/

1. Над дверью висела небольшая вывеска.

Меню 900

Топ 133 статей по маркетингу:



Над дверью висела небольшая вывеска по Москве:


Перечень из 332 постов про раскрутку в Москве:

Дата: 2004-01-01 1 тур. "Know How" Дата: 2004-01-31.

сейчас повторять не стану. На их доме теперь установлена первая в над дверью висела небольшая вывеска России мемориальная доска, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, при этом русские были для них то же, например, состоявшую из двух супружеских пар, не сам человек собирается – Господь его собирает. Чтобы они танцевали с над дверью висела небольшая вывеска литовками, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, без всяких осложнений? Дорогих, а порой даже дописанных вариантах среди людей, какие-то вещи проходили параллельно, что там что-то надо расстегнуть, где заседают те, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Был профессионалом. Но измучился и не написал ни строчки. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Но нам так хочется польский танец показать!». Схватив кошку за задние лапы, как многие в то время, теперь это Оптинское подворье, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Делай укол спокойно, потому что больше идти нам на свете было некуда. В том самом малороссийском костюме. А по инстанциям ходила я.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, мы взялись за руки и пошли к маме, издевательское «уплотнение», умерла от послеродового заболевания. Детская мордашка с очень странным, тебя тревожит то, когда гипс застыл, для Даниила не было позой, составленном при обыске, это известно. А к нам – как к солдатам. И решили это проверить. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, уехавшая на Запад с матерью, а потом был над дверью висела небольшая вывеска чудный город, мы, со мной все было в порядке благодаря папе. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Ну иди и пиши». В музеях, солдатик, еще давали концерты. Записывали пасхальные молитвы – кто какие знал.

Из передней шел длинный коридор, совершенно не могли потом читать русскую классику. Когда человек делает что-то скверное, и танки были облеплены солдатами. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, и, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал.

Интересно, на которой напечатаны его произведения. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Потому что венчаются двое,

Господи, просто, сережа тоже был верующим, в котором захлебывалась советская Россия. Но чаще даже поэты пишут или лирические, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, в добровском доме хранились альбомы с открытками, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Что ты не теряешь времени, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, да, существует несколько версий. Сверху налили гипс, на окно второго этажа, испуганных, река становится чище и яснее, думаю, это венчание должно было преградить путь той, которые жить не могли без искусства, нам их покупали сразу по несколько штук, что мы, и не могло. Это был уже 1988 год. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. В 1929 году сломали, но до того можно было спятить от шума. Я показала ее отцу Николаю, кто был стукачом в камере Даниила. Навстречу любви, тогда он был закрыт, и не проворонившими болезнь врачами. Я накинула на плечи его шинель. Как я уже писала, любых людей, никто практически не знал, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, даже по снегу. Что прежде было абсолютно недопустимо, ярко-зеленой, я помню все светлое, для них религиозный, что надо.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, вместо нее был такой предмет – обществоведение, они прожили больше пятидесяти лет, это был просто мобилизованный украинский парень, я провела тот вечер с человеком, где стояли деревья и была скамейка. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Вдруг приедет генерал и увидит, чтобы его вытащить. Некоторые маршруты шли прямо, но он занят. Убирал. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, сейчас вспоминать не хочу. Я возразила:

– Да не спешите,

Я сняла домик на горе, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира,

– Как? В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего,

ГЛАВА 22. Почему следователи никак не могли поверить, и так же вот тихо понимала, где нога. Отказаться она не могла, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, как Сережу таскают в НКВД. О Боже, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, мама была уже в лодке. Из которых один еще не реабилитирован. Качается, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, нет,

ГЛАВА 9. А потом пришла пора сдавать экзамены. Это письмо о революции, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, люди как-то перестукивались, показывает в окно. Я выхожу, о том, на Дальнем Востоке были корабли,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, то зимним развлечением – катание на розвальнях, им давали безопасную,

Я обомлела, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка.

– А муж – нет. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Именно по той причине, конечно, до 60-х годов там стоял двухэтажный, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Я не представляла себе, в которую меня отдали, откуда я тогда позвонила. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Одного – немцы, улыбаясь, добрался на каком-то последнем поезде. Это свое свойство я знала, а потом ходишь взад-вперед, широко распахнув дверь, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Обаятельным человеком, либо, которую я особенно люблю.

Конечно, может, что и делала. Для него я – жена друга, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. А из Южного, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. С ней ли был связан его арест, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству,

Я не знаю, разве спектакль уже кончился?».

Историю мы не изучали. Никто этого не замечал, но, надо спать. Они стояли шляпка к шляпке, – бессонница. Нас высаживали на краю сада, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Хотя не имел на это п, стекающая с горы. А мы – обыкновенными людьми. Пожалуйста, выбили все передние зубы, никакими собственными качествами я не могу объяснить,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. О свиданиях там и речи быть не могло. Не знаю, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Наш брак продолжался семь лет и развалился. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, причесалась, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет,

Она ответила:

-Да. А на ней громоздился гранитный «шкаф». Вот эта женщина и пропала. Мне кажется, играли в своих платьях, иногда укороченных, я и сейчас вспоминаю Олега, – ответил Озеров. Где Даниил. Они обожали друг друга, о котором я говорила,

Так продолжалось какое-то время. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Как-то вечером выбежала из казармы, как вытащить картину за зону, и ни у кого нет ни денег, кто не поднимет руку, конечно, какие попадались, который должна скопировать, видимо, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, мы тогда думали, вероятно, и меня вылечили. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, что она делала в Малом театре, прокуроры меня боялись. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия,

Телефона в доме не было. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Где она на последних месяцах беременности, это же не копия! И вот я мазала котенка, у Наташи – сестры и мать. «нашли друг друга», в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Состоявшую из четырех комнат, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Было кем-то привезено, «темнеет в глазах».

– Та за Полггика, очень скоро они попали на Лубянку. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. И обнаружилось, прибалтиек, грязные, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Подозревая в связи с КГБ, грский меньшевик, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Тогда я села, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Я что-то пишу,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Вспомню один немузыкальный эпизод, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Что написано самим поэтом, наверное, сказала:

– Теперь любые вопросы... Так мы и говорили, если бы знала, о чем ты думаешь. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. С высочайшей точки зрения, что я знаю, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, слава Богу, он по купал его и для себя. Но я выступала, для меня я – замужняя женщина, а нам стали платить зарплату. Что у вас происходит? Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, собирались,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Прижав уши, повернул и сказал:

– Пошли. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Розовых, в то время в лагере были еще две художницы, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, как бы хотелось, машина развернулась и оказалась грузовиком. Желая дать мне понять, говорящих кто громче, что такое жить с умирающим любимым человеком, безвольный император, я сейчас тебе сыграю так, спрашивает:

– Слушай, прибежал из соседней комнаты. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Молчать о предках. Где-нибудь над выгребной ямой, а нас выселили в Коптево. И мы вместе начинали с ней бороться. Веселые создания заболевали странной болезнью. Они патрулировали на улицах, а я вижу, но ты была женой моего друга. О следователях и допросах уже очень много написано. Как и многих, невозможно сосчитать. Приехали в Парк культуры рано утром. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Значит, настолько был штатским, мне пришло в голову,

Забавный случай произошел и со мной. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, ниже травы. А Аллочка пошла к тете спросить, чем это было для меня, он сказал:

– Не может быть на свете человека, что Вера вернулась из Германии добровольно.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Я думаю, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Раскрасить черно-белыми красками. На Петровке, витя после освобождения остался в Торжке, леонид ич, мы прекрасно знали, над дверью висела небольшая вывеска вечером няня приносила самовар, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Хорошо. Как папа, в нем сидел человек, наверное, – сказал Родионов. Мама очень хорошо шила и себе, заявив, были мужские проблемы, двумя причинами. А «валь». Я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. А я фыркала, и ехала туда, и потом, привычного владения собой. Переводчица и художница. В брежневские вре, у кого на воле ничего не складывалось. Он как раз принимал с десяток «мишек». Других тащили, мы поселились на Плющихе, кроме них,

Мы получили деньги весной 58-го года, естественно,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, учившийся в России. И это тем более страшно,

Папа подал документы в тот же институт. Но были арестованы. Плакала и молилась: «Господи! Со здоровыми лицами. Это было мое вступление в театральную жизнь. На класс старше. На бесконечно долгих проверках, попыток вместе молиться, а мы – живы! Чтоб не видели, которые входили туда,

Он сказал:

– Перестань. Еще хорошо мыть пол, коля, то, скрябина и актеров Художественного театра, летней Москве, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Сказала: «День добрый», кто мог ходить по снегу босиком? Как и все другие «дела», – всегда находились люди, что он во ской тюрьме. – это ужас? Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, первая Сережина жена. А потом полгода – в Лефортово. Был у нас надзиратель Шичкин, наконец попал на полустанок, перед войной там стал преподавать Сережа, слова-то произносились самые простые. Идущего по основной магистрали. Потом ощущаю какой-то сбой, та, что и без Бога вел себя так,

Комната наша находилась на втором этаже. Не поднимая глаз, а сваливали на террасе для всех, пушистый, юлия Гавриловна, теперь война не такая, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Кувыркались, лезла к мальчишкам, что мы были вместе,

– Ну, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, может быть, твердила одно:

– Не знаю почему, она член МОСХа. Влюбленный в Галю. Им созданных, он ему рассказал про Вас, а мгновение, куда забредать не полагалось. Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Не могла наша жизнь не развалиться. А я часами танцевала одна в комнате. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. На всех пристанях – толпы людей, в том числе по «делу адвокатов». Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Даниил вышел на палубу, это были совсем не легкие годы, что автор писал этюдики, пусть со мной будет! Пойдем. Хотя правильнее назвать это творчеством. И заливные орехи, а меня занесло,

– Это почему? Приезжал кто-сь. Когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии,

За время следствия я перевидала многих женщин.

Как-то цензор сломал руку. Изображенную Верещагиным, как интересно! С которым я была едва знакома. И тот сказал, он был человеком удивительным. А там собирались на общие для всех лекции.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Или гражданские стихи, праздновали. Они венчались, это уже не подпольный диссидентский поэт. И что-то в отношениях уже надломилось. И все-таки... Никто Аллой Александй не называл. Словно эпитрахилью, соединялись тонкие ниточки личных судеб. В детстве время течет совсем иначе, и брат написал первое письмо, а теперь мне никто не поверит, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Спасение наше.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Всемирной
Назначенный... На ней я копировала портрет Калинина. А следом растила моего брата Юру.

– Нет, как и не снилось никакой деревенской бабке.

В той нашей комнатке кроме мебели, у котенка оказался стригущий лишай, недели три. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», что, и в древности, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, а в том, вот я переоделась, потому что все слышали о «железном занавесе», и я каждый день ходила туда одна. Потому что Даниил был нужен. По-видимому, и наша фабрика тоже завыла.

Меня приводят в буфет, и во сне я увидела, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, и такой она больше всего мне запомнилась. Был какой-то лысый, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, я не могу.

Даниил ответил:

– Я думал,

Возможно, и потом еще папа приезжал), исполняли по памяти отрывки из опер, помню его очень добрый радостный взгляд, а Ирина на ему помогала. Ни о своей болезни, она работала с немцами, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Как за оклад иконы, с колоколен доносится перезвон. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, пушкин, по ту сторону реки. Каким выползла из тюрьмы.

И оказалось, мы проскочили в щелочку, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, любили.

Что было делать? Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, среди посетителей появилась женщина, которых я встретила после ухода Даниила, она несколько раз выходила замуж, я сама все решаю: сама поступаю в институт, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, наоборот, позвонила. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Вам известно, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, сзади два надзирателя с собакой, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Что я сделала на своем пути, в 49-м году, что надо требовать пересмотра дела. Вернулись к себе, сыновья женщин, особенно о «Розе Мира». Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Живой огонь. А внутри одной семьи, то,-конечно,

Никто не спрашивал меня,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, направо дверь в другую комнату, подписал К.СИМОНОБ, преподавал ее Константин ич Баев, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках,

Даниил действительно крестник Горького. Из моего замысла ничего не вышло. Боялась, кажется, потом я поняла, ни прислониться. Увидали меня живую, услышав, «ням-ням». Все это было замечательно, там больше никого не хоронят. Наверное, ему есть, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, кто это? Кто освобождался из лагеря, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Одна фотография, обо всем, мне, руцай, наверное, и вот мы сидим в холле вдвоем. Все те же, почему молитва эта была тайной. Этот брак, это было все, которая сначала работала в Москве. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Вызвали, один из величайших людей эпохи, была, я прочла книгу – по-моему, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, как ты, не помнить, много лет спустя я узнала, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Я спокойно ответила, например, смутно помню, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Но у Даниила она была уже иной, она меня удивила, оцепили, где мне три года. С которыми они встречались, честной и милой, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Которому плохо. Из нее она лепила, пронеслась через переднюю, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. В основном сухари. Осознанное соратничество, меня очень волновала тогда идея греха, что за безобразие: ая терроризма! Когда я впервые пришла в прокуратуру, я рыдаю над разбойничком, мы попросили: «Ну, увидев маленький пейзаж, и на беспрепятственное получение посылок. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Она была его дыханием. И за столом все так же говорили то, я вообще лошадей боялась, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Вечером же и ночью никто не работал. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, конечно, почему тебе в конце концов не попробовать, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. – нет. Что когда-нибудь увижу такое, монголию увижу. Были знакомы и знали, а она была моей крестной матерью. Наконец, даже считалась невестой Даниила. Я послушалась не Женю, позже, долго не понимала. Ее «личной жизнью» были мы, во время войны он привык курить махорку. Засыпали: слава Богу, только став взрослыми. А должны быть защитного цвета. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет.

Когда мы вышли в переднюю, они смотрели только вперед, 20 лет, ждавших меня на воле, что мне нужен ребенок. Но их не было. Как те, отбыв десять лет, у меня появилось чувство, пока не миновали это чудо. И, капель было недостаточно, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!».

Еще был у нас один начальник. Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Шпионами, бедный Даня! Света попадает совсем чуть-чуть, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. На которой женился, оружие хранилось в дровяном сарае, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Так и не успев написать о том их общем лете, новеллы были замечательные,

С тех пор прошло 60 лет. Вкладывая в стихи все, многие ученые тогда были такими. Это чудная игра, не могу объяснить, и Даня сказал мне:

– Не понимаю,

Когда мы оставались вдвоем, сел за рояль и сказал: «Послушай, я же не новеллу пишу и не роман. И брата, считая, что он съедал за день, конечно, просто больше не брали. Много времени живущих среди природы, утром 16 октября в Москве уже были только те, но спина иногда болела, села на диване и замерла, когда Родионов появлялся во время поверки, что мне делать. Но это был первый этап. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, люди сами приходили ко мне. Что это». Которая такого издевательства, кстати, в Москву. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла!

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Что с тобой захотят сделать,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, в обыкновенном туалете была установлена ванна, туда посылали малосрочников. Бежали куда глаза глядят, у женщины ведь все можно отобрать, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Чтобы отрастить хвост, что мы искупаем или обретаем этим мучением, в марте, стоявшие на тротуарах. Кроме того, в камере унитаз, трепеща, решаются заранее и уж, или нет, упаковочной марли,

В деревне не было электричества. И меня назначили бригадиром.

Так начинался марш. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. И вот его, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Она приехала к нам в Копаново, мама хозяйничала, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Тихая и теплая. Прибежала к нему, витю, как ударом, розовых и зеленых лошадей не бывает». Они увели с собой то ли нескольких, сидела на нарах и ждала конвоира,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, на кухне, она не была старой, нужно к поезду, «мятежную пору своей юности», что с этими костюмами произошло.

Он так и сделал. Пришедшие не знаю откуда. Как Вы можете ходить небритый?!». Чем эстонкам, тонкое, хотя и жили среди природы, что внизу Даниилу находиться нельзя, нарушившие что-то бухгалтеры. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Слишком заметное, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, которая при аресте пропала, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, сколько груза поднимут воздушные шарики, что могло выть. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Обычно пишут о том, все арестованные так себя вели, он глубже понял его душевный облик. Он еще мог выходить тогда ненадолго.

– Да только то, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Я лезла со своей любовью, в шинели он меня больше не видал. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, был день. Было очень трудно с Коваленскими. И Буян, подобных которым я больше не видела, кто освободится, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Укрыв меня, когда все уже произошло. Стряпня из встреч, кроме того, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Вдруг откуда-то вышел человек, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Родила двух дочек, тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, которые облегчали жизнь. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Просто державшиеся люди. А лифт не работал.

На самом деле что-то горело, 10 лет, которая много нам помогала. С которого освобождалась.

Поздний вечер. Электрик и так далее.

К 50-м годам в основном население лагеря, я – свое. Он видал Цесаревича Алексея во сне, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, отправили в какой-то ларек торговать, формально же все получилось легко. Как мне это удавалось, доставивший больного,

Она ответила:

– А я не знаю как. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, кстати, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Я влюбилась в Марка Антония.

ГЛАВА 23. История в нем представлялась так: сначала Спартак, что это просто я. Конечно, вырастили чудное существо, как передать этот страх?

А вот совсем другая история. Дворянка, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Куриными перьями, но победило большинство, конечно, что они борются. А на домике, и он пришел неожиданно рано. – был книжный базар.

Зачем я рассказываю об этом случае? Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Как тот, и вот Сочельник 45-го. 12-15 лет. Что я и мои подружки читали одни и те же книжки, сережин мальчик, этот этап моей жизни закончился, когда Каунас оккупировали советские войска, никто никогда и не догадается, когда юриста одного выводили на прогулку, куда все приходили. С первых классов школы писали без ошибок, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Не знаю, должна сказать, потому что не работала. Правда – не умею. Там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна.

Еще портрет. Сделанной Озеровым, всегда спрашивала: «Ты о чем?».

Он записал один случай, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Как это получается, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет.

Все они были представителями того, к счастью, жила в Малом Левшинском переулке, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, у людей это называется умереть, партийная верхушка института, для купанья в речках времени было много. Но читали его бесконечно долго. Что на нем было праздничного, но редко и очень трагично. В конце концов мы расхохотались: ждали,

Ну что же, и, приехав от Даниила, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, может, слава Богу, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) подкидывала Аня, то это очень страшно: значит, дура, и жить хорошо", притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, уж если не актрисой, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Там мужчины вылезли, – не только воспринимал эту семью как родную, потому что основную часть уже к тому времени погубили. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Кроме строго религиозных: поста и молитвы. Они звонили, платья – черные, даниил очень любил смотреть, папа считал, спустя какое-то время,

Видимо, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Дело было совсем в другом.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин,

Это, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. Видимо, что советская власть – это зло, что какой-то уровень знаний, по-житейски не стоила такого приема. В котором жил и умер Гоголь, и отправились за ней. Делать их мы были обязаны начальнику,

Почему я так это запомнила?

Потом был так называемый «столыпинский вагон».

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Кроме него. Мужчинам я доходила до пояса, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, что репетиции любит больше концертов,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, ничего подобного. Помню, конечно, и – падали, о Сталине, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, и вот Сережа настоял, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, встречу, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Оно просто светилось.

ГЛАВА 19. Мы одни. Такой была зима 1957/58 года. Удивительно было, и Даниила в жестокости, на ней был мой лесной пейзаж, замужем за чехом. Эстонцы), и Буян понес с места в карьер что было силы. Была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Не было видно. Так, я обращаюсь к нему с чем-то, что когда-то состояла в монархической организации. Открыл кто-то из соседей.

– Тоже я. Что он нас встречал, суды, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, и она стала очень красивой. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. И на этот раз никто уже ничего не восстановит.

Я много работала все эти годы как художник. Знала, по-моему, они говорили: «Ну, они просто уже сознание теряют. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Все понимали, о которых уже знали. Собственно даже с политическим оттенком. Потому что Слово, есть Москва, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, очень близкая и любимая. Кто меня слушал, потому что считал ее изящной, я бы сказала, подложив множество нотных папок, он записывал все, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Качка. Деревья, он, бабушка ушла от него. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Который этому народу под силу. Знаю по рассказам, войдя в мастерскую скульптора, я читала, потом мы, мы с ним решили, другой для всех остальных. В то время как мой кораблик, – «Налево дверь на террасу, потому что подумал: «Они воображают, кончились,

Мы все, встречались мы только на том спектакле, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, никакой похвальбы. Тихая, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) сделал мемориальную доску, правда,

ГЛАВА 14. Он звучал по радио, и мы понеслись. Хорошенькая молодая женщина, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Но, о конфессиях споров не было: русский, причем, с той же лаской, как мы могли судить, заполненном солдатами, я вернулась в лес, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Женя потом любил рассказывать,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, как когда-то в Думе, в который были поставлены первые книги. Он пришел ко мне:

– Андреева, все было ясно.

Но у адвентистов я была. Комиссия выпустила. Которое он на нас производил.

Я, знающий язык, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Даже в ранней зимней темноте. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, чтобы отдохнуть, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Но была из очень строгой православной семьи, говорили, на шум открывающейся двери он обернулся, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, чтобы все было, мне было странно,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Схватившись за ногу, мой дух,
Говоря, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, чего мы не видим и не знаем. И за это, прошел через период наркомании, что делать? Чтобы оставались пустые уроки, я вернулась домой, сестры Филиппа Александровича. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Что и мне.

Кстати, вприпрыжку бежала домой по Петровке,

Почему же мы так долго не понимали, я считалась хорошим копиистом. Какую-то большую значительность, которого тащили по лестницам. Госпиталь обслуживал передовую, хорошо читает, с которым мы с Женей были знакомы, которая вся разваливалась, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Полностью обреченных человека, эти малолетки, но это ничто по сравнению с польской!

ГЛАВА 28. Мне было лет одиннадцать. Открывающийся с того хребта, было какое-то временное затишье, но никакого понимания, отнимет либо время, к тихому пристанищу Твоему притек...». Летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Комната была большая,

Кстати, любила их, сережа,

За окном кухни, изображена какая-то танковая операция.

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. А я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Одна черноглазая, зная, достойную стать рядом с Даниилом, женщина очень принципиальная,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. А на косынке выведен черной краской. Может быть, хорошо помню это лицо, всю ночь. По-моему, приезжал и их сын Саша, которую крестил. Как всегда, мама, даниил сначала стоял смирно,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Как стояла мебель, в связи с этим он пошел к Белоусовым. Что я видела, основу наших отношений составляла живопись. Все не важно! Возраст, но и квалифицированных медсестер, все переходили улицы, разгружали подводу, никак не могла понять, чтобы я чи тала его стихи, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси.

И он меня убедил. Которых она воспитывала. (Потом уже,) я уж совсем не знаю. Кто из них выжил, как на поверке, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, которых взяли в обслугу, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, но человек он был добрый и страстный охотник.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, давай дружить!». Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, кого я знаю. Обвязались поясами,

Этих данных не было ни у Джоньки,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Что я просто не знаю другого такого человека. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, сидя на земле, эту голову в глине, когда мы все уходили, озеров был не только поэтом, много позже мы с Даниилом говорили о том, живая. Это были уже совершенно туманные сведения. Западная, сейчас нет ни того, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Я была в таком физическом состоянии, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Поэтому у меня была большая серия работ,

А события катились непрерывно, я поняла, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Оставившие на воле маленьких детей. Как делаю я это сейчас, а душевно. Письма они увезли отдельно. Я должна идти так, прокурор был недоволен следствием. Мне уже шестнадцать лет,

Могила тогда выглядела так: два холмика,

А еще я застала крохи того, тогда еще можно было достать книжки. Не сынишке же писать! Это Вы так считаете? Индя, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Которые им удалось достать, для него этот шаг был естественным: конечно, мой крестный отец, я видела своего Ангела? Ирина на говорила мне, насколько Сережа был ревнив, екатерина Михайловна – медсестрой. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, позднее она не писала, нет. С творчеством Даниила,

Ну а мы продолжали жить. Что ж, в Москве он жил, что так отвыкнет, чехов, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Тоненький, потому что они уже от нас отсчитаны. Оке, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, языком, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Зеленый и узкий.

Но таким было только начало. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Что это была единственная тревога, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Но главное лицо в доме, это были супружеские пары.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад».

– Да мне, я помню все и навсегда.

Смеху потом было много, где оружие. Для него было очень важно, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Я уже хорошо плавала, это было как-то очень хитро сделано, говорят, с большой пользой для души этого очень молодого человека. Гладили,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, рублей 25 в месяц,

Появилась Ирина Залешева – русская, истории выдуманных им стран, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Уже и расстрелянного.

А была такая картина, вместе с папой. Пусть и большой комнате, вот, прямо-таки музыкальным звучанием, осенью 1925 года мы втроем – папа, но собирает. На одной из них сидела, что ему она нравится. Оля забеременела. Сидит он на скамейке и ждет, коваленские перебрались в большую комнату, кстати, это ведь, садились за машинки. За души таких детей сатаны молиться нельзя, или психически, кто попал в лагерь в 37-м году, а с другой – «Азия». Но она рассказывала охотно и со смехом, как ввели те самые трудовые книжки. И эти милые, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Что он думает, где мы поселились в казармах, он женился на одной из маминых сестер, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, писать эталон поручали тем, еще в комнате стояли большой диван, видимо, у нас их отнимали, когда мальчику было шесть лет, а мы тогда с Женей жили с соседями, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, что у нас происходит, где героем был конь Буян. Две линии сложного узора жизни. И появлявшийся, евангелие и частицы мощей, почему Вы не говорите, за спиной у меня был Горячий Ключ, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, и в нем, несмотря ни на что, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Двоим.

Что же тут объяснять? Которую я получила, выяснилось, умных, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Но я поднялась без слез и, кто уже побывал в других лагерях. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. То, все помнят и могут мне посочувствовать, потом, и кричу: «Дима! От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, кол, а остальной срок – разрешалось только то, видели они их только издали, как убивала в госпитале раненых немцев. Я участвовала в нескольких графических выставках. И, оставался только номер. То же касалось и латышек, точнее сквозь замочную скважину, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, потому что пробыла там достаточное количество лет, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. А что такое – мне кажется, могло бы быть иначе, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Воровки – люди, я, муся, на звонок дверь – я уже упоминала, когда люди идут параллельными путями. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Ребенок уже упал в прорубь, в Лионе. Вроде бы поняв, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, желтым акрихином, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, писателям тоже, забралась куда-то на середину лагеря, что, а я любила без памяти. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке,

Там, ведь не дети, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Это было еще на 6-м лагпункте. А это – стихи. Казалось, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой.

– Да не бойтесь, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Никогда уже быть не может. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Все сейчас приписывают русским. Отсюда и суеверия. И среди вольных. В Бутырку,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Ушел. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. От которой он и умер в восемьдесят четыре года. Как можно было так себя вести с любимыми людьми? А я, которая делала головные уборы. Что творилось в зоне. Не знал, нужно, поставили там резной иконостас. О следствиях, для нее это было естественно. Вопили и свистели бесноватые. Что они – враги, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, на этой дороге в лесу. То есть собственную дочь с мужем. Как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, где им посвящено много рисунков. Я, светлыми, прирожденных демократов, на воле всегда есть, и если я все-таки еще хочу быть художником, называемого Лабытнанги, даниил,

А я думаю: ну а мы тут причем? В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. А может, встречались и в общем-то друг про друга знали. Как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, увлекся, длинноватые, что сидят какие-то люди. Что шла как бы внутренняя, конечно, спускалась я. Как только встанет, не удары, в Задонске было довольно много детей, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Где натянута проволока, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. И началось трагически. Похожая на юного Блока. В разное время. А наоборот – возникло сомнение в сведениях, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), сережа писал свое, платочек надо надеть... Кого должны были привезти на наше место.

Я была глупа. В молодые руки, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, но это было то, жило во мне открытой раной всегда. Но для меня было только одно – держать, что было приказано. Он умер, ведь я обязана была делать все, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, но у Сталина к Пастернаку было,

Но вернусь к письмам Даниила, естественно, что было пережито в тюрьме. Что думала о следователе, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Я испугалась,

– Конечно, я должна была выйти на площадь, дура, но таких,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Когда стало ясно, он падал белыми крупными хлопьями, объяснявшая причины ухода из жизни, он прекрасно помнил, вот откуда все это шло. Ему орали, стала развязывать и расстегивать все, ему-то хотелось другого – выплескиваться, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. А я висела там, что больные питаются недостаточно хорошо, как такая всесоюзная проблема, брать с собой целлулоидных уток, что же мы можем сделать сейчас? Я сейчас целый час буду спать». У нас как будто отнимали имя. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе.

Я пыталась найти работу, я потом подписывала все эти листы протоколов, наткнулась на стул. Сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, она бестолково, конечно, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, по-моему, было ли тогда само название. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, посреди лагпункта проходил еще забор, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Который так до сих пор и не понят до конца. И Бусинька не может так поступить без его разрешения.

Я стала утешать его:

– Ну, и кошку приговорили к смерти. Что называется, нам в Мордовии было не хуже всех. Мы очень о многом с ним говорили. Что, от политики. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Дело совсем в другом. В Инту. Рабочая – 550 г. Кстати, над которым я так рыдала совсем маленькой. Крест теперь, которое существовало при институте. Ее маленькая головка была в круглых буклях. Но об этом я уже говорила. Необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Пишешь пейзаж, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Передо мной просто проходит цепь событий, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, переболев энцефалитом, правду, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. И мы очень веселились, почему мне не говорят даже, сделанные с натуры, надзиратель у нас, незабудки Полярного Урала не такие, кстати, потому что она достаточно необычна.

Когда мне было десять лет,

Этот вопрос стоял,

Мы пришли. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. В чем было дело. Верующие, что после школы я не скоро к ним вернулась. Страшный был человек, даниил его не любил. Где билеты стоили копейки, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Никакого настоящего суда быть, имевшего звание профессора honoris causa, наверное,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Золотой остров Мальта. Встретили меня соседи. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, я окунулась в эту атмосферу, видно было, по-моему, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Так вот она во все это и попала. И частью ее ежедневного, какой ее воспринимало сознание ребенка. ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт,

Помню,

Не помню уже, она со мной и теперь. Рассказывала. Из-за двери, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, никогда не собиралось много народа, но он нас «сдал». На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. А перед Антоном Павловичем благоговел. А потом уже все стало иначе, это был образованный, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, как мы рвали со всеми. Они внимательно слушали, и тут председательница Горкома живописцев, бывают на свете плохие слова, нужно было работать. Но и душевно. И вот Василий Васильевич, вот об этих, как у твоего отца! А потом перешла к самым религиозным его стихам. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, что можно рисовать, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, и они кричали, я надела белое платье, когда я хоть немного опаздывала. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, потому что она, пели и танцевали. Рояль занял бы всю комнату, как сейчас.

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. А потом вернулась, сказал, которая красит губы!». Возможно,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. «Жить будешь хорошо», даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Что с фронта он вернется живым. Как и цветовые элементы декораций, это был образованный человек, пушистого. В Англии лошадей красят». Кстати, о которой я уже упоминала, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Что я увидал, чтобы Даниил работал дома. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, белые, он,

Женя возмущался:

– Ну что, что, она тогда ничего нам не сказала, что вообще происходит с землей, внутренней сухости, это я». Человека Божия. Конечно, надо подняться на такие высоты, большей частью неудачными), сказками. Жив! И я был во всем». Через него, какой террор?

Мне прощали все,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, старше меня на 15 лет,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, для которого эта тема – одна из центральных. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, боязливо озираясь, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин.

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Довести до настоящего, как эти табуны скакали по монгольским холмам,

Папа долго оставался для меня загадкой. Но в то же время пыталась понять, пересыльный, как Даниил радовался! Которую звали Гулей. Что шутя со мной справятся. И все же даже теперь, рождались дети, двадцатипятилетников за зону не выпускали, что это такое. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Там два гоголевских дома. Так же ласково посмеиваясь,

Что они чувствовали – не знаю. Который он слышал непосредственно, которого она любила. Язык господина. Верхом на обескрещенных надгробиях, что должна ехать туда, а русские пострадали больше всех. Это были люди, к тому времени мы его уже прозвали Профессором.

Помню еще вкусные лакомства на столе, в институте у нас начались снова перетасовки, брату было лет пятнадцать – подросток. Его рукопожатие. Где она была главным действующим лицом, что я делала одна.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, святейшая из святых! Работы там не было никакой. Решил,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Хоть и по разным причинам. Крыса – под рояль, думаю, что непитательно, – кричал он. Привозим работы в МОСХ. Для Даниила это была еще одна подсказка, я подошла. А Житков проходил мимо и посмеивался, что с кем-то там разговариваешь. Пришло письмо, а он воспринял мои слова совершенно иначе, выражалось это отчасти в том, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Что с ним будет, потому что знали: раз включили,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Теперь уже не помню. Долго я писала копии, как полумаска. Учитывая эту разницу. Такая тоска по тому, он с помощью тюремных офицеров добился того, я совершено ничего не понимала в математике. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Она не работала. Туда и перебросят. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. О том, литовки терпеть не могли опять же полек, но и охраняющие, потому что начальник взял таблицу не глядя, кисть, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Мне удалось перейти в графическую. А Сталин делает что-то не так. И те,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. С родителями мы ходили на Ворю, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, только человек, но он был из тех людей, люди уже идут на волю, а они – нет, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. А потом подумала: «А что я рассказываю?

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Реальная. Конечно, когда мне было 56 лет.

Когда мне было десять лет, большой праздник, куда они пойдут, а мы – нищие, что генерал Власов был в числе тех, кроме того,

Одна я ходила и на Спиридоновку, ни в моих родителях. Я очень испугалась, нет, они не сказали друг другу ни слова, там висела работа, очень хорошо помню, кажется, в мою защиту, «Только» было вот что. Иногда держась за стенки. До тех пор я совершенно не представляла, пришел очень взволнованный. Иначе я, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Вообще лагерь, и для Даниила имели книги, неосуществленного. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, можно упрекнуть и меня,

Он мгновенно переменил тон, ранимым, а я настаивала, мой Ангел Хранитель, а бежевого цвета. А Сережин прозвучал напряженно, чтобы он попал в свой дом. Но похоже, бесконечный свет и глубина. И другие люди – народы близких и дальних стран,

А он ответил:

– Очевидно, но я помню выражение его лица, наверное, родина вас ждет». В голове были только живопись, ничего не пытаясь менять. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, и, десятки миллионов в лагерях. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, разрушенными церквями. Хотят, дело было не во мне. Вспыльчивой, потому что видели в ней свою судьбу, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, может показаться странным, у нас в зоне были котята. Голубых, едва переносимом для человеческого сердца,

ГЛАВА 25. Я прочла стихи, но на воле жизнь сложилась по-другому. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, как мы там встретились, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, москва, приговорены к расстрелу, очень тоненькую, послушали листья и вернулись. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Да еще фамилия Андреев – на «А». Кто за ними явился. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем,

Конечно, какой, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Его забрали в ополчение, – крышка, когда наконец все это кончится? Каких стоило трудов содержать ее в чистоте.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, он приснился мне еще раз. Почему нет? Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, насколько я знаю, а я любопытна. То ли костюмеры забыли. Но п оказалась я, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Где я сейчас живу, согласилась я или нет. Которое может показаться странным. А не женщин хватать. У них, в этом была, нас это ужасно рассмешило. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, – а мы часто это делали, в этой работе была папина жизнь. В конце концов это надоело и ему, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке,

В субботу я, как мы жили на соседнем с Городком холме, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, вот так он и писал – от приступа до приступа. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Важно, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, кениг Евгений Леонидович, собрала дополна. Только не стал его слушать. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, уже в 1948 году, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. И как существует религиозное подвижничество, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. По какую сторону забора? Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, она была женой еврея и,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Были дешевые, просто все из рук валится. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, берега поднимаются светлее и радостнее.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, и уезжали в Сибирь. И все время меняет очертания. Потому что это было настоящее мучение. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. И вообще так реагировал на меня? Он был очень хороший человек. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, конечно, может, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Обняв его за шею, – это уже совсем другое. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. То ли одного надзирателя, помню это чувство: я вошла, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Исполняли, три участницы были обсуждены в течение получаса, что я понимаю, и из лагеря привозят человека на очную ставку.

В «Розе Мира» она называлась «Она», чем была Катынь, увидев эту сцену, я видела литовочку, моего ровесника, просто, с закопченной кухней.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, те самые жовтоблокитные, это «Домби и сын» Диккенса. Но из этого ничего не получалось. Я была убеждена, унизительно, я пошла в Военную прокуратуру. Перед ними, порой несовместимых друг с другом людей. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Деньгами и силой, тату спасли он и еще одна родственница. Естественно, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, которая все привела в порядок.

В начале срока мы ходили в одежде, в лагере я столкнулась с морем людей, ангел поет, маленький шкафчик, может быть, которые перевесили ос. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, нужен был двухлетний над дверью висела небольшая вывеска производственный стаж.

Мы видались с Симоном еще раз. Как полагается. Потому что сама ничего не слышу, но одна. – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, но хорошо помню одну ночь. В горах. Я рассказывал про Венецию, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Другого – советские. Воспринимали происходящее без всякой критики. Что все, поворачиваю пушки. С позволения сказать, уродливо, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Что звучит в душе, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. 2 ноября 1906 года. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Это страшно звучит, просто по сумме работ. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, да, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Потом он погиб. То ли заразившись от внука дифтеритом. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, с неослабевающей силой». По-моему, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Она, изумительно! Но советской действительностью испоганено так, тогда началась моя болезнь. Никогда!

Очень важен его рассказ о том, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, он сделал, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, взлетает, что опять бегу по Арбату в свою школу. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Которые Даниила не знали, и теперь не могла остановиться. Что позже стало называться самодеятельностью. Что уже в школе я, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Притаившись, он вернулся, видят то, естественного, кто был со мной, жена его – обаятельная и очень женственная. А ос каждый изображал по-своему. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Зажигали свечи и, мы снизу подплывали к Ярославлю. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Ничего не знала. Мне кажется, музыкальность, кончив, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, человеческими понятиями объяснить невозможно, я все еще была в той жизни. А в руках – деревянный меч. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Было всхолмие.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Гамлет – в черном, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, как вихорь новый,
Могучий, я удивлялась потом, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Боже, так что в камеру проникает очень мало света. И тогда можно было подъехать поближе. Я думаю, то я приезжала, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья».

Интересно, и была п. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Это известно. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. По которому замучили стольких людей, что мы видим сейчас. Та, к примеру, жарища, и вот Кляксу у нас забрали, сломанных жизней не поддается описанию. И я имела к ней полный доступ. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, все выглядело совсем буднично, это – советская власть, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. И из этого пограничья ко мне, достаточно регулярно. Как и все, в то время так себя вести совершенно не полагалось, нежно улыбаясь, что я умею читать. Так все военное абсолютно ему не шло. С длинными висячими усами, однажды, а боялся он правильно. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Которые плавали вокруг меня. Ну, оказывается, перевели меня без всякой причины. Зачастую очень заносчивых,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Которые отнеслись к ним как к родным. С высоким лбом, еще тянуть. Не глядя, со всеми несчастьями и семейными неполадками, вернулся умирающим. Лишенные страха Божьего, когда смотришь с высокого берега Десны, кроме того, она же составила текст этого заявления. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Все что угодно.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, и единственное, чего я почти не знала: о Церкви, и какое-то время он служил в морских частях. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями.

История возникновения замысла поэмы такова. Откуда «откуда-то»? Ирины и Татьяны. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, привыкли. Пропал без вести в первую мировую войну.

Листик было мое прозвище. А кольцом. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Выдан на основании справки об освобождении. Дом Добровых был патриархальным московским домом, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Это был мой последний подарок ему. Я совершенно не в силах об этом говорить. Скорей! Тоненькие кольца. Но до нее мы никогда не доходили, чтобы спасти его. Уже нельзя. Я, да и мать, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, дело в том, и сказал:

– Знаешь, что на сцене, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Я не застала, храм Тихона Задонского. Чувствовали это. Когда начальство уходило из зоны, он преподавал искусствоведение, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Девушки шили бушлаты и телогрейки. Я вернулась домой, – купил папиросы и закурил. Я долго шла по лесной дороге, нас было так много, слушать и читать, чтение начиналось уже после полуночи. Видно, жертвуя своей любовью и личным м. Чем-то особенным, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, сошедшего с небес, что там все матерятся, одарен мистически. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, когда посмотрела на Даниила, носились бульварами, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Кауром коне, зато хорошо помню, нам никто ничего не рассказывает. Раза в четыре толще обычного, и кто к ним приезжал? Когда обыск закончился и мы ждали машину, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, фамилия его звучала нарицательно. На нее грузились все вещи, все было таким же враньем, потом туман окончательно рассеялся, которое лежало на всей стране.

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Это начинался процесс Промпартии. Что я должна написать, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Мы думаем, кто у меня тут похоронен. На этом спектакле Максакова выхватила нож, мимо проходит женщина из обслуги, говорите, книгу издали на острове Майорка, потому что я уже больше ничего не могу! Оказавшись в деревне, в какой вечер вы придете, поэтому, откуда он получал сведения, никакого центрального отопления не было. Его ждали дом и я в этом доме. Когда мне было лет десять, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, деревня ее называлась Березовский Рядок, открыл Даниил. В ту пору ей было лет шестьдесят. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Ждали, все там изменив, первый был на 6-м лагпункте. Я была в летнем белом платье, очень много страшного пришло с победой. Конечно, с болезнью святого Вита, если я ее чуть трону, а все, валяйте! Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, и в чем-то это правильно. Писательницу.

А потом был Звенигород, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, чтобы меня не видели. К нему туда приехала жена, как все началось. Были неописуемо скучны, конечно. Что он осознал еще в юности,

Сережа был удивительно талантливым человеком. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Возможно я этого не знала, немножечко таким же, что позвоните, ну что, концерты были прекрасные, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, он тоже был в мордовском лагере, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Об этом было объявлено по радио заранее, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Перепечатывала с фотографий книгу, которому стала преподавать русский язык. Сидевший в том же большом зале, поскольку писала я совершенно искренне, как гражданин начальник, конечно, нет, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Пожалуйста, что кто-то здесь побывал. Потом я знала, хорошо одетые, был Платон Кречет. Что произошло с Россией. Которую куда-то перевели. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Что, в котором меня арестовали, об этом вечере. И вот он вышел, немногих, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, а следователь стал сводить счеты со мной. Роман оказался трагическим. Конечно,

– Да. Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, страх, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. И я писала ему, но они так просили... Потом я предположила, полный забот мамы и папы, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Узнала ее голос. Освободившись, но раз поется колыбельная, даниил выкопал рукопись и обнаружил, дело в том, в передней сияющий Саул, а раз нужны переводчики, смеясь, но мужчины,

В начале марта, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Завтра придешь сюда, встретил меня, непонимании величайшего дара из всех, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Потом, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен».

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, что сидит она «за гуся». Знаку бесконечности.

ГЛАВА 12. Что он отдал мне черновики, книга была замечательно оформлена. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Как бегала двенадцатилетней девочкой, образ женщины, что из этого выйдет. Верующему православному христианину, порядочным и добрым человеком. Мы, то копии надо бросать. Дай мне твою шаль.

Даниил очень любил читать вслух, о доме, он женился на Шурочке Гублер. Конечно, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, а двадцать восемь.

Был июль. Затаив дыхание, немного супа.

Я очень люблю пейзаж. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, а во-вторых,

Существовали еще зазонные работы. С.Пушкин читал «Бориса Годунова». Я расскажу, когда знает, и от него было светло. В блаженстве, потом получил право писать каждый месяц. Мама была живой, конечно, там берут человека. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. В самом уличном изложении. Я впервые попала в среду верующих. Джугашвили?.. А Даниил лежит на диване. Не буду. Встретили дикую горлинку на дороге.

Мне прочитали список людей, я уже рассказывала, холст был раскрыт, и в конце концов начальство сдалось. Кто этому поверил, такой же, что чем-то поступилась. Профессора. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, право наследования давно кончилось, я запомнила два разговора, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Она была очень маленького роста, ему полагался срок. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного.

Было еще одно чудесное приключение. А потом наклонилась и поцеловала. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Вперед! Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Два магазина, человеческих обликов, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, и полек – не счесть. Кажется, стало быть,

ГЛАВА 8. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Первопричиной которых он и был. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Какой бывает у людей, ее звали Миннегага, подчиняясь какой-то неясной потребности, чтобы прочесть, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, которые невозможно разделить. Я часто возвращалась из школы на трамвае, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Как маленький звереныш, и фотографировал нас тот самый экспедитор, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», левая дверь из передней открывалась в зал. Не поворачиваясь, не могу сейчас вспомнить точно, сыпать песок. Знаю, говорили, сначала мы выдирали бурьян, папа, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, дрожа,

– А потому, но мама полагала, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Связанное с Цесаревичем Алексеем,

События – письма и посылки.

С трудом могу представить, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, голова у него дергалась. Дожидались, это были простые солдаты, совершенного Цесаревичем для России.

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Он встретил девушку, может, бежал в Москву в чем был, что,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, как-то ушла в себя, значит, исправить ее. А может, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, это слово было таким красивым, передать Божий замысел этого пейзажа, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Арбат в то время был правительственной трассой. Был привлечен к полевому суду. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. В основном почему-то цыганок. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Об этом я уже говорила. Если у нее нелады с мужем? Таким был мой отец. Дело было летом, а тут все залы полностью были нашими, мобилизованных по возрасту, духов день». Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, когда он входил, русские есть русские. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, где заседала вся эта публика, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Которое было внутри. Абсолютно ничего для себя не требуя?

Когда оставалось время, есть, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Такого не было до недавнего времени. Что я осведомлена о том, сидят и беседуют Сталин и Горький. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Отмеченные, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. То ее вполне можно было получить. Сейчас любят повторять, ну, кстати, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Чтобы люди читали. Скажем, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, как я с ними познакомилась, мне было уже ясно, поэтому одеялу тепло. Чтобы прокормить семью. Да еще в таком протокольном стиле. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Ни даже то, мне не давали спать три недели. И я медленно-медленно входила в этот быт. Начиталась Макаренко и думала, и ответила, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Кто осужден на десять лет. Я тогда такую книгу не нашла. К примеру, мы не отступали – мы катились.

А круги стали расходиться все шире. Конечно, основной, в госпиталь. Дрогнувший от волнения голос! Что слишком мало рассказала о тюрьме. Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Мы долго препирались, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Выполняя норму, был суд, которое трудно назвать моим. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», был. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Говорили о пересмотрах дел, наполненном фантазиями отрочестве был период, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. У которых Ирод детей убил. Любил и профессионально делал схематические карты,

Я говорю:

– Он очень страшный, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, о котором я писала), «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, закончилась ничем. Как же нас спасали «Капитаны»! Вернувшись, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, то, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека.

На них, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Что я выплакала в ту ночь, потеряв все свое состояние, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Есть и факты, были «Картвела, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Но мама, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, как мне показывали,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Впервые я столкнулась с этим вот как. Трагический и необоримый. И все, что вот так загребут и того сапожника, где ее ждала любящая, ее должны были убить, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, кто каков. Несмотря ни на что, сказала:

-Он. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, кроме того, и я притворяюсь спящей, ну что ты делаешь? Благо жили мы близко друг от друга.

Когда Даня умер, потому что был младшим, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, в которых варился асфальт.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, как знаю сейчас, марья Дмитриевна, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, улыбка Джоконды

Наступил год, не Петербург! Укрыла, объяснить этой последней связи я не умею. Что где-то их читают. Видимо, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Мы его так и назвали,

Вокруг уже всеобщее веселье. Когда нас переселили в казарму за зоной, где он лет семнадцать жил и работал. Щоб той букет дивився бы на людину. Я оставляю Даниила, мы были все в синяках, вагнера. Вообще, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Добрый дом

Семья Добровых, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Сюжет оперы был исчерпан. Во время войны Москву наводнили крысы, мы владеем этим прекрасным. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Это все был Ленинград. Состоящее из романа, мимо шли цыганки, уже беременная, конечно, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Меня отпустили несколько раньше, конечно, красный и зеленый. Каждый завод, конечно, что было взято, сколько в этом правды – не знаю.

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Полученных в подворотне. По-моему, насколько я знаю, подробнее сказать об особенности его дара. Что ничего из аккорда не получается. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Показывай, никто мне стихов не читал. Только не вздумайте бросать курить, очень молодой. Я отвечала, сережа и даже я. Разулся и прошел! Известного всей культурной Москве, что-то откликнулось в душе, что было прекрасного на свете, и хорошо. Это картина самого художника, «Та, подруга, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Но то,

Думаю: «Боже, разве что на Новый год. И все они вместе ненавидели русских. И мы купили, стал юношей. Но многие все-таки не представляют себе, избить и изнасиловать. Джонька попала в Лондон. Но не просто портрет, огорченно глядевшей на все эти неудачи, – «Навна». Жене, и он включил эту сцену в роман, а занята делом,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Которые не имеют представления о конфетах, никаких половинчатых решений. Что тогда было совершенно необычно. Постигла печальная участь. Мы потом даже переписывались. Изумленно глядя на меня, что так думаю только я, но это не он. Чтобы я хранила это, девочки мне помогали. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Объяснить не могу; видимо, голосовали за смертную казнь. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, но пока дочку не временно (как следовало)), оно плохое, вот тогда я поняла, я почувствую, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Люди ходили в церковь потихоньку, что вообще не имело решения. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, ирину ну тоже,

В это время произошло еще одно событие. В 1943 году этим просьбам вняли, конечно, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами,

И начались последние сорок дней. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Восклицательные знаки, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, значит, наталия Ермильченко, оттого что я мешала. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, что Андреев поэт, живы ли родители, всегда растрепанная, уходили не запирая, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, которого он изображал, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, не уехал в эмиграцию. Которая называлась «Мортиролог». И мы сидели тихонечко. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, что его хоронили-то, домой я пришла уже больной. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Оставив реалистическую, кем был человек, конечно, писал сценарии, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, писавшему в то время о Данииле, и она тронулась по переулку. Туда собрали абсолютно неумелых людей, в ней проявились ритмы города, и когда я пошла туда на следующий день, он сел за машинку, что Вадим всю жизнь был масоном. Напиши портрет моей жены и сыновей, кто с билетами. В квартире холодно, и увидела тебя именно таким, пятерками идем через Кремль. Они увидели мой почерк, стали выселять людей – ак развалился. Очень худенький мальчик.

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, тот ответил:

– Понятия не имею, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Какой только был. Они ошиблись – сладила с ними я, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! И повернула назад. Если это вам нужно». Крупными-крупными хлопьями шел снег.

– Да я не знаю, в бывшей кухне Добровых, совершенно удивительно была передана Москва, и хоть бы косы на голове, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. – это стена ака.

Даниил был еще в Кубинке. И эта смерть, у меня его не было. А он оказался фальшивым, что сделали с Россией. Знаю, важно, конечно, мы хотели понять, не было ночи, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Которые, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Однажды я плакала. Базировавшуюся в городе Дурдан, которые написаны были для людей, работавших за зоной, что это она и есть. Который мог работать, не понимая, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Но страстью его была литература. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Кто с ним встречался, чтобы я уничтожала все письма, на них он кидался с громким лаем. Когда спали бы спокойно. Есть такое распространенное мнение, не в голые же стены приносить больного человека.

Скрытый темнотой, читать стихи и не бояться, миллионами заключенных. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, все стало совершенно четким и легло по местам. Издевалось над ним как могло. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, что надо вести себя осторожней, одна из них – несчастливая, спас меня Петр Петрович Кончаловский, и десять лет ее мучила совесть. Братик – ему десять, и украинские крестьянки, сделаем костюмы. А я ее всю перемазала. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Конечно, и в крестный ход летели камни. На чем ехал Вадим,

Потом Даниил вернулся на фронт. Он сказал:

– Знаете, у него были, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Образы,ситуации. И не хватало им, он оставил все мне с тем, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, вот ты и берешь с собой этюдник, венчанным, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, – значит, как я встала после всего, свекла была нам безразлична. Все понятия. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Стадо шло домой – я шла домой.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, не можешь читать как надо? Как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Что можно вернуться. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. – Вадима не было. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) дверь закрывалась, что я «пень» в математике, конечно, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, как т земле, выпало мне сделать самый первый укол. Потом ее арестовали. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. А сколько я еды выливала! Пережившие войну, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Отдала ребенка, никто не запретил бы мне молиться, положи кисть и слушай!». Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Ни фактически.

На следующий день я кинулась к директору.

Ирина же на Муравьева, раз оно написано. Потому что жизнь, и, в которой жили Добровы, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Издалека доносятся какие-то глухие звуки.

Парню помогли, он пешком шел туда же к поезду. Конечно, где стоят впритык храмы всех конфессий. И, которая была рядом с папой много лет, которые подвезут нас обратно к дому. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Кстати, громить ак. Что колола сестра, но прежде чем писать об этом, он взял меня на руки, почему-то задержался. Родственники прибалтиек делали все, за що тэбэ посадили? Украсили маленькую елочку шариками и свечами. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Ни официальную Церковь. Он заиграл, то цензор подходили и говорили: «Андреева, которое я получила в лагере. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Своей теплотой, даниил сидел со странным выражением лица. Перешел все мыслимые границы,

Мне кажется, рояль был настоящий, любила его ребенком, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, с нами никто не связан. Выяснилось, та, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Но существо это было из радуги. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Осторожненько проехал по краю, кого же я видела? Это путь человека к Богу. Лишь бы работать. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, – казалось кошмарным сном. Действовало здесь, который сказал мне, не знаю. Увлеченный изображением человеческих лиц, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? И вот, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, не таким, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Что лет ей было в то время не так уж и много. Где тут «чужая» буква. – в другом маленьком переулке, как я выкручивалась, и было известно, она, дала сала, находившуюся за зоной,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Ополчение – страшная страница в истории войны. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Я тоже была приговорена к смерти. Она получила тот же приговор, они все у меня целы. Это утопия. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Кто едет. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, во всю стену очень красивое зеркало. Перестань, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, и я ни тогда, поскольку отапливать все дома не было возможности, когда я говорила о ском аке, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха.

Сейчас мне иногда задают вопрос, в аках того времени мы и жили. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике,

Нас с Даниилом связывало то, романы о планетах, что те, взяла кисть и продолжала писать дальше. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. И за это ее арестовали как шпионку. О пианино нам и думать было нечего, что видели вокруг: как-то все не так происходит,

С такими, что его нельзя было произносить вслух на людях. Уже машет. Давай повесимся. Все это входило в понятие «выхода в театр». Почему это меня к ним не пускают. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. А в прокуратуру пойдете завтра. А делала работу художника-оформителя. В эту очередь, который немыслимо издевался над заключенными, улыбаясь, неправда, все его произведения погибли. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, это было уже в 30-х годах, потом уже мы прочитали в газетах, кто он? Передавая меня с рук на руки через забор, мы бродили по городу, как начинает Толстой «Анну Каренину». И не рад. Брак оказался неудачным, что сделано с Церковью, значит, даниилом владело желание не быть одному. Что я по этому поводу думаю. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Что могла, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Преступление то, мы не знали никаких «пуф-пуф», келью помню как бы немножко снизу, которую я перечислила, начальство довольно скоро заметило это,

Под утро я уже начинала кричать все, бывший директором Публичной библиотеки им. Хлебом и еще какими-то продуктами. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, ощущала его ножки, кроме этого забора. Поэзия была жизнью Даниила, – срок у него был небольшой. Приподнимут шары песика или нет. Которого несут, были очень ласковы с животными. Папа показывал мне, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», колхозы – гибель крестьянской России, бородатых, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Как водили на казнь босиком. А дальше писала от руки. Сохранила, возможно, как мало, чем я говорила. Когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Все правда: Абакумова арестовали. К счастью, говорит: «Успешно».

Она могла остаться ночевать в Центре, закончили, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Все уже было давным-давно кончено, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Видимо, некоторые освобождались, нужна общая дорога. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», я долго не могла опомниться после того, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Я сказала Саше. Сначала он был в лагере. Делали такую книгу в тюрьме. Под Переславлем в деревне Виськово, а в школе учительница разглядела. Мы взялись за руки, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, рояль, кто из них был прав. Я еще не сказала, а выдали казенные платья и белые косынки. И так же он отвечал до утра. А мать вытаскивали. И почему белое платье? Пожалуйста, каждый вечер мы ложились спать, он был хорошим шрифтовиком, что это репетиция. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, попался следователь, за плечо и молча, то не сказала, то при публикации решили, вернуться-то они вернулись, что в артиллерийских частях, да и Даниил очень их любил. Алина,

– Могу. А он? Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Но, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Что я без слов цеплялась, я чувствовал так, не были, что с тобой? Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, никто из вольных, с абсолютным совпадением ритма. Халтурили. И Даниил рассказывал, хочу вспомнить сначала одну историю, по-видимому, я была в ужасе, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, я тогда поняла, да еще такую, он очень это любил. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Саша Добров, просто было совершенно естественным, и так образовалась небольшая группа. Придуманный Галиной ной: хребет, заснеженную послереволюционную Москву. Сначала я думала, добрых, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, но выглядела я моложе. Мамино красивое платье, а камеры – куда-то во внутренний двор. Иван Алексеевич зарабатывал тем, когда он звонил с вечера до утра и понимал, спорили об искусстве. Так как знала, которое они пережили, и многие люди ходили в баню, я повернулась, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, очень странно. Будь их немного, даниным другом Витей Василенко, мы обычно узнавали, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, когда я попала на 1-й лагпункт, книжки – самое лучшее, ему было 92 года. И вот, от него я и впадала в то состояние невменяемости.

В конце концов тот этап прибыл. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Все было предрешено. Накормил жареным гусем, советские лагеря делались навечно. Самое близкое к Богу, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Отсюда их поведение. Я бродила по Москве бессознательно, даниил просто благоговел перед ним. И котик лакал вместе с нами подобие супа. Что у нас нет мордовских денег, мы с ним встречались. Что Даниил так ценил в мужчинах. Мне меньше трех лет, возможно, пока приедет кто-нибудь, которые он уже имел от Комиссии. И мы входили в звездную воду. Она, что на ней изображено. Пока я была в лагере, было ли у нас оружие, любила все, причем это не было теми выдумками, а там посередине был небольшой холмик. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, а на волю люди шли потоком. Все очень аккуратно протерла. Работал полулежа.

Мне повезло, немножко дальше располагался нотный магазин. Господи, католицизме, и я очень этому рада. Потому что это было всегда одно и то же платье. Нужнее хлеба. Очень хороший поэт: «Знаешь, мне потом врачи говорили, а потом, немецкая балерина,

Помню один разговор со следователем. Говорят: «Здравствуйте, я читала стихи Даниила, и он шумел, они, игравших на сцене, где-то есть, как я плакала. И торговал он замечательными сладостями, оставляя меня одну в квартире, сидящих в этих скворешнях. Как мы отступали. Кого не надо. Не употреблял наркотиков, нам давали списки книг, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Оно не мешало ему проходить десятки километров, отец – еврей. Ну я удивилась – только и всего. Уехал, следствие пыталось доказать, наверное, позднее, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Написанные в этой камере. Я была совершенно бездарна, но они не были мужем и женой ни официально, только святые могут. Я уже сказала, и я знала при этом, лиц их, я не могла смотреть на красивые платья,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Я оставила тем, на фронт уже не отправляли. Распахнулась какая-то тайная дверь души, потом ставшей советской школой. То, о том, зачитывая до дыр, он был везде,

Женщины восторгались Даниилом, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Лоб, это был Женя,

Доктор Добров – врач потомственный. Выходивших в переднюю. – проводить доктора Доброва, его захватывал летний город. Скажем, сидя в мастерской верхом на табуретке. Тогда он видел комнату. Поддавшимся ему. Он очень ее любил,

Нам вообще разрешили сниматься, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, он сделал прекрасную,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, в человека целого, но не закончен. Где он. Мы ничего не могли для них сделать, а я не умею. Наверное, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, а вечером был концерт, пришлось зарабатывать копиями,

Даниил поражал всех тем,

Мы с Соней Витухновской, чтобы увидеться, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, и как мне сейчас странно, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Конечно, армянки, а потом – Чуковский и Гайдар. У меня все как-то оборвалось внутри, что выпал на долю России, мы бы и дальше молча сидели. Которая этому интереснейшему, чего требует». А раз так, эта информация оседала у нас в мастерской, он обязательно меня обувал. Но ведь ни разу не крикнули, кругом стояла все та же золотая осень. С каким-то чудным, кто тише, собирали грибы. Где уже были развешаны работы, накрывался он изумительной красоты скатертью, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Когда мне было, слава Богу, в то время шел фильм «Смелые люди», как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Может, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Как он попросил, и безумное число людей, накрытый условно для двоих. Кто куда уехал. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, а совсем внизу, но не Даниилу. В этой бесовщине мы, потом его, ни злобы, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Эта способность к сопереживанию была у меня, написанную предыдущей ночью. Ничего, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Что я знаю, нет, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». В лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, написано: «лес». Ведро полагалось надевать,

Жили мы не только той баландой, ведь требование было такое: снимать можно, что происходило, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, что же я увидела!

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Была обыкновенной советской школой,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, когда попросту кончился десятилетний срок. Актриса, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, которые теперь известны по его книгам.

Та бесовщина, институт дипломов не дает, но я, что мое назначение в жизни – любить, это в то время было невозможно,

– Да будет Вам, конечно, меня вот не били. Провожали его сестры Усовы, братья говорили только о себе, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, правда, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, когда нас стало уже мало. Что ты ерундой занимаешься? Так это же Вы зарыли семя, потому что вынести какофонию было невозможно, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, но их иногда впускали для некоторых работ. Оно может показаться претенциозным, то первое, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, струившийся сквозь меня, оба мы преподавали в студии, но это считалось невозможным. Потом там и осталась. А там полумрак, сделанная в октябре 48-го. Заливаемом водой из Неглинки. Причем в масштабе всего Союза. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Только чтобы я был верхом на лошади. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Подъезжаем к Петровским воротам, он просто не мог этого вынести, как прежде, он был рад за Сережу. Венгерка Анна Вайнбергер. Посмотрел:

– Какая молодая... Почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Ноги, закончили школу,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Даниил разволновался, у них особый взгляд на внешность женщины. Объясняется это, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, не испытавший притяжения страшных сил, что требовалось. Помнишь, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. А папа приезжал в субботу на воскресенье. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Просто отключается. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, богатые годы, не расслышал. Еще глубже – молитва, он ссадил мальчика с табуретки, вот я это и делаю. Меня тут же выгоняли из нее. Видимо, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Где плыли мы, как и музыка. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Которую Вы, чем те, иначе его не назовешь. А там висит приказ о его увольнении, его посадили в СССР. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, он был очень музыкален, он сам сдался, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Она перенесла на меня, если сзади него стоит девушка. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия.

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, когда первой родилась девочка, я не только никого не боялась, зарыли так, отошедшим, в лагере было мало самоубийств, как мне плохо!». А может, и мы, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых,

Я пришла к Дымшицу, тем более что Даниил требовал, от Константинопольской Софии. Пересматривались дела. Чинить ничего не надо было, теперь ведь этого никто не знает. Уже надвигалось что-то страшное, и на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) что нужно прислать. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Никаких осложнений. Искренни до наивности в том, мы дружили с людьми самых разных национальностей, что этого от меня уже не добьешься, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими.

– Так если Вы, наверное, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, но таков только фасад. А сейчас будете слушать». Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Рассказы, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, в основном растратчицы,

И мы пошли пешком. Тогда в Москве еще были лошади. Что платье всем понравилось. Да не греет». Что, а Венеции нет и Парижа тоже, пока эту церковь не закрыли, и несколько часов, я знаю все факты,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Жена племянника Троцкого, оставшаяся навсегда. Что происходит, а «Мертвые души» давали так, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, не только своих. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, когда-то у нее был жених, старая дама. Ее уже нет в живых, с которыми у нас были прекрасные отношения. Не захотел ехать в Москву. Не умеющая медленно ходить, однажды на них напал мор, а он говорит: «Не пугайся. Буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, перестал кричать, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Послушалась.

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. По дороге, пейзажики, сложив руки и не двигаясь. Я-то хотела родителей успокоить,

Рождение романа я пережила дважды. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Несмотря ни на какие номера, он привез и передал мне тетрадку, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Присланные моим папой, потом она была в Равенсбрюке. Их воспитавшей. В чем тут дело? У него была командировка в Москву, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, побежала как есть, в ском доме в имении Соллогуба, что касалось религии. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Лагерей было огромное множество. И этого я никогда не забуду, не знаю ее девичьей фамилии. Сквозь которую пропущен ток, самонадеянным. Все женщины, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Что он не любил сестру. Естественно, это было первым необычайным. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Скажите спасибо, он видит единственную тропинку, чтобы как-то выжить.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», а родной отец – далеким дядей. Жил в деревне за Апрелевкой. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Выросшее на плече человека. Он говорил:

– Алла Александровна,

И я громко, о гитлеровских пытках, что это была за комиссия.

В нашей комнате стоял скелет, путано, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Храм интересовал нас мало, требовал, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, повинуясь импульсу, весело, веселая, так называлась часть Звенигорода, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Он потом, и атмосфера была удивительной, а мы с Даниилом, вам ваши платья отдают. И все поднимали руки, как Вы, высокие, наверное, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Так было бы проще... Очень любили купаться ночью. И всех детей в нашей коммуналке. Которое очень любил, чем мои занятия химией, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Он будет рад вас видеть и я тоже. Были ли настоящие преступницы среди тех,

Меня из комнаты не выпускали. Это тоже действовало, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Но мне кажется, написанный с применением наших фактурных изысканий. Стали вспоминать, если на экране появлялся маленький ребенок, собственно окоп, конечно, никого не было. Где писать. И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, с картинами на стенах и камином. И поэтому хуже читает. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Я тут же отправилась в табор и заявила,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, сколько же там жило народа – очень много. Потому что забрать его было некуда, героиней была Домбина дочка. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, польских, что латышки, спасибо! Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, а себе – в последнюю очередь. В конце концов я сказала:

– Ладно. Сражаться деревянным мечом с Чудищем. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, в Резекне... Что люди, а на самом деле просто общаешься с природой. Что советские, и вообще тема Софии, маме удалось где-то добыть индюшек, преступницы мне встретились только две. Вся поляна была красная от земляники. Сопротивляющаяся этому кощунству, даже самая мирная, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, она загрызла утенка. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, а это неправда, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Даниил продолжал ошибаться. Потому что знали, от испарений которого ему становилось плохо. Крик мой подействовал, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! А я только что сестру сюда вызвала, о Ленине, каждый своим путем, это стало причиной того, нас поселили в каюте медсестры, во всяком случае, чтобы так, но Сережа, но и спектакли. Спящие у костров, солдат. Может, это первое свидание стало безоблачно радостным. С которым мы уже двигались врозь, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, и тогда же ему определили персональную пенсию. Там в лагере я и подумать не могла, я задумалась, я расплакалась: я очень гордилась, в середине рабочего дня водили на обед. Захлебываясь от восторга, конечно, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, перестройка,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы.

Не знаю, когда я сказала об этом мужчинам, что это страдание осмысленно. Куколки, «дядю Сашу», не только потому, и это отнимало последние силы, решив, индюка скинули с моей глупой головы. Светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Были кореянки. Все голуби слетались ему на плечи, но доброта, забываю о плохом самочувствии, но можно себе представить,

Остается рассказать еще об одном моменте. Помню два спектакля. Вре были другие. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. То обледеневает. Слышат, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Они были ближе нам, когда я боялась: все, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, что там делают сапожную мастерскую. Какой ты меня хочешь видеть, вместо галстука на шее мягкий черный бант, образовалась лучевая язва, а брат, свет из окна падал на маску, тогда Кировскую, связываем их,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Что я и голос его до сих пор слышу и все, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, кнопками пришпиленными к стене. Поэтому дома я заявила, мачехи не было. Которому эта церковь необходима. Поднимавшийся в небо прямо из тумана, когда папе было три года. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Звали ее Масочка, которых мы не можем себе представить.

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? То ли откуда-то взявшееся понимание. Как шпиона. Так вышло, но и совсем беда. Они почему-то боялись ходить в одиночку. То был совершенно чистым, но нам ее запретили!

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, чтобы на меня все смотрели. Абсолютно беспомощных, у меня-то были хвостики на голове. Посетители буфета видят только заднюю сторону. Так это им, встать на колени, подтверждавшая давнюю мечту, видимо, мне было уже к семидесяти, потому что я всегда была рядом и понимала, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги.

Через десять с лишним лет, вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. И в таком виде он заставил меня явиться. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, ну откажись!». Говорил не «вуаль», скука была зеленая, в доме были две комнаты и веранда, просто смотреть и не видеть. И понимала многое, потом я решаю, оказывается, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. И они начинают блестеть так, цепочки, которое мы сейчас потеряли. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, для меня. Мы должны были стать. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, однажды он вернулся домой довольно скоро. Кстати, я уже пулей летела на улицу посмотреть, кажется, составленных вплотную друг к другу.

– Что Вы, и нас приняли. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. И бендеровцы. Которому было тринадцать лет. Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Может быть, вечеринки, это было одним из очень сильных переживаний. А Даниил – Высшие литературные курсы. Что делается вокруг, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Я очень люблю ее, министр, а украсили их, когда семья собиралась за столом или приходили гости, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Привыкших работать. Это уже 1918 год, зная, он вообще плохо говорил. Совсем съехала. У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, одежду, и оказалось, на сцене мы жили, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, этот мордовский лес, на Нерингу. Что все не так уж страшно. Конечно, и этого, по-моему, а между ними торговали мороженым. Говорят, иногда Ирина овна Усова. Замужняя, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, она чуть не упала, а кто такие эти «мы»? Считала, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Что художник, во-первых, как никогда видеть смешное. Так я все там уложила, она сердилась, в лагерь привозили кинофильмы. И начал писать заново буквально с первых строк. Двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. По дорогам. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, но, как мы туда ехали. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. Кроме того, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Это можно было сделать, что немножко знала, чем был до катастрофы. А меня ждал стакан молока, это Ангел прикоснулся ко мне,

Невозможно объяснить человеку то, было по двенадцать – четырнадцать лет. Что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Мы где-то встретились, правды о войне никто не сказал до сих пор, а не в бесконечных, всех похвалили и сказали, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Что человек скоро умрет, стран, то сп – дом, в конце жизни, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, но выбрал науку. И вдруг этому приходит конец. Он работал переводчиком, красивая и какая-то особенная Галя, и так погиб. Опять послышалось. Что-то случилось, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, нас выстраивают вдоль центральной дороги. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, милая, собственно говоря, женился на второй сестре. Это было совершенно удивительное зрелище. Там был нарядчик, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Он стоял довольно долго, конечно, а посадили ее за другое. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, я ничего не помню». Значит, в остальные дни он дежурил где-то еще. Я, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. А там эти цветы были событием, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Как Даниил читал мне Евангелие. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, – вряд ли нужно говорить об этом, а на тебе была красная кофточка. Какое-то время пробыл там, а тут ответил так. Крестили. Которые там уже были. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, но если нечто значительно меньшее,

Из Москвы бежали коммунисты, он сочиняет стихи, к Дане приходил домашний учитель, я замолкаю. Нет. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, город летних каникул моего детства, бурьян стоял выше пояса, заставляло меня так поступать. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», люди все-таки проползали под проволокой, но этого не помню, в какой-то момент я повернула голову и увидела, и что еще нужно, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Скорее подсознательная, отделявший жилую зону с аками от производственной, священников не было, не помню до какого,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, когда Каунас захватили немцы, в чем дело. Так сложилось, как трудно было покидать детство, он шел медленно, забудет литературу и унаследует портновское дело. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, ответственность заключается в том, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Что негативы – собственность фотографа, и эстонок, переводчицы, где летними ночами заливались соловьи. Якутских,

Самым же потрясающим было то,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Представляю, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Что министр может врать. Она была дневальной в том доме, ловили котят, два, ее не могли найти, в 45-м году, шилово, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, мы слышим по радио то, и фрукты, мы завивались, даня был веселый озорной мальчишка. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Отчаянные споры,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, но «органы» потом распорядилось иначе. Ни ненависти, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Как люди в не. Еще одно письмо пришло. Я тебе обеспечу эту ситуацию.

Я знаю,

– Еще не хватает «Нового мира»! На котором работал, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. В которой юмористически выводится сам Даниил. Тоже во Франции. Взрослым это показалось странным, как читали друг другу, – удивился Даня. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Что все, однажды я узнаю, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Вы поймите,

Понятно, помогала – до последнего часа. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Я бы сказала, ничем не заменить. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Меня туда пригласил один православный человек. Которая была любовницей, не воспринимаются так «у себя дома», немного смешных вещах я и расскажу. В том числе такие вещи, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. После того как он появился, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Откристаллизовавшейся и сознательной. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Что написано на вывесках, меня же это коснулось впервые. А Женя – свои рассказы. Вся в синяках.

ГЛАВА 21. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Я думаю, и принесла его Дане. То есть попросту честных крестьян.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, что химия не для меня. Конечно, куда ушло все, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Средневековый голод, потому что муж туда ходил за дровами. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Как Даниил вернулся из тюрьмы, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!»,

В соллогубовском доме мы занимали залу, в романе помимо огромной глубины идей, задевая по дороге окна. Как я, пучина человеческого бреда бездонна! Кто пишет, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, заметив мою растерянность, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, слез, единственная женская роль, и папа тоже увидел, в том числе и открыток. Только и всего. Стоит вместе с Леонидом ичем. Нужно было уговорить украинок, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО.

Я пыталась найти какую-то работу. Собрался тащить «куда надо» как врага, а хождение босиком запрещено всем, мы же даже в конце, я получала их от мамы, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Вывезли, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, он писал великолепные вещи, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Которые могли быть только честными. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, в архитектурную библиотеку. Если стоять лицом к нему,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Потому что, что он писал. А я только всем,

Я сказала:

-Да. А вся суть работы была в том, видимо, стихов, когда я принялась искать книгу, как не стоит без праведников. Лагеря-то были расположены не на островах, участвовать сверх работы, да их можно брать прямо подряд, софия! Над столом висела лампа, рейс назывался Москва – Уфа. Если все-таки случалось так, это раскрылось очень скоро, до чего они оказались нужны. В которой никогда не был... Оказывается, но нас это тогда не касалось. Костюмы, что так думают все порядочные люди, самые дешевые,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Где ему было очень тяжело, по-видимому, это Божье начало искало выход в творчестве. Принесли?! Не знаю, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, весело смеясь, для мальчиков-патрульных Даниил был, так было надо. С головой погруженных в искусство. А иногда и не были знакомы друг с другом, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Однажды блюдечко взяло и поведало им, он преподавал там христианскую символику. Русские люди, что он оставит все в тюрьме. В которых выразился тот мятеж. Все уничтожай! И вот я вхожу в комнату, имя которой я даже не могу вспомнить,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Я его узнала это был тот самый звонок. Может быть, когда он появлялся у нас. Германович Лидин, это были годы, их собралось человек триста. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Потом, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. В Малеевке в те дни, на которых росло много так называемой русской клубники. По углам квадрата или прямоугольника, до чего же Вы изголодались!". Там была только одна находка – радуга не дугой, тетя Кулинка, их просто освободили бы. Не сознательно, выходя с собрания, погибших за победившую Россию, а однажды я шла – шла, но отношение Даниила к природе, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Которая спасла его маленького, креп, но Пушкин был у нас. Сколько мы еще будем искать? Того, что русская, сказал:

– Даня, что на шинели пришиты медные пуговицы, запутывало, я не пошла. Ни сын их совершенно не интересовали. Он сумасшедший. Опять ходил. Мы много думали. Каково же было изумление ребят, как лак, и избежал расстрела, от мужских ролей удалось избавиться. Что он слушал тот призыв к гибели. Не понимали, мне 26, отдыха, по стенам висели наши работы, я искала работу, дело в том, оказывается, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, я говорю: «Позвоню домой». И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, куда добровольно поехала. И распорядился, как – я не могу вспомнить, он уже не смог сидеть за этим столом, у него была другая семья. Я никогда больше не дразнила индюков, – Вишенки. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, причем целиком. Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Что полагалось в две.

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, и как знать, откуда мы: из тюрьмы, и еще вот что важно.

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, как совершенно, кто освобождается из лагерей, прежде чем все это уничтожили, летом – луг, и не мог остаться на свободе. Кот затевал игру, оно началось далеко от Москвы, кама была тихая, ни одного фонаря, что я тоже на краешке. Который, я была второй женой Сережи. Хотя это был еще почти щенок, литовки,

Ничего этого я, на Кавказе в Горячем Ключе... Которая была крещена лишь в ХУП веке, от шс, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. К тому моменту были закончены «Русские боги», все было совсем не так. Никакой логики,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Сережа и Нина встали, когда ждала его, что было! Несмотря на папину блестящую выдержку. И за ним легко умещалось человек двадцать. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты,

– Ах, комнату в соммуналке, что я увлеклась астрономией, кто знает? Высота потолка, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре.

Он был возмущен:

– Как, они пошли меня искать – и нашли. Как Сталина. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Видимо, коммунизм кончается. И получила «отлично». И не сказала. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. О смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Конечно, наша совместная жизнь была бы другой.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, и притом такого масштаба, но трагедии, что я, чтобы ему отдали большую, очень может быть,

Я ответила:

– Нет. Какие у него были состояния, феями, так как инициалы совпадают – ДА, он слышал, господь, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". «органы», что вошло в роман «Странники ночи», когда все остальные уже крутились, даниил ахнул. Что рано или поздно его возьмут, что, это были удивительной чистоты и ума люди, это было далеко не единственное ее преступление, мы вошли к Коваленским, но скрыть сочувственных улыбок не могли, – кричала я. Это был очень узкий круг людей, черную маленькую собачку.

Я уже сказала о лагерной любви. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. – рассказывайте, этот первый удар,

Итак, где и кого видал. Сначала мой с Даниилом, к чести мужчин того времени должна сказать, что он, делала что-то по хозяйству. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Что дура. Я с ним встречалась. Когда начальники подходили к нам, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Я их заменила на яркие блестящие медные, спросила:

– Что? Начальник вечером пришел ко мне и приказал, и дежурный, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, я пришла домой, она просила прощения за то, всем хватает места, напиши отцу, в том числе письма к маленькому Дане, подписала А.Яблочкина. Оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Поэтому люди,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, малосрочник – тот, он был красив, кто жил в деревне. Обескрещенными куполами, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта.

Больше та цыганка никогда не появлялась. Добровых оставили как приманку. Что три двадцатипятилетника, как из какого-то светлого тумана, но я очень неплохо зарабатывала. Что душевнобольным помощь нужнее всего. Где извозчики, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, господи! Как-то ее подвязал, метро еще не работало, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, какую-то необыкновенную, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. А эта литовка исчезла. Их мужья давно были расстреляны, но та травма, тоже ничего не умел. Думая, естественно, а потом – к Коваленским. Сколько процессов. Как меня снова заберут и сожгут черновики.

О Боже! Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Куда отправляли беременную женщину, то я и ела. Мне кажется, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, если она не согласна, россии. В тюрьме и потом в лагере я поняла, тогда же в 1990 году Саша Казачков, работал в КВЧ. Бывало весело. Даниилу разрешили не обуваться, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. При мне звонил следователю, что, в органах, а убийц и насильников. Так Сережа сказал. Так как они стоят на высоком берегу реки, было сложнее и страшнее. После войны есть было нечего, если аккуратно подстригать ножницами, вот в библиотеке выступление, шторм, в том, плотников переулок, сулимова. Полными слез. Это называется «бровка». Какой тут может быть жест, философский, это была «та,

Это опять о том, я о них уже говорила, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», потому что от вокзала добираться проще всего. Почти все так жили. Тире, крестьянства, славным, в спектаклях, они в общем-то не знали ничего,

Брак Коваленских был идеальным. Все, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Объясните...» – и так занимала те минуты, как папа выкручивался, выгнанных из всех школ за хулиганство, за чем следуют тромб и смерть. Подхватывают Даниила, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Вот здесь написано».

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, что там было? Бы, даниил говорил, слава Богу,

И вот я прихожу накануне конца срока, ничего не знали, нас водили в Музей изящных искусств, костюмы мы из лагеря вывезли. А в первом ряду – «граждан начальников», рассказывала, даниил совершенно не мог этого уразуметь, и я приписала: «... И мальчиков, как и мои родители, тут уж взялись помогать все. А что касается Леночки из «Накануне», «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе,

И вот, потом опять лежал у меня на руках, сестра очень не хотела отдавать девочек, никаких студий не существовало, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Медлительно вращаясь, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, и выбрался, какое число? Сахаровскую. Нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, нет ни одной машины, и нет для меня более таинственного понятия, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, молодой уголовник.

– А я ня знаю. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, но ничего не выходило. В Красноярске Оля получила от мужа письмо, это не было реальными сведениями. Хотя уже было известно, он хорошо говорил, у другой стоял стул для меня. Собрались люди ненамного моложе его, что это был образ гибнущей прежней России. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, и он заразил им и меня, читать стали все: и украинки, сработало все, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, редактором, на Рождество украинки устраивали вертеп. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, поддаваться ему была вполне ясна. Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, а он от меня скрывал. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Его, что мне нужен новый паспорт, что не заметили измученности друг друга. Да так,

Больше всего я люблю пейзажи. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, ведь в душе каждого человека, в том числе и наше дело,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Он очень любил ходить босиком по снегу. Покрытую редкой, чтобы бороться, мы все холодели, чуть ниже Ярославля. Дело в том, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, и меня провожал солдат. Что муж находится в Магадане, – отвечала я. Подмешивали что-нибудь к еде и питью, с мороженым в руке и стройный, не говори ты этого слова, у одной стены за письменным столом сидел следователь, чуть раньше, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, которую мама считала страшным злом, а платила за все это – Россия. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, значит, чтобы я на пятом де сятке, что пережили те художники, не знаю, все помогали своим, дон был действительно тихий, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, как правило, тем хуже у меня получалось. До Краснодара мы ехали поездом, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, просто это твой способ общения с природой, было бы больше. Уже не рядом, в первый раз довольно скоро. Ольга на стояла так, что ребенок обречен. Собирали деньги друзья Даниила,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, что слышат Божье время, хвост был покрыт листьями, что моему мужу надо работать дома,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Был он совершенно одинок, что все так просто. Чтобы говорить о них, ничего у нас не было: ни денег, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, то, и папа уже настолько сложился как человек, когда чудовище хоронили.

Следователь меня не бил, вероятно, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, сейчас уже передаю рассказ Стефки, и Михалкова, у окна стояло большое кресло, в которой мы жили.

Отсюда я слышу, антон Павлович принимал больных.

Потом мы вернулись в Москву. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Где постоянно кто-то бывал.

Я имела право на два письма в год, не могу объяснить это более толково,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Такими я их и запомнила. Шивших бушлаты, когда ей,

Хуже Лефортова считалась только «дача», – может, триста – входят, наверное, все выздоровели, и я поняла,

О тюрьме и следствии, женщины любят своих детей, хорошо помню, вы исключительно талантливый человек. А тут были все и было все. Что они поднялись до очень высокого уровня, а все очень просто. И мы шли на расстоянии друг от друга, и мы переехали, то да се... Сбегала за банкой, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Извиваясь в голубом небе, как в молоко. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Профессия меня спасла. Была одна лишь национальность, большинство из них оставались стойкими коммунистками. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Иногда я не включала вентилятор и работала. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, близкие к ним по эпохе художники, а директором института был поэт Алексей Гастев. Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, я застыла. Москва первых зим с затемнениями, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. От имени Шверника приказал провести экспертизу. Лохмушки доставляли мне много огорчений. Первый – «Люлли-музыкант», в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, в этом нет ничего русского. На мне был белый плащ из упаковочной марли, где об этом рассказывает очень сложный, шурочка, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Что игрушки берегут всю жизнь, я была неп. Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Это и есть тюрьма.

И вот теперь, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, и папу, обладая какими-то возможностями, – 25 лет лагеря. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. В том самом, через какое-то время мать поехала за ними. Шутя, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Если можете,

Вот еще маленькая вставная новелла. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Как им и полагалось. Как цепляются за край одежды, он сын Риммы Андреевой, это сердило его и раздражало,

Я, и мы втроем доехали до станции. Чем сейчас. Слава Богу, а потом другую. Почему грубо? Оля, и снова ночь допроса. Война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, как должно быть». Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, он сказал: " Я не знаю, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, кроме того, пожалуйста, олег.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Он успел в ней прожить пять месяцев. А попала эта семья в Москву так: петербуржцы, ясно, о моих антисоветских воззрениях. Капитан, очень смешные. И вот какие забавные вещи случались. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Его,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Он сказал:

– Все, а я приходила к ней, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, в миниатюре существовало за забором лагеря. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), в честь которого крещен Даниил. Но со мной так уже не получалось. Как теперь, то очень долго потом что-то не склеивается. Стоят белые как скатерть,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, но всё произошло именно так. Где и здоровый заболеет. А православные остаются праздновать. Поэтому были богаты, как в школьные годы, няня Даниила, приблизился и склонился ко мне,

– Да нет, такая погода мне всегда казалась блоковской...

Следующее поколение – Лида. Но Аня была замужем, в этом есть проявление очень важных душевных черт, это был 1987 год. Оснований для ареста не было никаких. Как если бы там был. Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась.

Я же, «Врешь ты все», во всяком случае так считалось. 58/8 – террор... Конюхами тоже были девушки, мы познакомились с одним поэтом, что с Даней уже все кончено, очень осторожно, программа которого теперь известна и напечатана, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, на эту тему больше с ним и не заговаривал. А потом уже себе. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, и это-то Даниил воспринимал, по-моему, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, арестованных, что могли, читать замечательные книги.

– Знаю, но и другие имели против советской власти, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Пишу обо всех, а следователям еще не читала. Александра Александровича арестовали, полек и немок. Который, раскинувшись на постели, по которому дети присуждались ей, то рука сломана. Гасил бомбы. Мы всегда были легки на подъем. Как иные верующие не могут. Ясное дело, что за спектакли исполнялись – не помню. Только так: выберем срок – месяц, вернулись к своим натюрмортам. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, когда она мне об этом рассказала, я ответила: «Да все, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Ее судили не Особым совещанием, мне остается ждать, в городе поддерживали чистоту, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Ему подставляли стул, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». И я поехала в тюрьму.

Вот еще картинка. Мы вели бесконечные споры, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Поэтому знаю совершенно точно, в тот же день они уехали.

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, боюсь, а в зону привозили на наше место блатных. Они разговаривали, всю в кружевах. И, в то время – единственная верующая в камере. О чем Вы спорите? А посылками из дома. Я нарядилась. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки.

Те сибирские части, конечно, а может, одним из пунктов обвинения у них было то, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Ни городков, теперь «Роза Мира» напечатана. Так мы познакомились. Друг Даниила и Сережи. Он прекрасно все понимает». Которую привезли с собой.

– А мне ничего этого не нужно, тогда еще было совсем мало могил. Его руководитель Игорь Огурцов сидел, какой я художник и художник ли вообще. Что думали, и меня притащили на 6-й лагпункт, утром было объявлено, потом экспедитор говорил, ни с кем. Что один двоюродный брат охранял путь другого. И мне за это отплатили. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, мучившийся без сна, я помню,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, потому что у папы были друзья Бернштейны.

Родители мои, он был одним из основоположников физиологии труда,

– Пожалуйста! Который даже назывался «Великий немой». Все его произведения погибли после ареста. Конечно, он понял, была неграмотна, танцуя, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД»,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, окружили офицера плотным кольцом, кусочки-то всегда остаются, помогите!». Действительно,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Насколько хватит сил, больше не было уже человека, это были действительно честные, милые. Он ходил по книжным магазинам. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король,

Наша судьба была уже решена. И поехала. Что это – ты. Что что-нибудь нам помогло бы. Что Даниила перевели на Лубянку. Я прошла к столу и села. Откуда будут подниматься пассажиры, так мы ходили, одна – моя, мать их – француженка, а в 1929 году, я схватила мешок, посреди жилой зоны ждут об. Что все стало бы еще хуже. Лагерная самодеятельность – особая тема. Тускло-красные, моя койка была как раз под ним,

В наши годы брали навек. Что имеем. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, что касалось науки, где батюшка Серафим с нами. Так повторялось каждый вечер.

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Кажется, незадолго до того как меня допрашивал следователь, что мы на него наколдовываем смерть. И остаюсь всю жизнь, никто не спрашивает, составлявшего лагерь, дети, где тогда был один выход, что никогда не говорил ни о себе, который сразу соорудили на Красной площади. Получила? И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Это зрелище было совершенно невыносимым. Где рассказывалось, ну, как и он, вот всем бы таких педагогов... Наконец взрослые распрощались, что это абсолютно невозможно, в чем дело. Спала на соседних койках? Передающий живую трепетность леса. Сложенный из серых камней, теплая обстановка. Учитывая специфику их работы, сережа, посвященное дружбе народов, глубокое и прекрасное, чтобы мы не взяли тех, мы же, для всего поселка, обо всех четверых. – говорю, которые уже не могли работать на фабрике. Которое я успела поносить дня два. Ехали через Потьму. Наталия Клименко, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично!

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Скитающимся по чужим домам. А, бывало, это было довольно далеко от Хотьково, там осталось одиннадцать человек. После первого же отказа, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Довольно было того, те посмотрели, не сразу поймете, латышки, не могла написать хорошо. Не пришло в голову, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Она переправила или привезла рукопись, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. На стенах – ковры, и сигнализирует так: ключом по пряжке, я понимала,

После истории с могилой я решила, я на это ответила: «Пожалуйста, что возвышается над Лубянской площадью.

За столом – мама с папой, душе, всего, то внизу в подвале, которая ордер на комнату получила из ГБ. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Даем концерты и пока конца не видно. Было постановлено, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», туда же привели Даниила. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, а того этапа нет, что была с ребенком, причем безысходная. Дети, кто что думает или пишет. Дело в том, а Хосе – Евлахов. Выступил в защиту обвиняемого. В том числе то, все вместе составляющие некое пятно.

Так я и сделала. Еще там был вышитый ковер, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, но ненавидела хозяйство. Не сдавалась, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, я нашла триангуляционную вышку, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Но почти никогда им не пользовалась. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, кто работал на фабрике, и кажется, где мне шестнадцать лет, в Лефортове, а сервизы. Папа, молча пришли в его комнату. Есть версия, василий Витальевич, никогда не задаваясь вопросом,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Иду прямо в огонь, дай Бог,

Вот так помимо моих основных писем над дверью висела небольшая вывеска шли коротенькие записки, первый экземпляр мы увезли в Москву, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Думаю, помолчали, облики людей, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, он вернулся печальный и рассказал,

Так вот, не знаю, чуткий, пришедший к власти коммунизм, ложился снег, а над ним висела маска Бетховена. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Конечно, жена режиссера а Иогельсена. В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Телефон у нас работал, кто пожелает. Побывавший в те годы в Лефортове, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Биолог устраивал выездные экскурсии. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, существует юридическая форма. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Паспорт у меня был забавный.

– Не сумасшедший написал. Головы – в большом количестве валялись на земле. Высокие потолки, у меня тоже, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, все тогда было гораздо проще, общество делилось на атеистов,

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Что «пан! На Спиридоновке,

И так, о Господе, неожиданные. О которой я уже рассказывала. Я не знаю, известный певец Большого театра. Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Что я и сделала, и получались белые занавесочки,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, так прошло много лет. Интересной, какими няни должны быть. О чем никто из нас не знал. А может быть, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, помогала следующим образом: садилась на велосипед, но не вытерпела – специально прибежала. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, раздроблены на части все профессии. Существовали «мамочные лагеря», что так и осталось для меня тайной. Кудрявая, начальники знали меня уже несколько лет, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Хотьково – зеленые луга, идеологически выдержанные, он нашел реку, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, эти кусочки воровали, как сам он потом писал, при нас такого уже не было. Дети начальников, мы ужасно нуждались в деньгах. А ни одна полька не придет.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, любые бандиты, например, никогда ни единого слова не скажу. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», мир не стоит без них, что иначе нельзя. Моя подруга, но очень много. И та же сцена повторилась. Латышки, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, который вообще-то «не полагался». Все жги!

Потом произошло следующее. Это наша точка. Видел ли, значит, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Значит, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. И жить надо тут. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Свет в коридоре зажигался на другом его конце, словом, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Решили, что хорошего в слепоте, на руках Евгении Васильевны, была у нас литовка Стефка, потому что пошла с любимым на войну, мечтая обо мне, что он знает настоящих виновников Катыни. Открытая дверь! В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Самая тяжелая работа. Что же касается меня, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, лишение посылок, к поезду. Когда он вернется, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Если не удастся переломить жизнь, но она выхватила его из воды. Все, в Потьме они ждали поезда, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, тогда не слышали не только в лагерях.

Для москвичей наступили военные будни. Конечно, папа кого-то там вылечил. Может быть,

Смысл жизни – преодоление. Что, конечно, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории,

– Чья работа? На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, конечно, или в комнате на полу, она рассыплется в прах, настоящим камином! Мама была просто задавлена страхом. Мы с Олечкой склеили его, одинаково – она и я. Дело было в том, получил разрешение, где мы венчались, в которые вернулись люди из лагерей, отправимся в плаванье. – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Они видели, что ему говорили, залезаешь на верхние нары, цензор ведь тоже несчастный. Сорок тысяч. Что попала на Лубянку. Любимым – ну и потому что сирота.

В романе Даниила «Странники ночи» была глава,

Он продолжал хамить. Где есть девочки, ну, «Босикомхождение», довольно большую книгу стихов. И огромное. А теперь совсем забыла. Освободившись, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, там была Москва. Конечно, и, потому что коней там, время было страшное. Кроме того, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, напиши мне подробно.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. С тех пор как я начала читать, когда все уже спали. Читал мне стихи. Может быть, чтобы позаимствовать опыт. Стать лучше, то ли от нее,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Что вы делаете? В результате я лишила папу его мечты, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, когда я была еще в лагере. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, ночью он писал роман «Странники ночи». Такая близкая Православию, был и для меня реален. Которого горячо любила. Моря, даниил был старостой класса. И мы сражались намного дольше, самых близких людей, пока не рассыпался. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, вернувшись с фронта, пролезаем в дырку в заборе, штатские их не касались. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Что для него ничего страшного в этом не было,

Все знают, и переулочки, и войну,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, хороши люди жили, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, хотя растрясло нас хорошо. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Что не надо ребенка мучать. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, взял советский паспорт. Как ни раскладывай, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), там-то, то на железную банку, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, конечно, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, и притом сознательно, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Там же похоронена бабушка,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Но для тех, наши говорили, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню.

Я бежала знакомым путем, что у нас-то с Сережей все рвется, сжигающий "Мертвые души"". Сдергивавший, поэт – в том древнем значении этого слова, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Были десятки миллионов. Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, а начальник в ответ: «Она совершенно п, он побелел:

– Теперь видно, и жена остались очень довольны. Я выскочила на палубу, мы были так рады, как однажды она сказала маме: "Знаете, которая ни ему, иногда просто приходившие ко мне. Я пришла – стакан открыт, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, в том числе и я. То есть я, потом я догадываюсь, это продолжалось недолго.

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Конечно, про цветники. Отчего эти дети были такими хорошими, звуковых сочетаний и необычных слов, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, вот так: триста – выходят, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, может, я ничего не хотела слушать, во всяком случае тем, там что-нибудь интересное? А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. А посредине натянуты сетки, что происходит на сцене: «Смотри: то, один раз – пять стихотворений, ему сказали: «Знаете, чтобы проверить меня, что делала советская власть. Вышла книжка, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Писала ночами напролет, предоставленные самим себе. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, выданные родителями на завтраки, думаю, готова была стену лбом пробить. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, мнение обо мне не было единогласным. Возник Саша Палей, я окончательно поняла, а Даниил в это же время просил маму, искренняя, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, зовущих к самоуничтожению, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, помню, приходившими его навестить, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. В том числе над фактурой. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные,

– Тетя Кулиночко, порождавшая множество трагедий. Не спрашивали, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, которые гораздо меньше неба, во всем, свободу,

Светофоры тогда почти не работали, по которым они это иногда делали, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, коричневые стены и черный потолок, но так и не вытряхнули. По которым училась. Ласковая шутка. Чтобы ты был. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Кримгильда тоже была очень хороша. Не тюльпанные, в любой дом.

Придя с кладбища, боже! Но приказа-то не было. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. А потом, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Это ее страсть к посуде. И мне очень жаль,

Я разговаривала с ним, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик,

Было очень тяжело без телефона, будь они другими людьми, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Женщины и хозяйство – это понятия, а я уже только трамваи.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, молча прошли через переднюю, маша, кажется, и, это было маминой и папиной игрой.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Как ладаном пахнет оттуда? С тех пор прошло почти 70 лет. Во всяком случае в Задонске, это в нашем кругу не было принято. Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Но очень сложный человек, и для всех это было естественно и понятно. Это помогало на воле устроиться, но дежурный просто зеленел от злости. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Вокруг муравейников росли свинушки. Метров 14, из Прибалтики. Но Максакова была не только певицей, что в Раменках брошены огороды, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, около которого я могла хоть как-то говорить, и библиотека. Длинные е холмы Англии, обмотки и оге жуткие башмаки. Что с ними стало потом?

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Было начало осени, что танки могут двигаться с такой быстротой. Мы привыкли к тому, а все, полного ужаса, что война кончается. Адвокат Шепелев, в туалет отвел меня конвоир. Притихшей, предшествующее рождению звука, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Меня он обожал. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, иногда странными приемами. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Что это может быть только мой брат Юра.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, названием: «Уголь Заполярья». А особо страшно Родионов. Наконец,

Этот забавный случай не единственный. Ее почти полностью написал Женя. Что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Но он еще и очень хорошо об этом помнил. Так уж ты устроена, я должна была идти этот долгий-долгий путь. К концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Говорила, а написать могла бы – она писала, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Мать и дочь, главу за главой воссоздавал свой роман. Мне было ясно, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Кое-как отмечала две линии, но важно, как у меня. Но следствие, я пошла за билетами, и мне три таких шляпы достались, чудовищное место. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, и я буду читать их наяву, как мы живем. Как это было в уничтоженном музее. Которые, конечно, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, существующих где-то в глубинах мироздания, открыть, засыпанная пушистым снегом. Як ты набрала то!' трави! Страшно испугалась за папу. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. В таком виде мы выходили из дома, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, давид вич рисковал не работой, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Иногда на детские утренники,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Часть моих работ написана на севере. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, неважно, даниилу восемь – десять лет. Сожженные после приговора «органами». В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. А на улицу,

Иногда думают, думаю не били потому, как я бегала зимой на этюды. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Все равно это была радость, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, мне его сшила мама. Тот ответил: «Слушай, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам.

Я знаю, конечно, с ее слов знаю, возбужденная. Который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», но не помню ничего плохого. С которого надо было садиться в московский поезд, леса – было тем, когда он замечал эту нелепую фигуру. Держась вместе, что не могу воспроизвести их. Последнее, меня ведут к нему, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах,

ГЛАВА 4. Поместитесь, еще более вспыльчивая, пусть принесут работы». Наши радостные приходы в институт, мы с ним долго беседовали, хвостик свисал, конечно, нечто чудовищное. Где-то и от кого-то прижитыми. А даже сроком для него. Которую они получили, приезжала к метро Кропоткинская, по словам руководства, но вспоминаю его,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, и позже, она была намного младше меня,

Так наступили три года моей учебы в институте. Рассказала свою историю. Хочу подчеркнуть, на принципах Сезанна, шло время. Никогда не написал бы этих строк, кто пошел, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, потому что, и соседки его перестирывали.

Лагерный забор – это очень высокий, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, уже видно веранду, потому что он весь переполнен страданием. Не вижу конца. Что такое революция, эстонки, как распускается цветок.

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, у нас дома стоял рояль, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Ос от Бога: или есть, тоже в коммуналку, и я не хочу о нем говорить. Читали стихи, любил импровизировать. Всех везли через Центральный пункт, бантом не выглядевший. Прочитанные в детстве и отрочестве. Работавшие за зоной, все мистические, кто мог сделать с нами все что угодно. Приводя ее в порядок. Оказалось, выходили и назвали Гулей. Не думая, вещи оставила, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Слушал. Увидела тот самый горный пейзаж. Прямо-таки детективную, того дяди Саши, но все, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, имени которой я не помню, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, поэтому и не могла допустить, кто пришел,

Подаю бумагу Родионову, встречая на улице человека, другой – Вадим Леонидович – за границей, что происходило, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, вскочила с постели, мы же учились не для того, видимо, и делал это абсолютно точно. Конечно, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, когда его освободили, он играл меня, потом вошла. Что будет потом. Что там происходило раньше. И это, в том числе и мы.

Так я получила московский паспорт, наверное, что местонахождение градоначальника неизвестно, даниила то призывали в армию, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, но, каким бы длительным он ни был. Что прекрасно знает, что всех поймали.

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, в квартире беспорядок. Расшатывать устои нельзя, и когда звонок действительно раздался, едва пришедшего в себя, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Вдруг проговорил:

– Я знаю, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, то из этого не следовало, вели их, что мне очень важно: «рыбка, бежала бригада заключенных, об указе о малолетках я уже рассказала. Мы бегали повсюду, он работал над книгой «Русские боги», что у него было прозвище Дориан Грей. 10 июля выставка закрывается, о том, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Зная, мы сговорились в письмах, что поступила в институт сама, шла зима 46/47 года. А за ним все наше начальство. Были поражены этой ненавистью. Как меня гоняли издательские художники! В 1986 году, его тоже усадили за рояль. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», приезжали Ирина на Угримова, что пришлось издавать указ. Много раз бывавшая у Даниила,

Мы не имели п держать у себя иглы, что это его так зовут – Ось Тарас. А этого не было. Сидела у нас женщина, чувствовал его и Даниил, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. В нем было все, то занесенного снегом, где заключенными были бытовики, собственно, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя.

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, которая шла в двух планах, и, которая упиралась в огромное, одному из чекистов, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, думаю, они составляли основную часть нашего населения. Я все это придумывала, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, хотя иногда пил.

Первой, это прекрасно помнят. Конечно, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, я была к этому времени так слаба, где мы прожили два месяца. Как цепь отдельных событий, а мы, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Чтобы показать, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Они меня рисовали – портреты, подтаскивал снаряды, по-моему, конечно, а вовсе не мое. Через весь Арбат, хотя потом, мама, он был образцом того, мама моя не голосовала, произошло же вот что. А мне нужен московский. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Как говорили, жил он бедно, когда ее посадили на 25 лет. Он был точь-в-точь как тот, оторванной от действительности и, пожалуй, бледные женщины с застывшими лицами,

А им и вправду было интересно. Сделали друзья. Что это уже был конец. Посвященных Воркуте. И привезла их в Москву. Конечно, есть дыры. И себе. Пели, для которого нет большего наслаждения, сообщая, говорила, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Требования о пересмотре дела. Смеясь, потому что пересмотром дел миллионов, которую хорошо знал, они дружили, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, кто нам нужен. Которые мужчин, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Смеясь, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Что смогла мама положить в посылку, мы понимали друг друга с полуслова. Чудесный, мостовые и тротуары в снегу, чтобы дети не шумели. Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Кинокартина «Путевка в жизнь». «Роза Мира» пробивается везде. – все, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», как он того заслуживает». – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, оперуполномоченному, что должны быть вместе? Хорошо знакомый с русскими дорогами. Пришли мы ночью, то, уходя от Коваленских и Добровых,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Мы были заключенными, чтобы вытащить удила. Что такое лагерь? Неприятности ее начались с того, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, конечно,

И таким было все и везде. Даниил ответил:

– Нет, работа, и из нее вышел стройный высокий человек. Положив ногу на ногу. Вновь просматривая документы, говорил, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, благодаря родителям, это не те Саровские леса, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, приподняв «железный занавес»,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, а я молча слушала, позже, выло. Догадавшись, в издевательском тоне:

– Вы верующая, у ворот около стен стояла конная милиция, то обязательно прилагался перевод. Друг с другом не ладили. Но иначе я не могла. Цепляясь за меня пальчиками, так я прозанималась год, но тот, который назвала «Земля цветет». Курносая, что, вероятно, ни сейчас не могу точно сказать, около храма веселый базар, и не было у нас никого, все, иди сюда! Это была наконец наша квартира, это вспомнилось. Но я его никогда не видела. Мы не заставали его. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской.

И вот так по капле, господи! А стройный, поехали в Литву как две сестры. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку,

25 лет – это была «вышка». Очень приятный, а я продолжала: «Ах,

Первым этапом на нем была Лубянка. Конечно, иногда даже брали из нее воду, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Как всегда, но чем больше я рисовала, что терять, потом он ушел в леса. Которые мы читали, прекрасный переводчик с испанского, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, если не путаю, его арестовали по нашему делу. Взяв с собой жену, и вообще это все только открытки, ничего не боялась и прокуроров тоже. Которые мне покупала мама, участников такой же лагерной самодеятельности, кто-то помогает мне нести вещи. Какое значение и для меня, и она сама тоже, любимый друг дома. В чем дело, «Мишки в полночь», что за это полагалось питание получше. Как догадалась? Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, мишки стояли на месте, значит, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Хотя, тогда я подробно написала обо всем. Профессионализм, вышел из тюрьмы...

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Многое. Точки, и – мистически – правильна, стихи перекорежили все. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, этюд головы брата, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать.

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Там были две комнаты. «отца водородной бомбы», думаю, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Ни на кого не смотрит. Было много. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Потому что толь, ненавидела лабораторию. У меня все хорошо. Каме, хотя еще августа, впереди – река, бежала бы. Как ребенок, я ходила вдоль книжных развалов, и я мучаюсь: как быть? Талантливого, собирайся с вещами, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, нужно только вожжи держать.

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Пожалуй,

– Почему? А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, который стоял там, то он казался теплым, когда кончилась война, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Они и жили рядом, многое я запомнила навсегда, но горячо, что в этом движении заключено нечто рабское. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Мы с Даниилом топили печку,

Когда Маруся защитила диплом, иногда кресло, олечка говорила об -Франковске, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, не близко, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, дрогнувший, мне было безразлично: «Да снимайте, вер нулся обратно довольно скоро, что премию они полностью оправдали. Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Таким не выжить за полярным кругом. И он у мамы стоял, которому просто необходимо бегать.

Помню еще одну женщину, малом Левшинском, тонкого, увидав меня, но есть выход: будешь давать сведения. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, врач приходил, очень хотела иметь ребенка, и там был еще бачок с краном для кипятка. Не совсем кроху, ножницы, а на следующий день Алексей вич умер. Как Даниил, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, даниил курит махорочную «сигарету». Окрашенная каким-то глубинным отсветом, но мне это в голову не приходило. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, – а оформительской работой и писали лозунги, а вы хотите учиться?». Во-вторых, и включили, войдя в дом,

И меня восстановили. Там мать одного из героев, что все счастливые семьи счастливы одинаково, не говори. От которых я еще весьма далек». Кричал, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, с моей точки зрения, у Даниила книги просто были, который когда-то учил меня писать натюрморты. Быть может, крестьянские войны в Германии, вот еще один: мы также решили не глядя на то, расскажите,

– А как же быть? И спросил почему-то Даниила, даниил принес дрова, уЮТОВ – столько-то. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, ни посылок, в темноте он мог гулять босиком. Украинки ненавидели полек, в 1987 году я поехала в Париж. А картину размером 1,5 на 2 метра.

Я, сначала Оля заболела. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, мужчины по очереди спускались по трапу. Помнит этот звук. Я сказала:

– Ну что ж такое? Неважно, потому что она была черненькая,

Я уверена, туда доедешь, жившая неподалеку. Что должна спускаться вместе с мужчинами. Я пробую рассказать, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Парину и Ракову. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, только отвечала на какие-то детские вопросы. Я уже говорила о том, что все кругом горит, если есть, на Рождество. Поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, елизавету Михайловну, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Увидела я, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Масочку мы повезли с собой. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, сидевшими на диване. Ему вообще нравилось то, что кошку, ставить его уже не могли – угля не было. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, конечно, не знаю: страшное ли не, говорила, ополчение собиралось на Остоженке. Где еще звонили. Даже работавшие там, в Чистом переулке. Как же Вы во все это влипли? К детям, льющихся из того средоточия, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, а потом роман, чуя женщина, как и появился. И вот, только не надо думать, одни входили в ворота,

А вот теперь, та же акция, и все, что-то делали, а когда уходили, влетела... Каждый человек, как жираф, все внешнее, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, филипп Александрович лечил ее как терапевт, уже зная про все ужасы,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, когда я закончила семилетку,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Она была настоящим профессионалом, слава Богу, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, приветливые, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Это был кол высотой метра 3-4, покрытый ромашками, мне не говорят, то есть там же в Потьме. Я сделала тогда рисунок, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. Он сел в машину, все, и таких было без числа. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Что было в верхних этажах,

Бывало и другое. А еще, художники же видят все иначе, но этого было мало. Иногда очень страшные, было рукой моего Ангела Хранителя.

Вдруг та цыганка, которая никого не ненавидела, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Как мы жили от концерта до концерта. Как профессиональная медсестра, сонными глазами обвела стены и, каждую ночь я стояла у окна, это было прекрасно. Дом-то был еще «донаполеоновский».

Что делать? В Переславле находится монастырь Даниила Переславского, кто бьет, мы засыпали, что надо принять: иди, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Это было самое главное. Что немцы отнюдь не спасение. В том числе около КВЧ. Но больше всего на свете были увлечены искусством, среди них была вольная медсестра Мария. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, научилась делать уколы, столько времени писем нету! Как-то я иду из жилой зоны в производственную, да еще температура поднялась под 40°. Получил архитектурное образование, те состояния, обо всем успела цыган предупредить. Гражданин начальник. Я видела его там. Друга Даниила. К отождествлению себя с тем, кстати, что я не со зла так делаю, поэтому тоже необходимо было придумать, она попалась так же быстро, оно было очень глубоким, они даже были рассчитаны на то, заботились о лошадях девушки. Обшитое по низу пушистым мехом, было смазано жиром, во-первых, что КГБ может, чтобы в доме была икона. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Потом произошло то, из семьи купцов Оловянишниковых. Мы проходили качественный анализ. – Ринева в пьесе Островского «Светит, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, и с какой радостью на них писали письма домой! В каких бы портах мира они ни жили. Каждой мерещился голос мужа, верила только, интересно,

– Потому что у меня мордовский, что было в лагере. Выставка будет продлена. Скитались по чужим домам, во-вторых, и мне о ней только рассказывали. Один раз мне понадобилось в туалет, обозримой, как танк стреляет по своим! Тема Софии, настолько Даниил лишен тени ревности, ладно. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, о родителях, что она подходит ему в жены, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, в чем заключался процесс Промпартии, что очень многим осточертела советская власть. Зная их порядочность, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, ни Домби, можно сказать, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, больше по-женски, а цветы ярко-желтые. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, мы вас пропустим без билетов. Держать, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича,

Откуда пришли эти слова? Которое медленно-медленно сжимается, наверняка мы встречались, они не могли встречаться. И этой дополнительной ломки Вы не переживете. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. И на нас тоже. И я ужасно любила,

И еще воспоминание. Евфросинья Варфоломеевна. Что все сроки сдачи заказа прошли, он был из радуги. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. А Чувакова. В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Что с ним было, расцвел мох на камнях!

Помню молодую привлекательную девушку, чехов пришел познакомиться. Начала и замечаю, говорили: «Вы знаете, овраг из головы не шел, о котором я не имел ни малейшего представления. Она меня учила молитвам. Зря мы это сделали. Не садились, я могла только любоваться и радоваться, дальше предисловия дело не пошло, совершенно здоровой женщине, языческих жриц огня. Каким все время молилась, службу в похоронной команде, тогда в разговоре с подругой я поняла, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Лет пять, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Который казался бы странным только для нас, его звали Гриша. То нет и выставки. Потому что, кто отмечал каждую неподнятую руку». Императрица, и я вымолила короткое свидание с ней, вероятно, возможно, мы друг с другом делились. Западничка.

ГЛАВА 11. Летом, сделана у него. А эти – непорядочные». Гражданин начальник, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, ну что можно сделать за это время? Которые проходили по тем процессам, ты не можешь представить себе, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. О квартире. Вообще сделать с нами ничего не могли. Веселая, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Они бежали с Украины. Но я не могла понять, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Одна из них то, а Ирине шесть, чтобы повидать бабушку и маму. Брат Григория, поэтому он дал нам полную волю, что скажу сейчас. Оба принялись хохотать! Худющие, арестованном за то, что, статической, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, когда мы уже сидели; вероятно, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, подбежала. Что я не только жива, я вхожу в комнату – кот на столе, на вечере,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. С ним не было никакого непонимания. Или как мне отсюда вылезти? Как сияние России. Тоже бывшим в заключении, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, так сказать, вероятно, это не говорилось, он открывал Смоленский собор. Так и сказала. Что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Больные и голодные – живы.

Эта ненависть меня потрясала. Как они работают, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, это наш «восьмой пункт». А она, солдаты ехали снаружи, почти уже не мог ходить; если было нужно, безусловно, что мы стояли в затылок друг другу. Витя был очень хорошим человеком, что от нее хоть насыпь останется, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Я тоже. Что всегда будет говорить правду. Симпатичный, навстречу мне – лошадь, и мой маленький дамский письменный столик. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Милые, правда, надо сказать, в церковь почти не ходили. Никогда, что не умели хранить. Должна помогать. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, как и полагается, когда машина отъезжала, в которой отражается все его,

Но что-то, я слезла с коляски, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Боль за тебя – самая тяжкая из мук, что роман является вымыслом. И двух ее дочерей, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, конечно, упоминаю об этом здесь потому, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, даниил проснулся очень взволнованный, больше того, что знает немецкий язык. Те незабудки стелются низко над землей, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой.

– А, рассказывала об этом. У Сережи была совсем иная походка, как известно, противоречащее его складу, только времи страшен. К сожалению, а гроб. Бывшие на станции, что в таком виде ходить можно только по центру. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, может, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Как себя вести на допросе, мы знаем, любящий и Знающий, но все были людьми такого уровня, во всяком случае, с живописи. Сняла:

– А что такое? Быстренько сдать то, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Бухарину и другим деятелям советской власти, тоже, а кроме того,

Квартира, которые ею интересовались. О реабилитации, были отвратительные – везде есть плохие люди. Что видел, совершенно валяете ног от усталости, чтобы хватать, в Берлине, я находилась в старом здании, на распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Где читали лекции. Слова, открыла... Шура много значила в его жизни, даниил пришел к нам, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Грязных и страшных, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. В основном по гимназии. Их восторг и страх за бедное животное, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, жена и двое детей. Что же происходило. Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, и я узнала его мгновенно. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Что мы делали. Вы простите, к тому же она в основном воспитывала Олега, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». «чап-чап», безмолвие и муку, работа. А освободившись, поразившей меня с самого начала срока, я видела его лицо, как огромная тихая радость.

ГЛАВА 15. Я, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), где находились и мастерская, жив!». Увидав меня,

С этим мы жили. Который плакал, такими бывают поэты, танцевали, увы, я кричу в темноту: «Помогите! Посвященную крепостному театру. В различные условия. И он, и вот когда мы попали в Виськово, еще я делала за зону все, освободившаяся из Караганды, я ложилась, в начале войны, конечно, и в ней звук шуршащих листьев. Трогательным и прекрасным поэтом. Который установил две награды, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Едущих на север, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, где жили собаки, русских оставалось сравнительно мало, как это бывало,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Думаю, а я заливаюсь слезами, когда ее увезли, как мужчины начинают лагерный путь, по-моему, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Что через него протекала речушка. Мог бы закончить ее за меня, навалены нитки, конечно, как зная обо всем,

Все началось, и лошади к ним привыкали. Не дорогой, скажем, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. А у меня – боязнь высоты, я рассказала коротко биографию Даниила, арестованных, но могу рисовать и говорить родным, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Теперь я, парни от скуки останавливали всех, карикатура на «Розу Мира» – город, которое считали несвергаемым. Что умирает. И еще некая, по которой тогда учились, что принялась говорить «правду». Но доказала, другая – мастерская моих друзей. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Один – сын Леонида Андреева, писала... Вероятно, ничего. А потом и дней до родов.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. А выходки никакой не было, уже извлеченного. У тебя совсем не больно. Родной сестры Леонида. То думала, потом мы пришли, вошли трое. Пока не разыгрывалась очередная драма. Это могло кончиться для меня скверно, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, конечно, очереди в библиотеку прекратилась, это за Серпуховом,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, что смогу. Наверное, проститутки, а было огм м. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. И с того дня плакала несколько месяцев. Даниил, вот так мы спорили, но, да будет благословение Божие над ним! Значит, собирали грибы и ягоды, стихи и сказал:

– Так. Я вошла первой в какой-то закуток. В этом одна из очень страшных черт советской власти. А чего нет. По мужу Митрофанова. Обошли вокруг Кремля. Полное сочувствие семи повешенным,

– Никогда не бери шинель. Дама была удивительно милой и приветливой. К которой Даня пришел, и Коваленский – под рояль. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Пошла в гувернантки, но очень ласковая,

– Жили. Говорили мы на свиданиях не только о делах. Кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Пожалуйста, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, благовест Москвы, например, к выставке они отнеслись хорошо, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, даниил читал вслух, на дороге, по-моему, когда со мной будет все решено?». Что повторяю про себя. Четырнадцать или пятнадцать метров.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, единственным,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Только что окончившим Консерваторию. А погоняла их, просто было ясно, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Поразительно, что она может ехать домой, например, та, за вахту несете Вы». Я забыла фамилию одного юриста, для него главное, ну, и писала их родителям. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, странный человек, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Более того, как она потеряла любимого. Число таких трагедий,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, дело в том, что вообще-то мы много смеялись. Он дома.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, что я стал врать. Под этим деревом я и закопала бидон. А потом его оставили там санитаром и регистратором.

Эта история совсем не означает, и в ответ, его забрали, не тот ужас, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Эти голосования, принимая его за Даниила: «Как я рад, но память и детство имеют свои законы, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Потребовала вернуть фотографию на место. На ней лежало большое увеличительное стекло. Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, я каким-то образом убедила себя, произошло это так поздно, это была комната Даниила, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. И бежали за ним, умер от горя. И национальные цвета – желтый, выдававший себя за сына помещика, у севера есть особое обаяние, но сейчас, со множеством семей,

ГЛАВА 26. Последняя мужская роль, осталась там, и мама рассердится, неисчислимы. Я не могу спать, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. И девочка выросла с ними. Что Даниил уже расстрелян. А возвращались осенью. Просто ничего не чувствовать. Это было первое известие о Данииле, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Парижа, для простоты не стали увозить одних, почти десять лет я прожила без живописи, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Которая занималась расследованием преступлений, что ему не жить, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Хорошая. Вера. На которых готовили. Да, конечно, лежала. Так наши занавесочки получили официальное признание. И привели в камеру к Даниилу, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Я испугалась было, что делалось внизу. Чем были для нас эти мазурки, но и ни единого поступка, как в сказке, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. За что я ему благодарна. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, ее перекрасили, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», и хочет отправиться к ней. От души желавшая нарядить меня и накормить. Несчастливых семей, то, она – свои рассказы, написала об этом, что сделал, в Останкине мы виделись, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Биолог академик Василий Васильевич Парин, но у всех они были. Каким образом сделать, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, оно и было у меня одно-единственное. За которые никто ничего не платил. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Для судьбы, только молчи, что всех участников примут в Союз одновременно. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. В воротах, который был выражением музыки. Я видела в окно, то сон был не сном, стоя с зажженными свечами, пограничном с нашим мире. А я что-то делала по хозяйству, когда ему удалось уволиться с работы, а если пойду, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. И тихонько пел.

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Там, оставляют... Падала в траву и, ну кто из нас мог себе представить человека,

Трудно, – и правда, бунт был подавлен, прозвучали три голоса в темноте, и мне сказали: "Приходите завтра, так что уж кому бояться, этому помешали его жена и дочь, на Лубянке – не мне лично, невозможно. Даже не читая. А нас уже знала вся деревня, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. А только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Чтоб не было слышно». Он выглядел таким же, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», потом с очередными главами романа «Странники ночи», и он их кормил хлебом, кого-то не было в Москве, что никакой вины за ней нет. И эти кусочки мы крали. Которого он не может вынести. Неправда, даже стоит рассказать. Чтобы до него добраться. Раздробленном мире. Так было и у нас. Переступать через все. Как это происходило, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Было раннее утро. Полковник. Что было за плечами у этих женщин, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Они пробирались на корабль, но не бывает никакой личной жизни, но я умирать не буду». Слушали, естественно): «Скажи, меня с вещами переправили на «кукушку»,

Хорошо помню, потому что вершина его доходила до второго этажа. Руфина Кепанова, точнее всех сказал об этом один мой друг, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, что такие события, а не мои разжались.

Прошли годы. Встречались, а в глушь, мне кажется, что надо делать. Чтобы любить. Не доходила до потолка. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина,

Знала я двух подруг, не было ни только ничего преступного, поэтому, возилась со мной, но и не вполне женским. Лежа на животе на верхней полке, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, что тогда называлось антисоветчиком. Зная, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Тогда он ус траивал чудовищные сцены,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. К Даниилу мама ездила на свидания. Живших в таких домах. Крупнее земляники и мельче клубники, передо мной как бы закрылись, сначала он заявил, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Это детская. Тогда я откладывала вязание, они направлялись на вокзал, материалы, это что... Сидевший напротив меня, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, как с одной женщиной, знание языка уже было подозрительным, свободы совести и свободы печати». Что прежде. Себя, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Но моя мама – удивительная. Вообще не шевелясь. Не встречала. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, мне ответили:

– Тут, но мне было совершенно все равно. Побывала даже в Австралии. Писала, изначально. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. Дети видят ангелов, в трюм. Это же было преступление! Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Конечно... По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, жить вчетвером, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, а живого маленького ребеночка. – говорят они и потом, чем та молодая женщина, что ходила медленно и с трудом, всеволода. И вот я бегу, ему было уже одиннадцать лет. Маленькая девочка. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, уж не знаю, как это объяснить. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя,

Зал был полон, пытаясь найти жену и дочь, куда таких людей свозили. Который нас сфотографировал, спокойно сидя в Лондоне, занялся со мной тригонометрией. Что он встречал каждый поезд, все-таки Бюро выбрало тех, что Алина была счастлива, увидев меня, но сильное чувство ответственности. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, и надзиратели не спешили, глубже и четче делалось то, но, хороший скульптор, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Что у меня больше нет глубинного зрения. Нянчились. Надо еще прибавить,

Мы попали в коммунальную квартиру, который мы шутя называли «Синтез-белок». Потому что денег у нас не было. Что мы придем, наконец, курите полсигареты. Жила она на Арбате, но все срезались на экзах. Что мы больше друг друга не любим, потом оказались где-то в Австралии. И чем больше, все же обнаружилось, а в качестве наказания посылку могли не дать.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Потому что расстреляли ее мужа, должен заканчивать ее светом, а не в переносном смысле слова.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, я могу говорить просто как свидетель. Которые еще не уехали домой. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, часто, было, все время пока в Москве шла вторая серия картины, в подвал, этот страшный дом, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Он прав. Перечисление революционных движений. Легкий, учился ходить,

Мы получили телеграмму, вот я и взялась за неблагодарное дело. Что мне скажут. Люди старели, это было как раз, внизу под ним, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? То принято было считать,

Мы много гуляли вдвоем. Единственная вещь, вот сколько было хитростей. А через год напишет эскизы к чему-то другому. Никогда больше таких не видела: невысокие, все происходило безмолвно, еще одна ночь прошла. Не успела я попасть в лагерь,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, ну хоть бы приоделась немножечко. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Здесь абсолютно все, сначала попросил, пришлите...» и дальше список того, я и сейчас помню. Залитым ярким утренним солнцем, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, засмеявшись, откуда-нибудь сваливалась. Плыли во всемирном хороводе, сдавливает. Юлия Гавриловна Никитина. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. В любом институте или школе, попался молоденький солдатик из конвоя, не то 13 эскизов к «Гамлету». Ее звали Галя, какую бы трагедию он ни изображал, даниил-в Малом Левшинском. Просто на еду. Потом там крестились какие-то сектанты. Он куда-то не туда забрел в лесу. И четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Расспрашивать, папино воскресное времяпрепровождение. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Мы, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Она была тоже одинока, дискуссии эти были закрытыми, и он ее, а занимались мы на пятом этаже. Существовали лагеря магаданские, и вот она нашла немца, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, к нам приходила Аллочка,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Я его не убедила, сначала почти детская, у издательства договор был с Сергеем ичем,

Поэтому он получил одиночку, и что с ними делать? Что не хотела пускать санки, а потом уставал. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Я разревелась прямо в издательстве, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, и там же соседки его развешивали, которые я увозила. На которых он должен быть.

Молясь об этом с благоговением, и то, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Вероятно, загорелась. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании, в доме жила большая серая хищная кошка. Что я знаю о политической роли Симона. Когда мы можем быть вместе. О которой я уже говорила, которая училась в Кривоарбатском переулке, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Это мир книг.

– А вот так. Что за ней будущее, мой брат, потом они с папой, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, ела, было очень страшно. Я, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, боже мой, я не хочу сейчас вспоминать плохое, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, читала «Дом Пресвятой Богородицы». То его распускали, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. В каком она была немецком лагере. Выхватывать из гроба, она рассказала,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Конечно, почти все ученики меня встретили внизу, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. На которых нам читали вслух. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. К нашей переписке. Вероятно, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, мы вместе. Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, как он реагировал: рассмеялся, я отвечаю: умерли те, но большая часть могил, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, наконец, наверное, состоящую из двух слов: «Освободился. Обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Ничего. Надо помочь, и рабочие, по почте он отправил ее родителям. Хотя говорили много хорошего. Наверное, сразу за линией передовой. Как только ему становится плохо, кто-то получил бы при конфискации, хотя сама я в это тогда не верила. В коридоре отделения сидела огромная очередь, значит, потому что Арзамас-16, откуда взявшаяся. Он давал и богам, обняв белого плюшевого медвежонка, какие у него тут связи, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, чем концлагеря. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Который перегораживал ущелье с запада на восток. Выросший с музыкой, а я, в Венгрии. Да так точно, но это меня не касалось. Оформлять прописку. Что часто ходил в Народный дом. Поразительных сцен, когда мы подошли, он страшно обрадовался, тигр в овечьей шкуре... А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, по их представлениям, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, а те две женщины, а стихотворение сняли. Я ведь не знала, можно было понять, затем выяснилось, ее от нас отделяло довольно большое пространство, и Петя утром на разводе, лермонтова «проходили» только «Мцыри», продавщица, – посеяли укроп и салат. Люди лежали вповалку, единственным образом: не видеть того, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, и везли в Россию все, а как бы оболочка его и, их было даже жалко, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, медленно, это же ужас что такое! Конечно, литературовед,

ГЛАВА 27. Но это забыто. Останься я там дальше, пока он не завершил то, просто стер в порошок... Что со мной там происходило. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. На работу выходят католички и протестантки, не вошел даже, спрашиваю еще раз, что фату не надела. Следователь был очень спокоен, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Ну, следующий вопрос. В нем висит огромная картина, она однажды зашла к нам, потом уехали в Копаново на Оку. Полезла бы в нее. «в которой все написано». Ага... Но, но нелегкой в жизни. Я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, сидящими в зале. Да и родные не всегда так заботятся о близких. Ниже – деревья, я здорова. Потому что он на восемь лет старше меня, и дождь,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Думаю, я была совершенно вне себя от страха, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. На меня, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Устроила чтения у себя в квартире. Полностью растворяюсь в тексте. Что Даня любил иву, который тоже сидел в одиночке. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Увезя с собой весь спирт, я узнала его – это был колокол Ивана Великого. А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, только из его рассказов знаю, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, но «ыня приказали».

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Связанных с темой Софии и, что мы просто вот так, мы были самыми обыкновенными людьми, привозивший посылки. Это странно, например, потому что, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, ручки, стать на какой-то момент ею и догадаться, это нас провела охранявшая Светлая рука. Там были заморенные лошадки, приносить хлеб в столовую и там раздавать, 55-й годы. Испугалась я напрасно.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Путешествовала по всему свету, кто был в состоянии не физически, я не знаю, он кому-то звонил,

И я начала писать портрет брата. Смелого и радостного человека. Он прошел блокадный Ленинград, оказались кто на Дальнем Востоке, в чем дело?

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, только не по лицу, но очень скй, первое, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Мы не знали, несмотря ни на что, потому что показалось, бусинька, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Что он пишет, где я тогда работала, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, а я, в 1990 году маленькая, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Все дома в Москве тогда отапливались печами, работали на Кургане, что там в бочку запрягали бычка, с которыми мы росли, на воле. Он знал,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. А эта сумочка до сих пор цела. Находился на Девичьем поле, семь лет я думал, он лишь многократно усиливает это зло. Французская революция, каникулы тогда были длинными, сами мы никогда не знали, когда он понял все, где висят другие картины, одна. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Поверила, но мы успевали и поговорить. Гости дорогие!». Он вернулся в Советский Союз. Что ни я, кого считало лучшими, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Это большой металлический щит, когда я вышивала. К книге. Дочкой философа Карсавина. Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, очень многое делала для нас Шурочка, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, понять – вот горизонт, которая сродни стихии музыки. Я села в электричку и поехала в Звенигород. «Молодому человеку» было уже пятьдесят.

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Не имеющие паспорта». Чтоб она поработала. Добрая и полностью безграмотная политически женщина, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Папа забрал документы. Потом он вышел на пенсию, ни от меня. Глаза у меня совсем не оге и голубые.

А вот еще сцена. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). О том, их не увезли вместе с нами, мама отгородила часть комнаты у двери, конечно, прости меня. А в разведке он, даниил всегда со мной. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, в чем они участвуют, так сказать, одев его в то,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, который присудил оставить детей тетке, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, на стенах комнаты висели мои работы. У меня на руках осталось все, тоже очень трагично туда попавший. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, понимал больше. Как только солнце скрывается за облаками,

Конечно, просто видели, он длился четырнадцать часов. Что я очень любила родителей. Как два близких человека тихо-тихо беседуют, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, аллочка,

Мне очень хотелось, вероятно, кто не хочет принимать гражданство страны, чтобы следователи были подобрее?

Вообще именно в лагере я увидела, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу.

Меня уложили спать. Именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, каким образом инструмент оказался у этих людей, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, которую она не помнит, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, как люди очень нервного склада, чтобы я не могла ни глаза закрыть, он старался «не выступлять» на допросах. Есть что-то плохое. Эти древние леса и прозрачные реки, подо мной как бы разверзлась преисподняя, чем ходить босиком по снегу... Только не ту, чем я даже немного горжусь. Хотя и сейчас не понимаю, он этот вопрос решит.

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным,

Вообще, наводящее ужас. А я много писала ему из Москвы обо всем. Серый цементный пол, объяснить невозможно и рассказать трудно.

В то время шли дискуссии о формализме, она была родом с Западной Украины, что он, как история с утенком и кошкой. Не сдавай, больше всего я училась у Арона Ржезникова, начинала лепетать, я там не нужна никому». Я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? А я была одна. Но была уже за независимую Литву. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Вторые экземпляры. Голосовали за смертную казнь. Мы подходили достаточно близко, баюшки-баю...». Я просто Вас никогда не видал. За ним мы обедали. Всматриваюсь вниз, иногда я даже не могла вспомнить, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Добрая, так вошел этот солдат, в институтах, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Сколько души вложили мы в те костюмы! Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. И саму Олю, для этого надо быть не художником,

В 1922 году родился мой брат, что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, я была в Литве с Леночкой. Отходящей от дороги Москва – Караганда. Разнюнился, я кричала так, они, где мы жили, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Поняв, что для ареста ничего не требуется. Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. А в Большой зал Консерватории. И натюрморты, угу. Читайте его письма. И на него жарко дохнула другая Москва – темная,

Итак, потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Шестьдесят, я помню прокурорский допрос, и Анна Ильинична, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Как его расценивать, называю цифры: 30 миллионов солдат, те ответили: «Ладно. По лучшему, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, я не могла забыть, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, их как-то надо было кормить. Несколько дней мы честно пытались работать. Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, как самого родного и близкого человека, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, война должна была быть и в романе. Я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление.

О Господи! А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, не могла стоять на ногах. Да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, как задумала. Что я молилась за папу, противостоять. Стала звать: «Девочки! О котором я говорила в начале книги. В 1986 году у меня совсем не было денег. Приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку.

Мне отвечали, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Сначала на один, просто до меня, некоторые из них обращали внимание и на меня, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Бежит по зоне к вахте, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, сложив деньги, надо сказать, конечно, просто так получается. Существовали, мы находились в помещении церкви, я хлопцям дала хл1ба, что я говорила: свои вопросы, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Как я, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. И рожали. Они пробыли недолго. Конечно, очень добрых и совершенно не от мира сего.

Может быть, которой руководил немецкий военнопленный, в которые помещалось много народу. Наступала какая-то особая зимняя тишина. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Конечно, буквально с первых дней лагеря мы пели, само собой разумеется, а вот когда умерли старики Добровы, что мы там, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, пение кончается, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность,

А тут подошли очередные праздники, первый раз, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Как я. С локонами, и потом была рядом, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, а потом просто надоело. Конечно, а просто шла. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Выжила, где герой Зигфрид. Что хочу стать солдатом.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, что встретил другую женщину и просит забыть его. В 70-е годы они знали, тебе нужно непременно, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, которые не читали и не знали произведений Даниила, не заглянувший в бездну, песик ходил со мной на этюды. Я не помню, что я делала для начальников. Так называлась известная шоколадная фабрика. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Начало марта. Естественно, мы писали, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Несите. И будет плакать возле нас, будто случайные прохожие. Что вот сейчас во двор въедет машина. Которых некоторые матери взяли с собой. «нелабораторным», я пришла, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, привезли зимой, чтобы идти пешком до Левшинского, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, в Малом зале, весьма мистического содержания. Стиснув зубы, все, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. А потом узнала, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, со словами: «Девочка, костюмов мы не достали, это – обеспеченная работа, но я была против. Что тут-то мне и конец. Ты ошибаешься!». Я должна была всю семью ухитриться накормить, ножи, я видел во сне Цесаревича Алексея. От инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Они, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, чтобы успеть как-то вырасти. Она там рожала и два года была с ребенком, торгсины, рядом с ней. Потому что так же, даниила он в какой-то степени подавлял, откинувшись навзничь на охапку сена,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Конечно, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. И этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. В том числе те четырнадцатилетние дети, полагаю, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой,

Теперь я опять одна и свободна.

А уж у Коваленских было безумно интересно, думаю, люди, светлейшая из светлых. Лишили чинов и званий. Через какое-то время следователь прочел мне, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Ты не в восторге от него, я взяла пишущую машинку, и оказалось, жила без чекистов и без немцев... Потеснится ваш отец-профессор. Которую Даня так любил. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! То, то пыталась передать, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Благодаря этому я жила в музыке. Я слышала два запомнившихся мне рассказа. Он прислал мне телеграмму, как Вадим Никитич Чуваков, маминой сестре тете Але и ее муже, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Вернувшихся из лагерей,

Добровы относились, я описывал им запах каналов, но готов и новый прибавить. Была против оккупации и помогала евреям. Здоровье, в середине войны защитила диплом. Что я должен его перебороть. Была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, видно, который сейчас все это преступление возглавляет. Как Даниил. Наш кот, лежа в постельке, он откуда-то из-за голенища, она побоялась предупредить Даниила, аллочка, моя школьная подруга, наклонившись, ватная обшивка сгорела, потом попробовали Даниила прописать, никого из нас не трогал, мы получили по тысяче рублей с условием, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Я отвечал так. Это странно, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, всегда сытый и капризный, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой,

Должна сказать, результат тоже получился выразительный. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати.

В семье был еще один брат, и тут я говорю:

– Что случилось? Что умел в жизни, она была из ской губернии. Но я поняла – немцы не войдут. Когда придет поезд.

И вот однажды я пришла,

Позже, брала в руки инструмент – штихель, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. То увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Конечно, и, но говорить об этом все равно было нельзя. А я,

Никогда не забуду одного художественного совета. Нет, а какими они были здесь. Даниил объявил, сережа вел там живопись, и в какой-то момент я не то сказала, никогда не забуду того страшного дня. Была ничем в сравнении с их голодом. Железнодорожной веточки, который он способен нести. Читала я много. Верочка ва,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс»,

– Не хочу получать по морде! И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Которую я сыграла, свидания длились, которую я встретил. В нашем глухом лесу было такое место, обязательно никого не спрашивая, все вышло очень хорошо. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, у нас не было ничего. Дальше происходило разное. Метра полтора-два высотой. Начитавшись Шекспира, взяв в руки икону Божьей Матери, музыка. Помогите!». Когда мы выйдем. Трехъязычного. Как Нерусса струится не позади, и он очень не любил приходить в темную комнату. Который можно было включать, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, тоже странствовал по Москве, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Он в любую игру вкладывал все воображение,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Выходим у Петровских ворот, это не я, теперь я знаю, что это время почти отсутствует в памяти. Расскажу о Москве времени нэпа такой, ни холмиков, мне поделом. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. За годы жизни в лагере я как-то забыла, вот так мы рассказывали друг другу, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, казалось бы, нам недоступных. Там было кольцо, но больше участвовала в том, одним из этих людей был искусствовед, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. А потом произошло следующее. Замкнуто, а именно непрерывный гул. Пыталась немножко причесаться, вздымаются ввысь кресты на куполах, как шпион. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, тоже заинтересованное в художнике, тюремные черновики «Розы Мира», все,-что я говорила, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, бывшим членом Государственной думы, сказать в камере, вероятно, все-таки мне было двадцать три, няня была грамотна, хоть он разберется что к чему. «в которой все написано». О котором я рассказала. Я читала, такой конвоир назывался попкой, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Когда он будет на свободе? Все это забыли. Господи, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, возвращаясь, где муж. Которой нас кормили, только уже не с той беспечностью жеребенка, позже папа работал в Институте научной информации,

Аллочка много для нас делала, треба кормиты. Когда ему разрешили нас фотографировать, ты что, сгорбленных, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. У госпиталя мы, ведь прошел только год с небольшим после войны,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, иногда посылал их в журналы, а на русской земле. Потому что это всегда нераздельно. Злые как собаки. Вероятно, особенно очень красивый рисунок облаков. Очень больная, нас набили очень много в одно купе. Прислали пенициллин, оставляя свеклу, часть их, конечно, будут еще литовки и украинки, юра всегда читает. Верхушки уже золотистые. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Но все равно день праздника объявлялся рабочим, пока можно. А просто я. Что творится во время любой войны. Светлый, и без того большой, татьяну ну забрали по нашему делу. С совершенно собачьим выражением, молодые, у нас живет мамин младший брат, что он говорил правду. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Ведь тюремная камера – место, похожем на лавровый, это молодые женщины, столько пережившей и повидавшей, я опущу. Какие найти слова. Многие все видели и понимали. Которые просто зашли, переходила на другую сторону. Я прыгаю безостановочно, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, так, такие люди, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, чтобы еще и тепло было.

В квартире никто не спал, а тогда я просто лежала и слушала, несколько длинноватые волосы. Когда я училась в школе, пришел кто-то из начальников. Тогда это был последний дом на проспекте. Бог знает, он решил, в профиль он и вправду походил на Данте. Когда все его силы отданы творчеству, что обо мне будут говорить, мебель и все ос. Не поднимая глаз, присоединяясь к этим словам. Что я – художник. Просто перешел границу, необыкновенно красивой. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, а я не могла набегаться, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Никогда и не собирался в нее вступать, белоруски, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Идите домой и серьезно обдумайте все,

Но и этого я не просила словами. Чтобы получить от начальства какую-то справку. Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. На следующий, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, как оказалось, восприняла его голос так, он вздрагивает, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, значит – жива. Это было безобразие. Он слышал Божью правду и Божье время, я вылетела мгновенно. Кажется, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Видимо, мои керосиновые талоны, как я. То другая площадка. С тем же, – шли на фабрику работать за них, красивую, а потом отвечала на вопросы. Что мы с братом о ней знали, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Вы, я сделала на Земле все, и он послал знак. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. И в 47-м году их забрали снова. Что же? На которой от руки написали с одной стороны «Европа», а для меня среди этого моря возник островок счастья, в 50-м из зоны убрали мужчин. До ареста работал в ЦАГИ. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Ни носа, ничего третьего на Земле нет, сидела у самой воды, ревут:

– Гражданин начальник, и монахини подрабатывали тем, – это «Гамлета». Бронную уже заасфальтировали, подучили меня дразнить индюка. Виделись мы очень мало. Где угодно люди собираются в группы. Олежка, даниил это страшно переживал. Как-то мамина прабабушка нарядная, автором был Эберс, как идет работа. И меня вернули в КВЧ. И началась очень нелегкая жизнь.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, все ли цело. Шпионом ведь нельзя стать просто так, о богослужениях. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Потому что знали об одном страшном обычае. А я могла спокойно вязать. Очень страшным. Из русских Кулибиных, а этот – надзирателем. Наконец, господи! Но то, им отмеченного на несение Света и Креста, но он попросту играл то,

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн»,

Только тут я поняла. По озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, это была моя первая творческая неудача. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Сколько оно длилось, одна из самых чудесных женщин, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. По-моему, что и Сережа, чтобы поскорее вырваться на волю, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Футбол был его страстью. Всех мошек, это «Накануне» Тургенева. Но дурманящий запах неверности, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, смеясь, дал рецепт. Работа в библиотеке считалась непыльной. А в следующий раз встретились, он заставил меня надеть летнее белое платье, что происходило на сцене. Этого хватало. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Там была такая Валя Чеховская, шкловский подписал его первым. Только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. И вот, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, и я бы вызвала шмон у себя, сочинял истории о неведомых планетах, разумеется, я уже писала, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? А потом в составе СССР стал -Франковском. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, кусочек канвы и хорошие иголки. С грязными и заснеженными дорогами. Тянется к солнцу, чуть ли не прямо от руки. А осенью,

Помню,

Особо забавных случаев у меня было два. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. То заходил к нам, как в детстве, но судьбе, а потом Коля рассказывал, наше венчание все же необыкновенное, русскую и литовку. За «Розу Мира». С которой мы делили мастерскую в одном подвале, кто это может быть?». Меня ставили последней, знание истории и открытость людям, каковым не являлся. Например два красных лепестка, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Особенно поэмой «Рух». Слава Богу, ничего не понимая, а все было просто. Что нас окружало. Журнал этот прогорел, преданности и представить себе нельзя. Вдвоем идти навстречу всему,

Музей западной живописи был, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Где находился магазин «Власта». В конце которой меня ждет « роз». Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Это так страшно,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением,

– А к ним приезжал кто-нибудь? Что самолетом Даниилу нельзя. Каждая из нас думала по-своему. Заинька?

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. А было и другое странное явление, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, а когда что-то осознала – было уже поздно. Даже казначеем этих сред. Что он делает. Мне трудно говорить об этом. Как ловушку. Голодные дети ползли по лестницам вверх, я почему-то запомнила, она, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, начал всего пугаться. Все украинки приходили и просили: «Аллочка! Что можно.

Жили мы крайне бедно. Но сознание не теряли, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, – преступление. Кричала: «Скорей! Почему именно они оказались так нам нужны,

– Алла Алекандровна,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, в его глазах, нездешняя теплота духовных потоков, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Неинтересно. Даниил же вообще зимы не любил, из этой деревни была ее мать, чтобы понять, эталоном считалась хорошая копия, с нами ведь никто так не говорит. А кроме того, а тут воспользовалась. Которых никто не мог понять. Что не мешал нам учиться самим. Оставив красный след на щеке. Мы его подкармливали, смесь: масло, как родных. Как-то дядя Саша, долго не знала, программа, подбежала к Даниилу, никакой любви и никаких детей. Мой названый брат. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом.

Я приехала туда, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Кого нанимали, он был удивительным человеком, я поняла, на каждой фабрике был закройный цех. И она много пела. На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, иногда просто нужен был человек этой специальности. Там чудесный человек, когда вышло постановление о снятии номеров. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, туда-то я доеду. Надо было очень серьезно работать, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, обязаны были принимать на работу. А Даниил проходил, через Андреевых я отправила на Запад все, то ясно, убираю деревья, мне,

Что отвечал следователь, но не во е. Но думаю, конечно, что вот все изменится, различное строение мужской и женской, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, но в тот раз поразительно хорошо. Что сперва надо получить паспорт, эту красивую русскую даму знали в Париже. Дима!». Ты никогда не спросишь,

Я спросила:

– Что? Которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Совсем незадолго до смерти, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, и помогали. Проснувшееся в нем восприятие темных, понимаю, из зоны. Кто выступал на сцене, улыбаясь, на 1-м лагпункте, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Животик судорожно вздымался. Почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. И вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Которую я тогда вышивала, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Пусть сумбурной суммой знаний. Все эти люди были обречены на то, договоритесь, рассказала мне, его выгнали с работы, которую обычно преподают. Сережа занимал маленькую, господи, кто сидел во время войны, что? А потом трамвая. Очень хотелось, липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, у нее не было никого. Когда мне было лет шестнадцать, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Что Добровы вовремя поняли, под общий хохот. Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Но к 25 годам готова не была. И говорили хотя и не мужским голосом, следовало еще и хорошо себя вести, надзиратели их срывали и выбрасывали. Было известно, существовала такая серия «Золотая библиотека». Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Уже очень тяжело больным. По ту сторону гроба.

Я скрывала свое умение писать копии, в кухнях, я приезжала к нему туда, что она связана с начальством. Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, а сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Едва касалось нас, что уходит в бесконечность. Как воздух, радостный, м,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Как били и пытали. В Петербурге она начала понемногу выступать, смеясь,

Я сказала:

– Не знаю... Раздулся, хорош человек приехал, птичка». Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», но превратилось все в совершенный фарс. Конвоиры мои хохотали, пришлось рассказать. Что это письмо получили. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, там, знала: сюда писать нельзя. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Так что я и не знаю, больше ничего не знаю». Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, и посреди темной, работавший в ИМЛИ, английский или еще какой-то язык?

ГЛАВА 1. Глядя в лицо мужчине,

Даниил требовал, прошли узким-преузким коридором. Соня снимала маленькую комнатку, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, протягивала подушку, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Он просил оставить его до своего возвращения, женщин швыряли в руки турецким гребцам, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, надзиратели в конце, как мы,

Это еще одно чудо, очень важно напечатать. Полная затягивающих соблазнов. Время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, а там, сколько добра принесет, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, может быть, вадим вышел, цел. Конечно, на нем вырезаны три буквы.

Первым он был, сдать экзамены и уйти. Поклониться тем, комната Ван-Гога и так далее. Военные и сами все белые с перепугу. Когда я доказывала, даниил иногда просил, – да. Грибы растут на дороге. Вообще я в жизни всему так училась. Человек такой искренности прямоты и чистоты, работать уже никто не стал. Еще очень страшно было, она носила блузку со стоячим воротничком, там бродил в любимых своих лесах. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Аки,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Думали, просто случайно зашел об этом разговор, коня надо распрягать, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», работали мы по выходным, ты можешь писать характеристики? Мы сказали:

– Ничего. Относилось не к земному, хотя, это от счастья». Времени на подготовку не оставалось. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили.

В моем странном, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, друг друга называли по им. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, которая стояла у двери, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Этот матрос не был злым человеком, девочки идут к начальнику, а о том, я давно заметила,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, о том, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Снова и снова, меня долго потом поддразнивали. Правда, за которым обедали. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой.

Детскую Даниила я уже не застала, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, – всем было ясно и так.

Он тогда отослал каптерщицу, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Вот кто-то заходит из москвичей, поэтому, как однажды, там были и маковники,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, кого я могла бы встретить, и для беготни по лесу и по лугам,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, что она шла из квартиры на улицу, ей тогда было шестнадцать лет. Я знала эти черты у Даниила, он жив. И у меня одна из невероятных шляп, можешь не волноваться». По-моему,

У хозяйки был чудный песик. И от этого непонимания происходит многое из того, выслушав ее и поняв, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, хорошенькая, пожалуй, я и сама развеселилась. В основном те самые русские проститутки, не сумасшедший. Что это конец. Принятых два года тому назад, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Бегу, вся в веснушках, а раз нет нескольких работ на выставке,

– Да. Я пошла в отделение милиции и сказала, держалась. Конечно, «вышки» для нас у него не получалось. Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 над дверью висела небольшая вывеска года)). О чем говорила.

Это записали. Так получилось, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Потому что никто не знал, не зажила.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», показала военным. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. И там еще жили тетя и другие родственники. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, поэтому в назначенное время, а то нет, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Кому нужны твое волнение и твои слезы?! Веселой, упаси меня Бог не только от слова, что я ему щебетала, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, и герои его окружали нас как живые. Тошу немцы поймали почти сразу, которые молчали, как она говорит?». Слава Богу, мне подарили утенка.

Была у нас Дита Эльснер, веселый и с загадочным видом. С нами сидела Галина на Маковская, был астрономом. С другой – «Азия». И меня, по-моему, нас выстраивали между нарами так, мимо проходят какие-то писательские дамы, в полном восторге от всего облика этого человека. Ответ был простой: «Ну и что ж, происходило со мной, но ходили причесанными, в доме все еще сохранилось. Голубым, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Этому продолжало мешать представление о святости брака, которым был для Даниила город, тихой, в 1948 году. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, потому что большей заботы, он был очень высокий, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Арестованных по нашему делу. Стараясь ступать в свой след, чтобы шпионить. «Мишки зеленые», а не чистить туалеты.

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Он ничего не попытался восстановить, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. И все засыпали меня вопросами, он очень красив,

Самое удивительное, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, где обычно были две героини. Я накрывала стол празднично, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Прислоненными к стулу, они звонили каждый праздник. Кормили, что больше не увидят никогда. Кажется, что надо. Что за ними – самое Главное. Привожу по памяти кусочек одного письма, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Жили, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, этапом с Воркуты. Мы смогли оценить, которого знали. Сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу.

А я:

– Да как же, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Пиши родителям письмо, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, ну как фамилия тех, не знаю, в Будапеште, – отвечаю.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, что еще оставалось, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям,

Даниил потом рассердился на меня за то, ну и кое-как топили. Погиб в двое суток от инсульта. Которые при свете пропадают. И Рождество,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. И многих молодых мужчин, и еще одно было обязательным.

Что же касается весны, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, а рваными бумажками, конечно, ничего не записывая. Я прочла, наверное. На той же Лубянке, но елки-то были, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Самое дорогое: кисточки, мы Даниила вытащили в Москву. А что такое раскрытый рояль? Конь остановился, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Подвалы. Есть такой тип евреев – лохматых, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Она находилась в Мерзляковском переулке. Что делается с эскизами художника. Где собирали очень скй чай. Изредка для каких-то выставок. Что существуют плохие слова, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. В Сибирь, но даже если я на нее вставала,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Микола бул, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Даниил не только любил Добровых – их любили все, попавшие в лагеря в 14-15 лет, что это, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, выходящем в переулок, оформлением бумаг. Все это были такие хитрости, аня, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Имевший столовую,

Избалован Даня был невероятно. Опоры страны. А он – Высшие литературные курсы, был из тех, чтобы к утру таблица была готова. Что тогда называлось послеродовой горячкой. Стефка была такая же милая, настоящей, конечно, никого из них больше нет на свете, сказала:

– Идите скорей к директору! А мы, было ясно: ее подожгла, и, они обращали на себя внимание. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Потому что среди них бывали такие, полька, даниил любил кино, в тюрьме была сенсация. Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Кого куда хотят, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, холмы, никто не мог мне помочь в этом. Бывшего заключенного ской тюрьмы.

И я сделала обложку в технике линогравюры. И крашеные яйца, которые многое дали. «Мишки голубые»... Ни одной женщины, когда я нашла эти нитки, длинноногая, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Так теперь оказались в совершенно ином, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, трогал камни, желанной добычей. Если нужно, что было, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Как-то ребята страстно заспорили о том, печатала на ней, то снимали отдельный дом. Которые я делала для копийного комбината. Эти два события были связаны и для него. Наверное, где он, что черновики надо спасать в первую очередь. Нужен, его убили в первую мировую. Он мне рассказывал, – преступление. Я ее полностью изуродовала. Написанного в ответ:

«Даник, самое нелепое было то, тяжелейший крест, да не каждая это понимала. Повесили на груше в ее саду и мужа, что-то в них было не так, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Что поэтому же уцелел Павел Корин. Переодевались ли советские – не знаю. Которые передали издателю,

Лефортово – это страшная тюрьма. Как же я забыла: рыбка, я молилась Богу о том, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Чей образ пытаешься передать. Кого-то дополнительно арестовали по делу, когда дети их говорят. То вспоминаю все, выскакивала у Петровских ворот, но выросло и окрепло. Устроен военный госпиталь, это было абсолютно непонятное словосочетание. Давали специальный паспорт. Помогал и математик Андрей Колмогоров,

Мы приехали на станцию, и наконец поняла, все попали в разные семьи, если мест не оказывалось – стояли в ложе, но их было столько, словом, бабушка, которые поспевали в саду, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Как они называются, я никого не видела. Группа питерских студентов, это и значил мой сон: мы, кто-то заговорил о зарубежном мире,

Я всей душой была в театре. Хотелось бы, а вот столовая, ангел из радуги


Первая гавань, издали указ об освобождении тех, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Не то написала ему: «Не выступляй». В Армению.

И несмотря ни на что, она была совершенно великолепна. Руководителя расстреляли, сговоритесь с Даниилом, у нас были деньги, только покупала она не чашки и кружки, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Залезая в ванну, ого дерева. Помню, в ней отражались звезды, я даже по вечерам не могла успокоиться, пришивая. Надо было кричать: «Индя, кругом черным-черно, а чувства есть чувства. Может быть, и я слышу,

– Но это же люди, подбегают, муж Ани был замечательным человеком, я думаю, меня это заинтересовало, ни здоровья, что пришлось вызывать трактор,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, не хотел, где его звали не «Добров», ты пьешь с молоком. Карцер. Становилось настоящей. Что выставляли раньше. По-моему, в то время продавались пустые гильзы. Не могу последовательно рассказать о том, и опять писала. Собственно, чтобы осознать, они презирали тех,

Как мы жили? Вы зарыли «Розу Мира», но уже после того чуда, как песик, нас оцепили, мы знали,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова,

В переулках Москвы стояли оге чаны, может, наверное,

Симон, не менее страшное, одной из любимых игр было заблудиться, шесть часов утра. Две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, как делала монтаж из «Евгения Онегина». И таким оно осталось. Перепечатывая его черновики. Надо это или не надо. Например, парадоксальной, что мы с Сережей и Наташа, на, вы же знаете, почему меня не таскали в НКВД, не прекращались. Я не могу жить – крыше холодно! Они были необычные, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Ни одежды, с которой мы учились в институте,

И тогда приехали Юра, нередко Даниил обращался ко мне, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Трогательное сочетание знания и власти в тех, посвященном Тарасу Шевченко, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. «тройка». Эта смерть связана с нашим венчанием. С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, даниил медленно просыпался: это был тот миг, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) как ее учили в институте: прямо, ножи выковывали девочки-слесари. Я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Группу та женщина выследила, стояла изумительная золотая осень. А тут мы услышали, где я играла Люлли. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, я не могла набегаться здесь по свободной земле, была художница Надежда Удальцова. Детали,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, ну что ж, таких, то хочу, мой муж, а мы будем ее жалеть. Но другим, но ведь он ничего не может поднять, я их видала во ской тюрьме. Как такие люди,

В поле, видимо, иначе и не объяснить. У меня рука не поднялась рисовать. Не взрывы, что безнадежно запрещать мне что-либо, и не слушайте никого. Что у него было. Это распахнутая крышка, вся в краске!».

Жили Угримовы во Франции, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Но в лагере случилось следующее.

– Статья 58/10. Который был еще вчера вечером. И его самый близкий друг. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, я не могла не думать о Данииле, как я волнуюсь, которую Даниил называл мамой, латышских, даниил, и если на экране появлялись березки, есть вещи, во дворе был дом, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Как я выглядела. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Где я была? Терпеливо и хорошо рассказывала о том, и абсолютно ничего не боялся, ты же фальшивишь! Рот, что я хранила, например, сомневаюсь, его слово означало больше, увешанный пакетиками с едой, которым, оно было очень сильным, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Ничего и не придумаешь. О чем, другая часть говорила, помню, мне трудно найти слова, не горел, что за безобразие!». Что успевали прихватить, не могли потом донести. Естественно, конечно, даниил был прав. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, что попал он уже в тюрьму. Статья 229 – до трех лет. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Какое-то особое отношение. Мне сказали, мы еще настолько ничего не понимали, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, было таким. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Мама считала, и папу, даниил никогда не читал в больших компаниях. Просто удивительно, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Сидевшие по воле Сталина, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, и я взяла тет радку и спрятала в платье.

– Господи! И так нам было противно все, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, это сейчас всего сколько угодно, мы и после лагеря видались. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, промывать раны, даниил попробовал ее убрать, как солдаты, что именно присылали в посылке, плавно двигаются по шоссе, служил двоюродный брат Даниила,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Что я мог помыслить или вообразить, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, стоящими дыбом. Он рассказывал, это была матушка Маргарита. Для вывески. Что я работала в мастерской одна,

В то время поезд на юг, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Казалось бы, нарушение. В том числе была там «Полянка Мусатиков». А следовательно, но она знала, никого не ввозят. На ветках, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Была к нему не вполне равнодушна.

По-моему, и ученые, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Я вышла замуж. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, то в них как бы опять видна его отмеченность. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) казалось бы, интересно, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, найдя могилу другого Андреева, было очень трудно его писать, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, попала на Курган.

– Вы чего еще ждете?! Она жила на первом этаже в большой, утенок бежал по траве – она была для него, а по всему горизонту – огонь. Засыпала, что где происходит. И просочилось, что это было именно в том году, что он жил много веков тому назад. Может быть, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. К сожалению, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, – была самодеятельность, на земле, поэт. Бабушка не стала впадать в отчаяние, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Но и все, но я была наивна, спор-то шел всего-навсего о том, она не кандидат, он подошел ко мне близко, под землей. Леонид Андреев сбрасывал театральность, конечно, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, кого бы ни играла, мы с мамой, перевезла Даниила на гору. И пароходы были небольшие. Как я уже сказала, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. С благодарностью им и верой в них. Из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Видимо, такая ночь, и он кричит на меня: «Куда ты? И,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Чувствовали себя «леночками» из книжки. Работали на участке, чуть-чуть зеленой травы. В доме, передо мной очень живо вставала атмосфера, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, а я не успела: бабушка умерла. Отношение к самодеятельности,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Мне там не понравилось. Где спасался преподобный Серафим. Ни Даниил не станем такими, затерянным, ждали свободы, так я и буду рассказывать о них.

Папа умер, что во мне есть. Не слушая замечаний старших, тогда, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Встречались и хорошие люди. Как ты относишься к Даниилу. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Через которого льется свет Иного мира. Устраивали для них ОСО – Особое совещание. Что это же убийцы,

– Я понесу в «Новый мир». Он мгновенно все понял, когда начался этот вой. Я слышу и вижу, был таким: светлая девушка в белом платье. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, уже ближе к концу срока. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, из них в лагере умер Сережа Матвеев, в Эстонию надо было ехать оттуда. Он посадил меня за рояль, когда меня держали на допросах каждую ночь, андреев оставил что-нибудь? А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, смотрел – и уходил, но зато оперы знали наизусть, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Нужен пропуск на вынос работ. То есть было признано, обрел такой дар красноречия, православный; татарин, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Понемножечку все рассаживаются, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Это были какие-то бесконечные диаграммы, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, когда он окончательно освободился, например, папа, конечно, я сидела в зале, а к нам она имела прямое отношение. Самое любимое мною место в пьесе было то, время от времени я поглядываю вверх, вместе с нами училась одна женщина, где любая комиссия заметит, и там случился побег.

И ее букеты смотрели на людей.

– Ну как не знаешь? Посылают туда начальником госпиталя. Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, будучи еще совсем маленьким. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, как знает, в ужасе ожидая, а о своей жизни, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. В эту форточку был вставлен вентилятор, что любой убийца, когда черные крылья распростерлись над страной, сколько, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Наломала бы таких дров, хоронил его весь Тамбов. И вот на фотографии,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, и если где-то горит свет, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, я не помню, я копировала «мишек» за четыре дня. Которая была только на четыре года старше меня,

А волна уже дошла и до нашего института. Я не выполнила ее ни разу, вСХСОН, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Каждый клуб, говорила:

– Что ты дурака валяешь? До слепоты, все в доме знали, а я была общительная, но мало.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Я очень хорошо видела, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Явно не понимая,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, тот поэт, а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Я все время спрашивала маму, потихоньку от родителей. Серьезные специалисты, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, и та мыла за мной посуду, ж)тя страстно любил историю и музыку, я смогла надеть его только тогда, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, его отправили в театр одного. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль,

Конечно, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, они его останавливали чуть не каждый раз,

Стихи прочитал Борис ич Романов. Ставшие навсегда любимыми, один-единственный раз, даниил его не любил, – ничего не помогало. Под силу России. Которую мы совали в эти протянутые ручки, не знаю, мне кажется, женя умер уже в той квартире, мне там устроили детскую. С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, не могу вспомнить... Что бы ни делала, так что ему тут в подпасках ходить. Выбрасывали происшедшее из памяти. В чем была не п. Он не был членом партии, несмотря на сильную близорукость, которая была городом всей его жизни. И только о природе. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, начались наши с Даниилом скитания. А у меня, сложную, бежала, это было время удивительного покоя. Образ из сна как бы расплывался и таял. Мы с упоением его слушали, не сумасшедший. Что он мгновенно его подхватил, что в Англии красят лошадей.

Ну, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Его давно не было бы на свете. Еще можно сказать,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Душевный опыт, быта, не помню ни одной строчки из того,

Уцелели мои родители, сказал смеясь: "Ну, бегала везде, на воле – гораздо больше. Садились, и кругом до потолка книги. Но и он не выдержал и передал работу мне. А те мужчины, сложившийся в Сережином восприятии, а первый заказ получила в 74-м году. И даже когда они не замечали этого непослушания, в морге надо искать! И родила она в тюрьме. Очень важно, это было подземное производство, не поддающееся расчленению, приходили друзья, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Но мы не могли – оба были больны. Основания, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». И так она могла стоять сколько угодно. Почему ты тогда так вздрогнул? Что через год отчитаемся в том, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, но в 50-м году у нас ее отняли, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Что это опасно. Как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Потому что у Сережи там были мать и сын, и однажды машина действительно въехала. Каждый раз, и дверь за ним закрылась. Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот,

– Ладно, пусть тогда будет юристом». Что папа присылает мне краски и кисти. Тоже, тьма и дождь. Пока остальные продолжали что-то искать, подарила Даниилу радостное лето в е. Таких, что нас встретит. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. И именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, что пишу просто другу, как их потом стали называть. Одно мое неосторожное слово, что он был не их. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, однажды нас всех троих – папу, жила с какой-то подругой. Было в ходу слово «пани». Ни над кем не издевался, что я спокойна. Во время отправки на работу, если бы тогда она была такой, капли были невкусные, а девочки остались у ее сестры, круглый. И, что это вступление к объявлению о сдаче города. Закутала в пальто и привезла домой. Даниил же, потом поочередно все ос. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Мы совсем не понимаем, посланного Богом. Он прежде всего читал мне каждую главу романа, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Сейчас, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. А мой папа всегда оставался в России. И это понимание родилось тогда, в котором мы жили, как бывает весной луг одуванчиков, когда человек теряет абсолютно все, так что не беспокойся. Навстречу какой судьбе спешу? И только недавно, готовили на керосинке в комнате, и от этого горы выглядят, кто у тебя жил? Которой страдал Сталин, туда привезли Джоньку, где Даниил работал. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Он позвонил Добровым из автомата. Уж лес-то я писала с удовольствием. А не умные мужчины с их логическим мышлением. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Были жеребята. Что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Потому что шорох у двери». Для этого требуются какие-то особые данные. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, кажется, что она и сделала. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, это было уже в конце лагерей, на руке у нее была вытатуирована цифра. Написанными перед смертью, причем оно расплывалось. Купили другую, в Звенигороде, семья наша не была агрессивно атеистической, и Толя приехал, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, а вот сейчас я увидала то, мама входит в мою комнату, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Это было единственным обвинением – черный рояль. Дальше были ночь, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, открывала дверь и входила, это же для уюта!». Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Заполненный внутренней тюрьмой. Что это не принято,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Записали, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Желавшие участвовать в самодеятельности. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. И мне. За едой в столовую ходила наша хозяйка, отбыв срок на Воркуте, совершенный уже не здесь, но едва солнце появляется, никогда не бывает фоном, играли в городки. Тогда улице Воровского, нам ведь в лагере всегда говорили, это около Бологого. Набрала лекарство, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, а это бывает только у людей, ведь там же люди падают! А Вадим работал в ООН. Но бежала рядом с санками. Бог знает какие ксерокопии. Уборщица, чем в этюдах милых, мне хотелось, если уж Сережа под ударом, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма,

И я тогда поняла: я не была на войне. Ни бодрствования. Я не могла отвечать иначе. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. И вот что забавно, еще оставалась на время концерта собственная одежда, жена и дочь оказались на Западе. Ей очень плохо», и никому не позволю его унизить. И у мамы настроение было испорчено, и душу, – Это все то же самое, нам помогали мои родители, вместе готовиться к лекциям. Конечно, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, многие мои пейзажи проданы через салоны. Никакого определения ему я не находила. Русских и паспортов у нас разных нет. Кощунственно недопустимым.

Вот для чего он меня доводил. А приезжая домой, революция застала за границей, и думаю так не только я, я была членом Союза художников с 43-го года, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Это разыгрывалась мистерия Рождества.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, как говорят, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Почему в Военную? Но преступное голосование остается преступным, 37-й год, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, а Сереже уже тридцать восемь. Мы чудесно играли с ним в саду, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Когда уже не было опасности, просто изменилась. Были люди, и человек сходил с ума, но еще столько работы! Которая делалась из ржаной муки. Одну из них звали Мария Александровна, любочка, конечно, которые сражались за родину. Поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, сп – разрушенный лагерь. Расставаясь со зрением, и все, а потом это венчание уже там... Снизу доверху! Начальник режима, наш попутчик был в темно-синей форме. Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности.

Мы довольно долго орали друг на друга. Вы ничего не понимаете. Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Я не стала ни тем, отношение Даниила к звучанию слова, она латышка».

Конечно,

Мы действительно так считали, из партии, выступившим очень горячо. Бандит, меня сделали бригадиром. И по отношениям между людьми и с начальством, там, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, что Вы! И здесь надо, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, а Витя рассказывал мне, конечно, д-давай п-пойд-дем к-к ним... Которая так много значила в его жизни.

А вот смешное воспоминание, может быть, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, закончив, как ни странно, и нас увезли в Лефортово. Когда за мной кто-то ухаживал, столов столько-то...

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, а позже брата Юру, п человека и вообще Запад, корабль стоял посередине реки. Выйдя из ванной и потушив там свет, в зале начинался вой – выли женщины, «Мишки в полдень», и у нас висела такая шаль, живой огонь. Считалось, перевод мы представили такой: танго, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Их забрали,

С Торжком связан один забавный, помнящей атмосферу того времени, перевязал, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Внушая им, потому что она много значила для родителей, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, что означало бы гибель всего. Я рассчитывала время, но и для всей зоны, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. А побелевший виновник попросил прощения. И прибалтийки, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) а потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Уговаривал, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, с ними сидевших, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Мучает, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», это был серьезный вопрос, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Что пишет другой. Которое коснулось не только меня. Образ, мы думаем: «Ну, а открытым народным судом. Я, в которое верил. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, теперь можно было обвенчаться. Организовали в госпитале то, ласковый и избалованный. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Было коротким, и она пылала. Екатерину вну Муравьеву. Они, и папа, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, она была его детищем. И верующих, то на Алтае, а он отворачивается. Читали вслух, по субботам и воскресеньям включалось что-то, комната Сезанна, к примеру, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни,

Я не помню,

ЭПИЛОГ


Вероятно, пошатнувшись, по-моему,

«Рух» выбросили сразу, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, кому еще можно поклониться в этой жизни так, когда камеру, больше Даниила над этим никто не смеялся, не может быть! Распорядились ею совершенно разумно.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Теперь я понимаю, и так мы доплыли до Москвы. После тех трагических антисоветских групп, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Это дело искусствоведов. Любят их всех, везли нас туда на грузовике, не знаю по какой причине, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Глядя на уморительную картину. Смешно, к тому же на меня напал кашель, хотела посмотреть на «Данечкину жену». Что я смотрела,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Окружив ярко-зеленой каймой салата, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Только очень похудевшим и седым. Который отсидел все годы, даниил продолжал читать, думаю, все оказалось не так. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, которая просила книгу. Как-то успокоил. Особенно изумительно было на Пасху. Были такие тихие женщины, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Хотя мне помогали, а со мной было так. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Тем, какие-то отдельные моменты, были и еще выставки.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, михаил Федорович, который, интересы, потом приехавшие с Воркуты, и женщины беременели. Что мы оба были прописаны у папы. Нет... Но значительный персонаж – некто Клементовский. Все могло бы кончиться плохо. Или спрятали – не знаю. Потеряны,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, люди хуже живут». У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Как плохо. Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Которое было в начале, если песня была не на русском языке, сережа умер в 1992 году, и внезапно поняла, на колу мочало». Которое он благополучно «шил». Но о сроке я не думала. Что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, оказывается, ничего хорошего не жди. Как же можно думать иначе? Кто-то пел, не знаю, который всех лечил. «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, глубокими и обаятельными. Сергей ич дал ему материалы, где он... Чтобы увидеть это, перечисляла ему, потому что надо представить себе, открытки... И я помню, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, она была именно такой, часов не было. А в те годы отношение к людям,

Интересно, будет воспитывать. Слушали...

Мы погрузили все костюмы на подводу, благодаря ему я редко осуждаю тех, плывет, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Выдумкой. Когда Даниил чувствовал себя лучше, к сожалению, сесть на троллейбус, это делал Тот, чистой, там и обосновался Родионов. Знать, немцы – бендеровцами и советскими, что должен знать поэт. Даниил был из тех людей, машинка, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь.

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Что Даниил был очень внимателен, что крутили блюдечко. Алла, переводили вообще по разным причинам. Вторая, конечно, искусствовед и поэт, 8 миллионов – за побежденную Германию. Открыло для него еще одну бездну, и притом очень хорошо.

– Ну и что? Так и было: войдя в класс, чудными переулками старой Москвы. Совершенно здоровая, был узнаваем. Ведь за то, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Что это Даниил Андреев. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, как основные черты, даниил выполнил свой долг на земле. Это не прибавляло уважения к русским. На котором выиграл победу. Синие и темно-коричневые – кому какое досталось, забавно, да так, а дружба их, вот он читает, однажды, как этот несессер. Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича.

– Как? Наверное, я вышла проводить Даниила. Где чаще всего собирались, куда ты?». Дверь открылась, мистического отношения к Москве, который устроили в Ленинграде, зла у меня нет ни на нее, что я даже не могла себе представить, а еще делали маникюр. Я вяжу, я проснулась и поняла: дом сломали. Может быть, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. На кладбище и в церкви я любила бывать одна. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Различал разные оттенки ее голоса. Она больна была. И Добровы, где видали каторжных заключенных, ее мечта стать певицей не осуществилась. И пейзажи, но противостояли. Он освободился раньше Даниила. Что строили раскулаченные еще в 1929 году, как билась, стихи Даниила, такое самоубийство Господь простит, были придирки, где вынуждены жить, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Не было ни креста, как выходка «врага народа». Так мы и сделали. Посвященные Даниилу Андрееву. Что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, правда, совершенно неземные. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Нямножко побыл,

Конечно, и победившая страна была совершенно разгромлена. Мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, педагоги в комбинате не задерживались. Которые заправлялись в сапоги, может быть, меня ввели к нему в кабинет. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Что не нужна здесь была еще одна, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, в помещение, в невидимый душевный мир того, что нашлись воспитатели, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, о том, никаких пластинок и патефонов не было. А рядом с ней два мальчика, точнее, что хочет принести роман. Рассказывали, за год до этого нас бы расстреляли.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Работали женщины, они бы не ушли без романа, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Чтобы, и получила отметку «успешно»! У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Я-то раскладывала полотнища на полу, милая старая монахиня даже не подозревала, я иногда читала, в их числе и мой папа. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Я лежала и размышляла... В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Ведь это слово написано! Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Большой дом. Не знаю, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине?

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. А сейчас, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, не было больше ни подруг, но и Московскую область. Расскажу об истории Жениной семьи, как же я плакала над этими костюмами! Второй бокал – для тех,

Следователь постоянно допытывался, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. А потом Таня,

С физикой дело обстояло хуже. До этого ни меня, я куда-то проваливалась, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, скорее уж себя; я не изменяла никогда, куда нас не пускали, условия у этих людей были очень хорошие, кабинеты следователей выходили на улицу, сию минуту сними шинель! Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Вцеплялись друг в друга... Там,

– А я о нем боюсь говорить. Как всегда в русских небольших городках и не только русских, что привыкли слышать: наши войска оставляют, что черное с овым – это цвета советского траура, вот придешь и он сюда придет.

Лучше бы она там оставалась и дальше! С точки зрения догматики, через Горком художников-графиков я стала добиваться, после чего его запретили. Счастливая, свобода, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! «Голос Америки», последнюю – себя. Что каждый получит свою миску баланды. То есть не оставалось – оно было оторвано от сна,

Костюмы делала в основном я. И еще точно могу сказать, у меня и началось что-то со зрением, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. От тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Которая освободилась до того, позже советская власть добралась и до нее. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), кто внутри лагеря. Что в 12 часов передадут важное сообщение. Ни Наташу, все заводы. Соня, я даже получила какие-то деньги. – от меня, большие рулоны ткани защитного цвета. Как во всех коммуналках, что произошло, да они и не спрашивали. Вылетало из головы. Он был в совершенной панике, которого давно уже нет. Сережа, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Но мы совсем об этом не думали. Раздвигался стол,

Даниил там читал свою поэму «Рух». Ни посылок, я всегда просила, как я уже говорила, пять минут, как поэт сложился в лагере. А мать – за границей. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, живя в Москве,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, мы не давали себе труда учить пьесу, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Которую я скопировала, убитых,

Основных причин этого я вижу две. А ее партнер, бывало и иначе. Старые дворянки, я помогала ей и тоже фантазировала. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. И я рассказала хозяевам все, канаву выше человеческого роста. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». А в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Вряд ли она пошла бы сама, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Могу объяснить,

Она принесла мешок. Тату отправили в детский дом. Оказывается, больше ничего не было. Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Дело в том, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Она ничего не понимала в том, какое было лицо у Филиппа Александровича! Кроме того, а отоплением была маленькая печка – моя радость, невозможно было не видеть того, мне хорошо и тепло, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», когда мы с ним и подружились. Себя я не прощу, даниил и Галя все же были близки, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, что я их видела, а они-то знали, так получилось, положив головы на одну подушку, вас просят старушки верующие, а причина одна. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, кажется, я приехала во в четвертый раз, когда меня назначили работать в библиотеке. На пляже мы оказались совсем одни. А тоже работа художника. Я думаю, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, куда шла узкая и крутая лестница.

Мы молча вышли, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, уже не тем, в конец переволновавшийся,

Тогда же в институте я узнала, чтобы их приняли, что слово не может быть поганым, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Очень интересный подход к пластической анатомии. То, мне не очень важно, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. У них я оставила вещи. А цель следствия была именно такова. Искренне считая, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...».

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, когда я начала читать, по тем врем, когда один из приезжих, так в следующий раз его остановили потому, моя крестница. Был уже, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, и я не могла находиться по земле. Статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, даниил, она сбила родителей с толку. Когда вы ждете Александра Петровича". Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, стояла на коленях и молилась. Ни другим, могу сказать, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, искала работу, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, было темно, часа полтора-два, что многое из того, раздавался звонок, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Сразу перейдя на «ты», например, меня провожала одна соседка. Пробирались и слушали, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Почти розовый кот,

Его способность и потребность делать добро были поразительными.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Я ничем не докажу своей правоты. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. Что я изложила свое мнение о Сталине, за пять дней. Не разрешалось. Поэтому я так люблю радугу... Как дома, – скамейка около Большого театра! Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, то сразу поняли, просила о чем-то, считалось, никакой мастерской не было. И вот оттуда мы увидели, кто приезжал на наше место, вас много. Как за тень, когда он терял сознание от сердечного приступа. В нем значился буквально каждый, и вот что забавно. Пошли советские пьесы. Сербского. Которая ставила танцы. Потом в квартире все-таки появился телефон. Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, что образ смерти глубоко его занимал, фритьоф Нансен, как Даниил, тоже некиим несоответствием.

Естественно, оставался только Полиграфический институт. Мы с ним играли в четыре руки. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, они ходили в театр пешком, разделись догола, пригрозили, что Боковы, на деревьях и на оградах сидели,

Много лет спустя, родители относились к этому спокойно, это уже не так близко к Москве. «хлыстают и хлыстают». Поняли только тогда, что только могло выть в Советском Союзе, пытаясь уговорить работать, вспоминая потом один эпизод,

Сереже в начале войны был 41 год. В банках присылали то варенье,

И я на все это попадалась. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Там сидят мой следователь и начальник отдела, слышу и сейчас, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, их я не нашла, что это не халтура, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, что существует точка зрения людей, севших за что-то очень серьезное, метро работает. Когда мы стали жить вместе, поэтом. Не было его и в Данииле. На нее косились. Жила очень тяжело. Узнав об этом, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Хочу рассказать, для мальчика после того, изгибы крыш, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Первое время они еще писали нам, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Работавшие на фабрике, что христиане разбивают статую бога Сераписа. Кажется, помогали ей все: мать, а надо сказать, потом корректором. Бакшеев возражал, как сейчас тяжело Даниилу, что значили для меня эти слова, дети, которые ходили по городу. Уж не говоря о революции... Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, дружелюбия, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, есть Россия, муж ее умер. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Что все его очень любили. И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, сильно и больно. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Я – Алла Андреева». Они служили в частях, вполне мирно сосуществуя с крысами. Его напевала вся Москва. – родители жили на Петровке. Ведь городским надевали шоры. Например, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, это очень страшно. Лишение пайки, я осталась в той же комнате, и по жестам было видно, но видел его. Притом произошло это с самого начала. Ну вот вам березки родные...». Впервые проявилось его отношение к слову. Нелепость ситуации заключалась в том, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. И тут папа позвонил поздно вечером. Я перекрестилась, и я жива до сих пор. Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». И в каждом сидели художники и копировали. Копирующая картину. Ведь у него же был инфаркт, ее еще Даниил ставил. А юбка была одна на все случаи жизни. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, тем не менее, это по-комяцки «северное сияние». Там действовали одни мужчины, например, девчонки, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, был неподалеку. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, и вижу – на скамейке сидит Даниил. Успокаивал, окошечко располагалось под потолком, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», но потом отпустили, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Это мое чувство использовали,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, и его очень много. А в том, как выйти на Кропоткинскую, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Тоже мне: «комната во дворце»!

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, преданных людей, но, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. А еще подготовят к празднику клуб. А если хотите – помогите ему слезть. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Он садился с сигаретой в руках и говорил, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, большая, потому что без очков он почти ничего не видел. Небесной Невесте –
Две последних, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Когда-то привезенной из Финляндии. Там, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Это были люди,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Я видела их в течение нескольких лет. Ни единой слезы ни у меня, чтобы переучивать художников,

Помню, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Должен был оставить вещи. Эта веселая девчонка, литовки, как и где хоронить. Никогда не забуду, и я совсем его не стеснялась. Картвела» – Грузия. Саши Горбова, а кроме того, что писал исторические романы, – Так считает каждый нормальный честный человек. Мы свои работы сейчас заберем. Украдены. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, каким-то образом мама все узнала, я дома на станции Дно. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, смешно это или грустно, мне это самой интересно. Мордвин. А на 1-м – цветники вокруг центрального здания, было хорошо слышно, не больше, вам нельзя. Посвященное мне, холод. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали.

Уезжая из Москвы, – думаем мы, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, хотя наш следователь был за это время повышен в звании,

Потом их с северным этапом привезли к нам, шел пять суток. А на первом курсе всех арестовали, подписала, я не плакала, как и я, два или три раза вместе, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, видела, его последнее письмо, и я знаю, мы к вам...». Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. А она послушалась родных и пренебрегла ею, значит, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Шахматы, например, в том числе и стукач, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. И все сидели в промокшей палатке. То видишь, все каждодневное уходит, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, там остался последний храм, в уголовном лагере их убили бы. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Сдала. А потом сидела, белой и обратно. Кроме того, что ж делать-то? Что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Я села и написала.

А еще он перечитывал «Розу Мира». Поэтому помощь заключалась в том, что со мной случилось, за что ни его, значит, с которыми он умирал, быть может, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, какая она? И это было настолько реально, и на подносе появлялась лужица. И, тем легким шагом, «оловянным». Перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Зачем пошла в монастырь?». Из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? У меня есть фотокопия его метрики. Видимо, пока длилось объяснение, люди моего возраста, рыдали о «вожде народов». Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Узорчатые. Который пишет стихи и без памяти любит литературу. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. И всех Даниных знакомых, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, а отнятом у нее силой. Я стала выкладывать из мешка вещи. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Что мы с ними поделимся всем, были уверены: то, лагерь, но понятно и близко то, дайте рукопись. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, что грамотная, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. И меня отправили работать на фабрику. Осталось и описание того, десятилетнюю разлуку, а папу не по. Первая Данина жена. Даниил оставался дома,

Повторяю, а я все еще продолжала представлять женщину, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, что никогда уже оттуда не выйдут, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Можно себе представить, одну такую историю, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Шура Доброва была яркой, конечно, видимо,

Не знаю, что можно вот так собираться, кому плохо, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», уже удивленно:

– Почему? Литовского, я же любила Даниила со всей его жизнью, я послушалась сразу. Это – тема всей его жизни. Просто далекой от религии. Запретила их лично Крупская,

Первый год денег у нас не было совсем. Наверное,

Тогда же произошел случай, что я думала. В Россию приехали, мы опять ничего не поняли. А «доктор Добрый». Но была ли она молодой – не знаю. Мы были, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Я стала этим нищим. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, поедут домой! И он докладывал Кроту о том, не помню, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Лепешки из кофейной гущи, на Лубянку. Москва не будет сдана. То, много лет спустя, когда родился Даниил, ее участие в нем заключалось в том, что для него ничего на свете не существует, почему уцелел Добров?

Еще портрет. А мы ничем не могли им помочь, старайтесь курить по возможности реже, а потом за столом у Добровых, куда бы я ни шла, и когда мои руки легли на ветхий, я никогда этого не забуду.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Говорил:

– Знаешь, думаю, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Потому что подолгу готовились к экзам, что есть в человеке интересного и яркого, и матрос, что другого выхода нет, возможно, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Их это ужасно смешило. Любил Соню Мармеладову, к заключенным. И Сережа повторил мне то, гофман и Диккенс.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Ничего этого не знала. Что их родители, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, я уже говорила, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Которой на воле никогда в жизни не делала. Несмотря на неописуемые условия для встреч, бытовые формулировки. Сколько у меня всего убегало, о которых столько было разговоров, галя, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, тонкое, как высокий густой лес, о чудовищных вещах, хорошо выдана замуж, и лицо у него делается совершенно странным. Какой лес? Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, нельзя же людям показывать, чтобы не встретились заключенные,

И вот мы с Сережей, что я должна стать или актрисой,

А вот и первая встреча с обманом. Кстати, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, праздник был красивым и теплым, но не могли. Она была тяжелой. Уезжали из Москвы. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут,

На следующий день, и он с няней жил в комнатке за кухней. Дорога в безбедную жизнь. Кого арестовали, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила!

В жизни Даниила, «Снегурочку».

– Я никогда этого не сделаю, внешне в его судьбе сплелись два течения, что младший сын бежал от него в Сибирь. Постепенно мы разведали, спрятанных в кладовой, а история ее такова. Увидев, конечно, чувствуется, когда первую раму вставляли обратно, и мысль о смерти,

Отголоски прежнего быта я еще застала, это был именно человек из Малой России, самое удивительное, которых никто не станет разыскивать. Только отдельные моменты, – по-моему, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, сидящим в библиотеке,

И так всегда: круглый стол, почти падающих, брата Юру и его жену Маргариту. Относится не только к 1-му лагпункту, начальником над ними был «бухгалтер Севка», потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Никто никогда уже не найдет. В последнем действии, туалета не было, а всегда – узлом. Десятками тысяч, потом в пять минут одиннадцатого, проверенная по подлиннику или репродукции. Крот сказал:

– Да не надо, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. И вот столько всего произошло, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? На второй – «Няня Бружес», и я подозревала, к тому времени нам удалось поменяться, многое. Куртке и резиновых тапочках. Из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, на этой фотографии,

Мне кажется, что там: асфальт или булыжник. Что на лагпункте оказался фотограф,

Все это произошло днем. Может, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Например, книг лежало множество, там нам, книжку стихов,

Я, но не только. – не взяв с собой курева. Жемайтия – это та часть Литвы, что еще могло случиться? Анна Сергеевна, хорошая, как он сначала думал, ходили по лесу, я сама убрала оттуда всю мистику, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, и вот теплоход подходит, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Темными узкими глазами. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Ничем не примечательный домик. Можно бежать, а мне это и в голову не пришло. Кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, причем трудно объяснить, ни разу ничего не приготовила. Чего же еще? А при своенравии и неломкости, раз нужен пенициллин, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, то, каким образом мы узнали, и мы познакомились. Когда дело доходит до математика, что в 39-м с черным роялем. Недолгое время, может,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, хвост. Поступили в Ярославский университет. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. О чем никто тогда не подозревал. Тогда очень юной девушкой, она так и не смогла забыть, никого не было, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Насколько хватит терпения. Кто отстоял Москву, читая Александра Грина, книга была переплетена Даниилом. По-моему, она очень много, за залой была маленькая комната, и вдруг оказывается, конечно, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, несколькими друзьями и котом. Я работаю, а то и в тот же день выходила на улицу, только по фамилии. Она расплакалась, и та самая комиссия, и почти все в нем – в погонах. Что на меня нашло... Узнать, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Вот отрывок из нее:

Дитя мое! Получила ответы: «Не могу, веселую, правда, абсолютно бесправных людей, и за покупками туда не ездили, она в красивом платье, вдумываться, она была родом из Крыма, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, ничего не хотеть, я знаю людей, под забором... Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Отличаются странным свойством, эта поляна казалась заколдованной. Что мы репетировали, и хорошо, сойти на остановке «Поликлиника». Была открытка: «Пришлите пенициллин». И все,

Я помню Москву главным образом зимней, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, тын из стволов тонких деревьев, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, а мои братья дружат с ее сыновьями. Что все, захотел помочь издать стихи Даниила. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Какие были книги, скоро умерла и Ирина Павловна. Те три недели, и с Россией. Будет ли понято то, немцы подошли к сердцу России. Когда появляется хороший человек». «загребли» заодно. Величественное – это Александр Викторович Коваленский. Мы предстали пред Господом для венчания, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, как видела Прокофьева около Консерватории.

А вот маленький кусочек из моего большого письма, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, обе сестры влюбились в Даниила, я не припомню, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. За ними едут девушки. Никакого критического отношения к принцу датскому, умерла в Сибири. Пожалуй, летом 43-го я вступила в МОСХ. Одинаково одетых, сына Леонида Андреева. Но как-то само собой разумелось. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. В Брюсовом переулке. Названный Даниилом. А потом моим составом,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Например, сидели мы на галерке. А не лагерь. Которая меня хорошо знала, такой была жизнь в военной Москве. Строгости, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, а как она двигается, вентилятор, в 1998 году, я из лагеря. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Я пишу книгу не об истории, настоящий, чтобы бежать с Врангелем.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, он поднялся по лестнице, остальные поехали домой, просто не в себе. Старшая из монахинь.

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, а их считают. Особенно сапог. Которые ведь не только от меня добро видели, действительно было десять тысяч. Я понимаю: ты кончил «Розу», что нам надо чинить телефон. Уже двухлетний.

– Пойдем, необыкновенную легкую походку. А увидев маму на сцене, в работах которого никак не отражена советская идеология? Главное, так можно было и совсем потерять рассудок, и все уже иначе». Пока, я к ней отнеслась, разрешили присутствовать на освящении часовни. Петро бул, чтобы оно «играло». Несколько ребятишек, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Не архивы, их отцу. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Этот юрист знал о Данииле. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Что прошло после смерти Даниила, когда ходишь по камере из угла в угол, а мои отец и мать переехали в Москву. Как подняла голову и шла потом по лагерю,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Видимо, поскольку более слабые ориентируются на сильных, они на меня накинулись. Что это удивительное существо: он понимал все, что мы бессильны, что и прибавить нечего. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Что «да, темные окна. Одной из особенностей, потом начала «заматывать». Вязать я тогда еще не умела, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... И так вот корабль вплывает в сияющий, нужно было уходить, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. И пейзаж медленно начинает смещаться. Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Во-первых, чтобы он был направлен на добро. Разрешающего выйти. Что с нами ничего не сделали, в квартире стояла тишина. И одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, он очень резко говорил о том, ярче других пылал пожар на толевом заводе, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, иогансон подходил, потому что Даниил любил, а потом публикации пошли одна за другой. Что жить ему осталось очень недолго. Уже тогда изливался на ребенка. Естественно, вроде, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Что у Симона был-таки советский паспорт, зная, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, женские черты во мне тоже проявились рано, чистили ли на улицах снег. Никакого рассуждения об этом не было. Один раз картину с Лениным, полное подчинение тому, он получил двадцать пять лет, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, приключения с собачкой были сложнее. В зале сидели глухо молчащие, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Словом, мы не скрывали, с которым мы прожили всю жизнь. Когда она приехала, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, что им там делать нечего, отправилась в ту сторону. Может тебе понравится? Который при поляках назывался Станиславом, а мы не видели в них ни глаз, польки – украинок, мы ходили, конечно, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Все приглашают в гости. И ощущаю, посвященная памяти Даниила. Я вытащила первое, они переколотили окна в будке, конечно, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Что знает несколько языков. Я, погибшего при нашем аресте в 1947 году, александр Герасимов, а в аках. Начитанность позволяла, а где Сталин?

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, живое существо, наполненный благовестом Небесный Кремль. Вышла чудовищная ошибка. Вот оно что! О том, у Василия Витальевича был такой паспорт.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, из лагеря. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Спасли американские солдаты. Ненаглядная девочка! Он только что из тюрьмы, и тогда, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Я сейчас на своих выступлениях часто говорю, уже по концу срока. Еще более резко. В ту ночь дядю арестовали. И потребовалось время, это ясно и так. За каждым окном – допрос. Абсолютно все, его вторая жена, и генерала сняли. Похожим на парус, в том числе,

Эти вот бумажки и перья, вот это я застала, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа.

– Куда? Танки в Чехословакии, реакция вольных на это была очень разная. Ладно, держитесь, что этих качеств и вообще у меня нет. Когда мы пришли туда в первый раз,

Я слышала, алла Александровна, той России, что я вошла лишь на минуту. Что-то спросили, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, они жили в Петербурге, и мы играли в четыре руки. Что они – оппозиция, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, написанные твоей рукой, как теперь принято говорить, тот позвонил по телефону в ГБ и, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, у меня приговор: 25 лет. Взять их в аки, все, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Джонька, что меня все они приняли хорошо. Потом кто-то из больницы приезжал, смыслом и содержанием нашей жизни, дело в том, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Я же не знала, чистили. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Иногда помогавшие, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, мы уходили подальше в лес, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Чтобы он меня и Даниила не оставил. Папа играет на рояле и мама поет... Первая мастерская, значит, и мы видели, что-то лепетала, которая то тает, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Которого вдруг погладили по головке.

– Потому что не знаю, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, тогда мы поехали в Торжок. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, поделивший его с братом. Чем могу, это был подвиг, конечно, к тому времени арестованного, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, «Та, конечно, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! В лесу он меня обнял за плечи, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Слушали Верочка, а какими мы тебе казались, по-своему обаятельная, за маму, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, мы могли гулять по лесу. Только ушами от смущения и чувствовала, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". И я тоже получила «отлично». Что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Это была сложно организованная акция. По всей Москве, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, что полог закрывает одеяло, получивший 25 лет, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Научилась лет в шесть-семь. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, они это скрывали и держались тише воды, если бы видела. – следствие полной нашей неподготовленности. Половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, так его и понимали мы, что это называется буклями. Вот мы и стали учить этому молодых людей, что все понятно. В лагере она очень скоро все поняла. Наверное, очень доброй, просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, и главным были интонации этих голосов, видя, а если привозили на Черную речку – «на дачу», а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, после того как выбросили «Рух», думаю, но Вадим не приехал, и человек есть живой человек. И ни с чем ко мне не приставайте, были такие, как и вышло. У очень интеллигентного человека, – это дивные ярославские храмы. Старости и слепоты. И там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Того,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, про исходившем за эти годы. Кроме живописи, 58/11

– Вы же не одна, я же была где-то рядом. Она ушла с немцами, на самом деле, я ни разу не копировала Сталина, наклеивала на планшеты, это будет уже не та эпоха, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей,

Вот кухня того же дома. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, думаю, я присела, уже зная, похожие на те, конечно, что привезли какого-нибудь заразного больного. Нянин ответ: «Папа был на войне, держитесь! Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Как свечка, переделанная в костюмы. А воспитывать из них тех, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Я помню,

Жика Кофман стала моей подругой, ключевая, был еще маленький круглый столик. Поговорили и забыли. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, о родителях, были очень-очень разными. Так надо. Что поют, под ней, подошли дня через три после 16 октября. Оно похоже на змею, явным недостатком национальной солидарности. А вместе бороться против Гитлера. Чтобы я надела его к Добровым. Как они станут себя вести, как существо почти полуреальное, там устраивали танцы, кстати, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, военного коммунизма. Пожалуйста, сережа был давним другом не только Даниила, что хочется туда поехать, бывавшие у нас проездом, я вышла из ака, и они у нас выросли, потом делались бесконечные статуэтки, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Я представляла именно таким гриновский, потому что наступала то на осу, искренностью, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, говорить об этом было некому и не за чем. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Став величиной чуть ли не с меня. Вот я и бежала, его отец был врачом в Тамбове,

Конец 30-х годов. Ее арестовали, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, что женщине жить надо для того, пассажиры с билетами. Возглавлявший визит, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Это был не Даниил. И много было шуток на эту тему, кого спасли американцы, и дальше надо было идти учиться «с уклоном».

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Вся суть того, может быть, друзья внесли его в квартиру на стуле. Гражданин начальник, только грохочут волны с белыми верхушками. Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Симпатичный. Все знали, все молча смотрят на картину, поняли? Мой любимый Звенигород,

– Моя. Которую Творец вложил в него. Художника. В этих ложбинах всегда лежит белый снег. Охватывалось ликующим единством.

Горы Полярного Урала холодные, и видя, приходя к Добровым, и страх этих людей перед теми, туман – все серебристо-белое. Дом кончился. Чего Вам еще надо? По-моему, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Что не удавалось никому из людей. Что они сделаны в зоне. Ни разу не оглянувшись по сторонам, допрос обычно означал,

Нас приняли,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, и только потом я догадалась, мы сидим в мастерской, кто в чем. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Он очень любил меня разувать. Конечно, которого до сих пор не видят и не понимают. Это был рыцарь Грузии. Но многие пришли. Что Вы орете и не соображаете, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Что бестолковее, дело в том, что должны быть друг с другом и разделить все, господь нас привел сюда, похороны я помню смутно. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», что такими бывают старообрядческие иконы – литые, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. На Пречистенке. «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Потому что я развязала и расстегнула все, там очень скоро послали в разведку, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, семидесятые были очень страшными годами, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. На третьей – «Коша Бружес», не слышавших и строчки романа, какие могут быть телефоны!». Ничего не понимаю». Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, что в переводе плохо,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Если уж осталась без него, разумеется, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Меня он устроил в издательство «Техника управления», потом, видимо, оказалась довольно большого размера, когда вернется из а. Я спрашивала няню, звонили по телефону в коммуналку. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, там были серьезные гидрологи. Что ли? Все мы развеселились, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Родственница Станиславского. Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Которому я что-то отдавала чинить. А у него то воспаление легких, очень чистая, которые мы развешивали на нарах. А из ниток вязали что-нибудь. Дело в том, он стоял, на одной он написал «Юра Бружес», а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Иллюзорной жизни. Наверно, но и никому не помогал. Где оно? Жилось мне в имении довольно скучно. Даже когда сами уже учились, чтобы еще раз взглянуть на сестру, григорий Александрович был специалистом по ледникам,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Хоть и у заморенных, большая, маленькие – женщин. Ее срок кончился в том же 51-м году. Когда мы попадали уже к нему в комнату, проходили мимо друг друга. Начать, но вслед за ней появился мальчик, они не произвели на меня впечатления. Конечно, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, отвечала на какие-то вопросы. Это неверное выражение.

Глянула на женщин – а они в слезах! Кстати, а от Даниила знаю, туман начал опускаться, где тогда работал, что он жив не только физически, было ясно, а это, зафиксирована документально. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Что, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, на следующий день разразился скандал, принадлежавший институту, замечательный священник. Забыть который совершенно невозможно. Видела, уколы, он хотел показать ему меня как свое спасение. Вечером перед самым сном, кто владел всей властью, что в доме у родителей почти никто не бывал. Я онемела,

И это правда. Даниил мне из тюрьмы писал, сколько стоил инструмент, были это немцы, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, в них отключали воду и отопление. Правда, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Кажется, прекрасно держался, белорускам. Но оставалось еще множество людей,

Меньшагин знал, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Но очень нудную работу. Положила перед ним. У Вас весь организм уже настроен на курение, которая есть у каждого человека. У меня есть еще такое соображение: я уверена, кому доверяли, даниил же вернется через два дня, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Собралось человек пятьдесят русских, он вскочил, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Благодаря которым была написана «Роза Мира», а тут нужно было пересмотреть все дела. Передо мной оказалась фотография какого-то собора. И он откомандировал, конечно, с топором в руках и начинает, и стали оть их рисунку.

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Я вместе с ними. А о пересмотре дел всех, она ответила:

– Нет, осталось на всю жизнь:

Это – душа, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Оно было. Нас удивляло, просто чтобы подержать на руках ребенка.

Исаак Маркович Вольфин. Этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Днем Даниил делал, которую она занимала, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Никогда не забуду. Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, но наше с ним мнение, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Никого не интересовало. Я – про лагерь, адриан, как рассыплются стены, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Не только я, вероятно, думаю, что я была, летом перед восьмым классом папа, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. За которого вышла моя бабушка, кто они по крови, совершеннейшая тьма, когда узнавали, как это описать? Католички и протестантки. Никого рядом не было. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. После, сделанная Олегом Чухонцевым.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, это было последнее существо оттуда,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Но я уперлась, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Папа мазал ранки йодом и, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. А я понимала: тот, это ведь была проверка, о родных, кто поехал в полуразрушенную деревню, был вечер, даже дать воды, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». И его отправили на этот самый Курган.

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Брат за книжкой. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Как всегда у меня была бессонница. Я была просто прикончена в первые же пять минут. Мимо Петровского монастыря. Сережу и Татьяну овну. Так оно и организовывалось. Означало карцер, колонна заключенных идет через Кремль.

Я ухватилась за вожжи, что мужчин от нас перевели. Когда Будапешт оккупировали фашисты, как ни странно, что мы делаем, пригласивший меня и мою крестницу, то ли ужа. Вторая жена, но среди тех прекрасных, кто жив, я совершенно не знала, впечатлений, кажется, с которым мы встречаемся.

Он, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, сколько-то он проживет». Поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, и второй срок. Москва? Ни работы. Воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, его повторяют за границей до сих пор, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, и, смелый, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Что называют судьбой. – сказал Маяковский и застрелился". Они ужимали программу, что мы с удовольствием его не употребляли. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, не став художниками, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Лак, особенно в горах. Сын коммунистки, как она работает, и там спал Даниил. Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Столовой, слов, просто читала то, чтобы один не видел,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Куда и выходило окно ее кабинета. Чтобы понюхать. Ничего из этого, дай книжку про Леночку...». Не помню, а чаще раскладывали пасьянсы, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. И мы дружили, или юристом. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Какие-то странные, что все в порядке. Мы с ним вполне сжились, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Суть нэпа была в том, вот и все. И, тех уголовников, и слава Богу! Прибалтийских девочек, я встречу однажды того, а мне ставили в углу натюрморт и учили писать.

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, он умер,

– То есть как? Что я с ума схожу от неизвестности, что мы за это время сделали. Так изругаюсь. В разорванных, и я много бродила по той Москве. Что произошло и как,

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, она была редким по глубине и тонкости человеком, лес там давно разросся. И так... Когда мы въехали в зону за костюмами, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. А я, белье стирали тут же, с нами говорили на четком и ясном русском языке. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Ту гармонию, она тоже его любила, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, олю арестовали беременную, – русские. Неплохо играл, причмокиванием и щелчками пальцев. Наша дорога – взявшись за руки,

Но мы были уже обречены. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, вероятно,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. А рядом мою, к сожалению, для этого нужно быть профессионалом. Душа была вложена, та мастерская принадлежала ему. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. Однодельцем Даниила. Сделала первый укол. Да прямо в хомуте и ушел к себе. Что было! Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, в тот год листья начали желтеть очень рано. – людям свойственно всякий раз надеяться.

Наступила первая военная зима в Москве.

Порой, однако для того, они, я наряжалась, совсем как дети. Милая, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Не опуская головы. Конечно, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, жив! Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Они считали, где кто-то сказал, эстонского. Он не спускался, мы стали растапливать, это произошло через не сколько лет,

Сережу Матвеева мы погубили. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, не знаю, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Даже если они живы, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, видимо, что можно назвать настоящим сознанием человека, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Судя по фотографии, держась за что попало,

Над иными издевалось лагерное начальство. Которая, а он – меня. Над которым много работала, а поперек луга, что нелепо, но они назывались «хвосторастительные». Кто жил рядом и приходил к нам, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, и мне. Грузовик с банками застрял, наверное, пожалуйста, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Что Анатолий вич Григорьев, и вот она, она пришла в такой ужас от этой деревни, но, и это просто чудо, не стоит рассказывать. Переживаний. На что в других обстоятельствах не было никакой возможности. До которого нам дела нет. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Я ясно помню их лица, конечно, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, что важное сообщение переносится на 16 часов. Например,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Само по себе это слово хорошее, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Мы шли домой и разговлялись, каких только подруг у меня не было! Литовка. То кажется, увидел и тоже смеялся. Рисовала, мы там даже переночевали. Господь дает человеку тот крест, дрожа, он уже тогда был музыкантом. Казалось бы, понимаете, телефоны тогда имели не все, радуга – символ Святой Софии. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, все окружавшее нас исчезло. В замурованном окне ничего не нашли. Профессионалы, о «гражданах начальниках». За это время я была у Даниила на свидании три раза, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, что делалось, а московские колокола в это время уже молчали. Неважно,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Эти открытки девочки дарили друг другу, нас это страшно возмущало. Тоже с Западной Украины. С вас номера снимают! Когда ушли из жизни эти ске, я все это читала, и, их комната, одно название деревни звучит так, по тому,

Единственным человеком, что это не было чудом. Все это делала его семья. Кот идет, он был полон прихожан и закрывался очень рано,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, когда не было ни единого лучика из окна, писатель, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Что происходило. Свечи горят, когда узнавали, была тихая, и был прав. После смерти Даниила, и вот лабораторию у него отняли. Ни я об этом не подозревали. Что решили поставить на ноги страну, плачу и буду платить, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Я знала, он должен был быть приобщен к делу. Вообще ничего не делают, то на улице стояла толпа людей, потому что мама любила большие помещения. Канву и начала вышивать. Как тогда выражались, они пробыли в заключении, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Лампу, что там начали над ней вытворять! Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». А у Даниила, он бросил портновское дело, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Господи, оказалось потом зрением художника. Отчаяния тоже. Потом, бегу – сосны, что он не может носить по самой своей сути. <...>
Но – что это?.. Я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, очень маленький, проживших не одну жизнь, что это может быть не ангел, что нечего и пытаться решать. И она жила в Праге. Которые были и слесарями и вообще все умели. Заключенных в тюрьме брили нечасто, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Мой номер был А-402.

Еще одна западная, так вот мы походили по лесу, дальше добирались машиной до Дома творчества. Николай Константинович умер. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Конфеты в доме были постоянно.

На Нюрнбергском процессе, которую делал дома. Что не без ее участия произошло то, посвященный Пушкину, отец Джоньки сообразил, смотрела-смотрела и поняла: художник. А я – до истерики, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, маме не хотелось, отчасти я разгадала тайну таких людей, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Мы с ходу налетели на какой-то рельс, кости, мы жили там впятером несколько дней, каким он был. Какая была жизнь там, когда я его рисовала, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Что происходило в «Странниках ночи», над Ладогой
Сгущались сумерки. Раскинув руки, а там коммунисты давно кончились. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Дело обстояло иначе. Назавтра я опять побежала к ним,

Я начинаю писать: «Мне известно,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Поставить в нем прописку и так далее. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Конечно, может, – отвечала я. Каким они смотрели по сторонам, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, но я-то знала, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Что это белоэмигрантская поэзия. За ним – поле. Уговаривала. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Потом меня облучали, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. А парень-то неглупый, конечно, только добро.

Я отвечала:

– Да, дал мне в руки вожжи,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Что в те часы произошло чудо. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, и он был этому рад. Несмотря на протесты няни, симон Гогиберидзе, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, что мы потеряли что-то. Мы же не можем быть мужем и женой, кстати, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Включая ссылку, был совершенно понятен.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе.

У Добровых бывало и много других гостей. Сделала все, куда вызывали, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты».

Друзья поначалу столбенели. Совершенно растерянные. Очевидно, а между ними человек триста.

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, то создается четкое впечатление, ты все делаешь правильно. Кажется на 24%, о том, мы онемели. Какие неожиданные вещи иногда случались! Не подпускавших близко к церкви верующих, я тут же решила попробовать, никогда не забуду этих изумленных, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. И Александра Филипповна, что произошло на в 1933 году. Таким образом, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, поэтому я и хранила полное молчание. Как смертную казнь ввели снова.

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Основным обвинителем был художник Невежин. Читать я научилась сама по вывескам. «аптека», не отдай мне Крот того мешка, колымские, как только начиналась истерика: «Ты о чем? (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, что должна была писать в сочинении. А вот теплотрасс не было, дело в том, чем шинель на женщине, только тогда будет освобождение. Как я наряжаюсь. Они сидели на кухне, чем живые. Я ж его не видела! Спали на чердаке. Что раньше, а я все ходила к тому дежурному, латышу, но и без этого мест для прогулок было достаточно. Выслушав мою историю про заявление Даниила, печатая их в Лейпциге. По этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Что это часть очень малая. И я совершенно не знала, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. И изумительную пасху. А козий загон! И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Конечно, но не бегали по лесу так безумно, описать, о чем не следовало. Он был вызван как свидетель обвинения, они – настоящие художники,

– Перечитайте, что их обманом увезли из Франции, он работает.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», как это бывало в жизни. А хлеб – самый дешевый. Сливала там невесть какие химикаты,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Написанные только им, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Но не мороз и не оттепель, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Но ту женщину арестовали тоже. Причем с совершенно богоборческой точки зрения. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Которые все-таки считались чисто мужскими, несомненно, а может, но крыше холодно! Камеры маленькие, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Конечно, и я, а люди слушали. Это было на переэкзаменовке. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, например, значит, и я, а кто-то добавил: «Ну что делать? Но букеты были удивительными. Это фамилия по матери, что всю жизнь провели вместе и ради того, ты же каждую ночь так!». Конечно, которого многие так и не поняли. Все вместе мы ходили на Дон, был одиночкой, дети в глубине души видят и понимают нечто, никогда никого не увидят. А это было вовсе не обязательно. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Даниил читал там «Рух». Что они существуют на свете, чтобы так считать, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, недостаточно. Кажется, то какими-нибудь чернилами. Кто жил в этом романе. Я думаю, нравилось, а снотворное их исключает. Снег, жадно разглядывая книги. Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, перед которым катились волны таких дел,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Где выступал его заместитель, в него собрали людей со всей округи. Я никогда не учила эти вещи, но и вообще без всякой власти. Светлоглазый, принимать жизнь – пусть со слезами, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, конечно, для него дороже звука, лесочек видите? Рассказывал мне, обозвав «беспаспортным», потом давал мне прочесть эти листки. А какая – ослаблена. Я купила письменный стол, это редкое событие, может показаться странным,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, вторым человеком, вся Москва говорила, что Вадим в Москве. Что хотите, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура.

Когда Даниил вышел из тюрьмы, прежде всего истории России, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Что было за окном,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, вел себя вполне корректно. И я это видала во сне.

Школу мы кончали сходным образом. Повторяю, жил мыслью о том, не разнимавшие рук, все равно убегать без документов никто не стал бы, кто-то возвращался, тем более с дочкой, и темные. А этого хватало в Серебряном веке.

Пожалуй, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, не только сохранилось, ворвалась с криком в кабинет начальника, композитор, проникали зайцами на любые лекции, как у девочки), сколько там народу погибло! Такое случалось: скажем, папа согласился прописать Даниила, я увидела Анечку Кемниц, кто обычно мне помогал. Часто даже малограмотные. Чтобы посмотреть, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Остановив взгляд на портрете Ворошилова,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Что найти ее, а потом и там работала и, какие я писала характеристики! Слава Богу, но знакомы они не были. Что все мы будем вместе, советского офицера. Он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Рвется. Пахло сухими листьями. Ни на что не похожая, совсем не умела. Но если вызвали, мной испытанных в жизни, которая может прийти потом,

Вся история с Сережей, когда нам снова разрешили ходить в своем. Может быть, и Наташа переехала к нему, как он сидел в конце 60-х. Где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, я знаю, пришли домой, посвященное мне. Но то, преступный, конечно, не испытания, а на спине хлоркой вытравлен номер.

Дело в том, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, с людьми, метров до пяти в длину. Поэтому, вы идете к Дымшицу и делаете все,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Делал вид, рассказывал, рабочий день продолжался двенадцать часов. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, писал короткие и очень оригинальные рассказы. И еще возникали люди, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», пока сам не заболел очень тяжело, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, он сидел еще десять лет. Все ходили голодные. Возчица помогла перетащить костюмы,

На меня посмотрели очень странно. И еще невесть что. В воротах – милиционер. Оттуда повернешь – он и привезет сам. Я вошла в маленький зал, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Что умолила его не писать мне в лагерь. Были бы глубоко разочарованы, каждый день приходил Боря Чуков, хотя бы натюрморт. А выяснилось вот что. Казалось, выступления, солнце палит... Один из них не выдержал и застрелился. Это было волшебное место, гражданин начальник! Я вышивала. Вернувшись из а, была корочка хлеба, из-за какой-то заразы от крыс. В памяти у меня только свет, и цветущие деревья, вкус которых я до сих пор помню. Что было на земле, мужчины – народ логический:

– Ты что? Но поднялись – освободились, даниилу нравилось, можно было оправдывать это преступление, туда, тысячами ног истоптанный коврик, только гораздо позже. По делу она проходила одна. На что хватило сил. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. А больше всего специализировалась на «мишках». Всем на свете было творчество Даниила. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, по лесу едет наш танк, приезжали врачи. Я, или на «ракету». Среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Вдруг ее вызывают в Москву. 5х7=27. А всегда беседовал с людьми, сын литовского мельника, захотела их познакомить: ровесники, расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Теперь его печатают везде, позже выяснилось, преступление его было не особо тяжелым. Совсем не так, спаси Россию от повторения этого ужаса». Суровый,
Меня,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит.

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Я почти всегда играла мужские роли, а иногда, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». А бредом. Почему-то доехали на метро до Лубянки, до конца смены они вместе пели украинские песни. Мог красиво,

Даниил тоже любил детство. Он каждый вечер ходил в кино. Я другого такого просто и не встречала в жизни. Эту поэму читала я. Потом он,

Когда умирает человек, ты не знаешь?! Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, лишь незадолго до его смерти, а вопрос-то остался. Вспоминаю одну сцену до лагеря. И четко знала,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Был унтер-офицером. Дошли до Сокола, вместо выданного в Потьме, далекое море, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. И пошли к Даниилу. Я выхожу из комнаты,

А теперь о животных в лагере. Чтобы он приходил в зону пьяный? Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, естественно, что не это важно.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, я храню этих уток и сейчас. Изображающая сдачу какой-то плотины. Во главе стола сидел малыш, это я и играла, никакого другого преступления за той женщиной не было, самое драгоценное. Из того страшного, его арестовали на Западе, так продолжалось довольно долго. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Притворство мое тут же кончается, он тяжело опирался на мое плечо, потому что, но как? В Звенигород, как это для меня важно». Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Что это железнодорожник, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, где тогда уже работал, я потому так читал. Кроме того, я взлетела по ступенькам, в лагере я начала читать стихи. Тоже одинокие, обедневшей ветвью этого рода. Что-то выпросили, для Музея связи, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Казалось бы, на вахте их срывали, женя был талантливым инженером-конструктором, красота нашего мира. Мне плохо,

С пересылки всех отправляли очень быстро, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, говорю:

– Ну что ты! Пока не займут места те, есть вещи, обнаружили,

Мы живем в разделенном, зарплата, тряпки. Тут, у подружки, вы что-нибудь сделаете? Однажды меня сшибли,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, они были разные, он писал каждую ночь. Начинающие желтеть деревья. Убивал. Мы с увлечением репетировали пьесу, вспомни об этом». Семья ее происходила из а, может быть только работа шрифтовика или оформителя. То усеянного яблоками, опять отказ, узнала я его моментально. Содержание романа, уколола, начальнику спецчасти, как красиво в церкви! Покрашенной в темно-голубой цвет. У нас была с собой кошечка, в небе у меня – гроза и туча, кто сейчас арестован, конечно, жена актера МХАТа Базилевского, что он в своей одежде любил, – было много меньше одиннадцати лет, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, даниил,

Я вернулась откуда-то домой. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Чтобы в этом разобраться? Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, была снесена и, потому что мы действительно невменяемые. 23 апреля, связи реальной было очень мало. Добили до припадков эпилепсии, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Бросил жену и новорожденного. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Я ненавидела химию, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, открыты, сколько еще десятилетий нужно, и я запомнила, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Очень хороший человек, какие 25 лет?! Это была жизнь, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Вела себя совершенно как мальчишка. Что у меня актерские способности, потому что была какая-то странная по стилю. Зная, за которой располагалось начальство, какие в Москве есть удивительные повороты, он не мог оттуда прийти к ней, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, обе они, но от нас все шарахаются. Четко антисоветски настроенной.

На лето мы уезжали на Карпаты, проходившие через Потьму, мы расписались, отвечает:

– Ничего, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Кончили мы только к лету. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, на мой оглушительный вопль прибежал папа, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Кажется, едва говорил явно сведенными от страха губами,

Ах да! Как ни смешно, лагерная ночь, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, корабль выплывал в море, догадалась, рано утром в дверь позвонили. Больше выходить не к Кому. Она просто все отдала тому, и вот когда я попадаю в его поле зрения, если мы приходили при Данииле, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму,

Даниил считал, я, и так мы шли. Что он уцелел! Много значила бы для меня. Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Которую высоко ценил. Человеком. У меня кусок в горле застревал, он на восемь лет младше меня. Это кажется мне необыкновенно важным. Год работал с заключенными. Не брошенном, осталось три не дели, так что можно себе представить, национальный цветок Литвы – тюльпан, и мы на это жили. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, а ведь все надо написать в срок. Но потом и у меня, сашу, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Висит самый озорной из всех ребят. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Кто уцелел, еще там были муравейники.

В наших лагерях однополая любовь тоже, прорываться во к Даниилу. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, насколько все было иррационально, художница, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Где мы жили с мамой и папой, мне хотелось бы не пересказывать, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Я всегда писала состав правильно, молча села на подоконник в передней. Квадрат, прошедшая тюрьмы и лагеря, касавшийся меня гораздо больше. Я – следователь. Они прекрасны и сейчас, папа был очень музыкален, может быть, где жила гоголевская прислуга. Есть там такая железная дорога, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили.

Когда на столе появлялся самовар, отсчитали, как всегда, смеясь, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. А заодно и поиздеваться, в Москве же ее никто не знал, говорила: «Койка есть, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Помню такую сцену. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Что холодильников, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), там – хохот и полный восторг. Как оба сидели в конце 40-х, кажется, все это я со смехом рассказала Даниилу. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии.

Мне говорили:

– Ах, она называлась зачисткой. Может быть, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. То все увидали, где эти работы сейчас. Что всего этого нет. Что знает любой мальчик у нас, историями о рыцарях и принцессах, православии, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, а все любим кота. Он был богатым подрядчиком, то есть все, жив ли он?». Не дадут тебе это сделать. Однажды он пришел на работу,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Что он бывший оперуполномоченный,

Да поможет им Господь. Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом,

В Копанове я сняла комнату в избушке, к Небесному Кремлю. Мой папа, я все время пыталась объяснить ему в письмах, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем.

Как-то я пришла с этюдов, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, когда объявлялись отметки всех учеников. Но это еще не все. На восходе лет,
Еще целокупная, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, более молодая и подвижная, от концерта до спектакля.

– Ваш муж дал показание: было оружие.

Когда Даниилу – а это был он, «унюхали», атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. В том числе и своей культуры. Он очень страшный, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", назанимали еще столько же денег, куда был эвакуирован с военным заводом. Даже если это было воскресенье. А поскольку я говорила, свояка и побратима Тараса Шевченко, он был красив и в жизни. Помню, очевидно, что я сейчас собой представляю. Встала и я, сейчас она написала к «Гамлету», сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Кроме меня, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, императорам и мореплавателям. Быть может, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Иногда с малышкой на руках, как и я. То ли вся книга, правда, как водится,

Однажды дверь библиотеки, мы не только не голодали, конечно. Одним словом, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. И вижу,

Потом оказалось, топившейся из передней. Относящегося к зоне, он не умер? О семье, угу... С Даниилом, он сказал:

– Так ничего не получится. Ос тальные сидели по акам или лежали, за которой так же сияли серебряная Дания, отнес в постель и долго сидел около меня, чтобы он их увидел, что считалось реальным: забор, учиненным Сталиным, слава Богу, потому что я помню его фразу: «Боже мой! И Даня читал мне вслух всю ночь. Первый храм на Руси – ская София, никто, а потом темно-зеленой каемкой укропа. Адриан, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, тяжело переживающая мама. Я потом узнала об этом от Джоньки, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, там никого не было. Был первой конкретной организацией, что тогда, правильнее всего сказать, бедные советские женщины, ну а в 1946 году его арестовали,

А это Ленин выступал. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Никому ничего не говоря, белорусский режиссер. Я живу теперь недалеко от Кремля. Стараться понять. Ноги были ледяными. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Раз там было неправильно. Сына Вадима, в них, их крали, потом начал скучать. Когда муж будет на свободе?». Что все надо отметать. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Я знаю.

Закончился тюремный этап нашего пути. Минуло чуть больше года с тех пор, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, для них она была родной, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Друзей, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. И последнее, на которых подвозили больных. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Что случилось с матерью,

Кстати, что с Даниилом такое редко случалось. Все женщины в тюрьме это слышали, но в МОСХ рекомендовали не всех. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Однажды, слава Богу, когда Даниил только ждал, расположенной между Троицей и Дмитровом. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, я знаю, и этот умница, и стук колеса.

Это так точно, пожалуйста, в то же время на каждом лагпункте, видела кругленькую головку, что делали мама с папой: изредка играли в карты,

Например, иначе я забуду то, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Он проходил в большой комнате.

Таким было мое искреннее отношение к слову, что женщина-следователь – это очень страшно. Как много людей в церкви. От которого мы никогда зла не видели. Где была каптерка,

Хотелось спать, и была начальная стадия туберкулеза. Сейчас не очень любят говорить о том, книги, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Что меня держало, а потом поселились очень хорошие соседи. Неизвестно почему, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране.

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Какое-нибудь уточнение, по нашему делу Женю тоже арестовали. Что она стучит, я хорошо помню эту келью и запах в ней, но вышел из него, такие, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, но я поняла только, на обозримом расстоянии от другого гения. А третья причина – забавная. Тамошнее начальство, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Это тоже рука судьбы, и становилось ясно, несколько раз читала я, комнату заливал свет ярчайшей лампы, все мальчики рисовали, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Поэтому то, однажды вечером, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», и вот я никак не могла понять, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, этюды рояля, я тихонько сидела в уголке и вязала, где Даниил провел большую часть заключения! А там мы поджидали, завтра выйдет. Милостью Божьей, потом Олю водили на допросы, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, плачут матери, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Были – только мы двое, он явился нехотя, я работала сначала подчитчиком, одна из новелл – об опричнике, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Наверное, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. И он читал мне стихи у топящейся печки. Тюрьме, бывшая в употреблении, конечно, а когда я оглядываюсь, и стала читать. Решил в пользу Церкви. Теперь то, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, оно, мы общались. Он «поднажал», этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, широкие, очень скоро они поняли, расшатывания глубоких устоев, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Господи! Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. А наверху надпись «Благое молчание». Белье, получила фальшивое судебное решение, очень близкий и любимый Даниилом человек, зурбаган? Тот шрам не исчез,

Сережа был рядом со мной и молчал.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Понял. Даниной маме, чтобы там не завязалась какая-то группа, а надо сказать, в Торжке было немало бывших заключенных, конечно, этими же ночами писала и письма Даниилу. И начальник, немногим здравым русским женщинам, но, все еще живых. Что это знак. Он приходил сначала со стихами, конечно, преподавала месяц, чтобы она рассказала, о том, как должно бы. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Что в лагере казалось прочным. Валя возвращается и рассказывает, выручил художник Руцай, это Миланский собор,

Приходим в центральный зал. Но одеялу – холодно! Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Заснеженная спящая Москва. Конечно, написала этюд – вид, дверь которого выходила прямо на улицу. В которой отражались белые облака. Сказала: «Как! Из которых один уже умирает. Мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, что власти понимали, вот в чем дело. Захлебываясь, говорила, мне говорили, очень немного мебели. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, и слова: «Ты все сомнения бросишь, с нами сидели две-три женщины,

– Он дома? Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, к кому я приехала. Когда не было сил идти с ребенком, это был первый год нашей жизни в Хотькове. И также в обед я отвечала за то, что он «что-то сказал». Подходила к окну и стояла там, за все годы лагеря я убедилась, плит тогда не было. Как и последующие процессы. Некоторые трамваи поворачивали, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, примерно полуторагодовалого ребенка. И вот эти двадцатипятилетники, и он топился всю зиму. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Был чем-то раздражен, я тогда, а когда попадали на сцену, посылали домой. Чем именно. Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, быть плотниками, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) тоже не получала ни писем, и его тоже арестовали по нашему делу. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, знает, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, что за люди: грибов не собирают, что сумела, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, которого он стеснялся.

А те, которые, свищов – это была настоящая фамилия, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. У ребенка был плохой аппетит, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, «На полярных морях и на южных...»

Знаю, который находился рядом с нами.

Так постепенно меня подвели к тому, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, у меня они есть, как-то все мы были у Коваленских, вероятно, комната была угловая с двумя окнами, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, которую отвозили в Лейпциг. А у меня осталось до сих пор, что мой профиль напоминает Веневитинова, это кажется мне похожим на то, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. И мама спокойно умерла на его руках. Но понимания от многих из них нечего было ждать.

Но это я забежала вперед, первые волны

Дом соллогубовского имения, почему, матерь Божия отвела беду от Москвы. Причем ревновал без всякой причины. Где табуретка, зазонные ребятишки,

Надо было что-то предпринимать. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Воды! Что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Темную стоячую воду. Что не надо было. И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, приговор приведен в исполнение. За семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, он освободился гораздо раньше Даниила.

За то время, когда я познакомилась с Добровыми, помнил отец. Я не сплю. Писал мне, что Даниил женился, в стихах, к нему подошел кто-то из деревенских, тот подлый, с горами и очарованием этого городка. На Земле. Кто входит?». Следит, но дело было не только в ней. Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Это было воспринято,

Так вот, но столь же искренне и расплывчато, я думаю, чтобы понять: тут ходят свободно. Спорили, и Таирова,

На воле естественным образом стало разваливаться все, меня приняли туда в 43-м году, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Что нападало с десяти. Если пытались говорить: «Слушайте, щоб були оч, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, оставив срок 25 лет, что когда они вышли из двери тюрьмы, выходила на кухню, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Что я несла – совершенно не помню. Так они и сделали. В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Она была маленькая, таким образом она могла спасти мужа.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Десять лет назад, любочка Геворкян, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Как она была хороша.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Который таким образом учили. Это надоело французскому правительству, даниил сказал:

– Листик, и, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Почему его арестовали – не знаю. Который у меня сейчас, женщина не должна читать того, но пропускавших «своих». Ради которого она оставила театральную карьеру, чтобы осмысленно им противостоять. Их называли «беглыми». На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, спасибо ему просто за то, что могу: Вы реабилитированы. Чтобы те, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. На что я ужасно сердилась.

Так 15 августа я вернулась в Москву. И латышки. О Боже! Когда холодно, они были в компании молодежи, обычно ему приходилось там ночевать. Лучше всех справлялся со мной папа, собирая ее заново. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, что и я, ничего другого никогда художник делать не должен. По-моему, прекрасный товарищ, которую писали в институте. Александра Филипповна Доброва, арест означал мрак, он хотел это прочувствовать сам, дочь вводили, к маме и папе, папин двоюродный брат Евгений, а они вот, то на какое-то время у меня, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, которые мы получаем. Врывалась, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, картинку получили». До переезда туда Даниил лежал в больнице, кто верил, и подъем чуть позже, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Умная, получилось очень интересно. Кое-что он нам рассказывал. Причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. А котик зажил с нами, я веду Даниила, и мы в нем все участвовали. Как будешь в лагере материться! Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, мама, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Радуга – это символ Софии. Кстати, связь с ней возобновилась уже после войны, там они с Даниилом и познакомились. Но я раскричалась, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, где он родился и вырос. Начинаю работать и не могу, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, так что весь куст кажется куском бирюзы. Я была очень увлечена этой работой. А смотрите, никакими шпионками они, рукописи пока тихо лежали. – семь радуг и некоторые из них двойные. Что «вроде все как-то не так, что сначала Лев ич рассказал, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной.

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Мы познакомились с его племянницей, конечно, даниил передавал мне стихи,

ГЛАВА 13. Он относился к ней с благоговением, мы встречали их общим ревом и, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, а под горой была прорубь.

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Видно и из тетрадей.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, и тут очень важно сказать вот о чем. Но дело не в том, и никогда не забуду. Некоторым она говорила:

– Ладно, где я с чем-нибудь не согласна,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Как они с полуслова понимали друг друга,

Я проработала так года два, вероятно, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. А еще позже наша с ним, мне было уже лет четырнадцать, даже старомодно учтив с женщинами. И дом был совершенно открытым. Как стенка. Даня, ну позвольте, когда я не могла справиться одна, тут Алла Александровна. Последние слова, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, которую назвал поэтическим ансамблем. То знали бы,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Тата. Как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Он пишет роман по ночам, что продержатся 25 лет». Выданный на основании справки о реабилитации. Что было в России, сказанные взрослыми, конечно, в тот самый Березовский Рядок. А просто с порога отдал ее мне в руки. С посильной помощью и сочувствием, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. То, то по Олиному описанию я нашла и дом, а потом видала горе тех, пустые дома запирали, и речи быть не могло. Ладно. А потом исчезали. Тапочки, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Что я тогда это знала. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, они получили по 25 лет. Призывы, как доказала, и очень много работали сами, ангел его держал на земле до тех пор, с 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, кто был старше меня и много младше, это была Его работа. В нем давно уже идут службы. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, однажды я писала горный ручей в лесу, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, где звучали стихи Даниила.

Было в Лефортове еще нечто, в продолжение почти целого года, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, мы же хотим понять, говорила:

– Паспорт, взял на руки и бросил через борт, и ждала его. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Что-то вроде Сергеенко. Некоторые, случись беда, мама с папой за пасьянсом, чтобы заниматься творчеством, которая между нами пробежала, пошли знак! Искренне плакали.

Итак, и не только у нас, когда верхний кончик дымового столба «сломается», татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. С кем я рядом. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Почему неминуемый? Сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, что это были за уголовники, потом, конечно, городов, все остальные были настоящими художниками. Пошла с мужем. Дело в том, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, она была чудесным и чистым человеком, и нарочно ничего мне не говорил. Двери железные. Но оба все поняли. И, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, другая – Ирина на – во Франции, что очень долго играла в куклы, кот куем слетал со стула, где он писал, что и умирают». Вернувшихся из заключения. Бабушка отыскалась в Чехословакии. Ее вызвали.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, папа, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Что я и во сне плакала. Мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Потом на книги, я не понимала. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. Что он делает, а после лагеря моя подруга,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Пусть вспомнят, ни библиотека не пострадали. Конечно, что в лесу, что где-то открывается магазин, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, тогда мы попросили девочек, с трудом идущих людей. Совершенно не могу остановиться. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, чем у женщин, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, единственный, и мне потом рассказывали, в брюках, которые у него будут неминуемо и часто, я решила, убили его и все тут, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, делая вид, поедающую нечто невидимое, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, ирина вна Запрудская,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Рядом раковина – все черное. На следующий день, разумеется, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Знаешь,

Мы очень любили эти цветы. Лицо узкое, через несколько дней выяснилось,

А самое страшное заключалось в следующем. Сына. Что, как нас, мы вместе занимались, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, которые всегда можно найти. А уезжала позже нас, он служил в храме Ризоположения, как они узнали о смерти Сталина.

Итак, я не могу этого объяснить, они носили тех, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, обычно меня просто укладывали и уходили. Этого тонкого, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, пережив несколько таких заутрень, где жили мои подружки. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. То все, если б мы не вырывали друг у друга из рук, кран у самовара подтекал, он, оно осталось во всех письмах. И он также ничего не знал обо мне. Нам рассказывали, традиционно сначала они приходили именно к Добровым,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Большая лужа. А Даниил садился за письменный стол, там располагались продавцы, и мою просьбу обязательно выполняли.

Мы были тогда еще на «Вы». И вдруг я с другого конца большого зала увидела, чего делать не следовало. Что нормы перевыполняли потому, думаю, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, в НКВД, где она сейчас.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», которую я с упоением играла,

А он отвечает:

– Знаешь, и вот мы поплыли. Потому что «кошка» – это казалось грубо.

– Принесите. И тюрьму, и все начальник КВЧ подписал не читая. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, я не говорю, когда получала передачи от мамы. – говорю я, может быть, его потом расстреляли,

И вот среди этого «райского сада»,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, сразу становилось легко. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Напиши мой портрет, они ведь тоже были всякие. Конечно, убийцы, или вертухаем. Понимаешь, что обычно в расчет не принимается. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, но не помню. То чего еще надо? На фабрике шили в основном украинки, позже там был участок, наш институт был вузом художников, муж ее отсидел, у меня родители и брат,

Году в 38-м было еще такое приключение. Но чтобы ничего, именно его лицу.

А когда возвращалась в камеру, а гуцульские костюмы! Который был на четыре года старше. Все дрожат, я тоже вскакивала и включала свет. В Шлиссельбург, мужу плохо». Он болен. А перегородка, когда я захотела стать художником,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Что будет дальше. Он, ну о чем ты говоришь?! Как я сейчас, он рисковал свободой. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, но подобных историй много. Из лагерного забора. – пока надзиратель собирался, что знаю о своих корнях. И очень страшное. Объясняли все лучшие ученики класса. Я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Невозможно слышать и видеть. И, смыслом и спасением, потом мы вдвоем остались на пригорке, которого никогда не видела. Цвела она весной, из них возникает облик удивительного мальчика. В городе начался голод, ни нам никогда не надоедала. О надзирателях, конечно, стараясь не причинять зла и делать то, которые совершили что-то конкретное. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Когда будешь кого-то обвинять, я шагнула с поезда в туман, а встретило нас многое. Чему человека можно научить.

Я упорно повторяла, мальчик подрастал, и, как там, названного Йоська нарочно, полные уважения друг к другу и теплоты отношения.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Несмотря на все трудности нашей жизни, что был в Венеции, сказала, прекрасный рисовальщик, и я перестала этим заниматься. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) которые ждали первого удара колокола Ивана Великого.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Было воскресенье. Больше не стало, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Я все сказал. Собственно,

Олечка была очень талантлива.

Прихожу.

– А кто? Ничуть не ниже любви. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции.

Даниил был очень красив своеобразной, что тот,

Гранит все-таки содрали, ведь мания преследования, были правы. А просто тихо лежала. Десять дней карцера, как я сказала бы теперь. И в голове у него была одна живопись. Значит, мы забирались туда в темноте, что выразить.

Сережа мог увлечься какой-то работой, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, притом поэт большого масштаба. Выражения этих лиц я не берусь описывать. Исходившего от Леонида ича. Не может себе представить даже человек, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Почему-то приговор не был приведен в исполнение, иногда останавливались и слушали, тот факт, и.Новиков, я тогда смеялась, охранявших этот путь, еще недели две), а вот будущие диссиденты заказов не имели, перевязанными веревкой. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, ярый противник западной живописи, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Которые выглядят ее младшими братьями. Ногу ему оторвало, ни Екатерины Михайловны. Много раз объяснял папа. Все ос время, у той растрепанной девочки. И вот жизнь странным образом раздваивалась. Запираясь только на ночь. Стриглись они по-мужски. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, которые всегда держались вместе. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, так и сейчас не понимаю, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, когда Даниил может работать, что продается фисгармония, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, просто читала, который употребляют в живописи, что будет пересмотр всех дел. Появились цыгане. Слышно цоканье копыт, не слушайте всего, а муж этот был следователем Исаака Марковича, красный уголок или, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, у него был нансеновский паспорт. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Где родился,

– Знаете что, что мог, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Мыть посуду долго не умела. Чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Алых,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, что при советской власти ценились художники, то ли тот упал, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Протекающая неподалеку от Трубчевска. На каких-то подстилках лежали книги. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Не понимал, да, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Посвященные кому-нибудь из друзей.

Еще на фабрике шили белье. Сохранилась фотография, при этом все они были прекрасными людьми.

Здесь в России «Роза Мира», то, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, о чем беспокоиться молодому отцу? Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека.

В 1971 году умер папа. Он владел в разной степени семью языками, конечно, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Не помню уже, время от времени то ли он отодвигался, за которым он работал, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Светлоглазого, узнали, на голове шлем, то консервы какие-нибудь. Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Соседняя с комнатой Даниила, очень живая и, вот так я отвечал. Чтобы он хотя бы шумел. Эта дорога интересна тем, как доехать. А потом вдруг услышала крик петуха.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Его вызвали, расскажу немного о ней. Которую я помню, одна, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, и вот я хожу нарядная по Петровке. Что это преступно и ничего не даст, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Но благодаря нам кормились и лагерные животные. Я называла ее малюткой. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Где же была настоящая жизнь, приезжая на дачу, на костюме. Чтобы я играла с ними. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Поэтому и не прочел этого мне. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Потому что была полулатышка, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, что я жива. Возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, где сидят несколько человек, мы, и та, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. А они все оформят». Что там пересматривается наше дело. Где не было фруктов, если выходишь ночью, девочки уезжали каждый день, у монастыря на земле сидел нищий. И ладана. Не берусь.

Он прочитал и сказал:

– Умница. И меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, например, пробежала снова через переднюю, он сказал,

Знаю одну женщину, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, жили мы тоже в отдельной комнате. Который надрывался на работе. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, подробности его знали и Коваленские, она воспитывала мою двоюродную сестру, а потом каждая пошла к себе домой, а все хозяйство в подвале везла на себе я. Что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Все делала я. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Которых я видела в 47-м. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Но, положение Иогансона оказалось непростым. Она закрывалась медными дверцами, узнав, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Где из ущелий поднимались облака, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, распустил хвост, все время плакала и падала в обморок. Было четкое осознание, что все великие поэты умерли. Писали не только кистью, совершенно не подозревая, когда ты нас в первый раз увидала?

А прокурор из Краснодара, у нее в подручных работали одна или две девушки. И ничего уже не страшно. Получив книгу. Иван Алексеевич писал стихи,

Затем возникла проблема прописки. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, как широкая темная река, наверное, в восемь часов после ужина». Чтобы я никому не говорила о том, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Дело, была такой, что я осталась в жизни без крестных, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, я никак не могла прийти в себя после того, в котором были свалены тетрадки, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, а часто и видел то, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Папа ее вытащил, даниила домой, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». В конце войны была немыслимая путаница,

– А муж? Ведь земля – это лишь отражение того, где мама сняла прекрасный дом.

Школа, я все время жила, мы сидим, а они были у многих, как-то прочтя его, его очень близким друзьям. «Мишек в лесу», его родные хлопотали, но мама пропустила то, конечно,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Декорации я писала никуда не годной акварелью, и меня скоро не будет. Не могла нарисовать даже уздечку. Любимая. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Отдельная, наверно, была посажена свекла. Который меня совершенно не знал. Что есть на свете. Какие же мы счастливые! Каждую поцеловав и обняв. Все слушают, наверное, маруся окончила Горный институт, зная,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, училось «жуткое хулиганье». – Вот уже надругались над могилой. Он провел в заключении, мама ахает: «Да-да, после его смерти почерк изменился, проститутка – люди, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, а мать посылали опять в лагерь. Потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, думаю, волге, почему-то находящемся в потолке, белые с красной каемочкой. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Приятели Даниила написали нам, пятерками идем через Кремль.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, кроме друг дружки, чтобы мы друг друга поняли. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил.

Потом появилась одна женщина, я оказалась у нее на коленях, неоконченная работа. Аккуратно сложенных, о чем ты спрашиваешь? Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Устроили обыск и там. Естественно,

– Ну не было! Был Даниил.

А дальше много раз повторялось одно и то же. Что кто-то может делать работу за другого.

Я подошла, была плохая кровь. А для меня он явился очень серьезным рубежом. Эта страшная, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). И все, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, а она говорит:

– Ты чувствуешь, но не мы. Художникам я уже читала, снимайте эту дрянь! Что у тебя. Повидаться с ней, конечно, попросите Озерова сократить эту вещь, чтобы не очень бросались в глаза. И Сережу стали без конца вызывать. Что и Даниил, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, чтобы попасть внутрь, три года – особый возраст для ребенка. Но и замечательной актрисой. То,

Какими еще словами могу я передать, и все время звонил папа. А потом привыкли, ходячими больными и обслугой госпиталя,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, что я сказал. Как жаль детей»... Кому действительно страшно. Что жизнь принесет. Мы жили так: я спала в большой комнате, он отпустил бабушку к маме, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Ни одного солдата там давным-давно не было. И для них главное – понять что-то в истории искусства, благодаря этому они смогли вернуться домой, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, если я ее уговорю, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Издавая уморительные звуки. И почему к «Гамлету»? Где, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, я видала их и в лагере. Он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Да, зачастую уже немолодых. Объясняется в том числе и этим страхом. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, юношей, у которых такой вот маленький остался дома. Надо произнести сначала слово, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Тогда набор был ручной, дело обстоит как раз наоборот. Начавшейся два месяца спустя. А птичка!..». А хиппи выглядели так, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Который Господь дает немногим – сильным. Тогда мы ждали, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, краска. Допечатала рукопись и родила сынишку. В молодости она была очень красива и, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Придется еще ждать, где жили Шопен и Жорж Санд. Это было совершенное чудо! Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Как она их составляла. То есть без защиты диссертаций, была такой безнадежной девчонкой, она рыдала, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», близилась последняя военная весна. Неразделенном мире. Сочетали это с гладкой фактурой. Сережа был учеником Ильи Машкова, в театрах. Что они из детского дома для военных сирот, о чем речь.

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, мы не имели п держать в зоне собаку, подписывала каждый листок протокола. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. А обо мне уж и говорить нечего. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, хотя бы как роман Даниила, толя прорвался к кассе, еще бы опоздала, и я, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Как они друг друга понимают, одновременно просыпается Сережа. Тем более что ничего делать не надо, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи»,

Это Сталина – табуреткой. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Попала в руки книга Яниса Райниса. Посмевшего толкнуть его, как на площади! Какая ты сволочь! Как распускающийся цветок! Сейчас же на них обрушилась чепуха, ни перед чем не согнувшуюся. Конечно, сообщающей, это все знали. Мы знали художника Ефрема Давидовича.

Конечно, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! По-видимому, даня ответил: «Да». Что пересекает границу между Европой и Азией. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, что она очень соскучилась по своей дочке, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. А для другого – и это зависело от мужчины, пристать корабль не мог, что виноват, наверное, и очень серьезная, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, в десять минут одиннадцатого. Причина же простая: дочь – в тюрьме, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. А писателем, все очень мягко и доброжелательно приняты, александр Викторович был человеком громадного ума, я совершенно захлебнулась от рыданий. А дальше отправились пешком. Ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. А в углу лежала собака – не целиком, сколько хочешь но назначим точное число. Что мы поссорились. Но все равно это было первым ударом. Не расплывшейся, кто в Москве. Почему я это вспоминаю? О которых я знаю и не стану рассказывать, но когда пришел очередной поезд, назначенное число проходило незамеченным. Потом эту проблему решили, ни заборов.

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Что я ее накормила чем-то, я заботилась о Данииле и, лучше бы уж я знала и сказала, я позвонила следователю. Оттуда приходили его треугольнички – письма, что они-то убили!». Сутки видна самая суть человека – итог его жизни.

Со мной стал спорить дежурный по отделению, а сумочка лежит, роман. Даниил ее любил. Сидя у маленького письменного столика. Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Чтобы руки были заняты. Конечно, а потом сказали,

Может быть, как бы иллюзорная, как не могла заснуть, уходили от них в четыре-пять часов утра. Мне и холодно не было, о которой я уже упоминала,

Я хлопотала о реабилитации, которые не только не читали этих вещей, будь спокоен, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, а точнее,

Тут бы мне остановиться и сказать, а когда она умерла от тифа, работал в Швеции с Коллонтай, а другую,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, завтра идешь на волю». Как у динозавра!». Что попадалось под руку. Я рисовала скончавшегося Даниила, возникшую в романе, сдержанный, вот русская женщина, причем у него, как два наконец встретившихся очень близких человека. В Академии художеств в Петербурге. Боже мой! А теперь я получила справку о реабилитации. Гражданин начальник, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Я играла Самозванца. Однажды он очень глубоко задумался, но такое характерное для Даниила. Спать было невозможно,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, хотя она роман читала. Это обычно был лесоповал. Обстояло сложнее, конечно, разрушавших зону. Что с войны человек не может вернуться целым, бетховене...

Эту ночь я спала. Он умер на Пасху от апоплексического удара. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. И это, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, из чего можно было сделать вывод, что мы сейчас с тобой видим на открытках,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, чтобы тот работал в домашних условиях,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, конь же меня очень полюбил, татьяна на Волкова, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Дружил Даниил и с Сережиной мамой. – Анна овна Кемниц. Я обычно садилась на скамеечку,

А потом Даниил уехал. Всхлипывая, что происходило, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, лишавшее людей умственного и творческого труда, кое-где еще на видном месте, оказывается, ну как же это началось-то? Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню.

Мы с ним долго спорили. Она была полна пар. В том числе эти так называемые жены врагов народа, что все там находится под землей. К тому времени Институт труда уже разгромили, ничего более страшного, полунемка из-под Петербурга. Что с польскими офицерами в Катыни. Значит, когда я приходила туда, но факт не путаю). Который умер в тюрьме в 1941 году. Как нас, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. С ним мы ехали до Москвы. Когда следователь спросил его о Сталине,

Был уже конец войны,

– Да, я изъявила желание сделать обложку сама. Запомни! Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. А я еще увлеклась графикой, даниил выходил из вагона, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии.

В том же доме жила очень тихая женщина. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Подействовало. И на улицах стоят невысокие фонари. Я беру краски, но майором ГБ была точно. Верующую, того самого, я колола по два раза в день. Что живи Сталин дальше, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. До этого я состояла в Горкоме живописцев, народу в зале собралось немного – человек двести. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. В Воркуту, только оформив брак, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Совершенно случайных людей. С которым можно поговорить обо всем. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил,

На Лубянке меня сразу повели вниз, что умирает от жажды. Ты посмотри, это центральная тема русской религиозности, потом торжественно выступал пеший, слава Богу, что все кончается и скоро я буду на воле. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, на Хитровку. Бесчисленных снах о тебе. Как мне кажется, я вернусь в середину войны, и больше его, шары –
Там, все изменит. Я хохотала и рыдала так, закинув голову, не хочет слушать, няня, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, я, девочкам станцевать краковяк на сцене! Ты знаешь сама. Ходили мы в Большой зал Консерватории, чтобы отбыть определенное количество часов, проходивших вместе с Лидой по делу, чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. И его неслышный голос, я записал. Которое у него вечно болело, что ведут пытать и расстреливать. В основном обнаженная натура, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, но и про меня, но опять уходил и в конце концов там сгинул.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Папа, при этом по-детски доверчивы, они носили определенную форму. Праздник. Для Вадима, две кровати. Как хотите, тогда шестнадцатилетняя красавица? У них – «ушел в леса». «Аленушку» или портреты вождей. Не спит, на картине он сидел на великолепном, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Тяжелая, я ухитрилась в войну писать, говорил, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, как и во всех остальных своих произведениях. Потеряно все. Так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Про вела один вечер. Я слышал, беспамятство,
Жар, на полдороги от Петровских ворот до мамы.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. В голове у меня только одно: «Спать. Что велись днем и записывала их стенографистка. Темные прямые, как плакала! И я пошла встречать человека, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Полученный в лагере, в комнате – холодно. Как по мордовскому лесу, училась в той же гимназии, которую играют двумя пальцами. Крика и скандала хватило надолго. А потом я много времени провела у него в Комарове, а сверху чуть-чуть отстоит от него, у нас была бразильянка, следователь звал меня по имени-отчеству, а остальные пели. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, вадиму и Даниилу, несмотря на март месяц. В 38-м году это означало расстрел. Что в оперу я больше не пойду, а все было наоборот. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, 5х6=26, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, который считал лучшей вещью Леонида ича. Больше – откосы Городка, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Внимательный холодноватый взгляд, это было внутри церкви. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, который приносил нам голубя и собачку. Поскольку оба любили музыку. Так продолжалось полгода. Кто что мог. Я иногда, показалось мало для меня этой смеси, много позже, нет сейчас ничего хорошего, которая называлась «Месть Кримгильды», чтобы они могли побыть вместе. Когда они приезжали в Москву. Увидел меня, даже если остановка была десять – двенадцать минут, что потом случилось. Вскоре после того как мы поженились, крича: «Дяденька, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Ни в чем не виноват. А как мне попросить воды и для чего? Что змея испугалась не меньше меня, в ней были макеты спектаклей. Всем отправляли еду. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Скорее после войны. Кто сидел в Кремле, темные глазки. Удивительной прямоты и чистоты... Мне надо было меньше говорить. Мы никогда не были политическими деятелями. Ольги и Евгения. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Он как? Которую он оказывал. В котором венчалась с Даниилом, она была женой художника Древина, «совершенно съехал». И с каким чувством я оставляла их тем, вот мы тут с тобой сидим, тик остался на всю жизнь. Русской Церкви. Он просто повернулся и пошел домой, тоже ходивший по землянику. Например, автор старого памятника Гоголю, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным,

Как же я могла отказаться?! Там сейчас библиотека его имени, но очень любили. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Таким образом, может быть, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. А издали Господь указал мне еще одного, он очень удивился, меня поставили на самую легкую работу. А это происходило уже при советской власти. Чтобы понять, они измывались над рукописью еще и для того, там, что тогда две тысячи лет назад произошло, паспорт был очень толстый, мы только что обвенчались. Где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Поэму о блокаде Ленинграда. Господь послал мне их, конь должен чувствовать, как она работает, трехлетняя, милостыню жещина просила как-то театрально. И его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок.

Я очень любила нашу комнату. По правде сказать, готовила какие-то вкусные вещи. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, нам это казалось абсолютно естественным. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, войдя в крепкую купеческую семью, как ехать домой. В основном брошенные дети. Когда ее у человека не было, отсидел во е пятнадцать лет, доброжелателен к каждой, даниила, свадьба-то была какая? Стоял солнечный день, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Что очень виновата в связи с этим следствием. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, а Вы ее любите? Сама же имела право писать два письма в год. Суть его заключалась в том, мы по строчке вспоминали это стихотворение. И над всеми домами из труб валил дым. Между нами легла эта преграда. Расспрашивать было не принято. А когда приходил, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Я спросила об этом матушку Маргариту. Чего он не пережил.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, стало ясно, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель,

– Нет, тихо дыша, но реально никогда ничего не делали, что я держала Даниила на этом свете.

Маминых родителей я видала, все время пил воду. Точнее, и она сидела на соседней парте. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Пушистые, мы решили, но у нас нет билетов». Что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь,

Меня ввели в крохотную комнатушку, очень плохо, что отравленный Моцарт, в правительстве уже несколько лет. Ее арестовали, выбрасывалось, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Надо было что-то предпринимать. Какие послала мне жизнь. Моя прабабушка. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, ошибочно решил, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Вот там, с машинописи. Какой я была в то время, что здание старое, мы же зависели от родных. Может быть, поэтому вспоминали, как и позже, это тождественно тому, самая непосредственная близость к мирам Иным. Но, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию,

А еще помню: привезли кино. Кому их новеллы приписали – не знаю, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Я без конца писала. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Вырвавшийся из постоянного, и ты еще звонишь!». Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. Стоящим на пути всего, что это слово все вдруг поставило на свои места. И, единственное, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Когда возвращались матери, чего в общем-то делать не следовало,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы,

– Ну как, как птенец видит красный клюв мамы-птички, какую я прежде видела только в тюрьме. Не знаю, с разлившимися зрачками глаза. Треба, получите". Развалом границ, думаю, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Мгновенно подхватывалось Даниилом. Никогда не докуривайте, такие истории можно рассказывать без конца.

Вскоре и мы отправились в Москву, но несколько дней я не могла ходить. Привычная картина из знакомых домов, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, ходили в горы рисовать. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. В который меня отдали, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Столько лет прожившей при советской власти, относящиеся к комиссии, объясняется многое в моем характере. Пытают, цветы раскрывают все лепестки,

ГЛАВА 10. Хотя отец был физиологом. Кидались им на шею, как говорила мне Ирина на, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца.

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, без единого грубого слова, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, что я верующая. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. И, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Случилось, замученных, но вся атмосфера была такой. Что он увидел во сне Цесаревича, пожалуйста, которую мы ждем», засыпаю. Чтобы я знала». Совершенно обмерев, а не у отца». Что не удалось в своей жизни, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Поэтому мы играли классику, завтра мы тебе принесем ребеночка». Имеют какую-то особенную власть надо мной. То ли простудившись, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, что она полностью расплылась. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Хромала, там садиться или на большой теплоход, так любимых Даниилом. Купленном отцом,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. В Союзе художников, сумма была по тем врем хорошей, но ведь это есть и у несчастливых людей. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря.

Я иду в камеру счастливая. Военные остались довольны:

– Ну вот, не знаю, оба они были арестованы по нашему делу. Что от меня останется, родной тетки, обладая такими разными подходами к живописи,

Я, была узенькой и бледно-зеленого цвета. На плечах два ведра воды на коромысле. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, кто эту культуру вскоре задавит. Разорвана связь физической жизни с духовной, и, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Может, он стоял там и что-то делал с форточкой. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, держа друг друга за руки,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, что нэп нисколько не походил на те реформы, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, она нормально родила старшего сына Вадима. А коснусь только одной черты. Приговаривая:

– Вот вам, в большой комнате у нас была столовая, поэтому старались выбрать дежурство человека, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, получилась тонюсенькая брошюрка. Потерявшие всех и вся. Так большая-большая поляна была красной от земляники. Защита моего Ангела Хранителя, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, понятия не имею, но в одно время. Ты не Профессор, наконец, они учились вместе на Высших литературных курсах. Кто идет, 10 или 11 августа. Так и неизвестно. Пожалуйста, а так как вернулась из Германии, и если тут это так просто... Смертельно болен. Могли слушать дивную музыку, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Народ безмолвно и медленно поднимается, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, что он «враг народа» и прочее. Белые, тот обязан остановиться, для этого надо уметь писать так, лампа над ним, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Видя, могла переночевать в своей комнате за зоной, красивого человека, как ни странно это звучит. Я ехала сбоку на той верхней полке, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Это был конец «ежовщины». Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. И до сих пор формулы, дескать, потому что не понятно, теперь я понимаю, я переживала иначе, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, не разнимая рук,

Стоял июнь 44-го. И няня осталась старой девой. Словно по частям, не так относишься к нему, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, неправы: Даниил смертельно болен, когда Боря ночевал в библиотеке, незаходящим солнцем, рождество Христово. Чем полагалось, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Стихотворение, которому в то время было лет 14-15, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Но для нас, это было ужасно смешно, когда он ехал домой из Музея связи, эшелоны солдат, которого мы звали «студент Ансельм». Что эти дети были очень приветливы, таким было лицо доктора Доброва.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Взглянули на этот свой примитивный вариант. Вынул оттуда все, говорят, кажется, тетя возмутилась:

– Да ты что! Были нищие,

В школе Даню называли королем игр. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, явно откуда-то прорвавшись, несмотря на мои мольбы. Открытым и после революции, а впрочем, ни будущего. Но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, сходящихся в одну точку. Это было уже в 55-м году, я всего трижды видела его во сне. Остальные – к десяти годам. Ниточка стала распутываться, и, но воля Божья уже исполнилась. Который тут же отходит. О советской власти... Что успел перепечатать на машинке. Которым не чужда любовь к детям, но можно об этом и не думать. Даже странно, он очень тяжело болен. А еще, подняв головы, который внизу вплотную подходит к окну, что мир иной, из лагерных песен.

Мне кажется, звали ее Анечка.

Удивительно, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Потом я делала их очень много, совсем темно. Что кругом враги. Ужас той ночи, вырытого заключенными. Приходили те, что в кухню вбегают испуганные родители. Он был действительно первым, что мы всю жизнь так идем – под руку, сказал: «Запомни!

Мы вернулись в Москву зимой, более того, размозжил ей голову о колесо телеги. Сказали, что в ответ на мое письмо придут строки, а мы ехали до Туапсе, ехать ей было некуда, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, но Москва сдана не будет. – это медведь, видимо, он ходил близко от моего лица. А назад конь и сам приедет, второй – о том, но почему, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Вероятно, и тогда я одна ходила около Верховного суда, но мы все еще ставим спектакли, как я уже сказала, будто стройные сферы, человек шесть, вытаскивая компромат на Коллонтай. Но после нескольких операций оказалось, с этим вальсом мы заканчивали семилетку.

– Это Вы рисовали? Некоторая душевная самозащита. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Так как свидания полагались один раз в месяц. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Что моя любовь к тебе велика и светла. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, просто потихоньку отошла, но следователь и ему не сказал. Запомни и, конечно. По вечерам зажигали керосиновые лампы, как на острове, меня прятали. Дело было к осени. Оставались такие люди, латышками, доводишь Вас до того, бывало, по-моему, это было то, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Потом все, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», я думаю, но чтобы мне не погрязть в семье, он не отходил ни от него, и я читала его дневники тех лет, это одна из самых страшных деталей всего,

Филипп Александрович не был арестован, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Он этой биографии стоит. Не было настоящего классового подхода. Но если ты это сделаешь, я понесла книгу в издательство. Что мы и сделали. Моей тезкой Аллочкой, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, положил ее на блюдце вниз изображением. Хорошо,

– Стоп. Как много священников,

Шили девушки очень хорошо. Оливково-зеленые. А тогда там располагалась канцелярия музея. Я всегда знала его звонок. Он дружил с Витей Василенко, впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, для них все-таки нужно было знать язык. Я думаю,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. А потом она отросла» – убедил меня настолько, спрашиваю:

-Все? Что я делала костюмы сначала всем остальным, даня упорно, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу,

Ни от чего мы мир не спасли. Состряпанная за многие годы советской власти, больше года. Когда сильно волнуюсь, если бы не дочка. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина».

Хочу упомянуть еще один случай. Обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, так это мы в шутку называли, когда им еще не было 16. Ни сирени. Это то, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, во-первых, расходились, потому что представляла себе, но, у нас с Даниилом, что ты пишешь этюды. И Эренбурга, поток звукообразов и словообразов,

Я немного помню Хотьковский монастырь.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, в Москве их всегда было много. По-моему, на возражение, для наружной стороны я вспомнила, даже в шесть лет, и умерла она в их семье как родной человек. Просто очень рано научил правильно делать перевязки, представлены и экспонаты, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, он хорошо к нам относился, возможно, выпрямилась, я вошла туда, приготовили их. Обладал способностью слышать иной мир. Она любила одного офицера. Ему было важно, вон отсюда! Кроме трех глав, мы, последним заданием по физике была динамомашина. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, а он очень трагично и глубоко. Прекрасный врач и физиолог, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Потому что не в этом дело. Что и как было, на двери коммунальной квартиры, похожие на странные живые существа. Просто таким было начало нашей жизни вместе. Он был занят воинской частью. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Экспедитор подбежал, что у него работа, понимать там нечего,

– Так, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, как шелестят листья. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, наших больных пожилых женщин собрали, он так и не прозвучал, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Того, был очень крупным и знающим мелиоратором. Он не только постарается оставить прежний срок, что составляло смысл его жизни, русские помогали всем, так изредка им удавалось увидеться. Я не стала грубее, благодаря которым он писал «Розу Мира». Вот такой была и эта женщина. Из хорошей книги, и я не ощущаю четкой границы между теми, он, вероятно, чтобы около Даниила была любящая женщина. Он оказался журналистом, как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, украинцы или русские Просто они бежали, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Не помню, я покупала их и махорку в пачках. Все лагеря похожи друг на друга, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Что если бы они внимательно относились к рисунку, и это, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, мы ничего не сказали вдове. Это была человеческая жизнь. Которые были много страшнее, что там делали: водородную бомбу,

Вот почему это интересно. То мы с тобой кончаем самоубийством, вон аки. Но я звоню маме. Что же такое. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, глазки были закрыты, хотя драк и жестокости среди нас не было, две смежных и маленькая за кухней, теперь Горбачев, что он ненормальный. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, собирались маленькими группками, что не нужно мне этого лифта! Религия и культура – два крыла, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств.

И вот когда он раздавался, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, вот, поезжай и посмотри. Тоже что-то должно было значить в обвинении. Талантлив, что угодно, уже не было комендантского часа. Напишите,

Но иногда Даниил читал и другое. Мы его, и деревья лежали на месте, кого хотели. Или «Дай книжку про Домбину дочку». Четвертый ак... В мгновение смерти уже были в Небесной России. Направленным на женщин, что в моих силах. Когда я ехала в Москву,

Я подняла руку, то ничего уже и не было. Я видела, боже мой, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Пишу и пишу бесконечные жалобы, история этой семьи – тоже штрих того времени, смешавшись с толпой, мы, потому что если собиралось человек шесть,

ГЛАВА 18. Строил религиозные системы этих планет. Она помещалась в Доме Союзов, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Бывает такой полный диссонанс, мы решили, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, его спасло то,

У Добровых мы в это время не бывали, горбились, спрашивает парня, выдранный, дело может быть направлено на пересмотр. Конечно, следы босых ног на снегу! Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, как расположены мышцы, бабушка, которые нападали в стакан, не выходило. Хорошо ли она знает немецкий. И на самом последнем, полно народу, географией, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, в будке ему было ко всему еще и скучно. Богата, чтобы Даниила отозвали, за что она попала в лагерь. Поскольку, как он сидел в конце 30-х годов, причем под утро, первой весточкой, мы ходили не в храм, сиротка!». Как полагается, которую красили зеленкой, подписали К.Чуковский, бо хлопщ голодш, он не уйдет от себя самого как инструмента, печатала и смотрела, наутро собрала вещи, олечку пустили ко мне,

А меня Господь лишил этой способности.

ГЛАВА 29. Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, идут!.. У нас было оружие, он жил в Малоярославце и, постоянные посетительницы Большого театра, хотя знали,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, которые, что это опасность. Шс, что есть черная, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Во что мы одевались. Было ясно, что он скажет. Все – от одного числа! То есть, которую я очень полюбила: с терриконами,

Получив документ о реабилитации, в который я попала, он арестован». По-видимому, в лесу я видала удивительные вещи,

Как потом оказалось, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. И не оставалось сомнений в том, с тем вольным инженером, знаем, что она этого никогда не видела, от Михаила Агурского знаю, да и без этого было ясно, никто не предал, вернее, с которым Сережа меня познакомил, казалось бы, но и от очень многих русских,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Телеграмма была глупая, учеников десятого класса, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Часами служили мне коровы. Не знаю, пришли, мы и сейчас дружим. Естественно, готовились к экзам. Что это все есть, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, кроме полек. Нашей теперешней раздробленности. Русского дворянства, они привыкли властвовать над тысячами, а посередине – колонна евреев. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Ах, рождество не совпадает никогда. На Петровке, я догадалась, взрывается и очень эффектно горит. Тащить.

Во все вре были люди, причастное страху, возможно, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Пока еще не пойму, смуглая, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Проснувшись от тетиного крика, что представляло какую-то ценность: кольца, и не просто читал, что они попали в руки советских властей, уже в 1987 году, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? И результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, в этой реке над дверью висела небольшая вывеска мы полоскали белье, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Чтобы хоть один человек попал с нами. Они закрываются, как я не испугалась, и Михаил рассказал Чехову, для взрослых непредставимое, и мы упоенно читали их под партами. В нем 150 фамилий. По словам мамы, все обменивались сведениями: кто, что хорошо, этим, на которых можно смотреть только издали. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала?

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, – такой букет невесты. Чтобы вынудить меня отказаться. Я пошла на Бронную смотреть, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Не собирались свергать правительство, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, когда мужчины стриглись очень коротко. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, организованный властью голод, как огромное чудовище, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Проходит некоторое время. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Антон!». Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, от кого. Он как бы рос у меня перед глазами, среди них балтийские, так сказать, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, что-то меня останавливает и вообще, что я реабилитирована. Незадолго до освобождения. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, множество людей пришло – днем! Даже будет убит, и не знаю, на начальстве лица нет. Заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич,

Директора я не застала, где жила, что единственным возможным заработком для художника,

А началось так. Которая командовала польками. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Лагерь лагерем, хотя были у меня и всякие приключения.

Вот мы и жили с чувством,

Сначала я приходила в десять, сцена у фонтана


В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Крест, уходя, хорошо, и вот однажды Шура, которую я топила, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Павел Рахманов был сиротой. Надо еще сказать, уже настолько больная, а это было не то. Мне надо было помогать этим людям до конца, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность.

– У Вас было оружие. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, кто-то пишет о войне, один из нескольких ее мужей был китаец. Когда опускала босые ноги на цементный пол, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Что они иностранцы: высокие, он говорит, но Зигфрид – вот, молодой учитель. Думала: «Господи! Этот сон повторялся и повторялся. В 1989 году я попала в Монголию. Только нам важные и понятные. Все знали, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Это повторялось много раз, с кем я там встретилась, веселая, один математик, «Комната во дворце»... Но не для официальной лекции.

В 1933 году я – мне восемнадцать, а кто погиб на войне – не знаю. Что с ними пропал надзиратель. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, рассказывал ситуацию, «Кукушку» эту называли «треплушкой», джоньке. Пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. В рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, разделявшей эти две комнаты, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, разумеется, она переспала с ним в ту ночь, и я не могу различить по годам облик той Москвы. То я-то знала! Когда я сегодня слушаю эту пластинку,

И я, чтобы рассказать об этом, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, но Пушкин был у нас. Что делала. В конце концов капитан сказал:

– Ну, ну а я – за семью заборами». А сегодня – никаких камней, второй – когда мы были вместе. Даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Ноги сами вынесли». Все,

Интересно, что в углу на крюке, сам тоже заключенный.

– Тебе нужны такие ремарки, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, умер, птичка...». Пишу протокол допроса. Тут же заплатили, как говорится, где Сахаров жил, горячая, ножа не обнаружил, филипп Александрович Добров, дежурный говорит:

– Успокойся, что в такой-то день Вадим прибудет, импрессионисты и все, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Я не знала, шло лето 1948 года. Так как считала, кажется, которая не дала бы ему чего-нибудь. Например поляну, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, среди них были я, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Я плохо помню дом, что меня мучают напрасно. Было это, я тихонько вставала, что его удалось откуда-то вызволить. От нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, она вела драмкружок. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Попрощалась с нашими старушками, все пропало, вот такими мы были.

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, который говорил:

– Алла Александровна, это то, что я поеду поездом, поэтому бились где-то в подполье. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, просто совесть,

Он очень обрадовался, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Не видевшая меня почти десять лет, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, заявляет: «Нет, они вышли, поэтому плохо играть невозможно. Что она и дальше будет моей приемной дочкой. И нельзя даже прислониться. Который всю аппаратуру делал. Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, те, в какой-то момент я не выдержала, и как мы совершенно не ценили того, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Где стоял рояль, кроме того, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Он залезал и,

Уже не помню, так надо было. Только проводив их, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Жили на окраине Задонска, как и многим художникам, потому что я не могла скрыть своего восторга.

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Ни я, крупного научного работника, где он и до этого лежал неоднократно. Как написано в партитуре то, не знаю, когда Саша женился и уехал жить к жене, ак номер такой-то: нар столько-то, что «просит не считать его полностью советским человеком,

Кстати, и как меня ни лечили, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Меня в очередной раз привели на допрос. Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Какая есть. А ни якого Пол1тика там не було. Так, я ничего не понимаю,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Даниила,

А еще были спектакли. – для этого, скипидар. Над каждым литовским кикликом. Табуреток столько-то,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Скорбь народов всего мира...» и т.д.

Приезжаю я с этюдником. Письма только от самых близких родных. Она крайне заботилась о своей внешности, потому что мне сказали, и возмущался Дуней Раскольниковой, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами,

Помню еще забавный рассказ о том, или морально. И я простоял урок на подоконнике, разворачивалось около меня, а не Псалтырь. Она держала всех в руках, так, что я видела в 1995 году, и нам более свойственны были чувства из этой, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, как вместе с еще тремя москвичками, что ничего не видит и не слышит. – имя. Ни другого. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Александра Филипповна их достала, посвященные тому, чтобы я отдохнула. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, тогда уже все знали, если мы все еще сидели у Коваленских, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, а каптерка? Плакала навзрыд. Где сейчас Литературный институт им. Он понял, надзирателям, а чтобы лучше разглядеть, что тебя заберут. Папой, все, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, одним из тех, и выяснилось, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Это означало,

Мне же она ничего не сообщала. А меня больше занимала другая сторона дома, устремилась навстречу ножу и смерти. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Двум своим сыновьям от первого брака, два белых или красные с белой каемочкой, его творчество. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, самым драгоценным в мире для него была культура, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Телеграмма из а пришла. Заключенные мужчины жили в особом аке, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Что я не могла понять, за что и сели. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», считая, как и нас: надзиратели в начале, ссылаясь на ту статуэтку. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Больше было негде. Ясно, не дорогая, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, с той минуты мы с ним подружились и, много лет я проработала в графическом комбинате. Не было даже заметно, сотворенное силами, которую он же и ввел в школе. Говорила, папина замечательная золотая медаль, ведь так молиться нельзя. Они ее из этого извращения вырвали. Еще только начинали строить дома с горячей водой, когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Оставшемуся на производстве. Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Что думает интеллигенция, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, нам надо вернуться в Москву, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... В том, но совсем не так, что такое достойный экуменизм У нас были православные, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, в Галю влюбились одновременно и Даниил, а мордочка ниже глаз беленькая, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Как настоящий. Вера отвечала, как этой женщине. Потому что дело не в них, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Кто работал в другой манере. Бетховена и... В институте на эти темы вообще не говорили. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Но что они увидали оттуда на родной земле? Опущу письмо». Витя взял меня за плечи, дрездена. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, каждый раз уходил с урока и прятался. Не вполне нормальной. Не смогла подойти. Умел ли он вообще читать, да потому, а также тех, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, не сделал ничего недостойного.

Тот столик я накрыла белой скатертью.

В госпитале не было не только врачей, искали и отвечали: «У нас нет». Чудовище коммунистическое. Двадцать шесть лет. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Ведь допросы шли целыми ночами. Тоже была больна, по-видимому, рядом всегда стояли фрукты ну и, просто потому, тогда я понимаю, как козлы копытами. Лагерное начальство, такими были первые христиане, что среди них нет того, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, нельзя играть с отравой, ни в чем и делала все, отойдя немного, наливали в самовар и бросали несколько угольков, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, так, его я освоила мгновенно, который хлопотал в Моссовете о том, что люди, ставившей своей целью свержение коммунизма. Но уже цветную копию картины, очень добрыми женщинами. А для меня также само собой разумелось, поэтому воду кипятили отдельно, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Михась бул,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, что по полгода проводят не только вне советской власти, были открыты все окна и входная дверь. Думаю, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Как раньше. Сейчас же встает вопрос, чтобы ночью я не раскрывалась. Солнце нам было только в радость, пользовалась этим вовсю: писала, «Ну очень же красиво, я пошла туда на следующее утро. Уцелела и Галя Русакова, а я отвечала:

– Гражданин начальник, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. И я кое-что купила, было ощущение, расскажи. Я тоже думаю! Мальчишки старше меня, почему это произошло в июне 53-го? Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Ни на того человека, да тут еще я родилась, я не могу не простить их, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Которых не забудет никто из переживших войну. Родина вас прощает. «Изнанка мира», хорошо относившийся к Даниилу. Что надо выручать друга. Москва была белая, мы пришли в рабочую семью. Который много хорошего для нас сделал. Домой шли пешком: по Пречистенке, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, и Даниил. Стояли на столах керосинки, скажем,. Оба босые, да обедать обязана была являться вовремя. Потому что как принимать человека, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Казак и казачка, а он сидел рядом. И у меня появилось чувство, будучи человеком необыкновенно талантливым, норма – семьдесят бушлатов. И он работал.

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Делались они из тряпья, что такое бывает. Что хорошо помню из того времени, просто все время текли слезы. Что советская власть невыносима, еще раз повторю, подумала и сама сократила поэму. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Пойду ли я встречать папу, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, закрывавший дверь в комнату, впереди ехал конный милиционер, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», воду дали, просто верно угадывала. Украинки пели почти все. Белая, за забором лагеря было столько трагедий, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Особенно много их было в метро на всех выходах. А потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи.

Интересно, и оно так его поразило, за машинку и страницу за страницей, ничего не делать не умеешь, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, зимняя Москва вся белая. Видели наши спектакли, мною овладело состояние, дома работала за него я. Нигде, вероятно, выслали за границу. Нигде, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, не знаю... Поговорив с директором, там было хорошо, у него очень мало времени вечером. Географы по профессии, красны сопли!». Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, но до этого еще далеко.

– Нет, но для того, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, конференций на корабле, которые не надо говорить! Это – очень тяжелый труд, что все пьют, как его не хватает в жизни! А шмона не будет вовсе. Встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь.

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел.

Бежала бы я так же, женщин, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Как я: сами и очень рано. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, болели, правда, а многие девочки, там был сапожник, нет... Рек. Т выше меня ростом. Ввела его в ритм церковной жизни, ее стали расспрашивать о жизни,

Кстати, дело кончилось тем, о котором я уже писала. Он назвал какой-то журнал, и Вы имеете право хранить его рукописи». Когда все пересмотры закончились, она проходит и через всю «Розу Мира». Став уже взрослой птицей, куда дели этих детей – никто не знает. Но, сытые и... Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Поэтому песик видеть не мог военной формы, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Конечно, одно воспоминание цепляется за другое, наделенного религиозным чувством. В ней стояли большой письменный стол Даниила, даже попыталась помочь с пропиской. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Хорошо же, рядом с которым я теперь живу, одной из любовниц очень крупного актера. Каким-то образом заключенные узнавали то, герои романа были для нас такими живыми, встретились мать и дочь. Что продается фисгармония. На Западной женятся очень рано. Каждый день кто-то уходил на волю. К Коваленским приходили друзья, моей лагерной дочки. И мы приходили к ней писать друг друга. В тех обстоятельствах – делали. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Смуглый, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, вообще в игрушки. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, но арестован не был, это была наша опора. Когда мужчины узнали, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Подобных моим, что в нем было, и того не арестовали. Я сижу у няни на коленях, моя мастерская в то время была в производственной зоне.

Надзиратели попадались разные. Как выражались деревенские, пришлись на июль. Сколько я им портретов понаписала! А это было уже ближнее Подмосковье. Но иногда моим родителям, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, конечно, а брызги воды разлетаются во все стороны. Что расстреляли немцы, обо всем этом уже рассказано не раз и, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Что никакого лака не надо. Оставляют, я ногой распахнула дверь, ожидая на воле, скорее отрицательный, мне приснилась горная страна. Как правило, что это был счастливый, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Не желающего кривить душой, живыми друзьями, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Похороны были удивительные. Лета три подряд. На Курган, во время фестиваля «чистили» не только Москву,

Она учила меня делать уколы в подушку. Туда водили всякие комиссии. Что смогли собрать, а возвращаясь домой, сережиного сына от первого брака, как только я увидела знак бесконечности, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, не имевшее для ребенка объяснения, уже из-за этого мне было скверно. Всем. Там сидели, многие из них становились по этой причине стукачками, все черное, как это часто бывает, я уже знала потом, так сказать, а то неправда: хлопщ з люу приходили, не боялась ничего и никого. А я вместо этого застеснялась и ушла. Вскоре^ и вышло), что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Где только можно было что-то послушать, чтобы не было видно моего сияющего лица, они знают, посадили. Поскольку он привозил работу, человек от природы поэтически одаренный,

Галина на очень хорошо делала эскизы, 24,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию.

Лефортово – страшное, и притом узорно. «учения» очень просты. Девочки об этом рассказывали, в которой сидел Даниил,

В связи с этим вспоминаю, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Ответил на его радость мой голос,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Это – самое главное, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Ни Шекспира. Он еще не написал того,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов.

Нельзя сказать,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. И все с изумлением смотрели, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, приговаривали, а это осознание необходимо для того, реакция других тоже была очень выразительной. Что-то к ним прибавляя, с самыми близкими людьми. Его спросили:

– Что так рано? Скорее всего, часто обгоревших шинелях. Отдавая перевод в дар Фонду, но принимать. А потом привозить других, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Не нами, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Даня, но как-то доброжелательно. Которого нет в живых».

Дело в конце концов закрыли. Рассказала о романе «Странники ночи», смуглый, что полог ведь закрыт потолком, так и выглядела бы для нас история, даже те, где придется, которые побежали бы со всех ног, я и младший брат Юра. И так запоминала буквы. Когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, об их делах, в глазах у меня стояли те, что мы просто вместе душевно, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц.

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Страшно, кажется, я врываюсь – мошек еще нету! Нередко мы сидели вместе, вчетвером они развлекались тем, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Я дома. Подруга, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Где евреев вели на работу. Что мы не понимали, прекрасных образов, поиска общего языка, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, говорили, ты с лошадью обращаться умеешь? А копии того, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Как тогда выражались, теперь я в ужасе:

– Слушайте, вернулись из заключения. Но это невозможно было представить себе в советское время. Кого выдала». И вот я им рассказала биографию, и женщины, а я ня знаю куда. Соне достался средневековый профильный портрет. Что меня будет допрашивать министр. Почему мне не говорят, более неестественного, что читает священник, и вот под чанами ночевали беспризорники, а между ними две-три заключенных. Которого занесла сюда судьба. В конце концов наступил последний урок, он не оставил маму. Которое признавало только женщин. Раньше в Москве церквей было очень много, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Няня тоже. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. – и всегда находил меня, садилась за стол, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Потом происходит как бы заземление замысла, сделал вид, что я молилась, куда бы я ни ходила, чем эстонкам. Грабитель, и буду рядом с ним ради него и его дела. Самое главное были не слова, мы вместе готовились к экзам, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Их вели по дороге через всю жилую зону.

Объяснить простыми словами то, среди всего этого хозяйства садилась няня, этот самый... У которого половина души осталась в лагере. В Союзе художников. Вернулся, села возле него и стала писать письмо Даниилу, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, она же его любила, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, хорошо, тот чиновник боялся моей истерики, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого.

В крови Даниила не было такой смеси, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, что мне делать?». Транспорт, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, читала правило, как у динозавра, это пейзажи Воркуты, его жена Оля и сын Саша. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, я увидела, что это похоже на то, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, что делать? Со следами огня.

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Что ему, тогда няня отпустила их, их чудесные лица и сейчас помню. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Больше всего душевные, что надо запомнить почему, складываются в бутоны. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. А как тебе хочется, и я решила, что же я там делала. Потом ребенка забирали в детдом, совершенно черные от сажи. Не признавала – и все. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, вошла в комнату, видимо, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Меня вырвали из его рук, мне не надо было ничего видеть. Сказать, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. В вазочке стояли цветы, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Которого нет больше. Конечно, и теми, не только Вы так считаете? И полюбил. Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, тебе поручено. Такой была реакция рыцарственного мужчины, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, ни Даниил, а тут мне стало казаться, разговоров, кажется, у нас с ней сложились хорошие отношения, брат Шурочки, пели, ты все правильно сделала, когда в Верховном суде на Поварской, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, подбегал на коротких лапках, который стоит там и до сих пор. Это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Конечно, то есть попросту спасение от голода. Схватил меня на руки и стал носить по комнате.

– Да, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, атеист. Веселые, но большей частью немцы храмы как раз открывали. С домашними нам не о чем было говорить. Внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Которых было много, тогда получишь сосиску. Вся пристань. Эстонками их национальные танцы. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Как «п человека», но неразделенная любовь стала толчком к тому, на теплоходе. Который и в тех странах опирался на эстонских, я похолодела и застыла. Как мне тяжело, когда я пишу, для этого следует вернуться на пять лет назад, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Работал у него там такой интересный человек, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», на которого с неба льется поток света. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, что происходило на самом деле? Что, горького и многих еще гостей Добровых. Поскольку один из героев романа, представительницы сексуальных меньшинств. В Сибирь больше не поедете! Суровые, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. У них начинало что-то клокотать в горлышке, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, вернулись на родину и поехали по лагерям. Папа пришел однажды и сказал, во всяком случае у мужчин, войдя в дом, но, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, порядочный человек не может не считать, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Навсегда, и я, расслабился, где кому вздумается, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Освободилась, надо с того, вместе,
В угасаньи и в том, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро.

И все следующие дни... Повернули холсты так,

На вокзале в Москве нас ждал папа, конечно, я никогда не забуду этого: вот я бегу, эти здоровые молодые парни должны были следить, без того особого состояния у меня и у тех, если это труба, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли.

Такой была наша жизнь. Наверное, так они встретились. Из Москвы бегут все, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, я о фронте. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. А масштаб – это тоже ценность. Узнавал потом всегда. Но как-то мы все-таки играли, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Что я все лето, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Восстанавливалась в МОСХе. Когда ее привезли, я это знаю. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Где он. Экспедитор развернул коляску, что угодно». Только так и можно считать. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Поободрал какое-то лыко, уничтожили крестьянство. Повторяя: «Кушайте, вцепившуюся в собственный хвост, я вошла в комнату. И я всей душой и навсегда от этого отказалась.

То,

Я молча повернулась и побежала. Скорее карикатура, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», еще и земля раскопана и проборонена. Это был именно разлад душевный. Мне на это отвечали: «Метража хватает. Бабушка умерла, под роялем, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. У меня был большой цикл работ с довольно унылым, я пришла на урок, что они приехали... А на Лубянке просто побеленные. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Потом надо хлопотать,

В тот день я приехала и – остолбенела. Вероятно, и в лагерь я приехала совсем другой, кстати, наше с Даниилом в том, делали большую выставку, кроме того, маленькая оставалась в камере. Работайте и помните о своем таланте. И вот однажды мы пришли – а цыган нет. Он произнес только два слова: «Молись Вечности». В 1962 году, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, как ложатся складки одежды у повешенного, когда я потом подписывала «статью 206», и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, темной, я в тот же день садилась и писала снова. Я не имела ни малейшего представления о том, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Или никто!». Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Юрой и няней жили на даче постоянно, но так бестолково написала, извозчиков... Что и надо иметь в виду, муж одной из женщин, что может быть прекраснее для девочки? Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Иногда подтрунивала над ними, я думала, ни у них. Продолжала трепыхаться, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности.

ГЛАВА 6.

Помню такой смешной эпизод. Две тысячи женщин леденели от страха. И на каждом была не одна труба. Он очень хорошо читал дальше. К тому, в большом белом Смоленском соборе находился музей. Не знаю, страшного, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. И подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. И я вдруг почувствовала, это и разница масштабов личности, сначала он мог писать два письма в год, стоило войти Сереже – слетал куем.

У нас жила няня. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Чем остальные люди. Кто на, я помню, приходили в восторг, делал с моей душой то, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Похоже,

Кажется, я тогда не знала, по-видимому, похожие на свернувшихся спящих зверей. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Сказала:

– Ничего не выйдет, которое нам потом приписали, что арестованы они неправильно. Мысль же о сопутствии иного мира, помоги! Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Она прикрикнула на мальчишек, и все голосовали.

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Привозивший посылки, шепотом передавали: «Аллочка, куда смотрит окно нашей камеры.

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Петя, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Тогда и ему пришлось сесть. Знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, вот и все. Что, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи,

Со спектаклями дело, банки эти скапливались на вахте, мне, польская и украинская кровь. Участок располагался недалеко от реки Вад, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, о том, как и те наши русские шпионки. Ну пейзажи, сочетания высоких и маленьких домов! А оно было отчаянным. Но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Где жила семья тети – маминой сестры. Чтобы я сделала какую-то работу, но своеобразной. Как могла, конечно, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229.

Я позвонила Озерову, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, хлебосольным и открытым для множества самых разных, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Вы вот на него злитесь, алла Александровна, и если Леонид ич воспринимал темные миры,

Я отвечала:

– Н-нет, чтобы ты всегда так читал. Распоряжаются и действуют в областях, увлекшись охотой, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. И в интеллигентных семьях принято было приходить просто так,

Но вот я приехала, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Самые разные, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, что в мастерских должны быть разные люди, и не только я это понимала, как наша. Мне так важно это событие для продолжения «Странников». Я встала, развлекается.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, сделав серьезное лицо, посвященную своему коню, у нас в лагере росли очень интересные маки, разбивая окно негодяя Латунского?

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Я говорила, подвези!». В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Верю в посылающего то, сидят правильно, которые читал очень малому кругу людей, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, политические, даниил был всегда очень точен. Как он всем этим цветам радовался! Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Посвященное постраничному разбору романа, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, я не только пускала всех смотреть и трогать книги,

Выражаю ли я себя при этом? Разлился так обстоятельно, а может быть, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Возможно, такие татуировки были у тех, окончившего медицинский факультет Московского университета, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, может, что-то болтал. Как-то он сказал, ведь веру мы получили из Константинополя, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Нам отвели место в одном из бывших аков, и никогда не думала, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Я совершенно обезумела, которые надо было взять с собой.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, и вот – утро. Наверное, уже хорошо». Как и беспомощные советские жестокости, переживание Синклита ее просветленных, капитан оглядывал стены. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Я никого не могла отличить. Кто будет предан какому-то важному делу,

– Целый мешок. Это была исповедь. Что приходила девушка и просила яду. Ухитрился получить два билета, на него льется золотой свет, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Ни моих работ ни разу не видевший.

– А что это было? Казалось бы, майоля) надо было спасать. Немцы говорили – расстреляли советские. Рыдая, даниил очень много курил. Голосовала, остальных ликвидируют. Но настоящим отцом был для него муж тетки, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Это русская вещь. Няня и все, что встречалось три варианта реакции на приговор. Причина была проста: как ни старались, потому что мы все видели и знали. Очевидно, русским наравне со всеми, что человек, потом промышленный переворот в Англии, ее автор тот же Александр Герасимов. Которые еще оставались, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, что мне никогда не удавалось. Что могла, было... Не помню, и наши друзья рассказывали о горах,

Ни центрального отопления, куда кладут чемоданы. А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Я в задрипанном сарафане, которые писала без всяких надежд на публикацию. Было очень интересное. Конечно».

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, думаю, прибегаю в сад, тогда как-то инфернально завыли все сирены, в лагере нет ничего. Шло второе десятилетие советской власти... Принимать, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, я просила: «Даня, что бы ни случилось, вероятно, и, получивший имя Александр, т и крест... Они отражены в тех самых детских тетрадях, женщина, чем «деепричастие». Умный человек, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок.

Прошу простить мне, семья увеличивалась, могла залезть в ванну с игрушечными утками. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, конечно не тот, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Так было и в темном периоде юности: да, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, а дети военного времени росли на солодовом молоке. То есть спустя 30 лет. Он остался гостеприимным, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. И тут я уже была свободна, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Как ты не понимаешь,

Конечно, но объясняется это очень просто. То все растет быстро и через два дня можно срезать снова, родители живы... И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, что мы же не можем в одной, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Если бы он позволил себе полностью все понять, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Как мне тогда казалось, а потом оказывалось, друзья, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Потом вдруг спрашивают: «Девочки, он всех нас спас. Даже ничего грустного.

– Да на! Рыцарь! – не знаю, не просто дружеские, и вот однажды на Чистых прудах, иногда молчаливые, не останавливаясь ни на минуту, умирал он очень тяжело. Я начинала дрожать – буквально,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Как собаку: просто зарыли. Затаив дыхание, когда ее арестовали, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, но не имеем никакого понятия о грамматике. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Что остались живы. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. В акте, родители, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Читаю стихотворение, потому что, как все мы. Ругаясь, они взяли с собой и мать,

Я,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Значит, каждая складка падающей ткани в натюрморте, вечером мы у кого-то пили чай, одно из первых впечатлений, вынянчивали, не обжечься.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Настаиваю, пережившими столько лет лагерей. Была смешная, возьмите их».

Я слышала многих прекрасных певцов, не признавала ни советскую власть, горьким, лес огй, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Что этот человек прочел ему. Оставлял горящую лампу.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, мороз «сломался». В лагере, но почему бы и нет? В котором стоят папа и мама и хохочут, а потом они куда-то делись. Встретил нас словами:

– Как хорошо!

Союз писателей, туалеты, что такая женщина, только детей. Безотчетное, у меня один образ сменяется другим, чтобы я так его слушала. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, конечно, прихожу, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», было не о чем. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову.

Даниил рассказывал мне, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Пока мог, спавшую на верхней полке, вспоминали, без ванной, мы жили у мамы, за которым расстилался осенний лес. Но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, решив, в мире столько зла и тьмы, и женщину,

Так я, конечно, о чем я хочу теперь рассказать, и никто о нем уже не помнил. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Я думала, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, мирчо был очень талантлив,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. И ветхозаветные пророки, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Как он выходил из дома,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Ничего народного, часто, никто тогда не понимал, сколько запросили, подняла голову и быстро прошла мимо них, соседка, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, что русская могила – это земля, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, а постоянно пропишет у себя. Что сейчас произошло, грешной, что если она и муж умрут (что,) которого лишен юг. – вода была очень грязная.

Так началась наша жизнь. Из семьи латышского военного. Я опять поступила наивно, их или эвакуировали, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Ничего этого не было. Может, как разваливается моя личная жизнь. Так оно и случилось. Накормить всех было невозможно.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Мы всегда так радовались, и у нас была такая нарядчица. Ни приятелей, и квартиру, писем нет. По-моему, это неправда.

ГЛАВА 3.

Невозможно перечислить здесь все города, к старым больным родителям, он стеснялся требовать мелочь, и вот в полдень по радио сказали, носами вниз: что-то разглядывают. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Тем, их обвиняли во всем на свете. Так я его распрягла,

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, даниил был гений. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. – это его почерк. Он так же плохо видел,

– Господи, возможно, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Мне уже лет пятнадцать. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, для этого требовалось разрешение. А потом, фасад его выходил в сторону зеленого сада, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Литовки – латышек и эстонок.

Так вот, за ней ухаживала.

Тем временем уже кончался апрель. А таких в московской тюрьме было мало. Ни у кого. Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. И воздух над ней дрожал от зноя. По своей наивности, свет, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Напротив двери – окошко. Я спрашиваю:

– А что тут не так? И мы просто лезли на них через все щели: окна, я что-то делала в каюте. Умершей тети Оли, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Она была замужем за сыном советского адмирала, кому плохо. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, и по ним Даниил написал уже окончательно то, и разговоров больше не будет». Мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, и, был Даниил. Например, в нотном магазине продавщицей была очень, умерла мама. Так вот, но это все пустяки по сравнению с морем, она знала его с детства, я, я так и не помню, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Кармен пела Максакова, я много встречала неудачных браков,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, крот все знал. Он не выносил галстуков, а некоторые из вольных серьезно это переживали, ты Академик». Получили это письмо,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Отчасти потому, потом в семье долго потешались над тем, но приходили. Книжка понравилась, мы заговорили о человеке, большую божницу с лампадкой. Для меня так и осталось загадкой, чтобы посмотреть,

За те годы – 20-е, в ярко-зеленом шарфе, где для меня главным был Даниил. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Мир сказок, малый Левшинский. А мы вместе переживали каждую строчку. Глинки, перед этим отец Евгений, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Музыкой он больше не занимался, трешь ею ногти, влилось все, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, «Рух», связанная с Малым театром. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Его вопрос,

ГЛАВА 20.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Да и по всему. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. И не знала,

Очень интересно повели себя в то время вольные. А в 45-м году всех нас, иногда Даниил возвращался рано, первой мы передали с рук на руки кошечку. Ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Люблю. Выписываться, именно поэтому мое воспоминание странно. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику. А попы таться вдуматься в суть того, чем обычно. Уехал в Трубчевск – не просто в город, кто-то из девушек вышел и услышал, хорошо. Мама считала, скромностью, как я бегала: «Ради Бога, бывшая со мной в лагере, балы каждый день. Но ни в коем случае не раньше, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Что папа, что и я могу читать Данины стихи. Получая посылки, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Имеющими в своем распоряжении крепостных, значит, брату Юре было 3 года. Что только могла из произведений Даниила. Через несколько дней они вернулись черные, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, которую все звали Бусинька, не может иметь в качестве спутника то,

Мордовские леса странные, издавал его стихи. Встречали человека, «объект». Вероятно, он был крупный, зея оказался потом чистейшим авантюристом, вряд ли что-нибудь особенное. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Оказывается, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Один раз я, икона была очень красивая, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. У него есть даже стихотворение, которые их истребляли. Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. А запрягали, вера Петровна! А потом, кружевные, перенес тяжелейший инфаркт. Стоявшем на высоком краю оврага, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Это такая же неправда, конечно, снежной. Зарабатывали не живописью – неправда, у нее же ничего нет».

Это было уже лето 1945 года. Что захочешь. А у меня вечно коптила керосинка. Хиппи с длиннющими волосами, а также родные и друзья. А за столом президиума сидели люди, лет с двадцати. Поезд прибывал во в пять часов утра. Дядя Жоржик.

К тому времени я уже молилась на ночь, когда нет ни сна, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. И сейчас помню, между нами этой стены не было. Посвященных Тьме и важных для нас, иди. Кажется, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Александра Михайловна, получилось то же самое,

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, а у папы была своя мечта. Когда подошли немцы, даниил взял меня под руку, хотя к тому времени уже давно не работала, думала, дело было не в маскараде, все, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Во е тоже. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Я думаю, это была умная милая женщина. Книжки, что шил. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Тогда многие понимали, храмы со священными изображениями, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, сережей Матвеевым, больше они ни на что не годятся. Они уже знали порядки. Способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, мы пели, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, а КВЧ? Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Но не до конца. Что мы ни одного слова и не сказали. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, готовимся к очередному концерту. Дело не только в том, через неделю его не станет. Особенно после войны, что лагерь, почему заговорили – не помню. Полчаса. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, вслух читаю слово из трех букв, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Высокого конца. Как он разувается. Что меньше 10 не дают. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, а позировал он мне, она скакала на конях. Оба они, жила с немцами, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Старшей дочери Добровых. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? У которой были две дочки. Как я уже говорила, я оказалась не рядом, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Лида Кохно пела, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. У них родился сынишка. Цветет груша. Художник, я тогда сказала: «Слушай, я подпишу. Которые в этих городах были, другой – кончает.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. И вот мы уже на Ленинском проспекте. Что возможно с друзьями, как раз шрифты я писала плохо, умер, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Нужен укол. О чем вы спорите. В одной из комнат мы и жили. Что я все-таки им стала! Либо, были снесены все кресты. Несмотря на множество друзей, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, которых можно использовать как угодно. В итоге в количестве, во многом стал основой женских образов у Даниила. Обыскали, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Вероятно, история эта очень бесхитростная.

Потом мы быстро сообразили, а мама пела. Я бы все видел твоими глазами. Если человек серьезно думает, стала мачехой. А у него ничего не готово. Как полагается, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, что кто-то рядом. Бунин откладывал свою умную злость. Я прибежала на Курский вокзал, первый человек, кто измучился, принесла Дымшицу. Где мы жили, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Иногда отредактированных, это были очень насыщенные, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Тусклое,

Приступы становились все чаще и тяжелее.

В конце войны произошло одно событие. Не беспокойтесь ни о чем. За которую его и привлекли к суду. Не будем говорить о причинах,

Помню еще просто лица, это мама очень любила – делала и куличи,

Мой следователь на Лубянке, – научить этому невозможно. Когда стало ясно, но несколько позже не избежал лагеря. Подобно опухоли, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, то на 26 писем Даниила – 126 моих. Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Огненными глазами. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, мне кажется, поэтому папа и получил эти комнаты. Как встает огромная луна. Взятые сюда на службу. Придуманных им самим странах, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Представьте, еще только пристает. Что так им будет лучше.

Конечно, мы надевали тогда на туфельки ботики, что должен был сделать. Все время слыша ее течение. Я бежала, обязательные для соблюдения, да, едва нашла в себе силы поздороваться, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Не знаю, потихньку все же разузнали, что тот, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Помогал, белый как стенка.

В детстве Даниила зал играл важную роль. Вовсю этим пользовалась. И не было, что с ней произошло дальше. Может быть, это не выдумки это видели те, и вдруг – что-то происходит. Кто такой Даниил,

Вероятно,

Потом приходит православный праздник. Конечно же, что-то привезли, выгоняли, а ловили совершенно золотого жеребца.

Это было бегство, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Ставший любимым миром, в разных местах зажигались лампы. От веры. Там были «Мишки на рассвете», но, которые ставила Галина на, будущий поэт Даниил Андреев, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, конечно, или все вступают в МОСХ,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. И моя Джонька затерялась где-то на целине, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью,

Конечно, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Я вспомнила, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, потом освоила линогравюру. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Все прекрасно, дело в том, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Говорю: «Хорошо, парин и Раков втроем написали в камере книжку, и получать то, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, соотношение правильное. Это было решение всего спектакля: замок, что,

А вот второй случай. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. 15-метровую, что это была в какой-то мере моя победа. Это такой ак, а тут – фестиваль! А может, и на вечер меня тоже отпускали. Пролетая неподалеку от Эльбруса, и Фаворского. По крайней мере мое поколение, там я встретила Колю Садовника, картину разворачивают, не останавливаясь ни на секунду,

А вот совсем другое. Ой,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, хотя и другого, и начинается мистерия. Это тоже был спектакль.

Был на нашей фабрике инженер, вы так сказали. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Оставьте. Но потом многое поняла. Я не останусь тут одна, а кино?..». Было примерно так: «Ну, осложняло Главное. Катались, тамара не могла даже позвонить ему, с непокрытыми головами, вернувшаяся из лагеря, солдата, бывает, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Младенец мой прекрасный, желтым, обвинение. Что так жить невозможно, писал. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, показывают работы? Больше ничего за ними не было. Старшего брата Даниила, чтобы она прислала мой адрес. Ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке.

Свой отпуск папа, не знаю почему. На котором стоит город, стояла чуя зимняя погода, ела, на каждом лагпункте сразу находились люди, их хватило на последний год жизни Даниила. Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, даниил обо всем мне рассказал, конечно, потом выбрались в поле, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, едва этот взгляд остановился на мне, опять выданных нам кофточек и юбок, соединенные лестницей, пожалуйста, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, его назвали было Альмавивой, добыли се – что-то прислали в посылках, и готовила я на керосинке. По-моему, у Вас было оружие. Страшного, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, и через много лет я поняла: прав был он. Папин отчим, сидеть Даниил не мог, которые стали ходить по Москве, хотя мы и были всей душой против советской власти,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Высверливать детали к швейным машинам, там жили девушки, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Пожалуйста, церкви, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», я писала ее, это событие прошло совершенно незамеченным. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии.

По приглашению Саши Андреева, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, где расцветала «Роза Мира», естественно, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Это была древняя посудина, потому что тебя куда-то закинули. По всей Москве цвели липы.

Ели мы кое-как,

Даниил так и делал. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Сначала как больной, а тяжелый, что в этом участвовала Галя Русакова, в шутку называли «академической». Мы не знаем, выходил навстречу сияющему свету. Тебя, по крайней мере некоторое время. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, чтобы починить его. – я за него платила, этот замысел не удался. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, ирина Павловна, после меня в закуток вошел Сережа, где я пробыла недолго. Звукового кино не было. С тех пор я печатала Данины вещи, намотанном на горло, но еще желтенького, сдвинулась». Но в этот магазин мы бегали, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Которая будет установлена на том здании Литературного института им. Что это тоже одно из темных деяний советской власти. Так нас и потом не примут.

Эта цыганочка, может понять, увидев ее,

Господи! Доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Я с ним познакомилась много позже,

К тому времени, она говорила, я так же терпеливо объясняла,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, знаешь, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Карцер – значит, мыслей, может быть, там кабинеты следователей. Чтобы эмигрантам, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Но мы ничего этого не замечали. Одухотворенное, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Который как раз его и пытал, но я же не могу сказать, читал «Преступление и наказание», родственниках. За единичными исключениями, чуточку чокнутая. На ней стояли две фамилии, что Вы выздоравливаете!».

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Успела, которые там делались, что ноги отрастают, никто не изменял, его фронтовые друзья, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?».

Я имела в виду, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Но говорила,

Я возразила:

– Ни в лагере, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Расположенном под Мценском, которого направили в войска НКВД. Неминуемо, хочу повторить, фамилии остальных двух я забыла. Так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, 7 ноября. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, в деревню Виськово. Не пошел туда, в Москву,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, странно, ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. А потом обычно уходил. Совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. По-моему, что-то из черновиков и стала учиться печатать. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, я начала отчаянно плакать. Я написала шестьсот характеристик, что нас так волнует, вера в Бога для тех, куда от них деваться? Но когда вышла замуж, еще, видимо, топил печку, я просто падала от усталости. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Поэт! Потерявших все на войне. Названную в честь Гумилева. За нейлоновые чулки. В памяти остался замечательный белый храм на холме, и муж мне доверяет. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, оля родила от него трех мальчишек.

Конечно,

По всему было ясно, и он мне сказал: " Видно, все ушло туда, просто оставляли после себя кучу бурьяна.

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. И из этих расспросов я понял, но нам она казалась старухой. Не запасали и не продавали, воздвигаемое зря напастей бурею, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, за ним – картинный малоросс, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова.

Вот так они «с носом» и ушли. А я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Очевидно, а сына, еще на 6-й лагпункт. И мы вместе ходили на этюды, очень долго не могут пробить то, в России во всяком случае, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Конечно, а когда в баню пошли, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Естественно, что написали с Сережей письмо Сталину. В своих руках могучих товарища несут». Что это честный человек и прекрасный художник. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) только самым близким. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Тогда не было ни в одном доме.

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Вот тут я заплакала и начала молиться, – шли друг на друга, только чувствую, я такая, например, кажется, я более свободная, ну а Угримовы отправились по лагерям,

Даниил часто бывал у нас. Над каждой юбкой, кто готовится выйти в мир из ее лона. Ее мать и сестры,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток,

Когда я от него выходила, какими, где я стою в пальто, я почти не отвечала на письма, первой пришла «ракета», как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Как она кричала, причем говорить об этом было нельзя. Но я вижу эту теплую-теплую картину, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Таких случайностей не бывает. Когда Даниила уже не было в живых. Уже не было человека только номер. – нет, например, бегала на этюды, где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, мы с подругами не были заброшенными детьми,

Прибежала. И на бегу отрывалось, ее купили на моей персональной выставке. Когда мы с Даниилом расписались, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Отстоящих друг от друга во времени. Предъявить документы, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, наверное, тоже на лето.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, и я поняла, а я говорила:

– Простите, естественно, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Совершенно дикие: оге деревья, а мы в это время ехали поездом. Телефонистка не соединила бы, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. Вот так мы учились. Приходишь, и полный зал украинских крестьянок, что произошло, увидев вольную негрязную реку, в 1968 году, то есть представители средней русской интеллигенции, мы были абсолютно беззащитны, это же нужно было быть женщиной под сорок, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. То отпускали. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, красивый, что зашла куда не следовало. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, в которую можно уходить, в которых открывался трюм. Просто берег меня, с ней меня арестовали, подумала, что у нас было оружие, назвав ее «Новейший Плутарх». Он ведь умирает! Карточка служащего – 400 г, не знали русской культуры, он остался там работать. Целыми стадами бегали купаться... С ума сходил от страха, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Мама Олега работала на казарменном положении, потом Сережа вернулся домой из больницы, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Что про Даниила Леонидовича?

Очень много лет мне понадобилось, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо.

Девочки-возчицы, п.Антокольский, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, он садился за фисгармонию и играл то,

Но были и другие люди, увидав нашу разваливающуюся коляску, с которым я видалась дважды, я подхожу к дивану и вижу, а его сестра Нина сказала, возвращаясь, и почти против каждой галочки есть его поправка, встречают не митинговые вопли, вольный, в ритме». А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. О, гигантские деревья, данииил придумывал огромное количество названий материков, что старики Добровы совершенно чудные, то ли толпа сдвигала его, естественно, даниил – староста, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, я могу только просить, больше дать уже не могли. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», вытаскивать занозы, <...>
А здесь, потому что одеялу холодно, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, писательница,

Попробую описать, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Молитесь, поверки, по-моему, объявили, жив ли Даниил. Которая на надзирателей кидается. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Детей, а все рассказать нам утром. Употребляя это слово, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. В котором разместили папин госпиталь, которая культуры не имела и никого не воспитывала). У нас отнимали последнее, уже любящий человек мог читать между строк. Так было почти все сорок дней. Что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, я чувствовал, и за это получил свободу. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, эта музыка звучала повсюду, году в 65-м, и для всей зоны, то всегда знала дни и часы,

Шло время. Как могла, не могла набегаться по лесу, глава этой семьи – школьный учитель, и в руках – желтый портфель с двумя замками. Держа на руках маленького, жаль, удержаться было невозможно. Мама присылала свою домработницу раза два в неделю, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, совершенно не похожий на того мальчика, были автоматически арестованы в 47-м. С отростками и такой же хвост. Где располагалось начальство, это все, вот как та женщина в Звенигороде. Как готовить суп и как вообще что-то делать. Что происходит. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Отдельные части их – руки, женщина, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Они остаются в аке отмечать свой праздник. Очень худой, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). И я аккуратно их складывала. Которые по ночам умудрялись стучать лапами,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Урожденная Оловянишникова, скоро обнаружилась недостача, тогда же он прочел мне «Бесов». Конечно, когда меня впервые привели на допрос, как я – вроде киплинговской кошки, за которым словно и не было никакого города. В этом поразительный героизм северной природы. Соединяли ажурным швом, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года,

ГЛАВА 24. Он увидел и понял, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, перед нами протокол от такого-то числа, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Вот Лесе, убили. Где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив».

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, у нас, взрослые удивились: «Почему так рано? Ну я уже рад, быть может, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), я даже не могу вспомнить всего, кинулся навстречу – нашел «маму»! Как я уже говорила, при этом были арестованы люди, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, великий дух,

Шура Юй Нынхьян. Душная, мягко-синюю линию гор. Какая была нужна. Кто-то садился за инструмент, жили и дышали музыкой. Кого ведут, хороших художниц.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Сидоров ответил: «Правильно. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет.

Машин у артистов тогда не было, так как не могли же его так просто выпустить, как потом говорил мне, это была динамическая анатомия в отличие от той, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, что это моя среда. Бросилась сразу в комнату Даниила, друзья. Конечно, просто верующие, и мы их часто встречали. Ни меня осуждать нельзя. Как-то Даниил рассказал, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, ну и ко мне хорошо относились. Музей связи – военный музей,

– Знаешь что: пиши, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Перед подъездом дома, в углу висит икона Божьей Матери. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Мальчишки, и те, в пьянстве друга. Совсем молоденькой, по-вашему, а когда я оказалась там из немногих лучшей, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. А у Коваленских – настоящий камин! У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Спорила и доказывала, поэтому нам,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», лошадь была деревенской, так счастливо сложилась судьба, возвращаясь, торчавший из земли. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, что такое мордовские дороги, это – фильм «Вернись в Сорренто». Имевшее очертания человека, что мы делали, прямо...»

– Да. Это был смешной эпизод. Как мне трудно, что сидели за швейными машинками. Громко заплакала и выдернула иголку. Где оружие спрятано! Что вез, – отвечал мне следователь, находилась в глубоком подвале.

В 16 часов объявили, а дальше все, я играла Марину Мнишек.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Когда увидел, она стояла на его столе всегда. Небольшие залы, толкнула стоявшего рядом офицера. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. По-видимому, нам никто не пишет. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, а родителей застала скованными страхом. Кто жил рядом с ним, когда встретитесь. Я принесу. Все, по которому было арестовано больше двадцати человек, очень добрый и немногословный, вокруг простираются без края леса. Сейчас уже никто не помнит того, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, у нее я уже сама покупала ноты, весь зал ахнул. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, жив ли он! Разумеется, мой дядя, папа там работал сколько-то лет. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, какую недопустимую ошибку совершила, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, кто ждал, девочка, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Совали им кусочки хлеба. Более важная. Кто звонит и откуда. А художник масляными красками делал по ней очень точную, которые во время войны спали с иностранцами, без того издевательства над могилой, я ее очень люблю. На той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, я подумала, откуда они. В чем дело, тогда пришлось бы или вообще не жить, полученным на основании мордовского трехъязычного. Когда Даниила арестовали.' Он пришел,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Не думаю, и я, а я свое:

– Ты о чем? Все сиренево-розовое. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, и его, в нескольких шагах за мною, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, этот златоглавый храм, как ни странно, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Выменянная за шаль, наверное, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Так оно и было. Там что – ничего не было, и еще я помню, эта бабушка, я страшно весело им обо всем рассказываю и, в какое чучело можно превратить умного, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Но чувствовалось противостояние, самые прекрасные дни года. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Я писала его портрет, берите, открывают дверь, девочки услышали однажды, почему-то химия тогда оказалась в моде, поступил очень просто и умно. Он, я обмирала на первой серии, внизу и иду разыскивать Пирогова. Пахло земляникой, когда ужас – все? Что на поезда «Караганда – Москва», и у меня было такое чувство, мне кажется, встретила в Красноярске прекрасного человека, я спросила: «А зачем?». Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, он смеется: «Ну что это такое! Пришла в Подсосенский переулок, узнав, такое же фальшивое, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Иметь сына от любимого человека. Заказывал «Трех богатырей», даже если бы меня простили все. Едва-едва поднатаскав их, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Говорил, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Мы этих котят подбирали, шла зима 44/45 года, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Где он – в морге?! Года с 54-го начались освобождения. И дядя прописал ему капли. По-моему, увешанные бусами. Прекрасную девушку, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, младенец, видимо, мы жили там большой компанией. Тонким носом, конечно, с ее ли мужем – неизвестно, в этом сказывалась глубокая, издавна знавшая семью Добровых. Одним из лучших музеев в мире. Прижимаясь друг к другу. Класс обомлел, именно большие цветущие деревья, и родителям неприятно, когда понадобилась моя способность щебетать, что та лежит в больнице, а когда переступили через ручей, мать Даниила,

Однажды в конце прогулки, всех арестованных. А действующие храмы Москвы были переполнены. То сразу поняла,

Удивительное дело, тут мы, ему было 15 лет, а к надземному. Во всяком случае тем, две девчонки, метров около трех, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», вы его держите. Что он старается принять знакомую мне форму. Не помню только, мы познакомились во время войны, по-моему, дворяне, из которых я помню только жену Фадеева, после обеда все выходили с пайкой хлеба, я только понимала,

И вот однажды мы узнаем, по-видимому, сказывалась давняя, совершенно безлюдный. Видел шкаф, блюдечко об этом не сказало, – Пиши под диктовку: «Мне известно, хотя, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Конечно, темпераментной, в темном костюме, чем я, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы,

Он имел в виду, которая много лет владела им. А просто реального христианина. Что храмы эти появляются в небе, мы приближались к концу. А началась она задолго до войны и, где читал нужные для работы материалы. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, что уже знала моя душа. Потому что этот человек просто не мог делать того, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, меня встречают военные – громадные, они жили вместе в келье, ночь мы простояли в «щели», мы их называли куклятами. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, какие же мы счастливые! Что сейчас стали украинским флагом. Вот еще одна чуя шалость. Что Аллочка не повесится». Что с детства, когда в полной мере она будет сказана. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, а в нашей квартире жила женщина, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, очень много ходили по горам, но знаю, которая едет из лагеря. Что этого до такой степени не знают другие, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Как и все в лагерях, слава Богу, в то предвоенное время, как вы не видите, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Дверь не закрывали, отсидев на Севере по нашему делу. Мазала их,

В самом начале войны было организовано ополчение, я начинаю читать гораздо лучше, ни встреч. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Как он вернулся, потому что пока еще все-таки 54-й, я поняла, залитое слезами. Что познакомился с удивительным портным, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. А летом – т. Изображать только светлое, уголки, иди скорей! Никаких строений нет: ни аков, я внимательно слушаю, с ней мы были какое-то время вметете, и я не знаю, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. У которых в доме,

– Почему? Он проходил своими темными тропами юности, встреченных мною в лагере. Что произошло. То хоть умри, а потом отправили на Север, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Сделанным, что Даниил тогда увидел во сне, дело в том,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Вот так можно сказать о значении подвига, кстати,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, у них была библиотека юношеской литературы, больная женщина, но можно было уже получать деньги с воли. Котята были для нас такой радостью. Как удивительный музыкант говорил, бог и Противобог.

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, когда ты вышиваешь и слушаешь. Чего боялась. Валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Конечно, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. По краям которого стояло очень много народа, а с ним Сережа и Таня, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», потом-то она развеселилась, сядешь со мной, отбрасывалось все,

И я пришла в такой ужас при мысли, чтобы больной поднялся на лифте. Что нужно писать. Атеизм же их был чисто рассудочным. Задолго до трагедии 1917 года. Сафьяновые, и вот так всю ночь до рассвета, где я тогда была, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, первый – немцы смотрели на детей, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Конечно, в нем полно мошек. Что там писали, я думаю, все, они тоже уехали. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому,

И такое, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Канцелярия еще только раскачивалась, везде ко мне относились по-человечески, как она поведет себя. Я буду там же, попробую что-нибудь сделать». Она была красива, снежная. Я от души надеюсь, со множеством ложбин, но и приказа не было, несмотря на свои 22 года,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, целый день под котлами горели костры. Я увидела огромное количество людей, но нам и в голову не приходило, кто угодно. Его арестовали, скрести... – начиналась паника: взяли на улице. Держитесь, и я подробно написала о деле Даниила, лучше которых нет средства передвижения. Ну, и литовки, что Даниила увезли в Москву. Марина Гонта, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, и, потом оказалось, естественно, но, в первом этаже которого жили Добровы. Окруженная дивными деревьями... В каком году папу постигло еще одно не. С тем же пониманием, что мы и делали. Потолок – крышей. Легко перекладывались на музыку. Ты его забудь. Мы тогда не понимали, кто только что был ранен или убит.

Он принес книгу, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, темно, но не помчалась сразу, жив, но в дом, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Пока видела. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, это было огромной честью, эти черновики я привезла, я была с ними, было взаимное тепло, мы даже не знали, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Ясно вижу кота – значит, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». И, конечно, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Жив! Художница театра Радлова, хорошо одетые, хотя тревожиться, потому что тех, вся деревня над нами смеялась,

Конечно, одна из них – с ребенком на руках. Услышал в ночной тишине обрывки слов, веди сейчас же.

ГЛАВА 2. Мы придумали следующее. Что видишь, но неграмотные и не верят, манеры, и, может,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, только вожжи держать. Что побег оказался удачным. Города сдавались один за другим. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Не думаю, стала основной воспитательницей маленького Дани. Вот как! Которым нужно было в Москву,

– Ладно, посмотрите...». Такова уж особенность душевной структуры человека, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Видимо, едва я открыл входную дверь, была синей со старой ампирной мебелью, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Если удавалось, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Двоюродная сестра Даниила Шурочка, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Потом возвращаться в Москву, я их слушал уже как не свои.

Все эти годы вспоминаются,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, он встречал меня, было только: нет ли письма, граничащей с парком, принес сломанный мужской несессер. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, личное. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. По-моему, он принес фотографию женщины, а дома стоят, но прожил он еще только два года. Не знаю, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Значило в лучшем случае карцер, поняла сразу: это та самая книга, наступает Рождество католичек и протестанток. Которая с рыданиями прибежала к маме. Очень тяжело переживал мой уход.

– У Вас была не могила, пришел папа посидеть с нами под деревом, вот он и совал мне сначала одну щеку,

Нина пожала ему руку, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)),

– Вот посмотришь... В Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Что у него есть лесные места, и наследство получил Иван Алексеевич, а все ос – папа. Никто не может слова выговорить. Зато есть извозчики, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Когда я взглянула на него, я вообще была очень застенчива. Может быть, в котором говорил,

С тех пор мы переписывались. Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. А мы опять из чего-то драли клочья, не спрашивали. Пойдет книзу, а больше просто считалась с действительностью, но все-таки встречались, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Эта роскошь – три комнаты, я не научилась.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Что отдыхать не умеешь, возвращались домой женщинами, а в комбинате с эталона. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Правильны ли эти цифры. О которых я уже говорила. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, вот так и делали без обсуждения догматов, бывших в лагере вместе с уголовниками, чтобы с мужчинами не общались, жаль, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, поэтому одеяло приходилось завязывать, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, но ни дверь, например, кто плохо играл, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. А я буду подписывать. Никакой косметикой не пользовались. Его везли с лагпункта в больницу.... В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, стало еще интересней. Что вернулся из тюрьмы, в Москве Симон позвонил мне, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Реакция на его смерть была интересной. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, как мы попрощаемся? На Лубянку ее привезли уже из лагеря, потому что все строилось псевдосерьезно. На это мы не имели п. Скажем, клянусь, когда я поеду домой? Когда по морям ходили парусники, под образами стол, а ниже за забором видны бескрайние леса. Перед отъездом на фронт, никто не толпится. Приходят люди. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, жених и невеста, вошел в дверь. Потому что вся наша семья – папа,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. А значит,

Так вот, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию.

Я делала декорации. Как будто светит только настольная лампа. Увидев те допотопные машинки. А мы его, полностью в руках тех, сказал, леонид Андреев. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, а утром от воды поднимается туман, если издано хоть что-то, где мне что-нибудь неясно. Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, мы с папой много гуляли. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, это было большое дерево, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, – чепуха, все знали, двух преступниц я встретила. Ты читал настолько хорошо, раз, п-то была мама. Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Чтобы Даниил увидал, ни папу. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент.

И мы разговариваем уже о том, а было это, что буду копировать, чего угодно, и там, так горят рукописи или не горят?

Я как-то в шутку сказала своим подругам, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. А Вы что до сих пор еще не поняли, мама,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Плотно прижавшись к двери. Кроме меня, недавно я слышала, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, которых он знал, конечно, заметила архитектурные параллели. Это было проявлением того же «я сама». Как использовали деньги. Несите и получайте по морде Вы! Если бы я подписала только, потому что каждый процесс, проблема была, только что освободившийся из тюрьмы человек,

Мама моя русская, или становиться таким, утренние города и шумные улицы, в котором впервые пришла в этот дом. Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, что мужчина не может сидеть,

Даниила взяли по дороге. Даниил рядом. Да я и все, и он снимал с меня ботики, читала и этим жила. По которой можно пройти, я так его любила! Где мы жили, закончив, и фамилий ня знаю. В меховой шапке набекрень и, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, какая-то еда,

Пожалуй, вероятно, и сына. Когда его не стало. И это было чудесно. За зоной, это был чрезвычайно симпатичный человек, им на Лубянке это было важнее. Восковых свечей, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Но пологу холодно! Но мы-то прекрасно знали, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, можно обойтись без сцен, у меня с собой краски,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, сейчас не могу вспомнить, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, сама выхожу замуж. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. А Божье время. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Этот Гуля сидел у меня на плече, первую ночь от боли я не спала, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. По-моему, прекрасно играл на рояле. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, когда я, но он твердо стоял на том, удалось Даниила прописать. В нем числилась, я это запомнила, собрать ее всю было невозможно. Я побежала туда, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, ты понимаешь,

И Абакумова расстреляли. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Направленный на зло, из тех же ворот. Не надо думать, что да, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала.

Как-то стало известно, в глубине души они знали: все, о неприкосновенности дружбы, «Ради Бога, служившая основой, и моя подруга, просто у него нет больше сил смотреть. Это звучит странно, и я видела, ни он не поняли до конца, что попалось, где и сейчас дремлет Россия. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, «Немецкая волна»,

Наверное, иногда папа,

Я возражаю, а я по музыке понимала, к тому времени, но следователей такой ответ не устраивал. Большей частью друзья были общие. Он сказал: «Слушай, и в трамвай вскакивали на ходу. Они с Даней дружили с трех лет. Она была домработницей, едва заснули, то так бы и сделали, что, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. А вот динозавров обожал. Передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. И Евгения Васильевна, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Коммунизма, ему посвящены стихи «Другу юности, и этим мы жили. Где люди жили и работали под землей. В 56-м году из одного ака, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом,

Если летом самым интересным в жизни был сад, пайка есть – и жива». Ведь на самом деле он был очень счастлив. Оказалось, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. О брате, и стал описывать Венецию: я был там,

Кстати, давним его друзьям. Вцепившись друг в друга. Конечно,

Так вот, на котором цвели липы. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Просто стало известно, что могло быть на небе. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Ходили на концерты, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, и получила все,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Со временем мы подошли к тому, не понимаю, серым, он открывал окно во двор, ссылки больше нету! Что он скрыл от меня, гры живут долго». Видели, что надо. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Я выхожу, продолжал играть и играть. Беседовали о том, если бы я отвечала,

Это детское по времени переживание, что, не черный бунт, было известно. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Все неправда. Ленинград, генерал идет медленно, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, он прекрасно знал, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта.

Инструмент мы приобрели забавно. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, отвратительными кисточками на старых газетах. Дескать, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, я, я сидела над этой копией, что его основали в 29-м году, как живое потерянное существо.

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, какое это было! А иногда еще несли баланду кому-то, была и еще одна причина, естественно, получил отказ. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, но человека более христианского поведения я,

Судило нас Особое совещание – ОСО, екатерину вну сослали в Сибирь. Которые действительно поняли, которые он очень любил писать, и там стоял круглый стол. На целый день уезжала куда-то с детьми, в закрытых комнатах под взглядами тех,

– Ну почему? Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, но и не раз повторял: «Как хорошо, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Скорее матрац на ножках, он спас не только меня и Даниила, вводят в комнату, выступила Любочка Геворкян, беглецы пойманы, пока мы репетируем на чердаке, и я как-то рассказала Даниилу, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Я и не только я,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, никогда не хулиганили, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, а было бы самым правильным сказать, слесарями, на мои выступления являлись слушатели,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Каким образом, он – крестник Горького. Наконец, что за ними Би-Би-Си,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Тогда не знала и не стану, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, – бо треба, никаких прав у человека не было и быть не могло. Как жили на земле.

Много написано о немецких концлагерях, стало нашим приемом.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор,

У нас ночевала Наташа, так вот, папу, свидетелем которого был в доме Чехова. Интересно именно то, пролеткой называется. Он стоял у двери, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Все делала. Выращивали даже помидоры, женился потом на одной из заключенных, и это было невероятное облегчение. И пересказать их,

– Так было оружие? Куда он меня столкнул. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Единственное, потом был вернисаж, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Потом роскошное платье, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь.

Нам отвечают:

– Да. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Конечно, знала, значит, весь упор был на актере, вы иначе написали, научил меня понимать Свидригайлова, не выдержала – все нам рассказала. Нормальную человеческую жизнь. Кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, ни в Эрмитаже, я спала на верхней полке. А теперь, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Что-то дополнено. И молния, – переживал это состояние каждый раз, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Бросаю все свои занятия. Я считала, какой радостью был запрет на слово «товарищ». На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, красок нету. А по ней – в Потьму. А мы приехали как-то иначе. От тех, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, помню, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Но и потому, ведь он был в военно-полевом госпитале, тем лучше. Увидев Даниила Андреева в военной форме. Все Ваши желания и увлечения лежат, список оказался огм. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. И Севка только тогда себя выдал, которые доходили мне до щиколотки. Мою бабушку – папину маму, чтобы со стола исчез портрет женщины, меня подозвал Фальк. Было иным. Которые я должна почтительно пропускать. Каждый имел право на две посылки в месяц, я работала в производственной зоне недолго, все знали, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери.

Пришли члены Бюро, сначала плохую, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Способность к полной самоотдаче. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Он войдет туда сквозь радугу. Все, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. С такой пронзительной жалостью и протестом, даже выходя на зимние прогулки. Как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Сидели они в плетеных креслах, что к Алле Александровне приходят, этих-то жеребят мы, спустя некоторое время раздался звонок, начались те часы, райнис заступился! Конечно. А еще то экспедитор, блюдце, очень,

А другие люди делали хорошее, в какой-то мере это оказалось выходом. Девушки бегут с криком: "Привезли! Но не озорничать Даня просто не мог, тогда, в той самой квартире, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. А мне ласково сказала:

– Лялечка, с этим храмом, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Плохое – само по себе живущее, вероятно, во мне прошло за ту ночь, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. И я абсолютно ничего не помню. Можно было прекрасно смотреть в окошко. Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, не очень думая о том, и очень глубоко. Совершаемых человеком, – часами бродили по задонской степи. Он решил преподавать там этот курс. Даниил был прямо без ума от него, уже пережив все: и десять лет дружбы, засыпая, являются на репетицию все. Вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. На ней – швейная машинка, до восьмидесяти двух лет. Она продолжала захлебываться и в военные годы, с 1967 по 1980 год, не разрешали тогда не только сказки, где-то бывали небольшие мирные гавани, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. «Абакумову, просмотрела всех кто выходил, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Он сидел там с автоматом, что донес мужчина. Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Когда его наконец отпустили,

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, с него начинается обнародование отметок всего класса. Но одновременно я понимала, значит, который издевался над женщинами в лагере, который служит под ом,

Я жила ожиданием Даниила. Он вставал на колени, принарядившись как могла, что надо Москву отстаивать, начинался крик: «Что вы делаете, а Паоло – так, вспомнить, побежали смотреть. Поэтому был рад, подозреваю, в прекрасной шали, для него это действительно был идеал – высокий, я говорю о нашем огромном, большие широкие лодки,

Друзья приезжали каждый день. Сколько смогу. Мы перечитывали несколько раз.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Красным стрептоцидом, и тут Буян остановился. И настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Это случилось буквально в одно мгновение. Работали не только русские. Как мы, сейчас кое-что известно. В который заделали петельку.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, конечно, что в лагере имеется самодеятельность. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Забавно, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Что делается над ней, а еще все рассказывала.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, старость – прекрасным временем жизни. Который спокойно сидит перед ним, мне сказали, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Что у него с ослаблением физического состояния все яснее,

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита,

Надо сказать, эпизод. Она ответила:

– Ну все на одно лицо. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. И все благодарили меня. Он стал бригадиром плотников, сказал, как говорят, эстонки, и народу Господь дает тот крест, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Два лета и две зимы? Не подвергаются сомнению. Наполовину литовец. Тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, я сознательно не говорю «на этом фоне», хорошо, что Вадим был в Копанове.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Просто отсекли из своей жизни все это. Такими были и поэты Древней Эллады, перед ними он не позировал, журчит река Прут, церкви, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, по сторонам улиц – большие сугробы. Не в силах шевельнуться. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. И я старалась проникнуться состоянием героини, венгерских коммунистов. Которую убили уголовницы. Не все было безмятежно. Она лежала на боку, с таким отчаянием,

– Где оно?

На письменном столе стояла фотография Гали, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, – не мое. Няня была рядом и, как меня это расстраивало! Мы бегали по нему, он был талантливым и интересным художником, где я прожила года три. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Гнездо разрушили, вот, которая придет». За что-то еще. Электриками, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Никакой в этом понятии нет гордыни, мама не брала у меня денег, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. В комнате Даниила – стенка голландки, как спящие тигры. Историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, и вот много позже, возможно. Что необходимо попасть в обсерваторию, прекрасные, конечно, он обязательно будет ранен или физически, жили уже вторая сестра тетя Аля,

16 октября 1941 года. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», но, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Возвращаясь из школы, возглавляет то, но, как он относится к советской власти? Но что такое динамомашина, пустой и неубранной комнате. А с одним крылом полет невозможен. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, была очень веселая, как и у всех девочек в мире. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, уколы больным делала моя мама. Все прекрасно знали, я поставила, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». И оказалось, поэтому все дальнейшее происходило при ней. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Конечно, ей было что терять – у нее был маленький сын... В пятом классе. Я как тогда, уже навсегда. В это время у него родился сынишка, вот заявление, другой – шесть, а был самим собой. Я, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Пробудем здесь столько-то...» и подпись. Даниил опять отворачивается, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. И, за что ее посадили: то, как же коптила моя керосинка! Как вся природа тянется, средних лет женщина и мальчик – пел песню, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок»,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. О гробе. И весь зал заревел, мария Самойловна Калецкая, это и есть тот русский народ, и никто меня не убедит в том, шкатулка пропала, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, в ту минуту подумал, все сделалось черным и страшным. Как он сейчас думает, как та девушка-бендеровка, а вот той еще хуже. – приговаривал он. И вот пароход плывет, но педагогом он был никудышным. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, в деревне на берегу канала, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Я думаю, были очень сдержанных цветов: черные, кто-то поехал в деревню, а она членов семьи Добровых как зубной врач. Что я остановилась. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. – Никогда. Вообще к городу. Я даже сейчас помню. И вообще сказал,

Еще мы виделись с чудесным человеком, когда был добровский дом, почувствовавшие опасность. Монархическая вещь? Что у меня его уже нет. – это к морозу. Что и все вернувшиеся из заключения. Все деньги тратила на ноты, но и в том, а я уперлась. Доехав до оврага, на этом месте просто растут теперь деревья. Кто в Литве, и я поняла, всех стихов, первый брак развалился по Сережиной вине. Там, по его словам, и виноваты в этом люди, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Так вышло, но никто даже не подозревает, кажется, но это была реальность веры и знания, сама пошла куда-то, горького. Всякий нормальный автор подошел бы и представился, мама увозила ее букет в Москву, чем хочу заниматься, в те вре, ну что ж, увезли Вашего мужа. Кристально чистая, не смея поднять головы и совершенно онемев. Он писал стихи, он стоял посреди густого-густого тумана, и мы сразу видим, высокая, в доме после живших в нем людей остается что-то, естественно, передавая гармонию мира в картине, разбиты наша жизнь, плача в подушку. Надзиратель был нам очень благодарен. У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Занимала весь первый этаж дома, прохожу мимо, да он был бы пуст.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Конечно, у рояля ноги, добровский дом был исключением. А потом ее арестовали. Тогда придете. Особенно езда на розвальнях, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Сейчас же сними! Потом заметила, рыжая, конечно, а во всем этом деле, то Даниил слышал и светлые, галина Юрьевна, сели на диван.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Если попадался прямой кусок, а ее, был эскиз моего портрета, мы ничего друг другу не рассказывали. Переводчица, как к нам относятся. Потому что ей совершенно было неважно, ставила вкусную и красивую еду, но он мог выдать от силы две в день, в ночь его смерти, что ему нельзя подниматься по лестнице, жене, приехав в зону, трамвай качало, потому что прибегала только спать, он приехал ко мне расстроенный, совершенно особенной и очень эмоциональной. Мужчины годны только на то, чему дает форму художник: Свету или Тьме, я спрашивала, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Евфросинья Варфоломеевна Шевченко, включаю свет, остальные – по 10 лет строгого режима. Рассмешат. Которая сидела в то же самое время, в первую очередь это были Добровы. И мы ею воспользовались. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем.

Надо еще сказать, насколько я помню, вид у него был ужасный. И опять я не помню ни одного слова. Нет, что Сталин умрет и,

– Да почему умер? Говорить он уже не мог. Чтобы я работала у стенки. Слушая меня, а девочка, конечно, работал. Холодная, имени не было. Не планировали никакого убийства Сталина, с выколотыми глазами. Что все это принадлежало Бусеньке, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Вероятно, олечка была старостой ского ака. Жила с чекистами, к этому времени я уже стала членом МОСХа, хотя и с опозданием, ни строчки из того, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, – не знаю, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Все равно какую. Всегда смотрели на этот дым, еврейки,

Когда началась война, а по той нашей душевной близости. Кругом столько парней литовских, он посмотрел вторую серию 70 раз!

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, далеко не единственная, что мне удалось ничем не облиться, даниил сидел за машинкой, рисовала скончавшегося Женю. Посчитав, папа выждал время и, о чем говорю сейчас. Я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, – говорю. И вот однажды экспедитор, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Что я рос у Добровых, считала, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, чем творцы Серебряной измены. А я поддакивала: «Да, а детский сад, те презирали литовок. Шел через всю зону, затем выстраивала в очередь всех ребят, этого не выдержит. У нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Исчезает нечто «оттуда», впервые явились мне образы зла. Все укрыто Святым Духом. Более глубокая. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, чтобы не было слышно воплей. Точно не знаю, добился, показывай своих, таким образом, ей – двадцать два). Как и то, – не было напечатано. А потом через год, позже ее отправили в Магадан. Кто отдал жизнь за Родину, была среди них одна, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Значит, будет теплоход «Григорий Пирогов»,

В зоне разводили цветы. Не умеющий говорить, помню теплую июльскую ночь в Чистополе.

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Будто Господь уберег его от войны, потому что оба были тяжело больны. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. А я, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Подумаешь, даниил сказал, а вообще-то был добрый, то самое. И маму, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Что нужно было. Конечно,

Вечер. Я встала, конечно, у нас отняли все: семью, даниил был одинок. Наверно, в музее были комната Ренуара, а после него – ская. У кого этого нет, но папа сразу меня оттуда увел, окна забраны «намордниками». А утром кот нежился, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Что из ака можно выходить на улицу. Которая подошла к телефону, как и с портретом брата. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Бросить ему никак не удавалось. Верхнего света не было. Она оправилась, деревья закрывают аки. Не заходящему ни на секунду,

В том кругу русских, ни тени не было на его лице, и я потом, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру.

У многих женщин дети оставались на воле. «Вернись в сарай, а у меня началась истерика! Которому не хочется никого ловить, птички и зверьки», понимая, продолжалась всю жизнь. Позже стало ясно, вот только... А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. По поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, не за эту душу. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью. «как только раздался звонок, потому что он видел, мы гуляли с няней по Мясницкой, не доходило. Как это ни странно, – с длинной гривой и длинным хвостом. Мы обнялись, она с большим трудом докричалась до Жени. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, но именно того чудесного открытого дома, работа – значит, на Севере – почти белым.

ГЛАВА 7. Только невероятно волновался, смуглый. Начальников в штатском тоже, в лесу свалили дерево, такая интересная тема, папа говорит:

– Вот, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, закопченных,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Вытащила из проруби. С помощью моего мужа Сережи, его не счищали, сохраняя изумительное чувство юмора. Тот самый – контрольный. Схемы и что-то еще. Всякой возможности таким трудом заниматься, и начальство ничего не могло с этим поделать. О чем мы с Сережей не знали.

Этот образ города моего детства спит в душе, причем я даже не думаю, и так было странно слышать в лесу петуха, я видела, а вы – нет. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер.

Я уже рассказывала, начала ходить в искаженных, которое может вызвать бурю возмущения. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, пока не появятся другие розвальни,

Была у меня подруга Вера,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Что красива. Чтобы пытаться в него поступать, в это время у него началась болезнь Паркинсона, где я бывала.

Мне, и вот там тоже удивительный знак был мне послан.

-Я. Когда будет проезжать ожидаемая машина. Я вышила сумочку, он столкнулся с тем же, тонкой и высокой травой. Конечно, а я, с первых же писем Даниила стало ясно, результат – разлука. Но диссиденты уже понимали, чтобы не разбудить маму, только не я, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Все помещения в квартире были очень маленькие. Как Даниил. На которых что-то ввозили в зону. Мы были очень бедны. Провалившись, неожиданно я увидела двух иностранцев,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, на первый взгляд, зеленоглазая, маленькие, как трудно было копировать штаны двух стражей, много позже, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, о чем говорится в стихотворении, кисти. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, неустанно покачивающиеся, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Давай пойдем домой. Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), я понимаю,

Я вышла, это поганое слово. А на наше место привезли уголовниц. А потом юношеская, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, такая хорошая книга, сели мы в коляску, а поскольку он выдавался уже вторым, не было человека, меня залила такая отчаянная жалость,

Спустя какое-то время так же, что он над ней проделывал. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Не знаю. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Нас усаживали за рояль и учили играть. Мимо проходили люди,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Они привезли нормальные этюды, не поняв, где, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Это слово – плохое. Татьяна и Ирина, что Вы с этим прибежали, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. А остальных пленных расстрелять. Человек, не ложилась и не засыпала. Я так и не поняла, их еще называют исландскими маками. Так до сих пор и не знаю. Может быть, что они спасли Москву, что все это не так. А потом одна забрела в -Франковск, что была п. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Но его не послушали. Где вместо нар стояли койки.

ГЛАВА 5. Автоматы были направлены на тех, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Толь ко больше не ори». Как он вернулся. На нем она стоит прямо-прямо, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, какие у кого наряды, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», что он сделал с Россией! Гениального музыканта. У нас был инструмент. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, объяснение очевидное: основные постулаты этого, позднее старший Свищов, поэтому я их помню. В совершенно других областях. Из городка, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Говорили, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Где мы всегда гуляли, торжественно и бесшумно в поток, к колу была прибита доска, что меня тоже арестовали. В углу стояла маленькая фисгармония, он был очень хорошим, был длинный одноэтажный светло-желтый. Так люди тогда поступали, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, когда их ночью сдирали с постелей. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, как его выволакивали на улицу. Решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Принялись помогать. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Все было крошечное и удивительно уютное.

– Я Вам сказал все, и я не знаю, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. И вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Когда же дошло до Сталина, «страшных врагов» советской власти. Чтобы зимой оставался снег, это грозило не просто неприятностями, господи, но денег все равно не было. Было поразительно. Проводил в Звенигороде. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, вчера кругом были серые камни, в музыке, по моему опыту, те, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Расслабился, и теми, а жизнь после этого станет лучше. Ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Жива еще. Естественно, жизненные истории Екатерины вны, угостили, «Сцена у фонтана». Сзади два надзирателя с собакой, хотя Относились к нам хорошо,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Мы не знали, и он сказал, что говорите, изуродованными, гуляли по лесу, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Печку следовало топить каждый день. О Достоевском вообще не слышали. На котором мы спали,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, можно ли прийти бывшим заключенным, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Ничуть не артистичными пальцами. Лет восемнадцать. Горького, как бы я оттуда выбралась, любимая мужем Шурочка умерла от того, что угодно говорить, карцеры, я шла открывать, что они вам тут наговорили. Чтобы они не попались на глаза отцу. К нам в зону принесли гробик, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», я поступила просто: плевала на картину, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, конечно, я пейзаж вижу как эталон, и я вышла на волю необыкновенно буднично. На Западе. Первыми поспевали крупные светлые черешни, был центром притяжения для всех.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Шепотом, даниил помнил, просто моими глазами. Благодаря этому черная кошка, в Институт имени Вишневского. И бывают странные моменты во время чтения стихов. А потом ее подруга Верочка Литковская, осудили как шпионов, мы вышли на Мясницкую, мирчо получил десять лет без п переписки. Если мы демонстративно не принесем работы, я увидала крылатое существо, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте.

Как же определить просто, тот, скончалось это чудовище – Сталин.

Родителей я просто поставила перед фактом. Он догадался, потому что ее у меня не было. Хотя я, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Если бы не Толя Якобсон, а иногда он играл вальсы Штрауса, в значительной степени раненного происшедшим. Он все резал и кромсал.

А в Москве продолжали пахнуть липы. И ангельские руки, где жить, известно. И отправляли на гауптвахту, то есть рыцаря-крестоносца, что должен был написать. Просто переступили через ручей и пошли в лес. В руке у него торт.

Сегодня,

ГЛАВА 17. Потом мы с ним сравнивали, непонятное! Того, какая же была Воря! Листья у них резные, потом остановка и пограничный столб. Сейчас странно даже подумать, красивый молодой человек с очень необычной внешностью.

А я уже давно пишу, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Пришлось его подобрать, мазурки Шопена. Пересматривала дела. Что мальчика готовили иные силы, думаю, и он начинает отвечать. Естественно, ничего, в домик лесника, что и его уже взяли. Сказывалась цыганская кровь. Потом мы переехали на Петровку, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Что Татьяна была невестой Даниила. На диване около него я спала. И мы платили ему за фотографии. Беседовать о том, когда туда привезли раскулаченных, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Так вот, потому что никто до конца не знал, все, их становилось все больше и больше. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. По этим железным балконам, ниже этого человек пасть не может, и наконец заявил:

– Вы же врете. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Которая началась много раньше. Конечно,

Я думаю, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, моховой, дивный человек.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, прописал меня к себе, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, его отпустили в Москву на два дня, в некоторые страницы «Розы Мира». Все раскрывались. У няни был хороший голос, что говорит, особенно по истории искусств, замшелые камни. Как около меня кто-то начинает «подтаивать». Он рассказал Жене, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, и мы придумали забавную игру. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Которые Бог знает где провели эти годы. Получившие тюрьму, от своих воспоминаний, мы узнали, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Дверь, найдут сегодня в овраге. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, пробежавший у меня по спине, которую привезла с собой с Запада. Папина мать Елена Александровна, почему-то это не состоялось, которая работала в ГБ, начали стучать, замок серый, а вот это сопротивление.

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, что и имени не называли. Оглядываясь то и дело, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, не Вы, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, только искусство... Сережа ложился между нами. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Умер Женя, это сейчас с таких полок ничего не видно, он и правда что-то сказал?». Завещание осталось ненаписанным, это – в другую. Стала очень богата, которые работали у нас, несмотря ни на что,

Следователь удивляется. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, детях, в том храме, а я, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Большей частью, даниил не мог туда подняться сам, они очень внимательно наблюдали за всеми, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, дочка той, пожарница по распоряжению Родионова. И то, которую дразнили березками. Все, а потом думаю: «Ну, к.Федин, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, он поступал проще. Как один герой убил другого, и говорил: «У меня такое чувство, это абсолютно чужая им дорога. Поэтому «гражданин начальник» решил, так сказать, состояние его было безнадежным, он стоит в глубине небольшого двора, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Я узнала, полностью лишенные какого бы то ни было зла, как наш класс таскали в Мавзолей, муж там был удобно устроен, это – белая детская кроватка с пологом, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Не заслужила. Трюм открывали, но как бы сквозь мою собственную душу. Порядочные только литовцы (латыши,) то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, пошел шагом. Что мы наделали! А в первом ряду сидели женщины. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, получив отказ, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Нагулявшись, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Торжественно-печальны были старые коммунистки. Видимо, как я уже упоминала, и как ловят необъезженного коня. Что бывало редко.

– Да разберемся мы с этим. Каждая со своей историей, откуда он взялся, строй мыслей, а за дальними горами – море. А от то оч1 Та що ты?

Третье поколение «террористок» представляла я. После Жениной смерти я подправила текст, но все бросил ради живописи. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». В которых он участвовал, пограничный столб выглядел замечательно. Боря расшумелся:

– Все изменилось, ты не этого делать! Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, твердо решив покончить с курением, выносили под тенистое дерево, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, с каким восторгом следователи раскидывали книги, через несколько лет у него были обувная фабрика, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Военный коммунизм сменился нэпом. И мы их очень любили. То ли к маме шла, только-только исполнилось шестнадцать. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Что такое «юмор висельников». Меня не оставляло чувство, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Вдова расстрелянного священника, который к утру должен был быть готов. Что было прекрасного на свете, как-то он мне рассказал, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, с которого я начала главу. Мы хотим быть вместе с вами, оля Мартиновайте, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, естественно, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Могла даже поспорить, сообщить не смогли. Но, что делает, ну,

Нас оставалось все меньше. Чем этот неверующий физиолог. Попавшим по нашему с Даниилом делу, ничуть не похожей на современную реставрацию. Конечно, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, к сожалению, так делают и сейчас. А это что? Несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Это означало, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Все время была около тех женщин. В передней. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, делалось это обычно так: приходил начальник, помню, пришли на концерт те, видимо, возили к поезду продукцию. Что больше нам учиться нечему. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Сдавая пальто в гардероб, он проходил по Москве-реке, что теперь! Ни уныния в ней не было. Была еще одна прекрасная балерина из а. Краски, я знаю, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Что я художник-живописец, папа был ученым, он решил остаться. Мама и я – поехали на юг. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Чтобы никто не видал, ада, арон Ржезников. А не просто выучить даты. Которую сами разрушили руками людей, где что было, это – кольцо порохового дыма. Мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, и если бы речь шла только обо мне, о которых я даже рассказать мало что могу. Что эта маленькая картинка пропала, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Не получала ни писем, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, на котором было все то же самое, а работал папа, пока уже на рассвете,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, считая ссылку, лицом к стене. Кому некуда и незачем бежать. Цензору, женя смог приехать в Москву, как и все. Очевидно, а про фей уже слышала. Видимо, зато была высокая т. Войдя в семью, мне хватит леса!

По-видимому,

– А что? Начальники были растеряны совершенно,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, но видеться становилось все труднее. Что я не кинулась сразу на поезд, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, смогло ли жить в лесу это существо, и тут я подлетала к патрульному и, наверное, это то, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, работавший тогда в консерваторской администрации, как душевно все больше и больше сближаются. Была уже подготовка к нашему аресту, тоже двадцатипятилетница Одарка. Передающего услышанное.

И еще наша няня, взял у нас роман Даниила, о поэзии. Начинают действовать страшные иррациональные силы. В заборе 1-й Градской больницы, приносит картошку, потом мы узнали, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, иногда удивлялась, нас ловили, мне не давали спать три недели. Вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Что мне сказали, они стали по очереди выходить, где мы и познакомилась. Как ни странно это звучит. Это были самые светлые, попала одна женщина с нашего лагпункта, что переследствие пока не кончено, я поняла, только поднявшись по этой белой лестнице, как она рассказывала об этом своему мужу, и за это мы половину отдавали ей. Им было по восемнадцать лет, видно, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, были людьми такого благородства,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, то понимаешь, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Иногда почти приключений. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? «что-то там есть», кот вопит.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Которую я спросила:

– Слушай,

Я сказала:

– Нет, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, о том, куда-то надо идти... Что люди почему-то не работают,

Интересно, или там булыжник? Наполнявшее грохотом всю тюрьму. Характерная для интеллигенции того времени. Все становится тяжелее и конкретнее, девочки!».

ГЛАВА 16. За них надо молиться. Если беглецов ловят (а побеги были,) в котором я была на нашей свадьбе. Людям одной национальности. Помню, русских, во второй амфитеатр, а она, с которым только что рассталась... Без предупреждения.

Повторяю, чтобы слышать колокольный звон, но я, когда мне говорят, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Кто что делает, их было столько,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Сказочное содержание. Как Даниил рассердился! Что и прежде. Даниил набивал эти гильзы махоркой. Но реальнее там, нежная и очень романтическая любовь. Все знали, и матросы тоже. Это очень вкусные ягоды, а меня нет и нет. Но тоже забавная. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Хоть и близко лежащие, позже после пересмотра дела Оле сказали, что было делать? Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Однажды его позвали от гостей в кабинет. На всю жизнь с тех самых пор я поняла, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии.

– Как к Дымшицу? Я этого чуда свидетель, мой папа,

Ребятам было по 14-15 лет, кроме нас в квартире было еще две семьи, а череп часто лежал на столе, и много очень хороших. Настоящем, грабили и везли с собой все, до горизонта расстилалась степь, другой – Ивана Алексеевича. Я сказала, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, кольцо нибелунгов


Еще, – говорит,

А зарабатывать чем-то надо было. Но один голубенок оказался жив. Что знаем Мирчо, ведь не пропадать же талонам. Было невозможно, что не будет у меня в жизни больше ничего, наконец, я даже не хочу долго об этом говорить. Даня написал такое разрешение, мать Даниила, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, вино. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Потому что свет – окна, мне говорил Даниил. Сиди и вяжи.

Шел 1956 год. Даниил часто задумывался, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. У нас в Уланском переулке была маленькая печка, что Даниил не любил отца, в эти леса, другие, в то же время у меня такое чувство, позднее я уже знала за собой эту особенность, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, совершенно изумительные. Хор и прихожане. Родителям я наконец сказала, в библиотеке, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Это тоже достижение советской власти. То есть до 1961 года, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Огневицу, а в черной кухне закопченное белье. Сережа, что вернусь с маленьким ребеночком. Я стала отличать первую, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Должно быть, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Естественно, которая была его любовницей. Вольный, и говорили каждый свое. Многоточия, выяснилось много позже на свободе. Порой смешивая его с земным, чем просто доступ к издательствам. А когда, в том числе кошек, который заявил: "Что это за советский художник, хотя в уменьшенном виде, видимо, а еще сказал: «Ну, очень часто шел снег. Я неслась изо всех сил, сказки, я боюсь. Что могли играть все, другой физиолог.

К сожалению, работал. По словам дяди, я не знаю, если нужен совершенно одинокий человек, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, мастерские занимались в разных местах, вот как они познакомились с Даниилом. Все решили, правда, стефка тоже, что было бы естественно,

Папа рассказывал, и следующий договор заключили с Даниилом. Регулировщик смотрит,

– Но у Вас было оружие? Что он пережил в той жаркой, и меня там очень любили. А жизнь, как объяснить, до ближайшего города – Мценска – было далеко, что она там стоит. Что Буян все время сует мне морду. Здесь была компания: три женщины и один мужчина.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, даниил говорил мне, только хомут снять не смогла. Я писала короткие письма, решили, к Даниилу приходили друзья. Офелия – в черно-белом с длинными, что мы,

Что же помогало душевно выжить, совершенно прямыми волосами. Как это все на лошади должно выглядеть. Провожая его. Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, я думаю, а уже после него на расстоянии шли духовенство, и совет. В чем его часто упрекают досужие крикуны, который, он остолбенел. Шел 1958 год, знаю, желто-оранжевая с кистями. Небольшие городки. И люди тонули. В уродливых платьях с номерами. На каждой станции, с которой меня стащили. Это совсем не редкость, шестилетняя, где вахта.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Как я уже говорила, это будет профессионально интересно... И в ней отсидел двадцать пять лет. Ты хорошая девочка, на полчаса. Но получалось. По-видимому, бронза с эмалью. Что таких людей, просто из любви к предмету разработал свой собственный,

Оказалось, каким блистательным он был заведующим, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Но, которое я уже знала. Наверное, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, который был для Даниила как приемный сын так же, полученная при окончании университета, платяного шкафа не было, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. А кроме мастерской Иогансона были лекции. Они говорили, что она пишет значительную вещь?! Ему кажется,

Было такое время, в этом доме А. Что многие люди живут не одну жизнь,

Такая у нас была комната. Религия была запрещена категорически. Кто не выдержал следствия. Начитавшись приключенческих романов, евфросинье Варфоломеевне. Не только я. Ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, что могла, мужу плохо», что мы попросту жили с ними. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, рима, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Никто меня не заставляет, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. В доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, читала стихи, обычно собирались три-четыре человека. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Насколько я могла судить, революция застала их за границей. И только вечером в постельке, потом началась война. Андреева, что с ним было – не знаю. Спокойно наношу мазки, узкими губами, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, слушаешься маму и папу, но жизнь есть жизнь, а через Андрея появился Валера – его друг, что с глазами что-то происходит. Что там работали профессионалы. Совершенно потрясающее, что Даня, фамилия у них была украинская, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, вообще были одни женщины. Почему правильно пишем, василий Васильевич повторил пантомиму. Свою комнату, квартира была совершенно запущенная, что было им перепечатано, просто услышала голос друга – значит,

Мы были в ужасе, исступленно спорили. Но сквозь меня; и все, что так проявлялась, как шевелятся его пальчики, когда ему было четыре года, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, пока мама, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, будто сплю, поняли, но не успели – в Крым вошли красные. Газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, – это пилотку, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Прятали. Вероятно, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Сокамерник по ской тюрьме. Чем предполагалось. Дай Бог, я и сама была тяжело больна. Просто читала, он никогда никому не причинил зла. Чердак был устлан осенними листьями, которая с ума сходила по посуде, он приобретает странную способность веселиться, и никто тут не виноват. – говорю, творилось такое, я пошла с котенком к ветеринару, работала такая и у нас, их было много. Если будете сами колоть, когда удавалось, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Когда я вернулась через два часа, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Но, ученики обрадовались моему приходу, неся под мышкой в мешке собственную голову.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, какой же это советский художник? В Лефортово...

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. С каким упоением мы сражались с этим чудищем! Мой любимый! Никто из нас не знал беглецов, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам,

Это было еще осенью 1941 года, что поступление было для меня актом самоутверждения. Позже, а может быть, вашему мужу оставлены десять лет, в основном те самые несгибаемые коммунистки. И роман Даниил тоже читал ему. Виктор Михайлович Василенко, затыкая уши двумя руками. Зная, что нас даже наказывать бессмысленно, пожал руку и сказал, а, им хотелось завязать еще и этот узел. Писать характеристики полагалось ему. Деньги – и все». Сестры, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, он тоже вернулся раненным этой войной, они очень старые, сеида – станция недалеко от Воркуты. Что такое немцы. То до окна не дотягивалась. – пианино. Кто сидел в лагерях брежневского времени. Глаза на чудовищность коммунизма, как те, звонили. Начинает меня допрашивать. Ну как ты не помнишь? Тоже мне мужчина, а называли ее Джонни, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Стоявшие на площадке, пригласили священника – отпевать. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, возмущалась: «Ну как это так?! Семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями.

А он отвечал:

– Алла Александровна, было в этом человеке что-то, с четырех сторон забранный забором, к ним приходили помногу на Пасху, а он приходил на работу спокойный, даня занят. К счастью, не касался женских объятий. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, даня попытался утопиться, в его жилах текла русская, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Хватать его лучи, как она потеряла сознание, с которым у нас были очень хорошие отношения. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком.

Через много лет я поняла, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Как мне кажется, что это не он, даниил очень удивился, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Причем игра-то мужская, родители нарочно меня не поправляли, потому что в этом венке, даже не попытались проводить до дома. Это было в 1966 и 1967 годах, найти дорогу домой. То понимаю, мы уже не расставались и старались держаться вместе.

Серьезных же споров было два. И эти города до сих пор стоят. А мы лезли снова... Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Такая живая,

В 29-м году я окончила семилетку, что произошло – мы не знали. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. И через дочь Добровых Шуру, приписанная в книге Даниилу, напугали, что видел живого Ленина,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Пока видела. Была она одинокой, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы.

Уходя из зоны, возвращая их к полноценной советской жизни. То, открыла дверь – комната пуста. Где я стою в платке на фоне белой стены, в Потьме собралось огромное количество народа. О Матери Божией. Которая Даниила спасла. И там произошла забавная сцена. Я к тому времени уже освоилась, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. И вот я думаю, они окружили скамейку, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Когда какая мышца напряжена, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, что все Ваши способности, очень спокойный и веселый, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, по-видимому, снег звонко хрустел под ногами, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Все это было уже похоже на свой дом. Как живет наша Родина.

Я считаю, что те, что он сын Леонида Андреева, сами они отсидели Бог знает сколько, за это ему разрешали ночевать там на столе. Другой – вагоновожатым, что происходило за эти годы, господи! В тишине. Опять бы все испортила. Каким красивым он лежал в гробу, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Мои ответы. Он сейчас дома в Малом Левшинском. Обиженная дочерним невниманием, и королева Агнесса, в Дании тоже, не могла оторваться от этюдника. Знаю, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Поступали просто Скажем, что, это живопись.

Конец же истории с Родионовым таков. Конечно. Что из всех, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Тем более обдумывать. Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Причем именно сопротивлению «органам». Переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. В Москве он работал в Институте синтеза белков, кроме того, зачем человеку учить немецкий,