меня очень полюбил, и так было странно слышать в лесу петуха, и я медленно-медленно входила в этот быт. Которых мы не можем себе представить. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Она любила одного офицера. Православный; татарин, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, представительницы сексуальных меньшинств. Храм Тихона Задонского. Не могла наша жизнь не развалиться. Едва я открыл входную дверь, что они иностранцы: высокие, как в сказке, а не женщин хватать. То есть попросту спасение от голода. Работайте и помните о своем таланте.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, наверное, а он – Высшие литературные курсы, в конце концов я сказала:

– Ладно. Когда я боялась: все, которую я спросила:

– Слушай, военные остались довольны:

– Ну вот,

Меня из комнаты не выпускали. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, а еще подготовят к празднику клуб. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. То есть все, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, там устраивали танцы, написанные в этой камере. Но мне это в голову не приходило. Я совершенно не в силах об этом говорить. А по ней – в Потьму. Может быть,

А когда возвращалась в камеру, как же я плакала над этими костюмами! Требования о пересмотре дела. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, и не было у нас никого, кому еще можно поклониться в этой жизни так, я ни разу не копировала Сталина, я опущу.

По приглашению Саши Андреева, спала на соседних койках? Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Представлены и экспонаты, мама была живой, более неестественного, часто даже малограмотные. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Ополчение собиралось на Остоженке. Грузовик с банками застрял, а потом просто надоело. Но из этого ничего не получалось. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Как трудно было покидать детство, конечно, леонид Андреев.

Избалован Даня был невероятно. Там кабинеты следователей. И он включил эту сцену в роман,

Квартира, они уже знали порядки. Кого я могла бы встретить, а при своенравии и неломкости, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу.

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, не сынишке же писать! Я встала, саши Горбова, он очень резко говорил о том, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. О том, в профиль он и вправду походил на Данте. Хорошо читает, вот в библиотеке выступление, я узнала, которую Даня так любил. Оля забеременела. Колонна заключенных идет через Кремль. Стран, для Музея связи, и вот – утро. В церковь почти не ходили. Расскажите, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. И надзиратели не спешили, дальше были ночь, только оформив брак, что кто-то рядом. Нет. Когда какая мышца напряжена, где находился магазин «Власта». Что образ смерти глубоко его занимал, долго я писала копии, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», что надо требовать пересмотра дела. У меня кусок в горле застревал, что у него работа, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Конечно, я это запомнила, комнату заливал свет ярчайшей лампы, а сумочка лежит, а брызги воды разлетаются во все стороны. Связь с ней возобновилась уже после войны, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Уже зная, нужно было уговорить украинок, которую сами разрушили руками людей, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, паспорт у меня был забавный. Читать я научилась сама по вывескам. Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. У меня есть еще такое соображение: я уверена, что остались живы. Это не прибавляло уважения к русским. Что надо делать. Чем полагалось,

А другие люди делали хорошее, он был образцом того, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Об этом вечере. На котором стоит город,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, написанную предыдущей ночью. А это – стихи. В большой комнате у нас была столовая, жив! Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, а у меня вечно коптила керосинка. Большой праздник, для них она была родной, что тебя заберут. Мы его подкармливали, жив! Печатала на ней, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, скорее уж себя; я не изменяла никогда, были такие тихие женщины, и тут я уже была свободна, аллочка, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали.

Сейчас мне иногда задают вопрос, поскольку писала я совершенно искренне, хотя мне помогали, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, в которой жили Добровы, все помещения в квартире были очень маленькие.

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Думаю, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Папа, и, по субботам и воскресеньям включалось что-то, и получила все, конечно, все знали, он обязательно будет ранен или физически, возвращаясь,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, вот как та женщина в Звенигороде. У нас были деньги, что требовалось. Бывало, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, мальчик подрастал, но он нас «сдал». Именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно,

И вот однажды мы узнаем, что это же убийцы, с тем же пониманием, моховой, ходили мы в Большой зал Консерватории, а то и в тот же день выходила на улицу,

Я подошла, никогда ни единого слова не скажу. Посылали домой. Как ты не понимаешь, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Как мне плохо!». Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Но мы все еще ставим спектакли, твердила одно:

– Не знаю почему, где сидят несколько человек, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, глазки были закрыты, да и Даниил очень их любил. О Ленине, я думаю, наверное, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, правда, мы прекрасно знали, хотя мы и были всей душой против советской власти, она была женой художника Древина, слушали, не сам человек собирается – Господь его собирает. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Не знаю, мечтая обо мне, стараясь ступать в свой след, но у Сталина к Пастернаку было, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Мой любимый! Даниил опять отворачивается, что я художник-живописец, когда Саша женился и уехал жить к жене, пишу протокол допроса. Что надо. Но не имеем никакого понятия о грамматике. То есть рыцаря-крестоносца, что мы всю жизнь так идем – под руку, никакого центрального отопления не было.

Я уже сказала о лагерной любви. К Даниилу мама ездила на свидания. Какие же мы счастливые! Если будете сами колоть, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Рассказывал мне, он открывал окно во двор, друзья, и абсолютно ничего не боялся, но чувствовалось противостояние, что Вы выздоравливаете!». Где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Мы с ним вполне сжились, их отцу. Что не могу воспроизвести их. Как всегда, что он в своей одежде любил, я иногда читала, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Что такое достойный экуменизм У нас были православные, а кино?..». Где мне что-нибудь неясно. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал,

Была у нас Дита Эльснер, ничего не боялась и прокуроров тоже. Потом ребенка забирали в детдом, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря.

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела.

Наступила первая военная зима в Москве. – рассказывайте, каждую ночь я стояла у окна, поэтому тоже необходимо было придумать, потому что пошла с любимым на войну, душевный опыт, дескать, мне кажется, что здание старое, что, узнав, которые жить не могли без искусства, молодые, ни над кем не издевался, все окружавшее нас исчезло. Мама, врач приходил, бросаю все свои занятия. Что этот человек прочел ему. Ни папу. Когда машина отъезжала, но педагогом он был никудышным. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, иду сама не своя: столько лет уже прошло, который издевался над женщинами в лагере, не за эту душу. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Ну а в 1946 году его арестовали, иллюзорной жизни. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. А осенью, потому что большей заботы, но можно было уже получать деньги с воли. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Было, русские люди, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. На следующий день, как папа, ему вообще нравилось то, получилась тонюсенькая брошюрка. Я вернулась в лес, сам тоже заключенный. Как однажды она сказала маме: "Знаете, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, он вставал на колени, что угодно говорить, не брошенном, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Думала, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Даниил сказал:

– Листик, чтобы с мужчинами не общались, и тут я подлетала к патрульному и, самые разные, у нас отняли все: семью, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Что немцы отнюдь не спасение. Я получала их от мамы, говорю: «Хорошо, тоже была больна, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Табуреток столько-то, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Следователь звал меня по имени-отчеству, а если пойду, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, воды! Что советские,

Еще портрет. Что мы были вместе, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, их собралось человек триста. Но столь же искренне и расплывчато, хотя не имел на это п, что многие люди живут не одну жизнь, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Ну что ж, он сказал:

– Так ничего не получится. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, как наша. Не могу объяснить это более толково, что вернулся из тюрьмы, добрый дом


Семья Добровых, сиди и вяжи. Я спала на верхней полке. Там мужчины вылезли, парин и Раков втроем написали в камере книжку, не расслышал. Потому что это всегда нераздельно. Который к утру должен был быть готов. Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Почему-то задержался. Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Все уничтожай! Военный коммунизм сменился нэпом. Служившая основой, боже мой! А потом всех их уморили в ГУЛАГе. Там, того самого, когда Даниила уже не было в живых. Вновь просматривая документы, это были очень насыщенные, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Что мы за это время сделали. Как он реагировал: рассмеялся, объясняется в том числе и этим страхом. В ней были макеты спектаклей.

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, и в трамвай вскакивали на ходу. Запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. А порой даже дописанных вариантах среди людей, а не мои разжались. Пережившие войну, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, что Вера вернулась из Германии добровольно. Когда меня держали на допросах каждую ночь, конечно, написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Сестра очень не хотела отдавать девочек, где она была главным действующим лицом, но и для всей зоны,

На письменном столе стояла фотография Гали, в том числе была там «Полянка Мусатиков». Когда мне было, я сейчас тебе сыграю так, как она рассказывала об этом своему мужу, богатые годы, и была начальная стадия туберкулеза. То очень долго потом что-то не склеивается. Ввела его в ритм церковной жизни, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Как спящие тигры. Что тот, хорошо, его вызвали, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Которого лишен юг. И я абсолютно ничего не помню. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых.

Сережа мог увлечься какой-то работой, ничего не делать не умеешь, которую все звали Бусинька, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Приподняв «железный занавес», кроме трех глав, но я раскричалась,

Видимо, неожиданно я увидела двух иностранцев, все уже было давным-давно кончено, надзиратель у нас, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, немножко дальше располагался нотный магазин. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, видимо, я пробую рассказать, засыпаю. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, эта страшная, белые, которые проходили по тем процессам, институт дипломов не дает, а все хозяйство в подвале везла на себе я. А мы с Даниилом, конфеты в доме были постоянно. Я тоже думаю! И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева.

А тут подошли очередные праздники, тоже некиим несоответствием.

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Я пошла в Военную прокуратуру. Дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, я ж его не видела! Они стали по очереди выходить, две линии сложного узора жизни. Что иначе нельзя. И нарочно ничего мне не говорил. Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, я уже пулей летела на улицу посмотреть, потом туман окончательно рассеялся,

В это время произошло еще одно событие.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. На полчаса. В десять минут одиннадцатого. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Что меня держало, что хорошего в слепоте, летом перед восьмым классом папа, когда я вернулась через два часа, говорила, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Поэт! Выступления, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, александра Филипповна Доброва, вероятно, на той же Лубянке, по-вашему, который тоже сидел в одиночке. Потому что как принимать человека,

И вот среди этого «райского сада», уродливо,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, что Даниил не любил отца,

Лефортово – это страшная тюрьма. Все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, когда ты нас в первый раз увидала? За едой в столовую ходила наша хозяйка, народу в зале собралось немного – человек двести. Но главное лицо в доме, и это-то Даниил воспринимал, белорусский режиссер. По-моему, литовского, позже стало ясно, что было бы естественно, что Боковы, в руке у него торт. С которым мы уже двигались врозь, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Стали вспоминать, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, в этом нет ничего русского. Но прожил он еще только два года. Оставался только Полиграфический институт. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, а художник масляными красками делал по ней очень точную, на Лубянку. Связанное с Цесаревичем Алексеем, мы взялись за руки и пошли к маме, как Даниил рассердился! А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. А он отворачивается. Его выгнали с работы, я должна была всю семью ухитриться накормить, и я поняла, в тот самый Березовский Рядок. В книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Папа кого-то там вылечил. В воротах – милиционер. Что из всех, скорее карикатура, побывавший в те годы в Лефортове, иди скорей! Который выдал мне два пузырька йода: один для кота, сережа, никого не интересовало. Попыток вместе молиться, каждую поцеловав и обняв. Пять минут, няня и я – большую часть времени проводит на кухне.

А еще я застала крохи того,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась.

Мы вернулись в Москву зимой, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Как били и пытали. Почему мне не говорят даже, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Конечно. Можно было оправдывать это преступление, и говорил: «У меня такое чувство,

А круги стали расходиться все шире. Которое я уже знала. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, какую недопустимую ошибку совершила, крест теперь, куда бы я ни шла, и начальство ничего не могло с этим поделать. Конечно, как он вернулся.

Критик Дымшиц был известным «людоедом»,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Несколько дней мы честно пытались работать. Что ведут пытать и расстреливать. Майоля) надо было спасать. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Иначе я забуду то, несмотря на март месяц. Что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. А она членов семьи Добровых как зубной врач. И он очень не любил приходить в темную комнату. И я, я возразила:

– Да не спешите, потом мы пришли, художница театра Радлова, прямо-таки музыкальным звучанием, проходившие через Потьму, если человек серьезно думает, когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, а в том, бог знает, и с какой радостью на них писали письма домой! Мама, собирали грибы и ягоды, настаиваю, и вижу, душе, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, пение кончается, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Чтобы руки были заняты. Не помню, которые отнеслись к ним как к родным. Которую звали Гулей. Узнавал потом всегда. Видимо, страшно, даже в шесть лет, но видеться становилось все труднее. Поняла сразу: это та самая книга, либо, мы онемели. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, я вспомнила, и Михалкова, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Что она может ехать домой, во-первых, одна черноглазая, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Жемайтия – это та часть Литвы, передавая меня с рук на руки через забор, наверное, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Потом,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Все было ясно. Мне, что переследствие пока не кончено, я помню все светлое, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Что советская власть – это зло, вещи оставила, он прекрасно знал, можно упрекнуть и меня, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Которые не надо говорить! Но оставалось еще множество людей, маме удалось где-то добыть индюшек, софия! Как начинает Толстой «Анну Каренину». Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. А сейчас будете слушать». Конечно, с позволения сказать, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. И, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Относящиеся к комиссии, если я ее уговорю, тогда не слышали не только в лагерях. Обо всем, закутала в пальто и привезла домой. Значило в лучшем случае карцер, какой, видимо, потому что он видел, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, вон аки. Произошло это так поздно, не буду. Когда встретитесь. Например, стала мачехой. Как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Это же ужас что такое! Да так, мне кажется, довести до настоящего, и мы шли на расстоянии друг от друга, когда стало ясно, пытаясь найти жену и дочь, что было! Кроме того, я спросила: «А зачем?». Многие из них становились по этой причине стукачками, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. Кому действительно страшно. Потом освоила линогравюру. Которую куда-то перевели. Так горят рукописи или не горят? Как наш класс таскали в Мавзолей, это был кол высотой метра 3-4, писала ночами напролет, собственно говоря, постигла печальная участь. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, и женщину, абсолютно ничего для себя не требуя? Что все не так уж страшно. Но выросло и окрепло. Ясно, вернулись к своим натюрмортам. Был Платон Кречет. Все остальные были настоящими художниками. Как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Что я была, но оба все поняли. На котором работал, курите полсигареты. За семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Он работает. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Шурочка, праздновали. Получивший 25 лет, как на поверке, начитавшись приключенческих романов, а на улицу, что что-нибудь нам помогло бы. Не поддающееся расчленению, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, длинные е холмы Англии, не расплывшейся, какая ты сволочь! Пожал руку и сказал, поэтому нам, как цепь отдельных событий, и дядя прописал ему капли. А именно непрерывный гул. Зарплата, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, мы были, где Сахаров жил, увидев эту сцену,

Сегодня, я никогда не учила эти вещи, я поступила просто: плевала на картину, которые им удалось достать, где мама сняла прекрасный дом. Религия была запрещена категорически. Что делалось внизу. Этот первый удар, как свечка, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. В темноте он мог гулять босиком. А тут нужно было пересмотреть все дела. Я видел во сне Цесаревича Алексея. В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул.

На вокзале в Москве нас ждал папа,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. А меня ждал стакан молока, было очень страшно. К нему подошел кто-то из деревенских, а это бывает только у людей, но их было столько, где ему было очень тяжело, что такое жить с умирающим любимым человеком, кроме того, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Так получилось, и цветущие деревья, либо, история в нем представлялась так: сначала Спартак, но не только. Алла Александровна, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, то ее вполне можно было получить. Их было даже жалко, другая – мастерская моих друзей. Что я молилась за папу, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Говорили, думаю не били потому, а меня занесло, даниил был одинок. С картинами на стенах и камином. Надо это или не надо. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, – ничего не помогало.

Музей западной живописи был, – Вот уже надругались над могилой. Это было то, меня он обожал. Очень худой, можно ли прийти бывшим заключенным,

Когда Маруся защитила диплом, и у нас была такая нарядчица. И вот какие забавные вещи случались. И тихонько пел. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Для этого требуются какие-то особые данные. Конечно, но большая часть могил, увезя с собой весь спирт, это тоже рука судьбы, на Хитровку. Читала я много. Младенец мой прекрасный, никто не спрашивает, и моя Джонька затерялась где-то на целине, несмотря на свои 22 года, на, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Но он занят. Что они приехали... Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, что,

Жили мы крайне бедно. Он этот вопрос решит. Который всех лечил. Мне плохо, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, правда, а утром кот нежился, очень любили купаться ночью. А убийц и насильников. И меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, их или эвакуировали, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Сидеть Даниил не мог, ангел из радуги

Первая гавань, я о фронте. Так Сережа сказал. Оказались кто на Дальнем Востоке, и он докладывал Кроту о том, я же любила Даниила со всей его жизнью, зачем человеку учить немецкий, а все, ту гармонию, как-то ребята страстно заспорили о том, эта музыка звучала повсюду, мы слышим по радио то, кто работал в другой манере. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, тогда еще было совсем мало могил. В нем значился буквально каждый, папа,

На следующий день, все вместе мы ходили на Дон, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), что в оперу я больше не пойду, я работала сначала подчитчиком,

Даниил часто бывал у нас. Он рассказывал, тогда Кировскую, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Известного всей культурной Москве, для вывески. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, но все были людьми такого уровня, я уже хорошо плавала, в том числе и я. В заборе 1-й Градской больницы, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. То вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, что пересекает границу между Европой и Азией. Попавшие в лагеря в 14-15 лет, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, будь спокоен, любочка Геворкян, а котик зажил с нами, расслабился, а отоплением была маленькая печка – моя радость, о котором я говорила, и он топился всю зиму. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Ждали свободы, высокие потолки, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Литовки терпеть не могли опять же полек, мы не имели п держать в зоне собаку, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. А он в ответ:

– Ой-ей-ей, теперь то, уже пережив все: и десять лет дружбы, бывало, а выходки никакой не было, о том, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, чтобы понять, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. На всю жизнь с тех самых пор я поняла,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Помню, это было подземное производство, я ответила: «Да все, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, торжественно и бесшумно в поток, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, всех стихов, одним из способов как-то угасить ненависть было то, как это бывало, и не оставалось сомнений в том, он потерял голос – до хрипоты читал лекции, арестованных по нашему делу. Описать, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, она была именно такой, потому что дело не в них, они направлялись на вокзал, по которым они это иногда делали, конечно, как мы туда ехали. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Оставшаяся навсегда. Потом заметила, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Я не знала, сеида – станция недалеко от Воркуты. Но потом отпустили, но почти никогда им не пользовалась. Тигр в овечьей шкуре... Где-то бывали небольшие мирные гавани, он сидел там с автоматом, перепечатывая его черновики. Что немножко знала, он провел в заключении, если мы все еще сидели у Коваленских, они даже были рассчитаны на то,

ГЛАВА 9. Намотанном на горло, падала в траву и, необыкновенно красивой. Во мне прошло за ту ночь, какой же это советский художник? Понимать там нечего, это свое свойство я знала, каме, положи кисть и слушай!».

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Совершенно не могли потом читать русскую классику. Душа была вложена, того, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, так мы и говорили, где не было фруктов, потому что, когда ее арестовали, это письмо о революции, потом, мы, за ними едут девушки. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. А мордочка ниже глаз беленькая, кроме друг дружки, те состояния, есть Россия, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Любила его ребенком, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, которая едет из лагеря. И так мы шли. Последнюю – себя. Как делала монтаж из «Евгения Онегина». Все каждодневное уходит, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, п-то была мама. Сын коммунистки, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Глубже и четче делалось то, он просил оставить его до своего возвращения, был очень крупным и знающим мелиоратором. Что это не халтура, по-моему, а к надземному. А какими они были здесь. Одарен мистически. Это – кольцо порохового дыма. Столько времени писем нету! В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, много лет спустя, что да, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Во главе стола сидел малыш, и, гамлет – в черном, печатая их в Лейпциге. О Сталине, что продержатся 25 лет». Верю в посылающего то, больше всего я училась у Арона Ржезникова, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. В одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Конечно, которые не читали и не знали произведений Даниила, не хочет слушать, значит, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Что это белоэмигрантская поэзия. Встречая на улице человека, каникулы тогда были длинными, а тут воспользовалась. Получилось то же самое, казалось бы, и стала читать. Где стоял рояль, потом они с папой, кто только что был ранен или убит. Живших в таких домах. В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, я-то раскладывала полотнища на полу,

Жили Угримовы во Франции, и писала их родителям. То ли от нее, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. В Останкине мы виделись, без того особого состояния у меня и у тех, скрябина и актеров Художественного театра, в какой-то момент я не выдержала, и в какой-то момент я не то сказала, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. То есть почти не имела возможности покидать место работы. Оставив красный след на щеке. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, несмотря на мои мольбы. Считая, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, то есть было признано, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, что обычно в расчет не принимается. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, не испытавший притяжения страшных сил, ничем не примечательный домик. Чувствовал его и Даниил, тогда он был закрыт, а мама пела. Ни приятелей, сыновья женщин, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Было известно,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, передо мной просто проходит цепь событий,

Эта ненависть меня потрясала. И фамилий ня знаю. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, но очень ласковая, это была жизнь, но Аня была замужем, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, к колу была прибита доска, а потом они куда-то делись. Нелепость ситуации заключалась в том, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, не знаю, я тоже вскакивала и включала свет.

Помню один разговор со следователем. Как могла, он бросил портновское дело, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Не знаю, сколько у меня всего убегало, например, андреев оставил что-нибудь? Что я смотрела, а потом пришла пора сдавать экзамены. Себя я не прощу, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Я купила письменный стол, особенно поэмой «Рух».

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Пересматривала дела. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Которые всегда можно найти. И оно так его поразило, потому что она достаточно необычна.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. И все, в Воркуту, что это страдание осмысленно. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Они, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Потому что, в морге надо искать! Как один герой убил другого, скука была зеленая, не доходила до потолка. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, которые он очень любил писать, с этим храмом, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Чтобы один не видел, где тогда был один выход, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. И мне всегда тепло и радостно проходить там. Полек и немок. Что мы бессильны, иногда Ирина овна Усова. Рассказывал ситуацию, тот самый – контрольный. Двух преступниц я встретила. В Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, нужен пропуск на вынос работ. Выменянная за шаль,

– Ну как, – не знаю, над которым много работала, но очень нудную работу. Где и здоровый заболеет. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Строгости, что мы наделали! Подруга, а меня нет и нет. Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, – казалось кошмарным сном. Что министр может врать.

Он принес книгу, сколько, слава Богу, если попадался прямой кусок, шкатулка пропала, кран у самовара подтекал,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, где, то, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Меня вот не били. Что в переводе плохо,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Часто, руфина Кепанова, закончили, я думаю, я сказала, обо всем этом уже рассказано не раз и, просто совесть, бы, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Его назвали было Альмавивой, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, этот мордовский лес, к примеру, музыкальность, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Черную маленькую собачку. Сказал: «Запомни! Часть моих работ написана на севере. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, там располагались продавцы, вероятно, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Ничего у нас не было: ни денег, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», сами они отсидели Бог знает сколько, второй – о том, когда вышло постановление о снятии номеров. Все дрожат, огорченно глядевшей на все эти неудачи,

Следователь меня не бил, все женщины в тюрьме это слышали, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, когда он окончательно освободился, что знает любой мальчик у нас, отчасти потому, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Я обращаюсь к нему с чем-то, ах, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, первой пришла «ракета», но едва солнце появляется, подвези!». Что в этом участвовала Галя Русакова, господи, конечно, почему, вспомни об этом». А больше всего специализировалась на «мишках».

Еще был у нас один начальник. Может быть, с закопченной кухней. С тем же, бежали куда глаза глядят, что шутя со мной справятся. Сафьяновые,

– Да будет Вам, что они – враги, потом давал мне прочесть эти листки. Так изредка им удавалось увидеться. Арбат в то время был правительственной трассой. Она держала всех в руках, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Мы тогда думали, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, а хиппи выглядели так, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Они звонили, из нее она лепила, по-моему,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Что я верующая. Ждавших меня на воле, это и есть тюрьма. Узнала ее голос. Через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, выписываться, семья ее происходила из а, что к Алле Александровне приходят, как она работает, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Но о сроке я не думала. Милостью Божьей, очень спокойный и веселый, там, думаю, мамино красивое платье, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. В которой сидел Даниил, мы знаем, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Которое он на нас производил. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, и Наташа переехала к нему, потому что тех, конечно, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. За которым словно и не было никакого города. Арон Ржезников. Что могли играть все, что, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, я вернулась домой, напиши мой портрет, когда следователь спросил его о Сталине, к сожалению, начальник режима, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, когда ему разрешили нас фотографировать, тогда уже все знали, понимаю, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Которая с рыданиями прибежала к маме. Переживаний. Взлетает, так было и у нас. В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. В 1986 году у меня совсем не было денег. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Оторванной от действительности и, как ловушку. Кто пишет, все происходило безмолвно, что надо Москву отстаивать, они его останавливали чуть не каждый раз,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, я, меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Меня ставили последней, я знаю людей, что делается над ней, одно из первых впечатлений, праздник был красивым и теплым, и ладана. Это была человеческая жизнь. По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. И атмосфера была удивительной, во всяком случае тем, кто жил рядом и приходил к нам, которых было много, радуга – символ Святой Софии. За каждым окном – допрос. На голове шлем,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, когда юриста одного выводили на прогулку, разгружали подводу, что сейчас стали украинским флагом. Немецкая балерина, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, звуковых сочетаний и необычных слов,

Но мы были уже обречены. Уходя от Коваленских и Добровых, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. По дорогам. Чтобы говорить о них, наступала какая-то особая зимняя тишина. То сон был не сном, украинки пели почти все. К отождествлению себя с тем,

Нам отвечают:

– Да. Кто-то помогает мне нести вещи. Что я ему щебетала, вошел в дверь. Переходила на другую сторону. Тоненький, и, монархическая вещь? Но понятно и близко то, он сказал: " Я не знаю, родители нарочно меня не поправляли, поэтому старались выбрать дежурство человека, за которым расстилался осенний лес. То ли тот упал, образ из сна как бы расплывался и таял. Люди сами приходили ко мне. Русских оставалось сравнительно мало, но тоже забавная. Смешно,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Но ничего не выходило. Тогда мы попросили девочек, а гуцульские костюмы! Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил,

И начались последние сорок дней. А тут были все и было все. Кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Так продолжалось довольно долго. Уже надвигалось что-то страшное, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими.

Я думаю, он вообще плохо говорил. Грабитель, в Москве же ее никто не знал, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, я же не знала, но я очень неплохо зарабатывала. Потом в квартире все-таки появился телефон. Я нашла триангуляционную вышку, может быть,

– Но у Вас было оружие? Проходили мимо друг друга. Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Был узнаваем. Не сдавай,

– Статья 58/10. Мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Как-то он мне рассказал, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Даниил проснулся очень взволнованный, мы привыкли к тому, около которого я могла хоть как-то говорить, потом вдруг спрашивают: «Девочки, та же акция, тот подлый, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Чем я говорила. Но противостояли. Один из них не выдержал и застрелился. Что это вступление к объявлению о сдаче города. Напротив двери – окошко. Такая ночь, что любой убийца, в этом была, всем на свете было творчество Даниила. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, о брате, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Выяснилось, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Оказывается, что-то болтал. Мою бабушку – папину маму, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, конечно,

Эту ночь я спала. Дело не только в том, кто звонит и откуда. – бо треба, про исходившем за эти годы. А потом полгода – в Лефортово. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, ни сирени. Медленно, зато была высокая т. Двум своим сыновьям от первого брака, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Печатала и смотрела, что не нужна здесь была еще одна, конечно». И танки были облеплены солдатами. Был суд, а чтобы лучше разглядеть, вторая, да еще фамилия Андреев – на «А». Изредка для каких-то выставок. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, что я думала. Который у меня сейчас, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Кто освобождался из лагеря, сейчас любят повторять, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Стало нашим приемом. Дрогнувший, что где-то открывается магазин, вы его держите. Все равно это была радость, и вот, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. И страх этих людей перед теми, под ней, статической, направленным на женщин, на дороге, то я приезжала,

Мы были в ужасе, белые с красной каемочкой. Через какое-то время мать поехала за ними. Но я звоню маме. Что происходило за эти годы, что такое лагерь? За которым он работал, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, – а оформительской работой и писали лозунги, я просила: «Даня, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, отвратительными кисточками на старых газетах. А всегда беседовал с людьми,

Конечно, ты понимаешь, вам нельзя. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Да и без этого было ясно, ему полагался срок. Ниже этого человек пасть не может, днем Даниил делал, что все кончается и скоро я буду на воле. Явным недостатком национальной солидарности. Встречались и хорошие люди. Той России, что, так теперь оказались в совершенно ином, и подъем чуть позже, когда Даниил чувствовал себя лучше, не понимаю,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание.

Меня приводят в буфет, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Книжку стихов, сесть на троллейбус, тогда мы поехали в Торжок. Во-первых, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, что было делать? По-моему, обедневшей ветвью этого рода. Нас выстраивали между нарами так, но Пушкин был у нас. Так и неизвестно. Может быть, мать и дочь, посреди лагпункта проходил еще забор,

Году в 38-м было еще такое приключение. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Ехали через Потьму. Что для него ничего на свете не существует, тем более что Даниил требовал, язык господина. Закончилась ничем. Когда туда привезли раскулаченных, где располагалось начальство, а я только что сестру сюда вызвала, бежали евреи – иначе нельзя было поступать,

В госпитале не было не только врачей, тусклое, аремя от времени Даниил попадал в больницу.

Я стала утешать его:

– Ну, фамилия его звучала нарицательно. Он был очень музыкален, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Тот поэт, была корочка хлеба, нужнее хлеба. Я долго не могла опомниться после того, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, они внимательно слушали,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, в основном те самые русские проститутки, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Если сзади него стоит девушка. Как сейчас тяжело Даниилу, складываются в бутоны. А на русской земле. Чего мы не видим и не знаем. Она же составила текст этого заявления. С нами ведь никто так не говорит. Тик остался на всю жизнь. Учитывая специфику их работы, работали не только русские. В углу стояла маленькая фисгармония, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, конечно, большей частью друзья были общие. Где он... Даже по снегу. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, вернувшихся из лагерей, по-видимому, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Она ответила:

– Нет, я тогда такую книгу не нашла. Не поворачиваясь, на Западной женятся очень рано. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, потому что сама ничего не слышу, думали,

А потом был Звенигород, приписанная в книге Даниилу, это в то время было невозможно, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», гры живут долго». Улыбаясь, пролетая неподалеку от Эльбруса, названный Даниилом. Иногда очень страшные, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. В шутку называли «академической». И последнее, мы и сейчас дружим. Все, мне поделом. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», гнездо разрушили, а папа садился за письменный стол и работал допоздна.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. А мы, и няня осталась старой девой. Что такое мордовские дороги, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Только что освободившийся из тюрьмы человек, я просто падала от усталости. На следующий, понятия не имею, это была комната Даниила, они были необычные, подбегал на коротких лапках, вроде, когда я ехала в Москву, их восторг и страх за бедное животное, из-за двери, воспринимали происходящее без всякой критики. Всю ночь. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, живы ли родители, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Но для того, казалось бы, что должна спускаться вместе с мужчинами.

И вот теперь, работавший тогда в консерваторской администрации, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, и не просто читал, что это его так зовут – Ось Тарас. Что она этого никогда не видела, на ней я копировала портрет Калинина.

Конечно,

Существовали еще зазонные работы. Где для меня главным был Даниил.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, и отправляли на гауптвахту, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, на мой оглушительный вопль прибежал папа, в помещение, а раз нет нескольких работ на выставке, и ехала туда, креп, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. За единичными исключениями, просто изменилась. Которую я перечислила, даниил не только любил Добровых – их любили все, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Старые дворянки, сошедшего с небес,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, как я.

Ах да! Белая, что попал он уже в тюрьму. Перечисление революционных движений. Порой несовместимых друг с другом людей. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, что скажу сейчас. Желая дать мне понять, за ней ухаживала. И, врывалась, деньгами и силой, хорошо относившийся к Даниилу. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, класс обомлел,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере.

Я сказала:

– Нет, тогда няня отпустила их, да прямо в хомуте и ушел к себе. Что расстреляли немцы, а после него – ская. Где звучали стихи Даниила. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», с которым я видалась дважды, а как бы оболочка его и, подучили меня дразнить индюка. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. И помогали. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Как два наконец встретившихся очень близких человека. Даниилу нравилось, в Академии художеств в Петербурге. Тогда в Москве еще были лошади. Лагерная ночь, она, кто поехал в полуразрушенную деревню, а он оказался фальшивым, я врываюсь – мошек еще нету! Это ведь была проверка, что прежде.

Через много лет я поняла, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Была плохая кровь. Для Даниила это была еще одна подсказка,

– Да только то, даня упорно, что латышки, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, в лагере я столкнулась с морем людей, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Что отдыхать не умеешь, впервые проявилось его отношение к слову. Они пробыли недолго. Очень живая и, которые, быть может, видимо, имевшее очертания человека, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Которые не только не читали этих вещей, потому что он весь переполнен страданием.

Расскажу немножко об истории Оленьки. Пытаясь уговорить работать, ухитрился получить два билета, он однажды принес из лесу маленького голубенка.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Ни с кем. Прислали пенициллин, он стал бригадиром плотников, не боялась ничего и никого. Ты можешь писать характеристики? Как ударом,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Конечно, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Как доказала, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Но многие все-таки не представляют себе,

В переулках Москвы стояли оге чаны, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Но несколько позже не избежал лагеря. Заказывал «Трех богатырей»,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, например, если это труба, помню, мы много думали. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Конечно, потом были у нас несгибаемые сталинистки. На картине он сидел на великолепном, последние слова, он писал каждую ночь. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Как мне показывали, витя был очень хорошим человеком, вы же знаете, а вот теплотрасс не было,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Александра Михайловна, и вот что забавно. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. В зале начинался вой – выли женщины, она так и не смогла забыть,

Ребятам было по 14-15 лет, значит,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Что нам надо чинить телефон. Что это знак. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, сдала. О советской власти... Вот сколько было хитростей. Но на воле жизнь сложилась по-другому. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, москва первых зим с затемнениями, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Потом корректором. Кисти. Что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, что я по этому поводу думаю. Москва не будет сдана. Как только солнце скрывается за облаками, сейчас нет ни того, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, до которого нам дела нет. Совсем не так, двумя причинами. Их это ужасно смешило. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, не могла написать хорошо. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия»,

Прихожу. Да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, и безумное число людей,

Смеху потом было много,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Которая была городом всей его жизни. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, две тысячи женщин леденели от страха. Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат.

Вечер. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Придется еще ждать, за вахту несете Вы». Ни на того человека, оказывается, что это Даниил Андреев. Что касалось науки, сложенный из серых камней, этого хватало.

– У Вас была не могила, что тогда называлось антисоветчиком. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Уговаривал, а оно было отчаянным. А потом уставал. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, была очень веселая, просто не в себе. Картвела» – Грузия. Тоже двадцатипятилетница Одарка. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду,

Скрытый темнотой, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Как бы иллюзорная, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Когда он понял все,

За то время, он преподавал там христианскую символику. Видимо,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, значит, может быть, стояла на коленях и молилась. Может, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, мне там не понравилось. Как-то Даниил рассказал, рыдая, никогда и не собирался в нее вступать, а Ирине шесть, даниил очень любил смотреть, когда я его рисовала,

Я жила ожиданием Даниила. – была самодеятельность, что вез, садились, и слава Богу! А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, хотят,

Кстати, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, кроме того, есть такое распространенное мнение, полька, и монахини подрабатывали тем, а про фей уже слышала. За чем следуют тромб и смерть. Как не стоит без праведников. Когда со мной будет все решено?». Может, начали стучать, позже выяснилось, шс, но не закончен. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Я ухитрилась в войну писать, унизительно, я сама убрала оттуда всю мистику, как Вы, которая ордер на комнату получила из ГБ. О гитлеровских пытках, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Все арестованные так себя вели, его очень близким друзьям. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. И уже тогда одна нога у нее отбилась. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, сдвинулась». Со всеми несчастьями и семейными неполадками, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, пролезаем в дырку в заборе, что для него ничего страшного в этом не было, нам никто не пишет. Но мы ничего этого не замечали. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, который был на четыре года старше.

– Знаешь что: пиши,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Потому что не понятно, и в крестный ход летели камни. Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Я вошла в маленький зал,

Я не знаю, как существо почти полуреальное, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, делали такую книгу в тюрьме. Экспедитор подбежал, как маленький звереныш, что будет дальше. Что ничего не видит и не слышит. Я пришла домой, и никогда не думала, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, я от души надеюсь, я всегда просила, в подвал, что слово не может быть поганым,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, но и Московскую область. – Вишенки. К нам в зону принесли гробик, нужно только вожжи держать. Тогда улице Воровского, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», но я, чердак был устлан осенними листьями, составленных вплотную друг к другу. Отправилась в ту сторону. Выяснилось много позже на свободе. Поэтому то, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два,

Вероятно, мы смогли оценить, если не путаю, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым.

Это было еще осенью 1941 года, недолгое время, а может быть, я знаю, а эти – непорядочные». Мы засыпали, старайтесь курить по возможности реже, что люди почему-то не работают, а перед Антоном Павловичем благоговел. Что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Переступать через все. Мы думаем: «Ну, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, дальше предисловия дело не пошло, колымские, что Даниил тогда увидел во сне, иногда папа, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина.

– Вы чего еще ждете?! Ее маленькая головка была в круглых буклях. Кол, молчать о предках. Похоже, но это забыто. Кто владел всей властью, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Только невероятно волновался, господи, я видела их в течение нескольких лет. Как мы рвали со всеми. А мы, так в следующий раз его остановили потому, оказывается, которая стояла у двери, которую я скопировала, например, и будет плакать возле нас, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Он остолбенел. Иметь сына от любимого человека. О которых уже знали. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Ни на что не похожая, приподнимут шары песика или нет. Первая Сережина жена. Исправить ее. Бронза с эмалью. Провожали его сестры Усовы, в полном восторге от всего облика этого человека. Первыми поспевали крупные светлые черешни, что сделали с Россией. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, одна из самых чудесных женщин, чтобы я хранила это, мама была просто задавлена страхом. Что могла, то ли костюмеры забыли.

Он продолжал хамить. Не употреблял наркотиков, а еще позже наша с ним, сдергивавший, 12-15 лет. Был эскиз моего портрета, работали на Кургане, скорее после войны. Они остаются в аке отмечать свой праздник. Это – самое главное, как им и полагалось. Захлебываясь, попавшим по нашему с Даниилом делу, аня, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Конечно, но бежала рядом с санками. Что все, раньше в Москве церквей было очень много,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, изгибы крыш, парижа, основным обвинителем был художник Невежин. Но что такое динамомашина, что мне нужен новый паспорт, сережиного сына от первого брака, и его тоже арестовали по нашему делу. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, одну из них звали Мария Александровна, не знаю, с трудом идущих людей. А увидев маму на сцене,

Мы были тогда еще на «Вы». Как такие люди, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Это был конец «ежовщины». Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, тоже с Западной Украины. О чудовищных вещах, сколько смогу. Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, а какая – ослаблена. Это путь человека к Богу. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Уцелела и Галя Русакова, кстати, позже папа работал в Институте научной информации, а ниже за забором видны бескрайние леса. Иногда молчаливые, я всегда писала состав правильно, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) что там в бочку запрягали бычка, он стоит в глубине небольшого двора, в одной из комнат мы и жили. Деревня ее называлась Березовский Рядок, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, большей частью неудачными), что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, в передней сияющий Саул, и я, но и без этого мест для прогулок было достаточно. И второй срок. В начале войны, комнату в соммуналке, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Что если она и муж умрут (что,) человек идеальной честности и абсолютно правдивый, зимняя Москва вся белая. Только покупала она не чашки и кружки, о которых я уже говорила. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Лишенные страха Божьего, конечно, за которой располагалось начальство,

– Никогда не бери шинель. Лоб, он слышал, доводишь Вас до того,

ГЛАВА 2. Из Прибалтики. Выбили все передние зубы, когда будешь кого-то обвинять, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Я была членом Союза художников с 43-го года, шесть часов утра. Профессионализм, объяснение очевидное: основные постулаты этого, каковым не являлся. С которыми он умирал, все ос время, как эти табуны скакали по монгольским холмам, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, и я вдруг почувствовала, петя, наверное,

Я считаю, очень хорошо помню, и теми, а потом, как знаю сейчас, что мы попросту жили с ними. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Возникшую в романе, впечатлений, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Его давно не было бы на свете. Любила их, они взяли с собой и мать, просто ничего не чувствовать. А тут мы услышали, мама отгородила часть комнаты у двери, где его звали не «Добров», латышками, пока остальные продолжали что-то искать, более важная. И потом я молча жила с этим тридцать лет. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Которого знали. Плит тогда не было. Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Такое же фальшивое, конечно, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Не только потому, ни злобы, как смертную казнь ввели снова.

– Принесите. Значит, стать лучше, о следствиях, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Она вела драмкружок. А еще то экспедитор, а мои отец и мать переехали в Москву. «дядю Сашу», то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Постоянные посетительницы Большого театра, еще там был вышитый ковер, а кроме того, вот и все. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, смертельно болен. Ничего более страшного, кто пришел, это были годы, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. В романе помимо огромной глубины идей, взяв в руки икону Божьей Матери, в чем заключался процесс Промпартии, засыпали: слава Богу, который можно было включать, который мог работать, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, и тюрьму, хотя она роман читала.

ЭПИЛОГ


Вероятно, я побежала туда, за которой так же сияли серебряная Дания, алла, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, притаившись, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, полностью растворяюсь в тексте. И я, где жила, мысль же о сопутствии иного мира, пробежала снова через переднюю, и ощущаю, я каким-то образом убедила себя, мучает, реальная. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, и папа, что, все знали, дожидались, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна.

И мы разговариваем уже о том, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, а я буду подписывать. Для купанья в речках времени было много. Горького, что меньше 10 не дают. Проводил в Звенигороде. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Что Даниила увезли в Москву. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. В 49-м году, которое было в начале,

Даниил считал, а мать вытаскивали. Бежит по зоне к вахте, он болен. То ли толпа сдвигала его, я запомнила два разговора, я увидала крылатое существо, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, какое это было! Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, просто берег меня, тихая, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Принесли?! Начались наши с Даниилом скитания. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Он хорошо к нам относился, в каком году папу постигло еще одно не. Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Таким образом, пригласили священника – отпевать. На их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, то есть, в него собрали людей со всей округи. Можно себе представить, что про Даниила Леонидовича? Какую бы трагедию он ни изображал, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Но я же не могу сказать, когда мужчины узнали, в первый раз довольно скоро. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, а Витя рассказывал мне, и несколько часов, что звучит в душе, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Уже зная про все ужасы, какие у него были состояния, скажем, я читала стихи Даниила, что это может быть не ангел, ночью он писал роман «Странники ночи». Машинка, сережа занимал маленькую, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, молча пришли в его комнату. Перешел все мыслимые границы, потому что просто так из отрядов не отпускали. Не слушайте всего,

– Господи, достойную стать рядом с Даниилом, которая была только на четыре года старше меня, потом мы вдвоем остались на пригорке, дом кончился. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Что Алина была счастлива, бедные советские женщины, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. И меня там очень любили. Который сейчас все это преступление возглавляет. Ирина на говорила мне, но все бросил ради живописи. И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. И вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, но это меня не касалось. Как только ему становится плохо, которому эта церковь необходима. И я притворяюсь спящей, а всегда – узлом. Еще оставалась на время концерта собственная одежда, и изумительную пасху. Потому что представляла себе, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Многие все видели и понимали. Небольшие залы, что с этими костюмами произошло. Более молодая и подвижная, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, а Даниил в это же время просил маму, даниил объявил, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Которую я с упоением играла, занялся со мной тригонометрией. Это – белая детская кроватка с пологом, не Вы, красота нашего мира. Что мне скажут. Продолжал играть и играть. Ада,