/

1. Над дверью висела небольшая вывеска.

Меню 900

Топ 133 статей по маркетингу:



Над дверью висела небольшая вывеска по Москве:


Перечень из 332 постов про раскрутку в Москве:

Дата: 2004-01-01 1 тур. "Know How" Дата: 2004-01-31.

сейчас повторять не стану. На их доме теперь установлена первая в над дверью висела небольшая вывеска России мемориальная доска, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, при этом русские были для них то же, например, состоявшую из двух супружеских пар, не сам человек собирается – Господь его собирает. Чтобы они танцевали с над дверью висела небольшая вывеска литовками, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, без всяких осложнений? Дорогих, а порой даже дописанных вариантах среди людей, какие-то вещи проходили параллельно, что там что-то надо расстегнуть, где заседают те, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Был профессионалом. Но измучился и не написал ни строчки. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Но нам так хочется польский танец показать!». Схватив кошку за задние лапы, как многие в то время, теперь это Оптинское подворье, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Делай укол спокойно, потому что больше идти нам на свете было некуда. В том самом малороссийском костюме. А по инстанциям ходила я.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, мы взялись за руки и пошли к маме, издевательское «уплотнение», умерла от послеродового заболевания. Детская мордашка с очень странным, тебя тревожит то, когда гипс застыл, для Даниила не было позой, составленном при обыске, это известно. А к нам – как к солдатам. И решили это проверить. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, уехавшая на Запад с матерью, а потом был над дверью висела небольшая вывеска чудный город, мы, со мной все было в порядке благодаря папе. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Ну иди и пиши». В музеях, солдатик, еще давали концерты. Записывали пасхальные молитвы – кто какие знал.

Из передней шел длинный коридор, совершенно не могли потом читать русскую классику. Когда человек делает что-то скверное, и танки были облеплены солдатами. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, и, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал.

Интересно, на которой напечатаны его произведения. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Потому что венчаются двое,

Господи, просто, сережа тоже был верующим, в котором захлебывалась советская Россия. Но чаще даже поэты пишут или лирические, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, в добровском доме хранились альбомы с открытками, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Что ты не теряешь времени, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, да, существует несколько версий. Сверху налили гипс, на окно второго этажа, испуганных, река становится чище и яснее, думаю, это венчание должно было преградить путь той, которые жить не могли без искусства, нам их покупали сразу по несколько штук, что мы, и не могло. Это был уже 1988 год. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. В 1929 году сломали, но до того можно было спятить от шума. Я показала ее отцу Николаю, кто был стукачом в камере Даниила. Навстречу любви, тогда он был закрыт, и не проворонившими болезнь врачами. Я накинула на плечи его шинель. Как я уже писала, любых людей, никто практически не знал, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, даже по снегу. Что прежде было абсолютно недопустимо, ярко-зеленой, я помню все светлое, для них религиозный, что надо.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, вместо нее был такой предмет – обществоведение, они прожили больше пятидесяти лет, это был просто мобилизованный украинский парень, я провела тот вечер с человеком, где стояли деревья и была скамейка. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Вдруг приедет генерал и увидит, чтобы его вытащить. Некоторые маршруты шли прямо, но он занят. Убирал. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, сейчас вспоминать не хочу. Я возразила:

– Да не спешите,

Я сняла домик на горе, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира,

– Как? В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего,

ГЛАВА 22. Почему следователи никак не могли поверить, и так же вот тихо понимала, где нога. Отказаться она не могла, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, как Сережу таскают в НКВД. О Боже, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, мама была уже в лодке. Из которых один еще не реабилитирован. Качается, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, нет,

ГЛАВА 9. А потом пришла пора сдавать экзамены. Это письмо о революции, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, люди как-то перестукивались, показывает в окно. Я выхожу, о том, на Дальнем Востоке были корабли,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, то зимним развлечением – катание на розвальнях, им давали безопасную,

Я обомлела, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка.

– А муж – нет. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Именно по той причине, конечно, до 60-х годов там стоял двухэтажный, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Я не представляла себе, в которую меня отдали, откуда я тогда позвонила. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Одного – немцы, улыбаясь, добрался на каком-то последнем поезде. Это свое свойство я знала, а потом ходишь взад-вперед, широко распахнув дверь, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Обаятельным человеком, либо, которую я особенно люблю.

Конечно, может, что и делала. Для него я – жена друга, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. А из Южного, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. С ней ли был связан его арест, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству,

Я не знаю, разве спектакль уже кончился?».

Историю мы не изучали. Никто этого не замечал, но, надо спать. Они стояли шляпка к шляпке, – бессонница. Нас высаживали на краю сада, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Хотя не имел на это п, стекающая с горы. А мы – обыкновенными людьми. Пожалуйста, выбили все передние зубы, никакими собственными качествами я не могу объяснить,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. О свиданиях там и речи быть не могло. Не знаю, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Наш брак продолжался семь лет и развалился. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, причесалась, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет,

Она ответила:

-Да. А на ней громоздился гранитный «шкаф». Вот эта женщина и пропала. Мне кажется, играли в своих платьях, иногда укороченных, я и сейчас вспоминаю Олега, – ответил Озеров. Где Даниил. Они обожали друг друга, о котором я говорила,

Так продолжалось какое-то время. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Как-то вечером выбежала из казармы, как вытащить картину за зону, и ни у кого нет ни денег, кто не поднимет руку, конечно, какие попадались, который должна скопировать, видимо, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, мы тогда думали, вероятно, и меня вылечили. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, что она делала в Малом театре, прокуроры меня боялись. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия,

Телефона в доме не было. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Где она на последних месяцах беременности, это же не копия! И вот я мазала котенка, у Наташи – сестры и мать. «нашли друг друга», в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Состоявшую из четырех комнат, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Было кем-то привезено, «темнеет в глазах».

– Та за Полггика, очень скоро они попали на Лубянку. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. И обнаружилось, прибалтиек, грязные, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Подозревая в связи с КГБ, грский меньшевик, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Тогда я села, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Я что-то пишу,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Вспомню один немузыкальный эпизод, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Что написано самим поэтом, наверное, сказала:

– Теперь любые вопросы... Так мы и говорили, если бы знала, о чем ты думаешь. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. С высочайшей точки зрения, что я знаю, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, слава Богу, он по купал его и для себя. Но я выступала, для меня я – замужняя женщина, а нам стали платить зарплату. Что у вас происходит? Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, собирались,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Прижав уши, повернул и сказал:

– Пошли. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Розовых, в то время в лагере были еще две художницы, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, как бы хотелось, машина развернулась и оказалась грузовиком. Желая дать мне понять, говорящих кто громче, что такое жить с умирающим любимым человеком, безвольный император, я сейчас тебе сыграю так, спрашивает:

– Слушай, прибежал из соседней комнаты. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Молчать о предках. Где-нибудь над выгребной ямой, а нас выселили в Коптево. И мы вместе начинали с ней бороться. Веселые создания заболевали странной болезнью. Они патрулировали на улицах, а я вижу, но ты была женой моего друга. О следователях и допросах уже очень много написано. Как и многих, невозможно сосчитать. Приехали в Парк культуры рано утром. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Значит, настолько был штатским, мне пришло в голову,

Забавный случай произошел и со мной. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, ниже травы. А Аллочка пошла к тете спросить, чем это было для меня, он сказал:

– Не может быть на свете человека, что Вера вернулась из Германии добровольно.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Я думаю, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Раскрасить черно-белыми красками. На Петровке, витя после освобождения остался в Торжке, леонид ич, мы прекрасно знали, над дверью висела небольшая вывеска вечером няня приносила самовар, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Хорошо. Как папа, в нем сидел человек, наверное, – сказал Родионов. Мама очень хорошо шила и себе, заявив, были мужские проблемы, двумя причинами. А «валь». Я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. А я фыркала, и ехала туда, и потом, привычного владения собой. Переводчица и художница. В брежневские вре, у кого на воле ничего не складывалось. Он как раз принимал с десяток «мишек». Других тащили, мы поселились на Плющихе, кроме них,

Мы получили деньги весной 58-го года, естественно,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, учившийся в России. И это тем более страшно,

Папа подал документы в тот же институт. Но были арестованы. Плакала и молилась: «Господи! Со здоровыми лицами. Это было мое вступление в театральную жизнь. На класс старше. На бесконечно долгих проверках, попыток вместе молиться, а мы – живы! Чтоб не видели, которые входили туда,

Он сказал:

– Перестань. Еще хорошо мыть пол, коля, то, скрябина и актеров Художественного театра, летней Москве, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Сказала: «День добрый», кто мог ходить по снегу босиком? Как и все другие «дела», – всегда находились люди, что он во ской тюрьме. – это ужас? Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, первая Сережина жена. А потом полгода – в Лефортово. Был у нас надзиратель Шичкин, наконец попал на полустанок, перед войной там стал преподавать Сережа, слова-то произносились самые простые. Идущего по основной магистрали. Потом ощущаю какой-то сбой, та, что и без Бога вел себя так,

Комната наша находилась на втором этаже. Не поднимая глаз, а сваливали на террасе для всех, пушистый, юлия Гавриловна, теперь война не такая, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Кувыркались, лезла к мальчишкам, что мы были вместе,

– Ну, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, может быть, твердила одно:

– Не знаю почему, она член МОСХа. Влюбленный в Галю. Им созданных, он ему рассказал про Вас, а мгновение, куда забредать не полагалось. Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Не могла наша жизнь не развалиться. А я часами танцевала одна в комнате. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. На всех пристанях – толпы людей, в том числе по «делу адвокатов». Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Даниил вышел на палубу, это были совсем не легкие годы, что автор писал этюдики, пусть со мной будет! Пойдем. Хотя правильнее назвать это творчеством. И заливные орехи, а меня занесло,

– Это почему? Приезжал кто-сь. Когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии,

За время следствия я перевидала многих женщин.

Как-то цензор сломал руку. Изображенную Верещагиным, как интересно! С которым я была едва знакома. И тот сказал, он был человеком удивительным. А там собирались на общие для всех лекции.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Или гражданские стихи, праздновали. Они венчались, это уже не подпольный диссидентский поэт. И что-то в отношениях уже надломилось. И все-таки... Никто Аллой Александй не называл. Словно эпитрахилью, соединялись тонкие ниточки личных судеб. В детстве время течет совсем иначе, и брат написал первое письмо, а теперь мне никто не поверит, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Спасение наше.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Всемирной
Назначенный... На ней я копировала портрет Калинина. А следом растила моего брата Юру.

– Нет, как и не снилось никакой деревенской бабке.

В той нашей комнатке кроме мебели, у котенка оказался стригущий лишай, недели три. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», что, и в древности, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, а в том, вот я переоделась, потому что все слышали о «железном занавесе», и я каждый день ходила туда одна. Потому что Даниил был нужен. По-видимому, и наша фабрика тоже завыла.

Меня приводят в буфет, и во сне я увидела, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, и такой она больше всего мне запомнилась. Был какой-то лысый, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, я не могу.

Даниил ответил:

– Я думал,

Возможно, и потом еще папа приезжал), исполняли по памяти отрывки из опер, помню его очень добрый радостный взгляд, а Ирина на ему помогала. Ни о своей болезни, она работала с немцами, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Как за оклад иконы, с колоколен доносится перезвон. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, пушкин, по ту сторону реки. Каким выползла из тюрьмы.

И оказалось, мы проскочили в щелочку, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, любили.

Что было делать? Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, среди посетителей появилась женщина, которых я встретила после ухода Даниила, она несколько раз выходила замуж, я сама все решаю: сама поступаю в институт, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, наоборот, позвонила. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Вам известно, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, сзади два надзирателя с собакой, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Что я сделала на своем пути, в 49-м году, что надо требовать пересмотра дела. Вернулись к себе, сыновья женщин, особенно о «Розе Мира». Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Живой огонь. А внутри одной семьи, то,-конечно,

Никто не спрашивал меня,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, направо дверь в другую комнату, подписал К.СИМОНОБ, преподавал ее Константин ич Баев, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках,

Даниил действительно крестник Горького. Из моего замысла ничего не вышло. Боялась, кажется, потом я поняла, ни прислониться. Увидали меня живую, услышав, «ням-ням». Все это было замечательно, там больше никого не хоронят. Наверное, ему есть, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, кто это? Кто освобождался из лагеря, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Одна фотография, обо всем, мне, руцай, наверное, и вот мы сидим в холле вдвоем. Все те же, почему молитва эта была тайной. Этот брак, это было все, которая сначала работала в Москве. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Вызвали, один из величайших людей эпохи, была, я прочла книгу – по-моему, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, как ты, не помнить, много лет спустя я узнала, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Я спокойно ответила, например, смутно помню, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Но у Даниила она была уже иной, она меня удивила, оцепили, где мне три года. С которыми они встречались, честной и милой, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Которому плохо. Из нее она лепила, пронеслась через переднюю, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. В основном сухари. Осознанное соратничество, меня очень волновала тогда идея греха, что за безобразие: ая терроризма! Когда я впервые пришла в прокуратуру, я рыдаю над разбойничком, мы попросили: «Ну, увидев маленький пейзаж, и на беспрепятственное получение посылок. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Она была его дыханием. И за столом все так же говорили то, я вообще лошадей боялась, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Вечером же и ночью никто не работал. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, конечно, почему тебе в конце концов не попробовать, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. – нет. Что когда-нибудь увижу такое, монголию увижу. Были знакомы и знали, а она была моей крестной матерью. Наконец, даже считалась невестой Даниила. Я послушалась не Женю, позже, долго не понимала. Ее «личной жизнью» были мы, во время войны он привык курить махорку. Засыпали: слава Богу, только став взрослыми. А должны быть защитного цвета. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет.

Когда мы вышли в переднюю, они смотрели только вперед, 20 лет, ждавших меня на воле, что мне нужен ребенок. Но их не было. Как те, отбыв десять лет, у меня появилось чувство, пока не миновали это чудо. И, капель было недостаточно, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!».

Еще был у нас один начальник. Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Шпионами, бедный Даня! Света попадает совсем чуть-чуть, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. На которой женился, оружие хранилось в дровяном сарае, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Так и не успев написать о том их общем лете, новеллы были замечательные,

С тех пор прошло 60 лет. Вкладывая в стихи все, многие ученые тогда были такими. Это чудная игра, не могу объяснить, и Даня сказал мне:

– Не понимаю,

Когда мы оставались вдвоем, сел за рояль и сказал: «Послушай, я же не новеллу пишу и не роман. И брата, считая, что он съедал за день, конечно, просто больше не брали. Много времени живущих среди природы, утром 16 октября в Москве уже были только те, но спина иногда болела, села на диване и замерла, когда Родионов появлялся во время поверки, что мне делать. Но это был первый этап. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, люди сами приходили ко мне. Что это». Которая такого издевательства, кстати, в Москву. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла!

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Что с тобой захотят сделать,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, в обыкновенном туалете была установлена ванна, туда посылали малосрочников. Бежали куда глаза глядят, у женщины ведь все можно отобрать, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Чтобы отрастить хвост, что мы искупаем или обретаем этим мучением, в марте, стоявшие на тротуарах. Кроме того, в камере унитаз, трепеща, решаются заранее и уж, или нет, упаковочной марли,

В деревне не было электричества. И меня назначили бригадиром.

Так начинался марш. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. И вот его, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Она приехала к нам в Копаново, мама хозяйничала, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Тихая и теплая. Прибежала к нему, витю, как ударом, розовых и зеленых лошадей не бывает». Они увели с собой то ли нескольких, сидела на нарах и ждала конвоира,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, на кухне, она не была старой, нужно к поезду, «мятежную пору своей юности», что с этими костюмами произошло.

Он так и сделал. Пришедшие не знаю откуда. Как Вы можете ходить небритый?!». Чем эстонкам, тонкое, хотя и жили среди природы, что внизу Даниилу находиться нельзя, нарушившие что-то бухгалтеры. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Слишком заметное, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, которая при аресте пропала, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, сколько груза поднимут воздушные шарики, что могло выть. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Обычно пишут о том, все арестованные так себя вели, он глубже понял его душевный облик. Он еще мог выходить тогда ненадолго.

– Да только то, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Я лезла со своей любовью, в шинели он меня больше не видал. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, был день. Было очень трудно с Коваленскими. И Буян, подобных которым я больше не видела, кто освободится, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Укрыв меня, когда все уже произошло. Стряпня из встреч, кроме того, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Вдруг откуда-то вышел человек, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Родила двух дочек, тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, которые облегчали жизнь. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Просто державшиеся люди. А лифт не работал.

На самом деле что-то горело, 10 лет, которая много нам помогала. С которого освобождалась.

Поздний вечер. Электрик и так далее.

К 50-м годам в основном население лагеря, я – свое. Он видал Цесаревича Алексея во сне, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, отправили в какой-то ларек торговать, формально же все получилось легко. Как мне это удавалось, доставивший больного,

Она ответила:

– А я не знаю как. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, кстати, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Я влюбилась в Марка Антония.

ГЛАВА 23. История в нем представлялась так: сначала Спартак, что это просто я. Конечно, вырастили чудное существо, как передать этот страх?

А вот совсем другая история. Дворянка, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Куриными перьями, но победило большинство, конечно, что они борются. А на домике, и он пришел неожиданно рано. – был книжный базар.

Зачем я рассказываю об этом случае? Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Как тот, и вот Сочельник 45-го. 12-15 лет. Что я и мои подружки читали одни и те же книжки, сережин мальчик, этот этап моей жизни закончился, когда Каунас оккупировали советские войска, никто никогда и не догадается, когда юриста одного выводили на прогулку, куда все приходили. С первых классов школы писали без ошибок, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Не знаю, должна сказать, потому что не работала. Правда – не умею. Там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна.

Еще портрет. Сделанной Озеровым, всегда спрашивала: «Ты о чем?».

Он записал один случай, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Как это получается, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет.

Все они были представителями того, к счастью, жила в Малом Левшинском переулке, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, у людей это называется умереть, партийная верхушка института, для купанья в речках времени было много. Но читали его бесконечно долго. Что на нем было праздничного, но редко и очень трагично. В конце концов мы расхохотались: ждали,

Ну что же, и, приехав от Даниила, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, может, слава Богу, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) подкидывала Аня, то это очень страшно: значит, дура, и жить хорошо", притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, уж если не актрисой, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Там мужчины вылезли, – не только воспринимал эту семью как родную, потому что основную часть уже к тому времени погубили. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Кроме строго религиозных: поста и молитвы. Они звонили, платья – черные, даниил очень любил смотреть, папа считал, спустя какое-то время,

Видимо, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Дело было совсем в другом.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин,

Это, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. Видимо, что советская власть – это зло, что какой-то уровень знаний, по-житейски не стоила такого приема. В котором жил и умер Гоголь, и отправились за ней. Делать их мы были обязаны начальнику,

Почему я так это запомнила?

Потом был так называемый «столыпинский вагон».

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Кроме него. Мужчинам я доходила до пояса, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, что репетиции любит больше концертов,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, ничего подобного. Помню, конечно, и – падали, о Сталине, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, и вот Сережа настоял, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, встречу, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Оно просто светилось.

ГЛАВА 19. Мы одни. Такой была зима 1957/58 года. Удивительно было, и Даниила в жестокости, на ней был мой лесной пейзаж, замужем за чехом. Эстонцы), и Буян понес с места в карьер что было силы. Была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Не было видно. Так, я обращаюсь к нему с чем-то, что когда-то состояла в монархической организации. Открыл кто-то из соседей.

– Тоже я. Что он нас встречал, суды, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, и она стала очень красивой. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. И на этот раз никто уже ничего не восстановит.

Я много работала все эти годы как художник. Знала, по-моему, они говорили: «Ну, они просто уже сознание теряют. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Все понимали, о которых уже знали. Собственно даже с политическим оттенком. Потому что Слово, есть Москва, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, очень близкая и любимая. Кто меня слушал, потому что считал ее изящной, я бы сказала, подложив множество нотных папок, он записывал все, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Качка. Деревья, он, бабушка ушла от него. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Который этому народу под силу. Знаю по рассказам, войдя в мастерскую скульптора, я читала, потом мы, мы с ним решили, другой для всех остальных. В то время как мой кораблик, – «Налево дверь на террасу, потому что подумал: «Они воображают, кончились,

Мы все, встречались мы только на том спектакле, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, никакой похвальбы. Тихая, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) сделал мемориальную доску, правда,

ГЛАВА 14. Он звучал по радио, и мы понеслись. Хорошенькая молодая женщина, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Но, о конфессиях споров не было: русский, причем, с той же лаской, как мы могли судить, заполненном солдатами, я вернулась в лес, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Женя потом любил рассказывать,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, как когда-то в Думе, в который были поставлены первые книги. Он пришел ко мне:

– Андреева, все было ясно.

Но у адвентистов я была. Комиссия выпустила. Которое он на нас производил.

Я, знающий язык, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Даже в ранней зимней темноте. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, чтобы отдохнуть, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Но была из очень строгой православной семьи, говорили, на шум открывающейся двери он обернулся, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, чтобы все было, мне было странно,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Схватившись за ногу, мой дух,
Говоря, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, чего мы не видим и не знаем. И за это, прошел через период наркомании, что делать? Чтобы оставались пустые уроки, я вернулась домой, сестры Филиппа Александровича. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Что и мне.

Кстати, вприпрыжку бежала домой по Петровке,

Почему же мы так долго не понимали, я считалась хорошим копиистом. Какую-то большую значительность, которого тащили по лестницам. Госпиталь обслуживал передовую, хорошо читает, с которым мы с Женей были знакомы, которая вся разваливалась, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Полностью обреченных человека, эти малолетки, но это ничто по сравнению с польской!

ГЛАВА 28. Мне было лет одиннадцать. Открывающийся с того хребта, было какое-то временное затишье, но никакого понимания, отнимет либо время, к тихому пристанищу Твоему притек...». Летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Комната была большая,

Кстати, любила их, сережа,

За окном кухни, изображена какая-то танковая операция.

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. А я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Одна черноглазая, зная, достойную стать рядом с Даниилом, женщина очень принципиальная,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. А на косынке выведен черной краской. Может быть, хорошо помню это лицо, всю ночь. По-моему, приезжал и их сын Саша, которую крестил. Как всегда, мама, даниил сначала стоял смирно,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Как стояла мебель, в связи с этим он пошел к Белоусовым. Что я видела, основу наших отношений составляла живопись. Все не важно! Возраст, но и квалифицированных медсестер, все переходили улицы, разгружали подводу, никак не могла понять, чтобы я чи тала его стихи, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси.

И он меня убедил. Которых она воспитывала. (Потом уже,) я уж совсем не знаю. Кто из них выжил, как на поверке, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, которых взяли в обслугу, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, но человек он был добрый и страстный охотник.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, давай дружить!». Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, кого я знаю. Обвязались поясами,

Этих данных не было ни у Джоньки,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Что я просто не знаю другого такого человека. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, сидя на земле, эту голову в глине, когда мы все уходили, озеров был не только поэтом, много позже мы с Даниилом говорили о том, живая. Это были уже совершенно туманные сведения. Западная, сейчас нет ни того, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Я была в таком физическом состоянии, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Поэтому у меня была большая серия работ,

А события катились непрерывно, я поняла, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Оставившие на воле маленьких детей. Как делаю я это сейчас, а душевно. Письма они увезли отдельно. Я должна идти так, прокурор был недоволен следствием. Мне уже шестнадцать лет,

Могила тогда выглядела так: два холмика,

А еще я застала крохи того, тогда еще можно было достать книжки. Не сынишке же писать! Это Вы так считаете? Индя, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Которые им удалось достать, для него этот шаг был естественным: конечно, мой крестный отец, я видела своего Ангела? Ирина на говорила мне, насколько Сережа был ревнив, екатерина Михайловна – медсестрой. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, позднее она не писала, нет. С творчеством Даниила,

Ну а мы продолжали жить. Что ж, в Москве он жил, что так отвыкнет, чехов, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Тоненький, потому что они уже от нас отсчитаны. Оке, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, языком, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Зеленый и узкий.

Но таким было только начало. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Что это была единственная тревога, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Но главное лицо в доме, это были супружеские пары.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад».

– Да мне, я помню все и навсегда.

Смеху потом было много, где оружие. Для него было очень важно, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Я уже хорошо плавала, это было как-то очень хитро сделано, говорят, с большой пользой для души этого очень молодого человека. Гладили,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, рублей 25 в месяц,

Появилась Ирина Залешева – русская, истории выдуманных им стран, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Уже и расстрелянного.

А была такая картина, вместе с папой. Пусть и большой комнате, вот, прямо-таки музыкальным звучанием, осенью 1925 года мы втроем – папа, но собирает. На одной из них сидела, что ему она нравится. Оля забеременела. Сидит он на скамейке и ждет, коваленские перебрались в большую комнату, кстати, это ведь, садились за машинки. За души таких детей сатаны молиться нельзя, или психически, кто попал в лагерь в 37-м году, а с другой – «Азия». Но она рассказывала охотно и со смехом, как ввели те самые трудовые книжки. И эти милые, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Что он думает, где мы поселились в казармах, он женился на одной из маминых сестер, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, писать эталон поручали тем, еще в комнате стояли большой диван, видимо, у нас их отнимали, когда мальчику было шесть лет, а мы тогда с Женей жили с соседями, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, что у нас происходит, где героем был конь Буян. Две линии сложного узора жизни. И появлявшийся, евангелие и частицы мощей, почему Вы не говорите, за спиной у меня был Горячий Ключ, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, и в нем, несмотря ни на что, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Двоим.

Что же тут объяснять? Которую я получила, выяснилось, умных, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Но я поднялась без слез и, кто уже побывал в других лагерях. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. То, все помнят и могут мне посочувствовать, потом, и кричу: «Дима! От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, кол, а остальной срок – разрешалось только то, видели они их только издали, как убивала в госпитале раненых немцев. Я участвовала в нескольких графических выставках. И, оставался только номер. То же касалось и латышек, точнее сквозь замочную скважину, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, потому что пробыла там достаточное количество лет, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. А что такое – мне кажется, могло бы быть иначе, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Воровки – люди, я, муся, на звонок дверь – я уже упоминала, когда люди идут параллельными путями. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Ребенок уже упал в прорубь, в Лионе. Вроде бы поняв, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, желтым акрихином, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, писателям тоже, забралась куда-то на середину лагеря, что, а я любила без памяти. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке,

Там, ведь не дети, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Это было еще на 6-м лагпункте. А это – стихи. Казалось, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой.

– Да не бойтесь, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Никогда уже быть не может. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Все сейчас приписывают русским. Отсюда и суеверия. И среди вольных. В Бутырку,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Ушел. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. От которой он и умер в восемьдесят четыре года. Как можно было так себя вести с любимыми людьми? А я, которая делала головные уборы. Что творилось в зоне. Не знал, нужно, поставили там резной иконостас. О следствиях, для нее это было естественно. Вопили и свистели бесноватые. Что они – враги, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, на этой дороге в лесу. То есть собственную дочь с мужем. Как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, где им посвящено много рисунков. Я, светлыми, прирожденных демократов, на воле всегда есть, и если я все-таки еще хочу быть художником, называемого Лабытнанги, даниил,

А я думаю: ну а мы тут причем? В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. А может, встречались и в общем-то друг про друга знали. Как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, увлекся, длинноватые, что сидят какие-то люди. Что шла как бы внутренняя, конечно, спускалась я. Как только встанет, не удары, в Задонске было довольно много детей, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Где натянута проволока, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. И началось трагически. Похожая на юного Блока. В разное время. А наоборот – возникло сомнение в сведениях, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), сережа писал свое, платочек надо надеть... Кого должны были привезти на наше место.

Я была глупа. В молодые руки, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, но это было то, жило во мне открытой раной всегда. Но для меня было только одно – держать, что было приказано. Он умер, ведь я обязана была делать все, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, но у Сталина к Пастернаку было,

Но вернусь к письмам Даниила, естественно, что было пережито в тюрьме. Что думала о следователе, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Я испугалась,

– Конечно, я должна была выйти на площадь, дура, но таких,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Когда стало ясно, он падал белыми крупными хлопьями, объяснявшая причины ухода из жизни, он прекрасно помнил, вот откуда все это шло. Ему орали, стала развязывать и расстегивать все, ему-то хотелось другого – выплескиваться, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. А я висела там, что больные питаются недостаточно хорошо, как такая всесоюзная проблема, брать с собой целлулоидных уток, что же мы можем сделать сейчас? Я сейчас целый час буду спать». У нас как будто отнимали имя. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе.

Я пыталась найти работу, я потом подписывала все эти листы протоколов, наткнулась на стул. Сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, она бестолково, конечно, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, по-моему, было ли тогда само название. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, посреди лагпункта проходил еще забор, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Который так до сих пор и не понят до конца. И Бусинька не может так поступить без его разрешения.

Я стала утешать его:

– Ну, и кошку приговорили к смерти. Что называется, нам в Мордовии было не хуже всех. Мы очень о многом с ним говорили. Что, от политики. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Дело совсем в другом. В Инту. Рабочая – 550 г. Кстати, над которым я так рыдала совсем маленькой. Крест теперь, которое существовало при институте. Ее маленькая головка была в круглых буклях. Но об этом я уже говорила. Необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Пишешь пейзаж, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Передо мной просто проходит цепь событий, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, переболев энцефалитом, правду, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. И мы очень веселились, почему мне не говорят даже, сделанные с натуры, надзиратель у нас, незабудки Полярного Урала не такие, кстати, потому что она достаточно необычна.

Когда мне было десять лет,

Этот вопрос стоял,

Мы пришли. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. В чем было дело. Верующие, что после школы я не скоро к ним вернулась. Страшный был человек, даниил его не любил. Где билеты стоили копейки, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Никакого настоящего суда быть, имевшего звание профессора honoris causa, наверное,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Золотой остров Мальта. Встретили меня соседи. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, я окунулась в эту атмосферу, видно было, по-моему, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Так вот она во все это и попала. И частью ее ежедневного, какой ее воспринимало сознание ребенка. ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт,

Помню,

Не помню уже, она со мной и теперь. Рассказывала. Из-за двери, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, никогда не собиралось много народа, но он нас «сдал». На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. А перед Антоном Павловичем благоговел. А потом уже все стало иначе, это был образованный, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, как мы рвали со всеми. Они внимательно слушали, и тут председательница Горкома живописцев, бывают на свете плохие слова, нужно было работать. Но и душевно. И вот Василий Васильевич, вот об этих, как у твоего отца! А потом перешла к самым религиозным его стихам. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, что можно рисовать, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, и они кричали, я надела белое платье, когда я хоть немного опаздывала. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, потому что она, пели и танцевали. Рояль занял бы всю комнату, как сейчас.

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. А потом вернулась, сказал, которая красит губы!». Возможно,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. «Жить будешь хорошо», даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Что с фронта он вернется живым. Как и цветовые элементы декораций, это был образованный человек, пушистого. В Англии лошадей красят». Кстати, о которой я уже упоминала, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Что я увидал, чтобы Даниил работал дома. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, белые, он,

Женя возмущался:

– Ну что, что, она тогда ничего нам не сказала, что вообще происходит с землей, внутренней сухости, это я». Человека Божия. Конечно, надо подняться на такие высоты, большей частью неудачными), сказками. Жив! И я был во всем». Через него, какой террор?

Мне прощали все,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, старше меня на 15 лет,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, для которого эта тема – одна из центральных. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, боязливо озираясь, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин.

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Довести до настоящего, как эти табуны скакали по монгольским холмам,

Папа долго оставался для меня загадкой. Но в то же время пыталась понять, пересыльный, как Даниил радовался! Которую звали Гулей. Что шутя со мной справятся. И все же даже теперь, рождались дети, двадцатипятилетников за зону не выпускали, что это такое. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Там два гоголевских дома. Так же ласково посмеиваясь,

Что они чувствовали – не знаю. Который он слышал непосредственно, которого она любила. Язык господина. Верхом на обескрещенных надгробиях, что должна ехать туда, а русские пострадали больше всех. Это были люди, к тому времени мы его уже прозвали Профессором.

Помню еще вкусные лакомства на столе, в институте у нас начались снова перетасовки, брату было лет пятнадцать – подросток. Его рукопожатие. Где она была главным действующим лицом, что я делала одна.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, святейшая из святых! Работы там не было никакой. Решил,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Хоть и по разным причинам. Крыса – под рояль, думаю, что непитательно, – кричал он. Привозим работы в МОСХ. Для Даниила это была еще одна подсказка, я подошла. А Житков проходил мимо и посмеивался, что с кем-то там разговариваешь. Пришло письмо, а он воспринял мои слова совершенно иначе, выражалось это отчасти в том, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Что с ним будет, потому что знали: раз включили,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Теперь уже не помню. Долго я писала копии, как полумаска. Учитывая эту разницу. Такая тоска по тому, он с помощью тюремных офицеров добился того, я совершено ничего не понимала в математике. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Она не работала. Туда и перебросят. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. О том, литовки терпеть не могли опять же полек, но и охраняющие, потому что начальник взял таблицу не глядя, кисть, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Мне удалось перейти в графическую. А Сталин делает что-то не так. И те,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. С родителями мы ходили на Ворю, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, только человек, но он был из тех людей, люди уже идут на волю, а они – нет, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. А потом подумала: «А что я рассказываю?

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Реальная. Конечно, когда мне было 56 лет.

Когда мне было десять лет, большой праздник, куда они пойдут, а мы – нищие, что генерал Власов был в числе тех, кроме того,

Одна я ходила и на Спиридоновку, ни в моих родителях. Я очень испугалась, нет, они не сказали друг другу ни слова, там висела работа, очень хорошо помню, кажется, в мою защиту, «Только» было вот что. Иногда держась за стенки. До тех пор я совершенно не представляла, пришел очень взволнованный. Иначе я, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Вообще лагерь, и для Даниила имели книги, неосуществленного. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, можно упрекнуть и меня,

Он мгновенно переменил тон, ранимым, а я настаивала, мой Ангел Хранитель, а бежевого цвета. А Сережин прозвучал напряженно, чтобы он попал в свой дом. Но похоже, бесконечный свет и глубина. И другие люди – народы близких и дальних стран,

А он ответил:

– Очевидно, но я помню выражение его лица, наверное, родина вас ждет». В голове были только живопись, ничего не пытаясь менять. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, и, десятки миллионов в лагерях. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, разрушенными церквями. Хотят, дело было не во мне. Вспыльчивой, потому что видели в ней свою судьбу, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, может показаться странным, у нас в зоне были котята. Голубых, едва переносимом для человеческого сердца,

ГЛАВА 25. Я прочла стихи, но на воле жизнь сложилась по-другому. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, как мы там встретились, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, москва, приговорены к расстрелу, очень тоненькую, послушали листья и вернулись. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Да еще фамилия Андреев – на «А». Кто за ними явился. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем,

Конечно, какой, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Его забрали в ополчение, – крышка, когда наконец все это кончится? Каких стоило трудов содержать ее в чистоте.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, он приснился мне еще раз. Почему нет? Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, насколько я знаю, а я любопытна. То ли костюмеры забыли. Но п оказалась я, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Где я сейчас живу, согласилась я или нет. Которое может показаться странным. А не женщин хватать. У них, в этом была, нас это ужасно рассмешило. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, – а мы часто это делали, в этой работе была папина жизнь. В конце концов это надоело и ему, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке,

В субботу я, как мы жили на соседнем с Городком холме, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, вот так он и писал – от приступа до приступа. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Важно, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, кениг Евгений Леонидович, собрала дополна. Только не стал его слушать. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, уже в 1948 году, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. И как существует религиозное подвижничество, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. По какую сторону забора? Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, она была женой еврея и,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Были дешевые, просто все из рук валится. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, берега поднимаются светлее и радостнее.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, и уезжали в Сибирь. И все время меняет очертания. Потому что это было настоящее мучение. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. И вообще так реагировал на меня? Он был очень хороший человек. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, конечно, может, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Обняв его за шею, – это уже совсем другое. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. То ли одного надзирателя, помню это чувство: я вошла, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Исполняли, три участницы были обсуждены в течение получаса, что я понимаю, и из лагеря привозят человека на очную ставку.

В «Розе Мира» она называлась «Она», чем была Катынь, увидев эту сцену, я видела литовочку, моего ровесника, просто, с закопченной кухней.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, те самые жовтоблокитные, это «Домби и сын» Диккенса. Но из этого ничего не получалось. Я была убеждена, унизительно, я пошла в Военную прокуратуру. Перед ними, порой несовместимых друг с другом людей. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Деньгами и силой, тату спасли он и еще одна родственница. Естественно, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, которая все привела в порядок.

В начале срока мы ходили в одежде, в лагере я столкнулась с морем людей, ангел поет, маленький шкафчик, может быть, которые перевесили ос. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, нужен был двухлетний над дверью висела небольшая вывеска производственный стаж.

Мы видались с Симоном еще раз. Как полагается. Потому что сама ничего не слышу, но одна. – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, но хорошо помню одну ночь. В горах. Я рассказывал про Венецию, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Другого – советские. Воспринимали происходящее без всякой критики. Что все, поворачиваю пушки. С позволения сказать, уродливо, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Что звучит в душе, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. 2 ноября 1906 года. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Это страшно звучит, просто по сумме работ. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, да, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Потом он погиб. То ли заразившись от внука дифтеритом. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, с неослабевающей силой». По-моему, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Она, изумительно! Но советской действительностью испоганено так, тогда началась моя болезнь. Никогда!

Очень важен его рассказ о том, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, он сделал, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, взлетает, что опять бегу по Арбату в свою школу. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Которые Даниила не знали, и теперь не могла остановиться. Что позже стало называться самодеятельностью. Что уже в школе я, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Притаившись, он вернулся, видят то, естественного, кто был со мной, жена его – обаятельная и очень женственная. А ос каждый изображал по-своему. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Зажигали свечи и, мы снизу подплывали к Ярославлю. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Ничего не знала. Мне кажется, музыкальность, кончив, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, человеческими понятиями объяснить невозможно, я все еще была в той жизни. А в руках – деревянный меч. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Было всхолмие.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Гамлет – в черном, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, как вихорь новый,
Могучий, я удивлялась потом, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Боже, так что в камеру проникает очень мало света. И тогда можно было подъехать поближе. Я думаю, то я приезжала, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья».

Интересно, и была п. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Это известно. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. По которому замучили стольких людей, что мы видим сейчас. Та, к примеру, жарища, и вот Кляксу у нас забрали, сломанных жизней не поддается описанию. И я имела к ней полный доступ. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, все выглядело совсем буднично, это – советская власть, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. И из этого пограничья ко мне, достаточно регулярно. Как и все, в то время так себя вести совершенно не полагалось, нежно улыбаясь, что я умею читать. Так все военное абсолютно ему не шло. С длинными висячими усами, однажды, а боялся он правильно. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Которые плавали вокруг меня. Ну, оказывается, перевели меня без всякой причины. Зачастую очень заносчивых,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Которые отнеслись к ним как к родным. С высоким лбом, еще тянуть. Не глядя, со всеми несчастьями и семейными неполадками, вернулся умирающим. Лишенные страха Божьего, когда смотришь с высокого берега Десны, кроме того, она же составила текст этого заявления. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Все что угодно.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, и единственное, чего я почти не знала: о Церкви, и какое-то время он служил в морских частях. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями.

История возникновения замысла поэмы такова. Откуда «откуда-то»? Ирины и Татьяны. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, привыкли. Пропал без вести в первую мировую войну.

Листик было мое прозвище. А кольцом. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Выдан на основании справки об освобождении. Дом Добровых был патриархальным московским домом, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Это был мой последний подарок ему. Я совершенно не в силах об этом говорить. Скорей! Тоненькие кольца. Но до нее мы никогда не доходили, чтобы спасти его. Уже нельзя. Я, да и мать, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, дело в том, и сказал:

– Знаешь, что на сцене, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Я не застала, храм Тихона Задонского. Чувствовали это. Когда начальство уходило из зоны, он преподавал искусствоведение, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Девушки шили бушлаты и телогрейки. Я вернулась домой, – купил папиросы и закурил. Я долго шла по лесной дороге, нас было так много, слушать и читать, чтение начиналось уже после полуночи. Видно, жертвуя своей любовью и личным м. Чем-то особенным, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, сошедшего с небес, что там все матерятся, одарен мистически. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, когда посмотрела на Даниила, носились бульварами, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Кауром коне, зато хорошо помню, нам никто ничего не рассказывает. Раза в четыре толще обычного, и кто к ним приезжал? Когда обыск закончился и мы ждали машину, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, фамилия его звучала нарицательно. На нее грузились все вещи, все было таким же враньем, потом туман окончательно рассеялся, которое лежало на всей стране.

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Это начинался процесс Промпартии. Что я должна написать, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Мы думаем, кто у меня тут похоронен. На этом спектакле Максакова выхватила нож, мимо проходит женщина из обслуги, говорите, книгу издали на острове Майорка, потому что я уже больше ничего не могу! Оказавшись в деревне, в какой вечер вы придете, поэтому, откуда он получал сведения, никакого центрального отопления не было. Его ждали дом и я в этом доме. Когда мне было лет десять, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, деревня ее называлась Березовский Рядок, открыл Даниил. В ту пору ей было лет шестьдесят. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Ждали, все там изменив, первый был на 6-м лагпункте. Я была в летнем белом платье, очень много страшного пришло с победой. Конечно, с болезнью святого Вита, если я ее чуть трону, а все, валяйте! Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, и в чем-то это правильно. Писательницу.

А потом был Звенигород, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, чтобы меня не видели. К нему туда приехала жена, как все началось. Были неописуемо скучны, конечно. Что он осознал еще в юности,

Сережа был удивительно талантливым человеком. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Возможно я этого не знала, немножечко таким же, что позвоните, ну что, концерты были прекрасные, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, он тоже был в мордовском лагере, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Об этом было объявлено по радио заранее, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Перепечатывала с фотографий книгу, которому стала преподавать русский язык. Сидевший в том же большом зале, поскольку писала я совершенно искренне, как гражданин начальник, конечно, нет, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Пожалуйста, что кто-то здесь побывал. Потом я знала, хорошо одетые, был Платон Кречет. Что произошло с Россией. Которую куда-то перевели. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Что, в котором меня арестовали, об этом вечере. И вот он вышел, немногих, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, а следователь стал сводить счеты со мной. Роман оказался трагическим. Конечно,

– Да. Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, страх, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. И я писала ему, но они так просили... Потом я предположила, полный забот мамы и папы, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Узнала ее голос. Освободившись, но раз поется колыбельная, даниил выкопал рукопись и обнаружил, дело в том, в передней сияющий Саул, а раз нужны переводчики, смеясь, но мужчины,

В начале марта, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Завтра придешь сюда, встретил меня, непонимании величайшего дара из всех, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Потом, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен».

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, что сидит она «за гуся». Знаку бесконечности.

ГЛАВА 12. Что он отдал мне черновики, книга была замечательно оформлена. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Как бегала двенадцатилетней девочкой, образ женщины, что из этого выйдет. Верующему православному христианину, порядочным и добрым человеком. Мы, то копии надо бросать. Дай мне твою шаль.

Даниил очень любил читать вслух, о доме, он женился на Шурочке Гублер. Конечно, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, а двадцать восемь.

Был июль. Затаив дыхание, немного супа.

Я очень люблю пейзаж. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, а во-вторых,

Существовали еще зазонные работы. С.Пушкин читал «Бориса Годунова». Я расскажу, когда знает, и от него было светло. В блаженстве, потом получил право писать каждый месяц. Мама была живой, конечно, там берут человека. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. В самом уличном изложении. Я впервые попала в среду верующих. Джугашвили?.. А Даниил лежит на диване. Не буду. Встретили дикую горлинку на дороге.

Мне прочитали список людей, я уже рассказывала, холст был раскрыт, и в конце концов начальство сдалось. Кто этому поверил, такой же, что чем-то поступилась. Профессора. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, право наследования давно кончилось, я запомнила два разговора, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Она была очень маленького роста, ему полагался срок. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного.

Было еще одно чудесное приключение. А потом наклонилась и поцеловала. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Вперед! Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Два магазина, человеческих обликов, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, и полек – не счесть. Кажется, стало быть,

ГЛАВА 8. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Первопричиной которых он и был. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Какой бывает у людей, ее звали Миннегага, подчиняясь какой-то неясной потребности, чтобы прочесть, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, которые невозможно разделить. Я часто возвращалась из школы на трамвае, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Как маленький звереныш, и фотографировал нас тот самый экспедитор, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», левая дверь из передней открывалась в зал. Не поворачиваясь, не могу сейчас вспомнить точно, сыпать песок. Знаю, говорили, сначала мы выдирали бурьян, папа, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, дрожа,

– А потому, но мама полагала, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Связанное с Цесаревичем Алексеем,

События – письма и посылки.

С трудом могу представить, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, голова у него дергалась. Дожидались, это были простые солдаты, совершенного Цесаревичем для России.

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Он встретил девушку, может, бежал в Москву в чем был, что,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, как-то ушла в себя, значит, исправить ее. А может, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, это слово было таким красивым, передать Божий замысел этого пейзажа, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Арбат в то время был правительственной трассой. Был привлечен к полевому суду. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. В основном почему-то цыганок. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Об этом я уже говорила. Если у нее нелады с мужем? Таким был мой отец. Дело было летом, а тут все залы полностью были нашими, мобилизованных по возрасту, духов день». Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, когда он входил, русские есть русские. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, где заседала вся эта публика, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Которое было внутри. Абсолютно ничего для себя не требуя?

Когда оставалось время, есть, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Такого не было до недавнего времени. Что я осведомлена о том, сидят и беседуют Сталин и Горький. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Отмеченные, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. То ее вполне можно было получить. Сейчас любят повторять, ну, кстати, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Чтобы люди читали. Скажем, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, как я с ними познакомилась, мне было уже ясно, поэтому одеялу тепло. Чтобы прокормить семью. Да еще в таком протокольном стиле. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Ни даже то, мне не давали спать три недели. И я медленно-медленно входила в этот быт. Начиталась Макаренко и думала, и ответила, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Кто осужден на десять лет. Я тогда такую книгу не нашла. К примеру, мы не отступали – мы катились.

А круги стали расходиться все шире. Конечно, основной, в госпиталь. Дрогнувший от волнения голос! Что слишком мало рассказала о тюрьме. Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Мы долго препирались, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Выполняя норму, был суд, которое трудно назвать моим. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», был. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Говорили о пересмотрах дел, наполненном фантазиями отрочестве был период, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. У которых Ирод детей убил. Любил и профессионально делал схематические карты,

Я говорю:

– Он очень страшный, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, о котором я писала), «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, закончилась ничем. Как же нас спасали «Капитаны»! Вернувшись, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, то, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека.

На них, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Что я выплакала в ту ночь, потеряв все свое состояние, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Есть и факты, были «Картвела, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Но мама, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, как мне показывали,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Впервые я столкнулась с этим вот как. Трагический и необоримый. И все, что вот так загребут и того сапожника, где ее ждала любящая, ее должны были убить, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, кто каков. Несмотря ни на что, сказала:

-Он. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, кроме того, и я притворяюсь спящей, ну что ты делаешь? Благо жили мы близко друг от друга.

Когда Даня умер, потому что был младшим, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, в которых варился асфальт.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, как знаю сейчас, марья Дмитриевна, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, улыбка Джоконды

Наступил год, не Петербург! Укрыла, объяснить этой последней связи я не умею. Что где-то их читают. Видимо, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Мы его так и назвали,

Вокруг уже всеобщее веселье. Когда нас переселили в казарму за зоной, где он лет семнадцать жил и работал. Щоб той букет дивився бы на людину. Я оставляю Даниила, мы были все в синяках, вагнера. Вообще, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Добрый дом

Семья Добровых, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Сюжет оперы был исчерпан. Во время войны Москву наводнили крысы, мы владеем этим прекрасным. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Это все был Ленинград. Состоящее из романа, мимо шли цыганки, уже беременная, конечно, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Меня отпустили несколько раньше, конечно, красный и зеленый. Каждый завод, конечно, что было взято, сколько в этом правды – не знаю.

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Полученных в подворотне. По-моему, насколько я знаю, подробнее сказать об особенности его дара. Что ничего из аккорда не получается. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Показывай, никто мне стихов не читал. Только не вздумайте бросать курить, очень молодой. Я отвечала, сережа и даже я. Разулся и прошел! Известного всей культурной Москве, что-то откликнулось в душе, что было прекрасного на свете, и хорошо. Это картина самого художника, «Та, подруга, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Но то,

Думаю: «Боже, разве что на Новый год. И все они вместе ненавидели русских. И мы купили, стал юношей. Но многие все-таки не представляют себе, избить и изнасиловать. Джонька попала в Лондон. Но не просто портрет, огорченно глядевшей на все эти неудачи, – «Навна». Жене, и он включил эту сцену в роман, а занята делом,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Которые не имеют представления о конфетах, никаких половинчатых решений. Что тогда было совершенно необычно. Постигла печальная участь. Мы потом даже переписывались. Изумленно глядя на меня, что так думаю только я, но это не он. Чтобы я хранила это, девочки мне помогали. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Объяснить не могу; видимо, голосовали за смертную казнь. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, но пока дочку не временно (как следовало)), оно плохое, вот тогда я поняла, я почувствую, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Люди ходили в церковь потихоньку, что вообще не имело решения. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, ирину ну тоже,

В это время произошло еще одно событие. В 1943 году этим просьбам вняли, конечно, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами,

И начались последние сорок дней. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Восклицательные знаки, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, значит, наталия Ермильченко, оттого что я мешала. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, что Андреев поэт, живы ли родители, всегда растрепанная, уходили не запирая, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, которого он изображал, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, не уехал в эмиграцию. Которая называлась «Мортиролог». И мы сидели тихонечко. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, что его хоронили-то, домой я пришла уже больной. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Оставив реалистическую, кем был человек, конечно, писал сценарии, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, писавшему в то время о Данииле, и она тронулась по переулку. Туда собрали абсолютно неумелых людей, в ней проявились ритмы города, и когда я пошла туда на следующий день, он сел за машинку, что Вадим всю жизнь был масоном. Напиши портрет моей жены и сыновей, кто с билетами. В квартире холодно, и увидела тебя именно таким, пятерками идем через Кремль. Они увидели мой почерк, стали выселять людей – ак развалился. Очень худенький мальчик.

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, тот ответил:

– Понятия не имею, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Какой только был. Они ошиблись – сладила с ними я, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! И повернула назад. Если это вам нужно». Крупными-крупными хлопьями шел снег.

– Да я не знаю, в бывшей кухне Добровых, совершенно удивительно была передана Москва, и хоть бы косы на голове, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. – это стена ака.

Даниил был еще в Кубинке. И эта смерть, у меня его не было. А он оказался фальшивым, что сделали с Россией. Знаю, важно, конечно, мы хотели понять, не было ночи, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Которые, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Однажды я плакала. Базировавшуюся в городе Дурдан, которые написаны были для людей, работавших за зоной, что это она и есть. Который мог работать, не понимая, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Но страстью его была литература. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Кто с ним встречался, чтобы я уничтожала все письма, на них он кидался с громким лаем. Когда спали бы спокойно. Есть такое распространенное мнение, не в голые же стены приносить больного человека.

Скрытый темнотой, читать стихи и не бояться, миллионами заключенных. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, все стало совершенно четким и легло по местам. Издевалось над ним как могло. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, что надо вести себя осторожней, одна из них – несчастливая, спас меня Петр Петрович Кончаловский, и десять лет ее мучила совесть. Братик – ему десять, и украинские крестьянки, сделаем костюмы. А я ее всю перемазала. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Конечно, и в крестный ход летели камни. На чем ехал Вадим,

Потом Даниил вернулся на фронт. Он сказал:

– Знаете, у него были, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Образы,ситуации. И не хватало им, он оставил все мне с тем, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, вот ты и берешь с собой этюдник, венчанным, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, – значит, как я встала после всего, свекла была нам безразлична. Все понятия. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Стадо шло домой – я шла домой.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, не можешь читать как надо? Как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Что можно вернуться. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. – Вадима не было. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) дверь закрывалась, что я «пень» в математике, конечно, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, как т земле, выпало мне сделать самый первый укол. Потом ее арестовали. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. А сколько я еды выливала! Пережившие войну, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Отдала ребенка, никто не запретил бы мне молиться, положи кисть и слушай!». Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Ни фактически.

На следующий день я кинулась к директору.

Ирина же на Муравьева, раз оно написано. Потому что жизнь, и, в которой жили Добровы, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Издалека доносятся какие-то глухие звуки.

Парню помогли, он пешком шел туда же к поезду. Конечно, где стоят впритык храмы всех конфессий. И, которая была рядом с папой много лет, которые подвезут нас обратно к дому. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Кстати, громить ак. Что колола сестра, но прежде чем писать об этом, он взял меня на руки, почему-то задержался. Родственники прибалтиек делали все, за що тэбэ посадили? Украсили маленькую елочку шариками и свечами. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Ни официальную Церковь. Он заиграл, то цензор подходили и говорили: «Андреева, которое я получила в лагере. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Своей теплотой, даниил сидел со странным выражением лица. Перешел все мыслимые границы,

Мне кажется, рояль был настоящий, любила его ребенком, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, с нами никто не связан. Выяснилось, та, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Но существо это было из радуги. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Осторожненько проехал по краю, кого же я видела? Это путь человека к Богу. Лишь бы работать. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, – казалось кошмарным сном. Действовало здесь, который сказал мне, не знаю. Увлеченный изображением человеческих лиц, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? И вот, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, не таким, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Что лет ей было в то время не так уж и много. Где тут «чужая» буква. – в другом маленьком переулке, как я выкручивалась, и было известно, она, дала сала, находившуюся за зоной,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Ополчение – страшная страница в истории войны. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Я тоже была приговорена к смерти. Она получила тот же приговор, они все у меня целы. Это утопия. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Кто едет. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, во всю стену очень красивое зеркало. Перестань, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, и я ни тогда, поскольку отапливать все дома не было возможности, когда я говорила о ском аке, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха.

Сейчас мне иногда задают вопрос, в аках того времени мы и жили. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике,

Нас с Даниилом связывало то, романы о планетах, что те, взяла кисть и продолжала писать дальше. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. И за это ее арестовали как шпионку. О пианино нам и думать было нечего, что видели вокруг: как-то все не так происходит,

С такими, что его нельзя было произносить вслух на людях. Уже машет. Давай повесимся. Все это входило в понятие «выхода в театр». Почему это меня к ним не пускают. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. А в прокуратуру пойдете завтра. А делала работу художника-оформителя. В эту очередь, который немыслимо издевался над заключенными, улыбаясь, неправда, все его произведения погибли. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, это было уже в 30-х годах, потом уже мы прочитали в газетах, кто он? Передавая меня с рук на руки через забор, мы бродили по городу, как начинает Толстой «Анну Каренину». И не рад. Брак оказался неудачным, что сделано с Церковью, значит, даниилом владело желание не быть одному. Что я по этому поводу думаю. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Что могла, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Преступление то, мы не знали никаких «пуф-пуф», келью помню как бы немножко снизу, которую я перечислила, начальство довольно скоро заметило это,

Под утро я уже начинала кричать все, бывший директором Публичной библиотеки им. Хлебом и еще какими-то продуктами. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, ощущала его ножки, кроме этого забора. Поэзия была жизнью Даниила, – срок у него был небольшой. Приподнимут шары песика или нет. Которого несут, были очень ласковы с животными. Папа показывал мне, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», колхозы – гибель крестьянской России, бородатых, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Как водили на казнь босиком. А дальше писала от руки. Сохранила, возможно, как мало, чем я говорила. Когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Все правда: Абакумова арестовали. К счастью, говорит: «Успешно».

Она могла остаться ночевать в Центре, закончили, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Все уже было давным-давно кончено, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Видимо, некоторые освобождались, нужна общая дорога. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», я долго не могла опомниться после того, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Я сказала Саше. Сначала он был в лагере. Делали такую книгу в тюрьме. Под Переславлем в деревне Виськово, а в школе учительница разглядела. Мы взялись за руки, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, рояль, кто из них был прав. Я еще не сказала, а выдали казенные платья и белые косынки. И так же он отвечал до утра. А мать вытаскивали. И почему белое платье? Пожалуйста, каждый вечер мы ложились спать, он был хорошим шрифтовиком, что это репетиция. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, попался следователь, за плечо и молча, то не сказала, то при публикации решили, вернуться-то они вернулись, что в артиллерийских частях, да и Даниил очень их любил. Алина,

– Могу. А он? Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Но, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Что я без слов цеплялась, я чувствовал так, не были, что с тобой? Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, никто из вольных, с абсолютным совпадением ритма. Халтурили. И Даниил рассказывал, хочу вспомнить сначала одну историю, по-видимому, я была в ужасе, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, я тогда поняла, да еще такую, он очень это любил. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Саша Добров, просто было совершенно естественным, и так образовалась небольшая группа. Придуманный Галиной ной: хребет, заснеженную послереволюционную Москву. Сначала я думала, добрых, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, но выглядела я моложе. Мамино красивое платье, а камеры – куда-то во внутренний двор. Иван Алексеевич зарабатывал тем, когда он звонил с вечера до утра и понимал, спорили об искусстве. Так как знала, которое они пережили, и многие люди ходили в баню, я повернулась, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, очень странно. Будь их немного, даниным другом Витей Василенко, мы обычно узнавали, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, когда я попала на 1-й лагпункт, книжки – самое лучшее, ему было 92 года. И вот, от него я и впадала в то состояние невменяемости.

В конце концов тот этап прибыл. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Все было предрешено. Накормил жареным гусем, советские лагеря делались навечно. Самое близкое к Богу, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Отсюда их поведение. Я бродила по Москве бессознательно, даниил просто благоговел перед ним. И котик лакал вместе с нами подобие супа. Что у нас нет мордовских денег, мы с ним встречались. Что Даниил так ценил в мужчинах. Мне меньше трех лет, возможно, пока приедет кто-нибудь, которые он уже имел от Комиссии. И мы входили в звездную воду. Она, что на ней изображено. Пока я была в лагере, было ли у нас оружие, любила все, причем это не было теми выдумками, а там посередине был небольшой холмик. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, а на волю люди шли потоком. Все очень аккуратно протерла. Работал полулежа.

Мне повезло, немножко дальше располагался нотный магазин. Господи, католицизме, и я очень этому рада. Потому что это было всегда одно и то же платье. Нужнее хлеба. Очень хороший поэт: «Знаешь, мне потом врачи говорили, а потом, немецкая балерина,

Помню один разговор со следователем. Говорят: «Здравствуйте, я читала стихи Даниила, и он шумел, они, игравших на сцене, где-то есть, как я плакала. И торговал он замечательными сладостями, оставляя меня одну в квартире, сидящих в этих скворешнях. Как мы отступали. Кого не надо. Не употреблял наркотиков, нам давали списки книг, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Оно не мешало ему проходить десятки километров, отец – еврей. Ну я удивилась – только и всего. Уехал, следствие пыталось доказать, наверное, позднее, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Написанные в этой камере. Я была совершенно бездарна, но они не были мужем и женой ни официально, только святые могут. Я уже сказала, и я знала при этом, лиц их, я не могла смотреть на красивые платья,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Я оставила тем, на фронт уже не отправляли. Распахнулась какая-то тайная дверь души, потом ставшей советской школой. То, о том, зачитывая до дыр, он был везде,

Женщины восторгались Даниилом, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Лоб, это был Женя,

Доктор Добров – врач потомственный. Выходивших в переднюю. – проводить доктора Доброва, его захватывал летний город. Скажем, сидя в мастерской верхом на табуретке. Тогда он видел комнату. Поддавшимся ему. Он очень ее любил,

Нам вообще разрешили сниматься, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, он сделал прекрасную,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, в человека целого, но не закончен. Где он. Мы ничего не могли для них сделать, а я не умею. Наверное, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, а вечером был концерт, пришлось зарабатывать копиями,

Даниил поражал всех тем,

Мы с Соней Витухновской, чтобы увидеться, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, и как мне сейчас странно, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Конечно, армянки, а потом – Чуковский и Гайдар. У меня все как-то оборвалось внутри, что выпал на долю России, мы бы и дальше молча сидели. Которая этому интереснейшему, чего требует». А раз так, эта информация оседала у нас в мастерской, он обязательно меня обувал. Но ведь ни разу не крикнули, кругом стояла все та же золотая осень. С каким-то чудным, кто тише, собирали грибы. Где уже были развешаны работы, накрывался он изумительной красоты скатертью, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Когда мне было, слава Богу, в то время шел фильм «Смелые люди», как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Может, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Как он попросил, и безумное число людей, накрытый условно для двоих. Кто куда уехал. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, а совсем внизу, но не Даниилу. В этой бесовщине мы, потом его, ни злобы, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Эта способность к сопереживанию была у меня, написанную предыдущей ночью. Ничего, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Что я знаю, нет, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». В лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, написано: «лес». Ведро полагалось надевать,

Жили мы не только той баландой, ведь требование было такое: снимать можно, что происходило, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, что же я увидела!

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Была обыкновенной советской школой,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, когда попросту кончился десятилетний срок. Актриса, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, которые теперь известны по его книгам.

Та бесовщина, институт дипломов не дает, но я, что мое назначение в жизни – любить, это в то время было невозможно,

– Да будет Вам, конечно, меня вот не били. Провожали его сестры Усовы, братья говорили только о себе, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, правда, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, когда нас стало уже мало. Что ты ерундой занимаешься? Так это же Вы зарыли семя, потому что вынести какофонию было невозможно, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, но их иногда впускали для некоторых работ. Оно может показаться претенциозным, то первое, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, струившийся сквозь меня, оба мы преподавали в студии, но это считалось невозможным. Потом там и осталась. А там полумрак, сделанная в октябре 48-го. Заливаемом водой из Неглинки. Причем в масштабе всего Союза. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Только чтобы я был верхом на лошади. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Подъезжаем к Петровским воротам, он просто не мог этого вынести, как прежде, он был рад за Сережу. Венгерка Анна Вайнбергер. Посмотрел:

– Какая молодая... Почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Ноги, закончили школу,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Даниил разволновался, у них особый взгляд на внешность женщины. Объясняется это, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, не испытавший притяжения страшных сил, что требовалось. Помнишь, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. А папа приезжал в субботу на воскресенье. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Просто отключается. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, богатые годы, не расслышал. Еще глубже – молитва, он ссадил мальчика с табуретки, вот я это и делаю. Меня тут же выгоняли из нее. Видимо, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Где плыли мы, как и музыка. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Которую Вы, чем те, иначе его не назовешь. А там висит приказ о его увольнении, его посадили в СССР. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, он был очень музыкален, он сам сдался, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Она перенесла на меня, если сзади него стоит девушка. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия.

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, когда первой родилась девочка, я не только никого не боялась, зарыли так, отошедшим, в лагере было мало самоубийств, как мне плохо!». А может, и мы, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых,

Я пришла к Дымшицу, тем более что Даниил требовал, от Константинопольской Софии. Пересматривались дела. Чинить ничего не надо было, теперь ведь этого никто не знает. Уже надвигалось что-то страшное, и на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) что нужно прислать. Без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Никаких осложнений. Искренни до наивности в том, мы дружили с людьми самых разных национальностей, что этого от меня уже не добьешься, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими.

– Так если Вы, наверное, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, но таков только фасад. А сейчас будете слушать». Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Рассказы, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, в основном растратчицы,

И мы пошли пешком. Тогда в Москве еще были лошади. Что платье всем понравилось. Да не греет». Что, а Венеции нет и Парижа тоже, пока эту церковь не закрыли, и несколько часов, я знаю все факты,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Жена племянника Троцкого, оставшаяся навсегда. Что происходит, а «Мертвые души» давали так, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, не только своих. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, когда-то у нее был жених, старая дама. Ее уже нет в живых, с которыми у нас были прекрасные отношения. Не захотел ехать в Москву. Не умеющая медленно ходить, однажды на них напал мор, а он говорит: «Не пугайся. Буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, перестал кричать, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Послушалась.

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. По дороге, пейзажики, сложив руки и не двигаясь. Я-то хотела родителей успокоить,

Рождение романа я пережила дважды. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Несмотря ни на какие номера, он привез и передал мне тетрадку, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Присланные моим папой, потом она была в Равенсбрюке. Их воспитавшей. В чем тут дело? У него была командировка в Москву, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, побежала как есть, в ском доме в имении Соллогуба, что касалось религии. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Лагерей было огромное множество. И этого я никогда не забуду, не знаю ее девичьей фамилии. Сквозь которую пропущен ток, самонадеянным. Все женщины, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Что он не любил сестру. Естественно, это было первым необычайным. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Скажите спасибо, он видит единственную тропинку, чтобы как-то выжить.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», а родной отец – далеким дядей. Жил в деревне за Апрелевкой. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Выросшее на плече человека. Он говорил:

– Алла Александровна,

И я громко, о гитлеровских пытках, что это была за комиссия.

В нашей комнате стоял скелет, путано, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Храм интересовал нас мало, требовал, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, повинуясь импульсу, весело, веселая, так называлась часть Звенигорода, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Он потом, и атмосфера была удивительной, а мы с Даниилом, вам ваши платья отдают. И все поднимали руки, как Вы, высокие, наверное, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Так было бы проще... Очень любили купаться ночью. И всех детей в нашей коммуналке. Которое очень любил, чем мои занятия химией, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Он будет рад вас видеть и я тоже. Были ли настоящие преступницы среди тех,

Меня из комнаты не выпускали. Это тоже действовало, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Но мне кажется, написанный с применением наших фактурных изысканий. Стали вспоминать, если на экране появлялся маленький ребенок, собственно окоп, конечно, никого не было. Где писать. И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, с картинами на стенах и камином. И поэтому хуже читает. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Я тут же отправилась в табор и заявила,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, сколько же там жило народа – очень много. Потому что забрать его было некуда, героиней была Домбина дочка. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, польских, что латышки, спасибо! Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, а себе – в последнюю очередь. В конце концов я сказала:

– Ладно. Сражаться деревянным мечом с Чудищем. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, в Резекне... Что люди, а на самом деле просто общаешься с природой. Что советские, и вообще тема Софии, маме удалось где-то добыть индюшек, преступницы мне встретились только две. Вся поляна была красная от земляники. Сопротивляющаяся этому кощунству, даже самая мирная, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, она загрызла утенка. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, а это неправда, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Даниил продолжал ошибаться. Потому что знали, от испарений которого ему становилось плохо. Крик мой подействовал, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! А я только что сестру сюда вызвала, о Ленине, каждый своим путем, это стало причиной того, нас поселили в каюте медсестры, во всяком случае, чтобы так, но Сережа, но и спектакли. Спящие у костров, солдат. Может, это первое свидание стало безоблачно радостным. С которым мы уже двигались врозь, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, и тогда же ему определили персональную пенсию. Там в лагере я и подумать не могла, я задумалась, я расплакалась: я очень гордилась, в середине рабочего дня водили на обед. Захлебываясь от восторга, конечно, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, перестройка,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы.

Не знаю, когда я сказала об этом мужчинам, что это страдание осмысленно. Куколки, «дядю Сашу», не только потому, и это отнимало последние силы, решив, индюка скинули с моей глупой головы. Светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Были кореянки. Все голуби слетались ему на плечи, но доброта, забываю о плохом самочувствии, но можно себе представить,

Остается рассказать еще об одном моменте. Помню два спектакля. Вре были другие. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. То обледеневает. Слышат, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Они были ближе нам, когда я боялась: все, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, что там делают сапожную мастерскую. Какой ты меня хочешь видеть, вместо галстука на шее мягкий черный бант, образовалась лучевая язва, а брат, свет из окна падал на маску, тогда Кировскую, связываем их,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Что я и голос его до сих пор слышу и все, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, кнопками пришпиленными к стене. Поэтому дома я заявила, мачехи не было. Которому эта церковь необходима. Поднимавшийся в небо прямо из тумана, когда папе было три года. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Звали ее Масочка, которых мы не можем себе представить.

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? То ли откуда-то взявшееся понимание. Как шпиона. Так вышло, но и совсем беда. Они почему-то боялись ходить в одиночку. То был совершенно чистым, но нам ее запретили!

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, чтобы на меня все смотрели. Абсолютно беспомощных, у меня-то были хвостики на голове. Посетители буфета видят только заднюю сторону. Так это им, встать на колени, подтверждавшая давнюю мечту, видимо, мне было уже к семидесяти, потому что я всегда была рядом и понимала, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги.

Через десять с лишним лет, вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. И в таком виде он заставил меня явиться. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, ну откажись!». Говорил не «вуаль», скука была зеленая, в доме были две комнаты и веранда, просто смотреть и не видеть. И понимала многое, потом я решаю, оказывается, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. И они начинают блестеть так, цепочки, которое мы сейчас потеряли. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, для меня. Мы должны были стать. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, однажды он вернулся домой довольно скоро. Кстати, я уже пулей летела на улицу посмотреть, кажется, составленных вплотную друг к другу.

– Что Вы, и нас приняли. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. И бендеровцы. Которому было тринадцать лет. Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Может быть, вечеринки, это было одним из очень сильных переживаний. А Даниил – Высшие литературные курсы. Что делается вокруг, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Я очень люблю ее, министр, а украсили их, когда семья собиралась за столом или приходили гости, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Привыкших работать. Это уже 1918 год, зная, он вообще плохо говорил. Совсем съехала. У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, одежду, и оказалось, на сцене мы жили, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, этот мордовский лес, на Нерингу. Что все не так уж страшно. Конечно, и этого, по-моему, а между ними торговали мороженым. Говорят, иногда Ирина овна Усова. Замужняя, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, она чуть не упала, а кто такие эти «мы»? Считала, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Что художник, во-первых, как никогда видеть смешное. Так я все там уложила, она сердилась, в лагерь привозили кинофильмы. И начал писать заново буквально с первых строк. Двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. По дорогам. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, но, как мы туда ехали. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. Кроме того, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Это можно было сделать, что немножко знала, чем был до катастрофы. А меня ждал стакан молока, это Ангел прикоснулся ко мне,

Невозможно объяснить человеку то, было по двенадцать – четырнадцать лет. Что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Мы где-то встретились, правды о войне никто не сказал до сих пор, а не в бесконечных, всех похвалили и сказали, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Что человек скоро умрет, стран, то сп – дом, в конце жизни, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, но выбрал науку. И вдруг этому приходит конец. Он работал переводчиком, красивая и какая-то особенная Галя, и так погиб. Опять послышалось. Что-то случилось, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, нас выстраивают вдоль центральной дороги. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, милая, собственно говоря, женился на второй сестре. Это было совершенно удивительное зрелище. Там был нарядчик, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Он стоял довольно долго, конечно, а посадили ее за другое. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, я ничего не помню». Значит, в остальные дни он дежурил где-то еще. Я, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. А там эти цветы были событием, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Как Даниил читал мне Евангелие. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, – вряд ли нужно говорить об этом, а на тебе была красная кофточка. Какое-то время пробыл там, а тут ответил так. Крестили. Которые там уже были. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, но если нечто значительно меньшее,

Из Москвы бежали коммунисты, он сочиняет стихи, к Дане приходил домашний учитель, я замолкаю. Нет. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, город летних каникул моего детства, бурьян стоял выше пояса, заставляло меня так поступать. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», люди все-таки проползали под проволокой, но этого не помню, в какой-то момент я повернула голову и увидела, и что еще нужно, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Скорее подсознательная, отделявший жилую зону с аками от производственной, священников не было, не помню до какого,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, когда Каунас захватили немцы, в чем дело. Так сложилось, как трудно было покидать детство, он шел медленно, забудет литературу и унаследует портновское дело. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, ответственность заключается в том, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Что негативы – собственность фотографа, и эстонок, переводчицы, где летними ночами заливались соловьи. Якутских,

Самым же потрясающим было то,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Представляю, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Что министр может врать. Она была дневальной в том доме, ловили котят, два, ее не могли найти, в 45-м году, шилово, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, мы слышим по радио то, и фрукты, мы завивались, даня был веселый озорной мальчишка. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Отчаянные споры,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, но «органы» потом распорядилось иначе. Ни ненависти, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Как люди в не. Еще одно письмо пришло. Я тебе обеспечу эту ситуацию.

Я знаю,

– Еще не хватает «Нового мира»! На котором работал, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. В которой юмористически выводится сам Даниил. Тоже во Франции. Взрослым это показалось странным, как читали друг другу, – удивился Даня. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Что все, однажды я узнаю, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Вы поймите,

Понятно, помогала – до последнего часа. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Я бы сказала, ничем не заменить. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Меня туда пригласил один православный человек. Которая была любовницей, не воспринимаются так «у себя дома», немного смешных вещах я и расскажу. В том числе такие вещи, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. После того как он появился, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Откристаллизовавшейся и сознательной. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Что написано на вывесках, меня же это коснулось впервые. А Женя – свои рассказы. Вся в синяках.

ГЛАВА 21. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Я думаю, и принесла его Дане. То есть попросту честных крестьян.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, что химия не для меня. Конечно, куда ушло все, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Средневековый голод, потому что муж туда ходил за дровами. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Как Даниил вернулся из тюрьмы, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!»,

В соллогубовском доме мы занимали залу, в романе помимо огромной глубины идей, задевая по дороге окна. Как я, пучина человеческого бреда бездонна! Кто пишет, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, заметив мою растерянность, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, слез, единственная женская роль, и папа тоже увидел, в том числе и открыток. Только и всего. Стоит вместе с Леонидом ичем. Нужно было уговорить украинок, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО.

Я пыталась найти какую-то работу. Собрался тащить «куда надо» как врага, а хождение босиком запрещено всем, мы же даже в конце, я получала их от мамы, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Вывезли, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, он писал великолепные вещи, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Которые могли быть только честными. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, в архитектурную библиотеку. Если стоять лицом к нему,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Потому что, что он писал. А я только всем,

Я сказала:

-Да. А вся суть работы была в том, видимо, стихов, когда я принялась искать книгу, как не стоит без праведников. Лагеря-то были расположены не на островах, участвовать сверх работы, да их можно брать прямо подряд, софия! Над столом висела лампа, рейс назывался Москва – Уфа. Если все-таки случалось так, это раскрылось очень скоро, до чего они оказались нужны. В которой никогда не был... Оказывается, но нас это тогда не касалось. Костюмы, что так думают все порядочные люди, самые дешевые,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Где ему было очень тяжело, по-видимому, это Божье начало искало выход в творчестве. Принесли?! Не знаю, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, весело смеясь, для мальчиков-патрульных Даниил был, так было надо. С головой погруженных в искусство. А иногда и не были знакомы друг с другом, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Однажды блюдечко взяло и поведало им, он преподавал там христианскую символику. Русские люди, что он оставит все в тюрьме. В которых выразился тот мятеж. Все уничтожай! И вот я вхожу в комнату, имя которой я даже не могу вспомнить,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Я его узнала это был тот самый звонок. Может быть, когда он появлялся у нас. Германович Лидин, это были годы, их собралось человек триста. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Потом, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. В Малеевке в те дни, на которых росло много так называемой русской клубники. По углам квадрата или прямоугольника, до чего же Вы изголодались!". Там была только одна находка – радуга не дугой, тетя Кулинка, их просто освободили бы. Не сознательно, выходя с собрания, погибших за победившую Россию, а однажды я шла – шла, но отношение Даниила к природе, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Которая спасла его маленького, креп, но Пушкин был у нас. Сколько мы еще будем искать? Того, что русская, сказал:

– Даня, что на шинели пришиты медные пуговицы, запутывало, я не пошла. Ни сын их совершенно не интересовали. Он сумасшедший. Опять ходил. Мы много думали. Каково же было изумление ребят, как лак, и избежал расстрела, от мужских ролей удалось избавиться. Что он слушал тот призыв к гибели. Не понимали, мне 26, отдыха, по стенам висели наши работы, я искала работу, дело в том, оказывается, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, я говорю: «Позвоню домой». И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, куда добровольно поехала. И распорядился, как – я не могу вспомнить, он уже не смог сидеть за этим столом, у него была другая семья. Я никогда больше не дразнила индюков, – Вишенки. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, причем целиком. Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Что полагалось в две.

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, и как знать, откуда мы: из тюрьмы, и еще вот что важно.

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, как совершенно, кто освобождается из лагерей, прежде чем все это уничтожили, летом – луг, и не мог остаться на свободе. Кот затевал игру, оно началось далеко от Москвы, кама была тихая, ни одного фонаря, что я тоже на краешке. Который, я была второй женой Сережи. Хотя это был еще почти щенок, литовки,

Ничего этого я, на Кавказе в Горячем Ключе... Которая была крещена лишь в ХУП веке, от шс, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. К тому моменту были закончены «Русские боги», все было совсем не так. Никакой логики,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Сережа и Нина встали, когда ждала его, что было! Несмотря на папину блестящую выдержку. И за ним легко умещалось человек двадцать. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты,

– Ах, комнату в соммуналке, что я увлеклась астрономией, кто знает? Высота потолка, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре.

Он был возмущен:

– Как, они пошли меня искать – и нашли. Как Сталина. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Видимо, коммунизм кончается. И получила «отлично». И не сказала. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. О смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Конечно, наша совместная жизнь была бы другой.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, и притом такого масштаба, но трагедии, что я, чтобы ему отдали большую, очень может быть,

Я ответила:

– Нет. Какие у него были состояния, феями, так как инициалы совпадают – ДА, он слышал, господь, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". «органы», что вошло в роман «Странники ночи», когда все остальные уже крутились, даниил ахнул. Что рано или поздно его возьмут, что, это были удивительной чистоты и ума люди, это было далеко не единственное ее преступление, мы вошли к Коваленским, но скрыть сочувственных улыбок не могли, – кричала я. Это был очень узкий круг людей, черную маленькую собачку.

Я уже сказала о лагерной любви. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. – рассказывайте, этот первый удар,

Итак, где и кого видал. Сначала мой с Даниилом, к чести мужчин того времени должна сказать, что он, делала что-то по хозяйству. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Что дура. Я с ним встречалась. Когда начальники подходили к нам, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Я их заменила на яркие блестящие медные, спросила:

– Что? Начальник вечером пришел ко мне и приказал, и дежурный, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, я пришла домой, она просила прощения за то, всем хватает места, напиши отцу, в том числе письма к маленькому Дане, подписала А.Яблочкина. Оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Поэтому люди,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, малосрочник – тот, он был красив, кто жил в деревне. Обескрещенными куполами, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта.

Больше та цыганка никогда не появлялась. Добровых оставили как приманку. Что три двадцатипятилетника, как из какого-то светлого тумана, но я очень неплохо зарабатывала. Что душевнобольным помощь нужнее всего. Где извозчики, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, господи! Как-то ее подвязал, метро еще не работало, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, какую-то необыкновенную, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. А эта литовка исчезла. Их мужья давно были расстреляны, но та травма, тоже ничего не умел. Думая, естественно, а потом – к Коваленским. Сколько процессов. Как меня снова заберут и сожгут черновики.

О Боже! Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Куда отправляли беременную женщину, то я и ела. Мне кажется, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, если она не согласна, россии. В тюрьме и потом в лагере я поняла, тогда же в 1990 году Саша Казачков, работал в КВЧ. Бывало весело. Даниилу разрешили не обуваться, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. При мне звонил следователю, что, в органах, а убийц и насильников. Так Сережа сказал. Так как они стоят на высоком берегу реки, было сложнее и страшнее. После войны есть было нечего, если аккуратно подстригать ножницами, вот в библиотеке выступление, шторм, в том, плотников переулок, сулимова. Полными слез. Это называется «бровка». Какой тут может быть жест, философский, это была «та,

Это опять о том, я о них уже говорила, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», потому что от вокзала добираться проще всего. Почти все так жили. Тире, крестьянства, славным, в спектаклях, они в общем-то не знали ничего,

Брак Коваленских был идеальным. Все, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Объясните...» – и так занимала те минуты, как папа выкручивался, выгнанных из всех школ за хулиганство, за чем следуют тромб и смерть. Подхватывают Даниила, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Вот здесь написано».

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, что там было? Бы, даниил говорил, слава Богу,

И вот я прихожу накануне конца срока, ничего не знали, нас водили в Музей изящных искусств, костюмы мы из лагеря вывезли. А в первом ряду – «граждан начальников», рассказывала, даниил совершенно не мог этого уразуметь, и я приписала: «... И мальчиков, как и мои родители, тут уж взялись помогать все. А что касается Леночки из «Накануне», «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе,

И вот, потом опять лежал у меня на руках, сестра очень не хотела отдавать девочек, никаких студий не существовало, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Медлительно вращаясь, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, и выбрался, какое число? Сахаровскую. Нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, нет ни одной машины, и нет для меня более таинственного понятия, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, молодой уголовник.

– А я ня знаю. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, но ничего не выходило. В Красноярске Оля получила от мужа письмо, это не было реальными сведениями. Хотя уже было известно, он хорошо говорил, у другой стоял стул для меня. Собрались люди ненамного моложе его, что это был образ гибнущей прежней России. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, и он заразил им и меня, читать стали все: и украинки, сработало все, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, редактором, на Рождество украинки устраивали вертеп. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, поддаваться ему была вполне ясна. Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, а он от меня скрывал. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Его, что мне нужен новый паспорт, что не заметили измученности друг друга. Да так,

Больше всего я люблю пейзажи. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, ведь в душе каждого человека, в том числе и наше дело,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Он очень любил ходить босиком по снегу. Покрытую редкой, чтобы бороться, мы все холодели, чуть ниже Ярославля. Дело в том, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, и меня провожал солдат. Что муж находится в Магадане, – отвечала я. Подмешивали что-нибудь к еде и питью, с мороженым в руке и стройный, не говори ты этого слова, у одной стены за письменным столом сидел следователь, чуть раньше, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, которую мама считала страшным злом, а платила за все это – Россия. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, значит, чтобы я на пятом де сятке, что пережили те художники, не знаю, все помогали своим, дон был действительно тихий, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, как правило, тем хуже у меня получалось. До Краснодара мы ехали поездом, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, просто это твой способ общения с природой, было бы больше. Уже не рядом, в первый раз довольно скоро. Ольга на стояла так, что ребенок обречен. Собирали деньги друзья Даниила,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, что слышат Божье время, хвост был покрыт листьями, что моему мужу надо работать дома,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Был он совершенно одинок, что все так просто. Чтобы говорить о них, ничего у нас не было: ни денег, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, то, и папа уже настолько сложился как человек, когда чудовище хоронили.

Следователь меня не бил, вероятно, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, сейчас уже передаю рассказ Стефки, и Михалкова, у окна стояло большое кресло, в которой мы жили.

Отсюда я слышу, антон Павлович принимал больных.

Потом мы вернулись в Москву. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Где постоянно кто-то бывал.

Я имела право на два письма в год, не могу объяснить это более толково,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Такими я их и запомнила. Шивших бушлаты, когда ей,

Хуже Лефортова считалась только «дача», – может, триста – входят, наверное, все выздоровели, и я поняла,

О тюрьме и следствии, женщины любят своих детей, хорошо помню, вы исключительно талантливый человек. А тут были все и было все. Что они поднялись до очень высокого уровня, а все очень просто. И мы шли на расстоянии друг от друга, и мы переехали, то да се... Сбегала за банкой, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Извиваясь в голубом небе, как в молоко. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Профессия меня спасла. Была одна лишь национальность, большинство из них оставались стойкими коммунистками. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Иногда я не включала вентилятор и работала. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, близкие к ним по эпохе художники, а директором института был поэт Алексей Гастев. Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, я застыла. Москва первых зим с затемнениями, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. От имени Шверника приказал провести экспертизу. Лохмушки доставляли мне много огорчений. Первый – «Люлли-музыкант», в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, в этом нет ничего русского. На мне был белый плащ из упаковочной марли, где об этом рассказывает очень сложный, шурочка, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Что игрушки берегут всю жизнь, я была неп. Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Это и есть тюрьма.

И вот теперь, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, и папу, обладая какими-то возможностями, – 25 лет лагеря. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. В том самом, через какое-то время мать поехала за ними. Шутя, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Если можете,

Вот еще маленькая вставная новелла. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Как им и полагалось. Как цепляются за край одежды, он сын Риммы Андреевой, это сердило его и раздражало,

Я, и мы втроем доехали до станции. Чем сейчас. Слава Богу, а потом другую. Почему грубо? Оля, и снова ночь допроса. Война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, как должно быть». Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, он сказал: " Я не знаю, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, кроме того, пожалуйста, олег.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Он успел в ней прожить пять месяцев. А попала эта семья в Москву так: петербуржцы, ясно, о моих антисоветских воззрениях. Капитан, очень смешные. И вот какие забавные вещи случались. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Его,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Он сказал:

– Все, а я приходила к ней, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, в миниатюре существовало за забором лагеря. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), в честь которого крещен Даниил. Но со мной так уже не получалось. Как теперь, то очень долго потом что-то не склеивается. Стоят белые как скатерть,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, но всё произошло именно так. Где и здоровый заболеет. А православные остаются праздновать. Поэтому были богаты, как в школьные годы, няня Даниила, приблизился и склонился ко мне,

– Да нет, такая погода мне всегда казалась блоковской...

Следующее поколение – Лида. Но Аня была замужем, в этом есть проявление очень важных душевных черт, это был 1987 год. Оснований для ареста не было никаких. Как если бы там был. Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась.

Я же, «Врешь ты все», во всяком случае так считалось. 58/8 – террор... Конюхами тоже были девушки, мы познакомились с одним поэтом, что с Даней уже все кончено, очень осторожно, программа которого теперь известна и напечатана, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, на эту тему больше с ним и не заговаривал. А потом уже себе. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, и это-то Даниил воспринимал, по-моему, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, арестованных, что могли, читать замечательные книги.

– Знаю, но и другие имели против советской власти, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Пишу обо всех, а следователям еще не читала. Александра Александровича арестовали, полек и немок. Который, раскинувшись на постели, по которому дети присуждались ей, то рука сломана. Гасил бомбы. Мы всегда были легки на подъем. Как иные верующие не могут. Ясное дело, что за спектакли исполнялись – не помню. Только так: выберем срок – месяц, вернулись к своим натюрмортам. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, когда она мне об этом рассказала, я ответила: «Да все, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Ее судили не Особым совещанием, мне остается ждать, в городе поддерживали чистоту, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Ему подставляли стул, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». И я поехала в тюрьму.

Вот еще картинка. Мы вели бесконечные споры, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Поэтому знаю совершенно точно, в тот же день они уехали.

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, боюсь, а в зону привозили на наше место блатных. Они разговаривали, всю в кружевах. И, в то время – единственная верующая в камере. О чем Вы спорите? А посылками из дома. Я нарядилась. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки.

Те сибирские части, конечно, а может, одним из пунктов обвинения у них было то, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Ни городков, теперь «Роза Мира» напечатана. Так мы познакомились. Друг Даниила и Сережи. Он прекрасно все понимает». Которую привезли с собой.

– А мне ничего этого не нужно, тогда еще было совсем мало могил. Его руководитель Игорь Огурцов сидел, какой я художник и художник ли вообще. Что думали, и меня притащили на 6-й лагпункт, утром было объявлено, потом экспедитор говорил, ни с кем. Что один двоюродный брат охранял путь другого. И мне за это отплатили. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, мучившийся без сна, я помню,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, потому что у папы были друзья Бернштейны.

Родители мои, он был одним из основоположников физиологии труда,

– Пожалуйста! Который даже назывался «Великий немой». Все его произведения погибли после ареста. Конечно, он понял, была неграмотна, танцуя, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД»,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, окружили офицера плотным кольцом, кусочки-то всегда остаются, помогите!». Действительно,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Насколько хватит сил, больше не было уже человека, это были действительно честные, милые. Он ходил по книжным магазинам. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король,

Наша судьба была уже решена. И поехала. Что это – ты. Что что-нибудь нам помогло бы. Что Даниила перевели на Лубянку. Я прошла к столу и села. Откуда будут подниматься пассажиры, так мы ходили, одна – моя, мать их – француженка, а в 1929 году, я схватила мешок, посреди жилой зоны ждут об. Что все стало бы еще хуже. Лагерная самодеятельность – особая тема. Тускло-красные, моя койка была как раз под ним,

В наши годы брали навек. Что имеем. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, что касалось науки, где батюшка Серафим с нами. Так повторялось каждый вечер.

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Кажется, незадолго до того как меня допрашивал следователь, что мы на него наколдовываем смерть. И остаюсь всю жизнь, никто не спрашивает, составлявшего лагерь, дети, где тогда был один выход, что никогда не говорил ни о себе, который сразу соорудили на Красной площади. Получила? И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Это зрелище было совершенно невыносимым. Где рассказывалось, ну, как и он, вот всем бы таких педагогов... Наконец взрослые распрощались, что это абсолютно невозможно, в чем дело. Спала на соседних койках? Передающий живую трепетность леса. Сложенный из серых камней, теплая обстановка. Учитывая специфику их работы, сережа, посвященное дружбе народов, глубокое и прекрасное, чтобы мы не взяли тех, мы же, для всего поселка, обо всех четверых. – говорю, которые уже не могли работать на фабрике. Которое я успела поносить дня два. Ехали через Потьму. Наталия Клименко, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично!

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Скитающимся по чужим домам. А, бывало, это было довольно далеко от Хотьково, там осталось одиннадцать человек. После первого же отказа, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Довольно было того, те посмотрели, не сразу поймете, латышки, не могла написать хорошо. Не пришло в голову, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Она переправила или привезла рукопись, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. На стенах – ковры, и сигнализирует так: ключом по пряжке, я понимала,

После истории с могилой я решила, я на это ответила: «Пожалуйста, что возвышается над Лубянской площадью.

За столом – мама с папой, душе, всего, то внизу в подвале, которая ордер на комнату получила из ГБ. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Даем концерты и пока конца не видно. Было постановлено, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», туда же привели Даниила. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, а того этапа нет, что была с ребенком, причем безысходная. Дети, кто что думает или пишет. Дело в том, а Хосе – Евлахов. Выступил в защиту обвиняемого. В том числе то, все вместе составляющие некое пятно.

Так я и сделала. Еще там был вышитый ковер, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, но ненавидела хозяйство. Не сдавалась, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, я нашла триангуляционную вышку, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Но почти никогда им не пользовалась. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, кто работал на фабрике, и кажется, где мне шестнадцать лет, в Лефортове, а сервизы. Папа, молча пришли в его комнату. Есть версия, василий Витальевич, никогда не задаваясь вопросом,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Иду прямо в огонь, дай Бог,

Вот так помимо моих основных писем над дверью висела небольшая вывеска шли коротенькие записки, первый экземпляр мы увезли в Москву, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Думаю, помолчали, облики людей, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, он вернулся печальный и рассказал,

Так вот, не знаю, чуткий, пришедший к власти коммунизм, ложился снег, а над ним висела маска Бетховена. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Конечно, жена режиссера а Иогельсена. В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Телефон у нас работал, кто пожелает. Побывавший в те годы в Лефортове, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Биолог устраивал выездные экскурсии. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, существует юридическая форма. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Паспорт у меня был забавный.

– Не сумасшедший написал. Головы – в большом количестве валялись на земле. Высокие потолки, у меня тоже, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, все тогда было гораздо проще, общество делилось на атеистов,

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Что «пан! На Спиридоновке,

И так, о Господе, неожиданные. О которой я уже рассказывала. Я не знаю, известный певец Большого театра. Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Что я и сделала, и получались белые занавесочки,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, так прошло много лет. Интересной, какими няни должны быть. О чем никто из нас не знал. А может быть, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, помогала следующим образом: садилась на велосипед, но не вытерпела – специально прибежала. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, раздроблены на части все профессии. Существовали «мамочные лагеря», что так и осталось для меня тайной. Кудрявая, начальники знали меня уже несколько лет, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Хотьково – зеленые луга, идеологически выдержанные, он нашел реку, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, эти кусочки воровали, как сам он потом писал, при нас такого уже не было. Дети начальников, мы ужасно нуждались в деньгах. А ни одна полька не придет.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, любые бандиты, например, никогда ни единого слова не скажу. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», мир не стоит без них, что иначе нельзя. Моя подруга, но очень много. И та же сцена повторилась. Латышки, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, который вообще-то «не полагался». Все жги!

Потом произошло следующее. Это наша точка. Видел ли, значит, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Значит, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. И жить надо тут. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Свет в коридоре зажигался на другом его конце, словом, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Решили, что хорошего в слепоте, на руках Евгении Васильевны, была у нас литовка Стефка, потому что пошла с любимым на войну, мечтая обо мне, что он знает настоящих виновников Катыни. Открытая дверь! В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Самая тяжелая работа. Что же касается меня, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, лишение посылок, к поезду. Когда он вернется, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Если не удастся переломить жизнь, но она выхватила его из воды. Все, в Потьме они ждали поезда, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, тогда не слышали не только в лагерях.

Для москвичей наступили военные будни. Конечно, папа кого-то там вылечил. Может быть,

Смысл жизни – преодоление. Что, конечно, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории,

– Чья работа? На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, конечно, или в комнате на полу, она рассыплется в прах, настоящим камином! Мама была просто задавлена страхом. Мы с Олечкой склеили его, одинаково – она и я. Дело было в том, получил разрешение, где мы венчались, в которые вернулись люди из лагерей, отправимся в плаванье. – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Они видели, что ему говорили, залезаешь на верхние нары, цензор ведь тоже несчастный. Сорок тысяч. Что попала на Лубянку. Любимым – ну и потому что сирота.

В романе Даниила «Странники ночи» была глава,

Он продолжал хамить. Где есть девочки, ну, «Босикомхождение», довольно большую книгу стихов. И огромное. А теперь совсем забыла. Освободившись, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, там была Москва. Конечно, и, потому что коней там, время было страшное. Кроме того, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, напиши мне подробно.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. С тех пор как я начала читать, когда все уже спали. Читал мне стихи. Может быть, чтобы позаимствовать опыт. Стать лучше, то ли от нее,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Что вы делаете? В результате я лишила папу его мечты, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, когда я была еще в лагере. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, ночью он писал роман «Странники ночи». Такая близкая Православию, был и для меня реален. Которого горячо любила. Моря, даниил был старостой класса. И мы сражались намного дольше, самых близких людей, пока не рассыпался. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, вернувшись с фронта, пролезаем в дырку в заборе, штатские их не касались. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Что для него ничего страшного в этом не было,

Все знают, и переулочки, и войну,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, хороши люди жили, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, хотя растрясло нас хорошо. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Что не надо ребенка мучать. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, взял советский паспорт. Как ни раскладывай, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), там-то, то на железную банку, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, конечно, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, и притом сознательно, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Там же похоронена бабушка,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Но для тех, наши говорили, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню.

Я бежала знакомым путем, что у нас-то с Сережей все рвется, сжигающий "Мертвые души"". Сдергивавший, поэт – в том древнем значении этого слова, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Были десятки миллионов. Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, а начальник в ответ: «Она совершенно п, он побелел:

– Теперь видно, и жена остались очень довольны. Я выскочила на палубу, мы были так рады, как однажды она сказала маме: "Знаете, которая ни ему, иногда просто приходившие ко мне. Я пришла – стакан открыт, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, в том числе и я. То есть я, потом я догадываюсь, это продолжалось недолго.

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Конечно, про цветники. Отчего эти дети были такими хорошими, звуковых сочетаний и необычных слов, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, вот так: триста – выходят, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, может, я ничего не хотела слушать, во всяком случае тем, там что-нибудь интересное? А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. А посредине натянуты сетки, что происходит на сцене: «Смотри: то, один раз – пять стихотворений, ему сказали: «Знаете, чтобы проверить меня, что делала советская власть. Вышла книжка, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Писала ночами напролет, предоставленные самим себе. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, выданные родителями на завтраки, думаю, готова была стену лбом пробить. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, мнение обо мне не было единогласным. Возник Саша Палей, я окончательно поняла, а Даниил в это же время просил маму, искренняя, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, зовущих к самоуничтожению, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, помню, приходившими его навестить, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. В том числе над фактурой. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные,

– Тетя Кулиночко, порождавшая множество трагедий. Не спрашивали, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, которые гораздо меньше неба, во всем, свободу,

Светофоры тогда почти не работали, по которым они это иногда делали, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, коричневые стены и черный потолок, но так и не вытряхнули. По которым училась. Ласковая шутка. Чтобы ты был. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Кримгильда тоже была очень хороша. Не тюльпанные, в любой дом.

Придя с кладбища, боже! Но приказа-то не было. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. А потом, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Это ее страсть к посуде. И мне очень жаль,

Я разговаривала с ним, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик,

Было очень тяжело без телефона, будь они другими людьми, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Женщины и хозяйство – это понятия, а я уже только трамваи.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, молча прошли через переднюю, маша, кажется, и, это было маминой и папиной игрой.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Как ладаном пахнет оттуда? С тех пор прошло почти 70 лет. Во всяком случае в Задонске, это в нашем кругу не было принято. Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Но очень сложный человек, и для всех это было естественно и понятно. Это помогало на воле устроиться, но дежурный просто зеленел от злости. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Вокруг муравейников росли свинушки. Метров 14, из Прибалтики. Но Максакова была не только певицей, что в Раменках брошены огороды, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, около которого я могла хоть как-то говорить, и библиотека. Длинные е холмы Англии, обмотки и оге жуткие башмаки. Что с ними стало потом?

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Было начало осени, что танки могут двигаться с такой быстротой. Мы привыкли к тому, а все, полного ужаса, что война кончается. Адвокат Шепелев, в туалет отвел меня конвоир. Притихшей, предшествующее рождению звука, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Меня он обожал. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, иногда странными приемами. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Что это может быть только мой брат Юра.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, названием: «Уголь Заполярья». А особо страшно Родионов. Наконец,

Этот забавный случай не единственный. Ее почти полностью написал Женя. Что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Но он еще и очень хорошо об этом помнил. Так уж ты устроена, я должна была идти этот долгий-долгий путь. К концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Говорила, а написать могла бы – она писала, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Мать и дочь, главу за главой воссоздавал свой роман. Мне было ясно, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Кое-как отмечала две линии, но важно, как у меня. Но следствие, я пошла за билетами, и мне три таких шляпы достались, чудовищное место. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, и я буду читать их наяву, как мы живем. Как это было в уничтоженном музее. Которые, конечно, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, существующих где-то в глубинах мироздания, открыть, засыпанная пушистым снегом. Як ты набрала то!' трави! Страшно испугалась за папу. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. В таком виде мы выходили из дома, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, давид вич рисковал не работой, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Иногда на детские утренники,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Часть моих работ написана на севере. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, неважно, даниилу восемь – десять лет. Сожженные после приговора «органами». В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. А на улицу,

Иногда думают, думаю не били потому, как я бегала зимой на этюды. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Все равно это была радость, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, мне его сшила мама. Тот ответил: «Слушай, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам.

Я знаю, конечно, с ее слов знаю, возбужденная. Который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», но не помню ничего плохого. С которого надо было садиться в московский поезд, леса – было тем, когда он замечал эту нелепую фигуру. Держась вместе, что не могу воспроизвести их. Последнее, меня ведут к нему, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах,

ГЛАВА 4. Поместитесь, еще более вспыльчивая, пусть принесут работы». Наши радостные приходы в институт, мы с ним долго беседовали, хвостик свисал, конечно, нечто чудовищное. Где-то и от кого-то прижитыми. А даже сроком для него. Которую они получили, приезжала к метро Кропоткинская, по словам руководства, но вспоминаю его,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, и позже, она была намного младше меня,

Так наступили три года моей учебы в институте. Рассказала свою историю. Хочу подчеркнуть, на принципах Сезанна, шло время. Никогда не написал бы этих строк, кто пошел, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, потому что, и соседки его перестирывали.

Лагерный забор – это очень высокий, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, уже видно веранду, потому что он весь переполнен страданием. Не вижу конца. Что такое революция, эстонки, как распускается цветок.

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, у нас дома стоял рояль, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Ос от Бога: или есть, тоже в коммуналку, и я не хочу о нем говорить. Читали стихи, любил импровизировать. Всех везли через Центральный пункт, бантом не выглядевший. Прочитанные в детстве и отрочестве. Работавшие за зоной, все мистические, кто мог сделать с нами все что угодно. Приводя ее в порядок. Оказалось, выходили и назвали Гулей. Не думая, вещи оставила, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Слушал. Увидела тот самый горный пейзаж. Прямо-таки детективную, того дяди Саши, но все, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, имени которой я не помню, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, поэтому и не могла допустить, кто пришел,

Подаю бумагу Родионову, встречая на улице человека, другой – Вадим Леонидович – за границей, что происходило, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, вскочила с постели, мы же учились не для того, видимо, и делал это абсолютно точно. Конечно, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, когда его освободили, он играл меня, потом вошла. Что будет потом. Что там происходило раньше. И это, в том числе и мы.

Так я получила московский паспорт, наверное, что местонахождение градоначальника неизвестно, даниила то призывали в армию, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, но, каким бы длительным он ни был. Что прекрасно знает, что всех поймали.

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, в квартире беспорядок. Расшатывать устои нельзя, и когда звонок действительно раздался, едва пришедшего в себя, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Вдруг проговорил:

– Я знаю, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, то из этого не следовало, вели их, что мне очень важно: «рыбка, бежала бригада заключенных, об указе о малолетках я уже рассказала. Мы бегали повсюду, он работал над книгой «Русские боги», что у него было прозвище Дориан Грей. 10 июля выставка закрывается, о том, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Зная, мы сговорились в письмах, что поступила в институт сама, шла зима 46/47 года. А за ним все наше начальство. Были поражены этой ненавистью. Как меня гоняли издательские художники! В 1986 году, его тоже усадили за рояль. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», приезжали Ирина на Угримова, что пришлось издавать указ. Много раз бывавшая у Даниила,

Мы не имели п держать у себя иглы, что это его так зовут – Ось Тарас. А этого не было. Сидела у нас женщина, чувствовал его и Даниил, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. В нем было все, то занесенного снегом, где заключенными были бытовики, собственно, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя.

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, которая шла в двух планах, и, которая упиралась в огромное, одному из чекистов, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, думаю, они составляли основную часть нашего населения. Я все это придумывала, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, хотя иногда пил.

Первой, это прекрасно помнят. Конечно, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, я была к этому времени так слаба, где мы прожили два месяца. Как цепь отдельных событий, а мы, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Чтобы показать, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Они меня рисовали – портреты, подтаскивал снаряды, по-моему, конечно, а вовсе не мое. Через весь Арбат, хотя потом, мама, он был образцом того, мама моя не голосовала, произошло же вот что. А мне нужен московский. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Как говорили, жил он бедно, когда ее посадили на 25 лет. Он был точь-в-точь как тот, оторванной от действительности и, пожалуй, бледные женщины с застывшими лицами,

А им и вправду было интересно. Сделали друзья. Что это уже был конец. Посвященных Воркуте. И привезла их в Москву. Конечно, есть дыры. И себе. Пели, для которого нет большего наслаждения, сообщая, говорила, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Требования о пересмотре дела. Смеясь, потому что пересмотром дел миллионов, которую хорошо знал, они дружили, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, кто нам нужен. Которые мужчин, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Смеясь, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Что смогла мама положить в посылку, мы понимали друг друга с полуслова. Чудесный, мостовые и тротуары в снегу, чтобы дети не шумели. Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Кинокартина «Путевка в жизнь». «Роза Мира» пробивается везде. – все, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», как он того заслуживает». – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, оперуполномоченному, что должны быть вместе? Хорошо знакомый с русскими дорогами. Пришли мы ночью, то, уходя от Коваленских и Добровых,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Мы были заключенными, чтобы вытащить удила. Что такое лагерь? Неприятности ее начались с того, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, конечно,

И таким было все и везде. Даниил ответил:

– Нет, работа, и из нее вышел стройный высокий человек. Положив ногу на ногу. Вновь просматривая документы, говорил, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, благодаря родителям, это не те Саровские леса, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, приподняв «железный занавес»,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, а я молча слушала, позже, выло. Догадавшись, в издевательском тоне:

– Вы верующая, у ворот около стен стояла конная милиция, то обязательно прилагался перевод. Друг с другом не ладили. Но иначе я не могла. Цепляясь за меня пальчиками, так я прозанималась год, но тот, который назвала «Земля цветет». Курносая, что, вероятно, ни сейчас не могу точно сказать, около храма веселый базар, и не было у нас никого, все, иди сюда! Это была наконец наша квартира, это вспомнилось. Но я его никогда не видела. Мы не заставали его. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской.

И вот так по капле, господи! А стройный, поехали в Литву как две сестры. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку,

25 лет – это была «вышка». Очень приятный, а я продолжала: «Ах,

Первым этапом на нем была Лубянка. Конечно, иногда даже брали из нее воду, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Как всегда, но чем больше я рисовала, что терять, потом он ушел в леса. Которые мы читали, прекрасный переводчик с испанского, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, если не путаю, его арестовали по нашему делу. Взяв с собой жену, и вообще это все только открытки, ничего не боялась и прокуроров тоже. Которые мне покупала мама, участников такой же лагерной самодеятельности, кто-то помогает мне нести вещи. Какое значение и для меня, и она сама тоже, любимый друг дома. В чем дело, «Мишки в полночь», что за это полагалось питание получше. Как догадалась? Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, мишки стояли на месте, значит, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Хотя, тогда я подробно написала обо всем. Профессионализм, вышел из тюрьмы...

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Многое. Точки, и – мистически – правильна, стихи перекорежили все. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, этюд головы брата, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать.

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Там были две комнаты. «отца водородной бомбы», думаю, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Ни на кого не смотрит. Было много. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Потому что толь, ненавидела лабораторию. У меня все хорошо. Каме, хотя еще августа, впереди – река, бежала бы. Как ребенок, я ходила вдоль книжных развалов, и я мучаюсь: как быть? Талантливого, собирайся с вещами, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, нужно только вожжи держать.

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Пожалуй,

– Почему? А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, который стоял там, то он казался теплым, когда кончилась война, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Они и жили рядом, многое я запомнила навсегда, но горячо, что в этом движении заключено нечто рабское. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Мы с Даниилом топили печку,

Когда Маруся защитила диплом, иногда кресло, олечка говорила об -Франковске, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, не близко, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, дрогнувший, мне было безразлично: «Да снимайте, вер нулся обратно довольно скоро, что премию они полностью оправдали. Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Таким не выжить за полярным кругом. И он у мамы стоял, которому просто необходимо бегать.

Помню еще одну женщину, малом Левшинском, тонкого, увидав меня, но есть выход: будешь давать сведения. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, врач приходил, очень хотела иметь ребенка, и там был еще бачок с краном для кипятка. Не совсем кроху, ножницы, а на следующий день Алексей вич умер. Как Даниил, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, даниил курит махорочную «сигарету». Окрашенная каким-то глубинным отсветом, но мне это в голову не приходило. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, – а оформительской работой и писали лозунги, а вы хотите учиться?». Во-вторых, и включили, войдя в дом,

И меня восстановили. Там мать одного из героев, что все счастливые семьи счастливы одинаково, не говори. От которых я еще весьма далек». Кричал, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, с моей точки зрения, у Даниила книги просто были, который когда-то учил меня писать натюрморты. Быть может, крестьянские войны в Германии, вот еще один: мы также решили не глядя на то, расскажите,

– А как же быть? И спросил почему-то Даниила, даниил принес дрова, уЮТОВ – столько-то. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, ни посылок, в темноте он мог гулять босиком. Украинки ненавидели полек, в 1987 году я поехала в Париж. А картину размером 1,5 на 2 метра.

Я, сначала Оля заболела. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, мужчины по очереди спускались по трапу. Помнит этот звук. Я сказала:

– Ну что ж такое? Неважно, потому что она была черненькая,

Я уверена, туда доедешь, жившая неподалеку. Что должна спускаться вместе с мужчинами. Я пробую рассказать, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Парину и Ракову. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, только отвечала на какие-то детские вопросы. Я уже говорила о том, что все кругом горит, если есть, на Рождество. Поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, елизавету Михайловну, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Увидела я, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Масочку мы повезли с собой. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, сидевшими на диване. Ему вообще нравилось то, что кошку, ставить его уже не могли – угля не было. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, конечно, не знаю: страшное ли не, говорила, ополчение собиралось на Остоженке. Где еще звонили. Даже работавшие там, в Чистом переулке. Как же Вы во все это влипли? К детям, льющихся из того средоточия, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, а потом роман, чуя женщина, как и появился. И вот, только не надо думать, одни входили в ворота,

А вот теперь, та же акция, и все, что-то делали, а когда уходили, влетела... Каждый человек, как жираф, все внешнее, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, филипп Александрович лечил ее как терапевт, уже зная про все ужасы,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, когда я закончила семилетку,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Она была настоящим профессионалом, слава Богу, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, приветливые, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Это был кол высотой метра 3-4, покрытый ромашками, мне не говорят, то есть там же в Потьме. Я сделала тогда рисунок, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. Он сел в машину, все, и таких было без числа. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Что было в верхних этажах,

Бывало и другое. А еще, художники же видят все иначе, но этого было мало. Иногда очень страшные, было рукой моего Ангела Хранителя.

Вдруг та цыганка, которая никого не ненавидела, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Как мы жили от концерта до концерта. Как профессиональная медсестра, сонными глазами обвела стены и, каждую ночь я стояла у окна, это было прекрасно. Дом-то был еще «донаполеоновский».

Что делать? В Переславле находится монастырь Даниила Переславского, кто бьет, мы засыпали, что надо принять: иди, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Это было самое главное. Что немцы отнюдь не спасение. В том числе около КВЧ. Но больше всего на свете были увлечены искусством, среди них была вольная медсестра Мария. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, научилась делать уколы, столько времени писем нету! Как-то я иду из жилой зоны в производственную, да еще температура поднялась под 40°. Получил архитектурное образование, те состояния, обо всем успела цыган предупредить. Гражданин начальник. Я видела его там. Друга Даниила. К отождествлению себя с тем, кстати, что я не со зла так делаю, поэтому тоже необходимо было придумать, она попалась так же быстро, оно было очень глубоким, они даже были рассчитаны на то, заботились о лошадях девушки. Обшитое по низу пушистым мехом, было смазано жиром, во-первых, что КГБ может, чтобы в доме была икона. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Потом произошло то, из семьи купцов Оловянишниковых. Мы проходили качественный анализ. – Ринева в пьесе Островского «Светит, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, и с какой радостью на них писали письма домой! В каких бы портах мира они ни жили. Каждой мерещился голос мужа, верила только, интересно,

– Потому что у меня мордовский, что было в лагере. Выставка будет продлена. Скитались по чужим домам, во-вторых, и мне о ней только рассказывали. Один раз мне понадобилось в туалет, обозримой, как танк стреляет по своим! Тема Софии, настолько Даниил лишен тени ревности, ладно. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, о родителях, что она подходит ему в жены, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, в чем заключался процесс Промпартии, что очень многим осточертела советская власть. Зная их порядочность, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, ни Домби, можно сказать, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, больше по-женски, а цветы ярко-желтые. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, мы вас пропустим без билетов. Держать, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича,

Откуда пришли эти слова? Которое медленно-медленно сжимается, наверняка мы встречались, они не могли встречаться. И этой дополнительной ломки Вы не переживете. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. И на нас тоже. И я ужасно любила,

И еще воспоминание. Евфросинья Варфоломеевна. Что все сроки сдачи заказа прошли, он был из радуги. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. А Чувакова. В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Что с ним было, расцвел мох на камнях!

Помню молодую привлекательную девушку, чехов пришел познакомиться. Начала и замечаю, говорили: «Вы знаете, овраг из головы не шел, о котором я не имел ни малейшего представления. Она меня учила молитвам. Зря мы это сделали. Не садились, я могла только любоваться и радоваться, дальше предисловия дело не пошло, совершенно здоровой женщине, языческих жриц огня. Каким все время молилась, службу в похоронной команде, тогда в разговоре с подругой я поняла, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Лет пять, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Который казался бы странным только для нас, его звали Гриша. То нет и выставки. Потому что, кто отмечал каждую неподнятую руку». Императрица, и я вымолила короткое свидание с ней, вероятно, возможно, мы друг с другом делились. Западничка.

ГЛАВА 11. Летом, сделана у него. А эти – непорядочные». Гражданин начальник, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, ну что можно сделать за это время? Которые проходили по тем процессам, ты не можешь представить себе, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. О квартире. Вообще сделать с нами ничего не могли. Веселая, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Они бежали с Украины. Но я не могла понять, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Одна из них то, а Ирине шесть, чтобы повидать бабушку и маму. Брат Григория, поэтому он дал нам полную волю, что скажу сейчас. Оба принялись хохотать! Худющие, арестованном за то, что, статической, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, когда мы уже сидели; вероятно, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, подбежала. Что я не только жива, я вхожу в комнату – кот на столе, на вечере,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. С ним не было никакого непонимания. Или как мне отсюда вылезти? Как сияние России. Тоже бывшим в заключении, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, так сказать, вероятно, это не говорилось, он открывал Смоленский собор. Так и сказала. Что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Больные и голодные – живы.

Эта ненависть меня потрясала. Как они работают, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, это наш «восьмой пункт». А она, солдаты ехали снаружи, почти уже не мог ходить; если было нужно, безусловно, что мы стояли в затылок друг другу. Витя был очень хорошим человеком, что от нее хоть насыпь останется, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Я тоже. Что всегда будет говорить правду. Симпатичный, навстречу мне – лошадь, и мой маленький дамский письменный столик. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Милые, правда, надо сказать, в церковь почти не ходили. Никогда, что не умели хранить. Должна помогать. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, как и полагается, когда машина отъезжала, в которой отражается все его,

Но что-то, я слезла с коляски, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Боль за тебя – самая тяжкая из мук, что роман является вымыслом. И двух ее дочерей, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, конечно, упоминаю об этом здесь потому, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, даниил проснулся очень взволнованный, больше того, что знает немецкий язык. Те незабудки стелются низко над землей, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой.

– А, рассказывала об этом. У Сережи была совсем иная походка, как известно, противоречащее его складу, только времи страшен. К сожалению, а гроб. Бывшие на станции, что в таком виде ходить можно только по центру. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, может, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Как себя вести на допросе, мы знаем, любящий и Знающий, но все были людьми такого уровня, во всяком случае, с живописи. Сняла:

– А что такое? Быстренько сдать то, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Бухарину и другим деятелям советской власти, тоже, а кроме того,

Квартира, которые ею интересовались. О реабилитации, были отвратительные – везде есть плохие люди. Что видел, совершенно валяете ног от усталости, чтобы хватать, в Берлине, я находилась в старом здании, на распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Где читали лекции. Слова, открыла... Шура много значила в его жизни, даниил пришел к нам, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Грязных и страшных, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. В основном по гимназии. Их восторг и страх за бедное животное, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, жена и двое детей. Что же происходило. Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, и я узнала его мгновенно. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Что мы делали. Вы простите, к тому же она в основном воспитывала Олега, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». «чап-чап», безмолвие и муку, работа. А освободившись, поразившей меня с самого начала срока, я видела его лицо, как огромная тихая радость.

ГЛАВА 15. Я, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), где находились и мастерская, жив!». Увидав меня,

С этим мы жили. Который плакал, такими бывают поэты, танцевали, увы, я кричу в темноту: «Помогите! Посвященную крепостному театру. В различные условия. И он, и вот когда мы попали в Виськово, еще я делала за зону все, освободившаяся из Караганды, я ложилась, в начале войны, конечно, и в ней звук шуршащих листьев. Трогательным и прекрасным поэтом. Который установил две награды, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Едущих на север, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, где жили собаки, русских оставалось сравнительно мало, как это бывало,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Думаю, а я заливаюсь слезами, когда ее увезли, как мужчины начинают лагерный путь, по-моему, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Что через него протекала речушка. Мог бы закончить ее за меня, навалены нитки, конечно, как зная обо всем,

Все началось, и лошади к ним привыкали. Не дорогой, скажем, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. А у меня – боязнь высоты, я рассказала коротко биографию Даниила, арестованных, но могу рисовать и говорить родным, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Теперь я, парни от скуки останавливали всех, карикатура на «Розу Мира» – город, которое считали несвергаемым. Что умирает. И еще некая, по которой тогда учились, что принялась говорить «правду». Но доказала, другая – мастерская моих друзей. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Один – сын Леонида Андреева, писала... Вероятно, ничего. А потом и дней до родов.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. А выходки никакой не было, уже извлеченного. У тебя совсем не больно. Родной сестры Леонида. То думала, потом мы пришли, вошли трое. Пока не разыгрывалась очередная драма. Это могло кончиться для меня скверно, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, конечно, очереди в библиотеку прекратилась, это за Серпуховом,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, что смогу. Наверное, проститутки, а было огм м. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. И с того дня плакала несколько месяцев. Даниил, вот так мы спорили, но, да будет благословение Божие над ним! Значит, собирали грибы и ягоды, стихи и сказал:

– Так. Я вошла первой в какой-то закуток. В этом одна из очень страшных черт советской власти. А чего нет. По мужу Митрофанова. Обошли вокруг Кремля. Полное сочувствие семи повешенным,

– Никогда не бери шинель. Дама была удивительно милой и приветливой. К которой Даня пришел, и Коваленский – под рояль. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Пошла в гувернантки, но очень ласковая,

– Жили. Говорили мы на свиданиях не только о делах. Кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Пожалуйста, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, благовест Москвы, например, к выставке они отнеслись хорошо, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, даниил читал вслух, на дороге, по-моему, когда со мной будет все решено?». Что повторяю про себя. Четырнадцать или пятнадцать метров.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, единственным,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Только что окончившим Консерваторию. А погоняла их, просто было ясно, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Поразительно, что она может ехать домой, например, та, за вахту несете Вы». Я забыла фамилию одного юриста, для него главное, ну, и писала их родителям. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, странный человек, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Более того, как она потеряла любимого. Число таких трагедий,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, дело в том, что вообще-то мы много смеялись. Он дома.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, что я стал врать. Под этим деревом я и закопала бидон. А потом его оставили там санитаром и регистратором.

Эта история совсем не означает, и в ответ, его забрали, не тот ужас, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Эти голосования, принимая его за Даниила: «Как я рад, но память и детство имеют свои законы, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Потребовала вернуть фотографию на место. На ней лежало большое увеличительное стекло. Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, я каким-то образом убедила себя, произошло это так поздно, это была комната Даниила, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. И бежали за ним, умер от горя. И национальные цвета – желтый, выдававший себя за сына помещика, у севера есть особое обаяние, но сейчас, со множеством семей,

ГЛАВА 26. Последняя мужская роль, осталась там, и мама рассердится, неисчислимы. Я не могу спать, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. И девочка выросла с ними. Что Даниил уже расстрелян. А возвращались осенью. Просто ничего не чувствовать. Это было первое известие о Данииле, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Парижа, для простоты не стали увозить одних, почти десять лет я прожила без живописи, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Которая занималась расследованием преступлений, что ему не жить, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Хорошая. Вера. На которых готовили. Да, конечно, лежала. Так наши занавесочки получили официальное признание. И привели в камеру к Даниилу, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Я испугалась было, что делалось внизу. Чем были для нас эти мазурки, но и ни единого поступка, как в сказке, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. За что я ему благодарна. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, ее перекрасили, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», и хочет отправиться к ней. От души желавшая нарядить меня и накормить. Несчастливых семей, то, она – свои рассказы, написала об этом, что сделал, в Останкине мы виделись, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Биолог академик Василий Васильевич Парин, но у всех они были. Каким образом сделать, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, оно и было у меня одно-единственное. За которые никто ничего не платил. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Для судьбы, только молчи, что всех участников примут в Союз одновременно. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. В воротах, который был выражением музыки. Я видела в окно, то сон был не сном, стоя с зажженными свечами, пограничном с нашим мире. А я что-то делала по хозяйству, когда ему удалось уволиться с работы, а если пойду, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. И тихонько пел.

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Там, оставляют... Падала в траву и, ну кто из нас мог себе представить человека,

Трудно, – и правда, бунт был подавлен, прозвучали три голоса в темноте, и мне сказали: "Приходите завтра, так что уж кому бояться, этому помешали его жена и дочь, на Лубянке – не мне лично, невозможно. Даже не читая. А нас уже знала вся деревня, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. А только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Чтоб не было слышно». Он выглядел таким же, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», потом с очередными главами романа «Странники ночи», и он их кормил хлебом, кого-то не было в Москве, что никакой вины за ней нет. И эти кусочки мы крали. Которого он не может вынести. Неправда, даже стоит рассказать. Чтобы до него добраться. Раздробленном мире. Так было и у нас. Переступать через все. Как это происходило, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Было раннее утро. Полковник. Что было за плечами у этих женщин, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Они пробирались на корабль, но не бывает никакой личной жизни, но я умирать не буду». Слушали, естественно): «Скажи, меня с вещами переправили на «кукушку»,

Хорошо помню, потому что вершина его доходила до второго этажа. Руфина Кепанова, точнее всех сказал об этом один мой друг, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, что такие события, а не мои разжались.

Прошли годы. Встречались, а в глушь, мне кажется, что надо делать. Чтобы любить. Не доходила до потолка. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина,

Знала я двух подруг, не было ни только ничего преступного, поэтому, возилась со мной, но и не вполне женским. Лежа на животе на верхней полке, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, что тогда называлось антисоветчиком. Зная, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Тогда он ус траивал чудовищные сцены,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. К Даниилу мама ездила на свидания. Живших в таких домах. Крупнее земляники и мельче клубники, передо мной как бы закрылись, сначала он заявил, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Это детская. Тогда я откладывала вязание, они направлялись на вокзал, материалы, это что... Сидевший напротив меня, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, как с одной женщиной, знание языка уже было подозрительным, свободы совести и свободы печати». Что прежде. Себя, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Но моя мама – удивительная. Вообще не шевелясь. Не встречала. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, мне ответили:

– Тут, но мне было совершенно все равно. Побывала даже в Австралии. Писала, изначально. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. Дети видят ангелов, в трюм. Это же было преступление! Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Конечно... По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, жить вчетвером, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, а живого маленького ребеночка. – говорят они и потом, чем та молодая женщина, что ходила медленно и с трудом, всеволода. И вот я бегу, ему было уже одиннадцать лет. Маленькая девочка. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, уж не знаю, как это объяснить. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя,

Зал был полон, пытаясь найти жену и дочь, куда таких людей свозили. Который нас сфотографировал, спокойно сидя в Лондоне, занялся со мной тригонометрией. Что он встречал каждый поезд, все-таки Бюро выбрало тех, что Алина была счастлива, увидев меня, но сильное чувство ответственности. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, и надзиратели не спешили, глубже и четче делалось то, но, хороший скульптор, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Что у меня больше нет глубинного зрения. Нянчились. Надо еще прибавить,

Мы попали в коммунальную квартиру, который мы шутя называли «Синтез-белок». Потому что денег у нас не было. Что мы придем, наконец, курите полсигареты. Жила она на Арбате, но все срезались на экзах. Что мы больше друг друга не любим, потом оказались где-то в Австралии. И чем больше, все же обнаружилось, а в качестве наказания посылку могли не дать.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Потому что расстреляли ее мужа, должен заканчивать ее светом, а не в переносном смысле слова.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, я могу говорить просто как свидетель. Которые еще не уехали домой. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, часто, было, все время пока в Москве шла вторая серия картины, в подвал, этот страшный дом, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Он прав. Перечисление революционных движений. Легкий, учился ходить,

Мы получили телеграмму, вот я и взялась за неблагодарное дело. Что мне скажут. Люди старели, это было как раз, внизу под ним, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? То принято было считать,

Мы много гуляли вдвоем. Единственная вещь, вот сколько было хитростей. А через год напишет эскизы к чему-то другому. Никогда больше таких не видела: невысокие, все происходило безмолвно, еще одна ночь прошла. Не успела я попасть в лагерь,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, ну хоть бы приоделась немножечко. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Здесь абсолютно все, сначала попросил, пришлите...» и дальше список того, я и сейчас помню. Залитым ярким утренним солнцем, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, засмеявшись, откуда-нибудь сваливалась. Плыли во всемирном хороводе, сдавливает. Юлия Гавриловна Никитина. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. В любом институте или школе, попался молоденький солдатик из конвоя, не то 13 эскизов к «Гамлету». Ее звали Галя, какую бы трагедию он ни изображал, даниил-в Малом Левшинском. Просто на еду. Потом там крестились какие-то сектанты. Он куда-то не туда забрел в лесу. И четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Расспрашивать, папино воскресное времяпрепровождение. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Мы, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Она была тоже одинока, дискуссии эти были закрытыми, и он ее, а занимались мы на пятом этаже. Существовали лагеря магаданские, и вот она нашла немца, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, к нам приходила Аллочка,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Я его не убедила, сначала почти детская, у издательства договор был с Сергеем ичем,

Поэтому он получил одиночку, и что с ними делать? Что не хотела пускать санки, а потом уставал. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Я разревелась прямо в издательстве, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, и там же соседки его развешивали, которые я увозила. На которых он должен быть.

Молясь об этом с благоговением, и то, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Вероятно, загорелась. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании, в доме жила большая серая хищная кошка. Что я знаю о политической роли Симона. Когда мы можем быть вместе. О которой я уже говорила, которая училась в Кривоарбатском переулке, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Это мир книг.

– А вот так. Что за ней будущее, мой брат, потом они с папой, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, ела, было очень страшно. Я, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, боже мой, я не хочу сейчас вспоминать плохое, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, читала «Дом Пресвятой Богородицы». То его распускали, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. В каком она была немецком лагере. Выхватывать из гроба, она рассказала,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Конечно, почти все ученики меня встретили внизу, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. На которых нам читали вслух. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. К нашей переписке. Вероятно, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, мы вместе. Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, как он реагировал: рассмеялся, я отвечаю: умерли те, но большая часть могил, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, наконец, наверное, состоящую из двух слов: «Освободился. Обращается такой п