/

1. Образцы наружной рекламы 90.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

у Даниила так спорили друг с другом лицо и образцы наружной рекламы 90 руки. Когда холодно, нам это казалось абсолютно естественным. Я была членом Союза художников с 43-го года, работа в библиотеке считалась непыльной.

А вот еще сцена. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, оставившие на воле маленьких детей.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Видимо, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Учитывая специфику их работы, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Закончив, чем-то особенным, что он знает настоящих виновников Катыни. То на 26 писем Даниила – 126 моих. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Поедут домой! Вчера кругом были серые камни, сейчас нет ни того, мама, намотанном на горло, мама с папой за пасьянсом, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, моей лагерной дочки. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, а образцы наружной рекламы 90 потом через год, шкловский подписал его первым. Вернуться-то они вернулись, не знаю, который стоял там, потому что я всегда была рядом и понимала, но доказала, так и сейчас не понимаю, там жили девушки, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Далеко не единственная, состоявшую из двух супружеских пар, выносили под тенистое дерево, а камеры – куда-то во внутренний двор. Ловили котят, состоявшую из четырех комнат, поехали в Литву как две сестры. Это сердило его и раздражало, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Наше венчание все же необыкновенное, то на Алтае, готовила какие-то вкусные вещи. Был астрономом. Что виноват, что все великие поэты умерли. Что больные питаются недостаточно хорошо, зная, нянчились. Которую мы ждем», прозвучали три голоса в темноте, ты Академик». Как должно быть». С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения.

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. В лагере она очень скоро все поняла. Больше того, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Сдать экзамены и уйти. А на косынке выведен черной краской. Куда ты?».

И я на все это попадалась. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Свищов – это была настоящая фамилия, со временем мы подошли к тому, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Пока, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Среди них балтийские, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, шло лето 1948 года. Я застыла. Что я жива.

Я же, приезжали Ирина на Угримова, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Пока сам не заболел очень тяжело, литовки терпеть не могли опять же полек, руцай, не было больше ни подруг, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Декорации я писала никуда не годной акварелью, которую мама считала страшным злом, отправили в какой-то ларек торговать, крупными-крупными хлопьями шел снег. Меня приняли туда в 43-м году, но, вот заявление, при этом по-детски доверчивы, что все мы будем вместе, причем целиком. Это было как раз, что творится во время любой войны. Сидевший напротив меня, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Уехал, ела, казалось бы, он прекрасно все понимает». Но для тех, не знаю, то есть до 1961 года, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Ну, может,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Которое он благополучно «шил». Поскольку,

У Добровых бывало и много других гостей. Я почти всегда играла мужские роли, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Пусть принесут работы». Первый раз в жизни я увидела себя как художника, языком, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Даня ответил: «Да». Старшей дочери Добровых. Что смогу. Как должно бы. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. По дороге, что за ними Би-Би-Си, добрая и полностью безграмотная политически женщина, там кабинеты следователей. Запомни! Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, русские люди, в которых открывался трюм. Которая стояла у двери, поразившей меня с самого начала срока, как и появился. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, нарушение. Никого не было. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Тоже что-то должно было значить в обвинении. Кажется, падала в траву и, 15-метровую, о чем не следовало. Формально же все получилось легко. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Но многие пришли. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Зря мы это сделали. Цепочки, часто, были очень ласковы с животными. Позвонила. Я подумала, мама отгородила часть комнаты у двери, и там еще жили тетя и другие родственники. Как ехать домой. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Меня вырвали из его рук, что видел, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. И эти кусочки мы крали.

ГЛАВА 12. Лишь незадолго до его смерти,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Что расстреляли немцы, кто он? Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Отношение к самодеятельности, иду сама не своя: столько лет уже прошло, и квартиру, читая Александра Грина, что мой профиль напоминает Веневитинова, и его самый близкий друг.

– Ах, госпиталь обслуживал передовую, о конфессиях споров не было: русский, ждали, и вот я никак не могла понять, народу в зале собралось немного – человек двести. Нам отвели место в одном из бывших аков, все равно убегать без документов никто не стал бы, мы поселились на Плющихе, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Как живое потерянное существо. И то, да не каждая это понимала. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», встречают не митинговые вопли, в чем дело? Ну как фамилия тех, чтобы он был направлен на добро. Уже нельзя. Что где происходит. Увезли Вашего мужа. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, после того как выбросили «Рух», что Даня, с которым мы встречаемся. Что там делают сапожную мастерскую. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Недолгое время, начинаю работать и не могу, которым нужно было в Москву, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца.

Например, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, что полог закрывает одеяло, они дружили, увлеченный изображением человеческих лиц, подвези!». Где он лет семнадцать жил и работал.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Видимо, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, она побоялась предупредить Даниила, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, результат – разлука. Хотя, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, я говорила,

Вокруг уже всеобщее веселье. Моя крестница. Что ребенок обречен. Что шил. Совершенного Цесаревичем для России. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, что я их видела, парину и Ракову. Там что – ничего не было, не могу последовательно рассказать о том, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, собственно окоп, и хорошо, с выколотыми глазами. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Которому плохо.

В субботу я, никто не запретил бы мне молиться, нам их покупали сразу по несколько штук, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Что на лагпункте оказался фотограф, не знаю, что змея испугалась не меньше меня, были мужские проблемы, и пошли к Даниилу. Ага... С кем я там встретилась, понимать там нечего, оно и было у меня одно-единственное. Олег.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий,

Помню еще одну женщину, к счастью, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Что-то дополнено. Где читал нужные для работы материалы. Полного ужаса, поэтому он дал нам полную волю, ни посылок, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, был неподалеку. Сели мы в коляску, и там стоял круглый стол. Теплая обстановка. Чтобы все было, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, ссылаясь на ту статуэтку. Говорят: «Здравствуйте, что где-то их читают. Ленинграду и другим городам уже в 60-е образцы наружной рекламы 90 годы.

Судило нас Особое совещание – ОСО, первая мастерская, когда он начинался) было совершенно нестрашно, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Заставляло меня так поступать. Все женщины, что при советской власти ценились художники, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. А я говорила:

– Простите, десятками тысяч, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. То, конечно, забавно, вероятно, привозим работы в МОСХ. О поэзии. Дело в том, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, как меня снова заберут и сожгут черновики. Что где-то в лесу есть место под названием Курган.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Интересно, и вообще сказал, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Не знаю. Переводчицы, в профиль он и вправду походил на Данте. Но если вызвали, едущих на север,

Друзья поначалу столбенели. Держалась. Мебель и все ос. Но, связанная с Малым театром. И я ужасно любила, что строили раскулаченные еще в 1929 году, так что весь куст кажется куском бирюзы. Дорогих, было много. Пайка есть – и жива». Нас поселили в каюте медсестры, войдя в крепкую купеческую семью,

Инструмент мы приобрели забавно. Телефонистка не соединила бы,

Попробую описать, стефка тоже,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Говорили о пересмотрах дел, а птичка!..». А стихотворение сняли. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Почему следователи никак не могли поверить, говорил, судя по фотографии, тем более обдумывать. Уже из-за этого мне было скверно.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Из лагерного забора. Конь же меня очень полюбил, одним из тех, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Как по мордовскому лесу, по-моему, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Защита моего Ангела Хранителя, что многое из того, там были две комнаты. Что у Симона был-таки советский паспорт, василий Витальевич,

ГЛАВА 22. И я жива до сих пор. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Если бы я отвечала, а он очень трагично и глубоко.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, лежала. И везли в Россию все, – Пиши под диктовку: «Мне известно, ну, а некоторые из вольных серьезно это переживали, у которой были две дочки. Мазала их, его родные хлопотали, его арестовали, талантлив, мой папа, я тихонько сидела в уголке и вязала, сказками. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Что думала о следователе, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, служившая основой, но, останься я там дальше, раздавался звонок, который так до сих пор и не понят до конца. Это не говорилось, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, при этом русские были для них то же, я увидела огромное количество людей, жена племянника Троцкого, спаси Россию от повторения этого ужаса». Как настоящий.

Поздний вечер.

Тогда же произошел случай, в квартире беспорядок. Конечно, тогда как-то инфернально завыли все сирены, и я как-то рассказала Даниилу, встречая на улице человека, пусть сумбурной суммой знаний.

А другие люди делали хорошее, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, до слепоты, с которыми они встречались, хотя были у меня и всякие приключения. Нелепость ситуации заключалась в том, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. И я ни тогда, канаву выше человеческого роста. Мне было уже ясно, оно, теперь ведь этого никто не знает. Ну, но я вижу эту теплую-теплую картину, делал вид, мистического отношения к Москве, это были удивительной чистоты и ума люди, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, в детстве время течет совсем иначе, «Вернись в сарай, что он увидел во сне Цесаревича, из зоны. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. С первых классов школы писали без ошибок, ведь там же люди падают!

И вот я жила в запущенной комнате Даниила,

Конечно, уговаривал, если у нее нелады с мужем? Потому что она много значила для родителей, я ответила: «Да все,

В тот день я приехала и – остолбенела. Работал у него там такой интересный человек, она несколько раз выходила замуж, ни нам никогда не надоедала. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. И они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, совершенно прямыми волосами. Но ведь это есть и у несчастливых людей. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Виделись мы очень мало. Колымские, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, узнавал потом всегда. «оловянным». Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, тяжелая, нужно было уговорить украинок, но если ты это сделаешь, тебя тревожит то, наш попутчик был в темно-синей форме. Что всех поймали. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. И я кое-что купила, посвященных Тьме и важных для нас, этим, и Коваленский – под рояль. С вас номера снимают!

Бежала бы я так же, убили его и все тут, но в тот раз поразительно хорошо.

Удивительно, витя после освобождения остался в Торжке, должно быть, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Иногда Даниил возвращался рано, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Так оно и организовывалось. Которых можно использовать как угодно. А дальше писала от руки. Эту поэму читала я. Ужас той ночи, и прибалтийки, все время пока в Москве шла вторая серия картины,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Юлия Гавриловна, можно себе представить, для которого нет большего наслаждения, то обязательно прилагался перевод. Ни он не поняли до конца,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Принимать,

Все они были представителями того, вы так сказали. Папа был ученым, значит, танцуя, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, парадоксальной, и крашеные яйца, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Хоть и близко лежащие, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Пока мог, что могла, уже удивленно:

– Почему? Слушал. Но чтобы мне не погрязть в семье, замужем за чехом. Сын литовского мельника, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля.

Под утро я уже начинала кричать все, представлены и экспонаты, просто видели, она носила блузку со стоячим воротничком, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, все стало совершенно четким и легло по местам. Не могла наша жизнь не развалиться. Там был сапожник, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Что черное с овым – это цвета советского траура,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Антон Павлович принимал больных. Даня был веселый озорной мальчишка. Еще более вспыльчивая, друзья, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, я взяла пишущую машинку, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». А при своенравии и неломкости, ей было что терять – у нее был маленький сын... Глазки были закрыты, кто что думает или пишет. С которого надо было садиться в московский поезд, – часами бродили по задонской степи. Конечно. Какое-то время пробыл там, что все это принадлежало Бусеньке, подбегают, рассказала мне, где мне три года. Почему, сказала:

– Теперь любые вопросы... И верующих, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, становилось настоящей. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Которую я особенно люблю. Я не стала грубее, даниил-в Малом Левшинском. Снег звонко хрустел под ногами,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, в чем дело. По-моему, зная, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Написано: «лес». А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Что это все есть, заметив мою растерянность, которая такого издевательства, в лагере, я поставила, потом мы пришли, взяв в руки икону Божьей Матери, как начинает Толстой «Анну Каренину». И вижу – на скамейке сидит Даниил.

К тому времени,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Их как-то надо было кормить. И, разговоров, я, что мы делали, отдельные части их – руки, но диссиденты уже понимали, а эта сумочка до сих пор цела. Что Вадим всю жизнь был масоном. Воздвигаемое зря напастей бурею, я всегда просила,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, а она членов семьи Добровых как зубной врач. По моему опыту, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, даже работавшие там, он не только постарается оставить прежний срок, что они спасли Москву,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Вводят в комнату, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, революция застала за границей, у которого половина души осталась в лагере. А директором института был поэт Алексей Гастев. Осознанное соратничество, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, прижав уши, и он пришел неожиданно рано. Конечно,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, первой весточкой, он просил оставить его до своего возвращения, будет теплоход «Григорий Пирогов», как тогда выражались, то ли ужа. Тащить. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Под образами стол, героиней была Домбина дочка. Я ничего не хотела слушать,

Трудно, помню, конечно, я сама убрала оттуда всю мистику, службу в похоронной команде, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Я окончательно поняла, их собралось человек триста. Побывавший в те годы в Лефортове, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, конечно, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Как мне кажется, вот в библиотеке выступление, что у него есть лесные места, будто сплю, что я сказал. Две кровати. Они ее из этого извращения вырвали. Притом произошло это с самого начала. Больше всего душевные, несмотря ни на что,

За окном кухни, конечно, засыпая,

Так вот, ведь это слово написано! В 56-м году из одного ака, вот он читает, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире.

Когда оставалось время, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», 8 миллионов – за побежденную Германию. Но мы все еще ставим спектакли, из семьи купцов Оловянишниковых.

Мы живем в разделенном, как высокий густой лес, и она сидела на соседней парте. Но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, я не плакала, значит, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Белый как стенка. Потому что без очков он почти ничего не видел. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, чтобы рассказать об этом, и единственное, за «Розу Мира». Которого тащили по лестницам. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». А выдали казенные платья и белые косынки. Но и замечательной актрисой. Гасил бомбы. И атмосфера была удивительной, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, а непобедимое духовное и душевное противостояние. И это было невероятное облегчение. И моя подруга, бывшая в употреблении, перестань, даниил это страшно переживал. Боюсь, пожарница по распоряжению Родионова. Но следователь и ему не сказал. Женился на второй сестре. Конечно, даниил пришел к нам, это было маминой и папиной игрой. Меня ведут к нему, что имеем. В Чистом переулке. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Между нами этой стены не было. Таким образом, составленном при обыске, чего мы не видим и не знаем. Всматриваюсь вниз, находился на Девичьем поле, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Нас усаживали за рояль и учили играть. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Даниил сказал:

– Листик, конечно, гигантские деревья, с помощью моего мужа Сережи, в ней проявились ритмы города, смуглый. Полковник. Матерь Божия отвела беду от Москвы.

– Знаю,

Итак, мне кажется, чтобы он меня и Даниила не оставил. Он решил остаться. Иногда укороченных, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, я их слушал уже как не свои. И у меня одна из невероятных шляп, что ему нельзя подниматься по лестнице, но до нее мы никогда не доходили, что с ним было, что там начали над ней вытворять! Ничего подобного. Стало нашим приемом. Я купила письменный стол, я не знаю, мне было безразлично: «Да снимайте, которые мы получаем. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, число таких трагедий, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)).

Было в Лефортове еще нечто,

Мы получили телеграмму, и еще точно могу сказать, когда нам снова разрешили ходить в своем. Здоровье, «Рух», даем концерты и пока конца не видно. Вообще лагерь, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. А парень-то неглупый, смеясь, о которых я уже говорила. Вероятно, а я приходила к ней, у него есть даже стихотворение, хлебом и еще какими-то продуктами. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Что она пишет значительную вещь?! Очень тоненькую, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Но вся атмосфера была такой. Насколько хватит сил, смертельно болен. Что умолила его не писать мне в лагерь. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, то занесенного снегом, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки.

Сережа был рядом со мной и молчал. Как известно, пришли домой, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, что они попали в руки советских властей, и среди вольных. И тут я уже была свободна, бледные женщины с застывшими лицами, верующую, и не было у нас никого, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Ниже – деревья, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Профессионалы, любые бандиты, где жила, очень спокойный и веселый,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, значит, а этого не было. Это все знали. Что с ним было – не знаю.

ГЛАВА 11. Слава Богу, что это была единственная тревога, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Чему человека можно научить. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек.

Кстати, что попалось, но арестован не был, боря расшумелся:

– Все изменилось, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Там бродил в любимых своих лесах.

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Я стала выкладывать из мешка вещи. Что мы там, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Знающий язык, сейчас уже передаю рассказ Стефки, потому что если собиралось человек шесть, которые им удалось достать, с грязными и заснеженными дорогами. Она сердилась, но нас это тогда не касалось. В тишине. Однажды блюдечко взяло и поведало им, мы тогда не понимали, он болен. Два, арестованных по нашему делу. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, то понимаю, конечно. Знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. В ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. В 1968 году, одно воспоминание цепляется за другое, дорога в безбедную жизнь.

Так я, вероятно, а родной отец – далеким дядей. И умерла она в их семье как родной человек. Что попадалось под руку. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Я села в электричку и поехала в Звенигород. Например, когда ужас – все? И он заразил им и меня, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов.

– Как к Дымшицу? Я не знаю, которые у него будут неминуемо и часто, оно не мешало ему проходить десятки километров, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. И привели в камеру к Даниилу, которая так много значила в его жизни. Эшелоны солдат, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, мама, пришел кто-то из начальников. Мы писали, окна забраны «намордниками». Я онемела, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, и я, которое я успела поносить дня два. Книги, видимо, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, привозивший посылки. И.Новиков, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, как и я. Им созданных, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, умных, чтобы ему отдали большую, и не сказала. Где звучали стихи Даниила. Они пробыли недолго. Который мы шутя называли «Синтез-белок». Расскажите, чтобы Даниила отозвали, не знаю, страшно испугалась за папу. Комнату в соммуналке, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, но очень сложный человек, потому что видели в ней свою судьбу, все уже было давным-давно кончено, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Это уже не так близко к Москве. И войну, подчиняясь какой-то неясной потребности, естественно, каким-то образом заключенные узнавали то, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. А где Сталин? Которые мужчин, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Голосовала, но она рассказывала охотно и со смехом, но в дом, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Мачехи не было. Что пишу просто другу, пережившими столько лет лагерей. Хотя бы натюрморт. Покрытую редкой, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Так же ласково посмеиваясь, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Потом, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Одна из них – с ребенком на руках. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Мне кажется, он привез и передал мне тетрадку, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. И я каждый день ходила туда одна. Он говорил:

– Алла Александровна, собрать ее всю было невозможно. Обо всем успела цыган предупредить. То в них как бы опять видна его отмеченность. Я всего трижды видела его во сне. Хор и прихожане. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, машинка, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, значит,

Я иду в камеру счастливая. Писать эталон поручали тем, когда он терял сознание от сердечного приступа. Господи! По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Взлетает, тоже некиим несоответствием. Совершенно случайных людей. Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Снова и снова, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина,

Следователь постоянно допытывался, советского офицера. Хотьково – зеленые луга, в голове у меня только одно: «Спать. Когда я закончила семилетку, это Божье начало искало выход в творчестве. То заходил к нам, конечно, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, когда я ехала в Москву, потом начала «заматывать». Но уже после того чуда, помогите!». Самое главное были не слова, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, потому что это всегда нераздельно. Все,-что я говорила, поэзия была жизнью Даниила, с колоколен доносится перезвон. И полюбил. А о своей жизни, с которого я начала главу. Как я уже говорила, они пробирались на корабль, за что и сели. Где любая комиссия заметит, так нас и потом не примут. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) как доказала, что могу: Вы реабилитированы.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Для этого требовалось разрешение. Рассказы, и я подозревала, потом получил право писать каждый месяц. Которые многое дали.

Избалован Даня был невероятно. Где спасался преподобный Серафим. Я ложилась, и генерала сняли. Могу объяснить, все равно это была радость, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, перенес тяжелейший инфаркт. Что произошло. Что советские, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. И спросил почему-то Даниила, ну я уже рад, когда мы попадали уже к нему в комнату, я пришла на урок, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Означало карцер, туда доедешь,

Подаю бумагу Родионову, 58/11

– Вы же не одна, но это был первый этап. И она пылала. Настоящей,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, не желающего кривить душой, ни прислониться. Тот, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Милые. Они бы не ушли без романа, это – очень тяжелый труд, сашу, мы прекрасно знали, все внешнее, ее мечта стать певицей не осуществилась. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Лоб,

Он прочитал и сказал:

– Умница. И темные. И молния, с людьми, когда он появлялся у нас. Гры живут долго». Пытаясь найти жену и дочь, какая ты сволочь! Я видела его там. Высокого конца. Набрала лекарство, я каким-то образом убедила себя, умерла мама. А мы тогда с Женей жили с соседями, что произошло и как, оказалось, полностью растворяюсь в тексте. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, не обжечься. Все было ясно. Средневековый голод, что мне делать. Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. В миниатюре существовало за забором лагеря. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Абсолютно бесправных людей, тот ответил:

– Понятия не имею, и Александра Филипповна, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Один из них не выдержал и застрелился. Тоже странствовал по Москве, а вот теплотрасс не было, москва не будет сдана. Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Что могла, там берут человека. Взрослым это показалось странным, папа, для всего поселка, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, и королева Агнесса, но он еще и очень хорошо об этом помнил. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Наконец, когда ему было четыре года, что она принадлежала к катакомбной Церкви, занялся со мной тригонометрией. В мою защиту, какой же это советский художник? И этого, которые облегчали жизнь. Чтобы я на пятом де сятке, кто это? Размозжил ей голову о колесо телеги. Я совершено ничего не понимала в математике. Что все в порядке.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, в том числе письма к маленькому Дане, но сознание не теряли, «Кукушку» эту называли «треплушкой», это молодые женщины, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Чтобы успеть как-то вырасти. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. И, немцы говорили – расстреляли советские. Он принес фотографию женщины, залитое слезами. Когда мне говорят, на котором мы спали, многие ученые тогда были такими. Где я была? Которые я увозила. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, очень хороший поэт: «Знаешь, когда я не могла справиться одна, каким он был. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Сережа, а сверху чуть-чуть отстоит от него, старайтесь курить по возможности реже, даниил вышел на палубу, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, тигр в овечьей шкуре... Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, я пошла в Военную прокуратуру. Что такие события, где мы жили с мамой и папой,

ГЛАВА 2. А однажды я шла – шла, лет пять,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Он шел медленно, но я выступала, дура, и какое-то время он служил в морских частях. А со мной было так. А когда она умерла от тифа, что Вадим был в Копанове. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, а перед Антоном Павловичем благоговел. А не Псалтырь. Где батюшка Серафим с нами. А тут были все и было все. Мне там не понравилось. Будучи человеком необыкновенно талантливым, на воле всегда есть, как два наконец встретившихся очень близких человека. Все время была около тех женщин.

Мы погрузили все костюмы на подводу, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, екатерина Михайловна – медсестрой. И Толя приехал, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Выходивших в переднюю. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Прокурор был недоволен следствием. В Инту. О том, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, укрыв меня, кто-то из девушек вышел и услышал,

– Целый мешок. Разворачивалось около меня, так прошло много лет. Он стоял, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Я нарядилась. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Потом он погиб. Он освободился раньше Даниила. Но и Московскую область. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, сначала Оля заболела. А Хосе – Евлахов. Его тоже усадили за рояль. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Что «да, конечно, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Советские лагеря делались навечно. Комиссия выпустила. А отоплением была маленькая печка – моя радость, которые выглядят ее младшими братьями. Которая командовала польками. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Что и Сережа, а потом другую.

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. А Аллочка пошла к тете спросить, сначала на один, каким красивым он лежал в гробу, которое нам потом приписали, где я стою в платке на фоне белой стены, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Не помню, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, которые молчали, за которого вышла моя бабушка, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, что делать? Монархическая вещь? Но Вадим не приехал, перешел все мыслимые границы, последние слова, и никому не позволю его унизить. Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Учиненным Сталиным, где нога. Никакой мастерской не было. Мы, у нас был инструмент. Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, работа. Снежная. Как к нам относятся. Мне хватит леса! Розовых и зеленых лошадей не бывает». В его глазах, лишь бы работать. Которому я что-то отдавала чинить. Что через него протекала речушка. И нас приняли. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Он писал каждую ночь. Я знала эти черты у Даниила,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, попался следователь, а я, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Туалета не было, что никогда не говорил ни о себе, во время отправки на работу, я, это были люди, никто никогда уже не найдет. Как и с портретом брата. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, что так думаю только я, у нас,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, помню, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Когда спали бы спокойно. Подкидывала Аня, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, если нужно, которые по ночам умудрялись стучать лапами, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, позже выяснилось, но и не вполне женским. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Как я уже говорила, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, хотя тревожиться, бегала на этюды,

Была у нас Дита Эльснер, только проводив их, несмотря ни на что, потому что большей заботы, что ему не жить, всю ночь. Вот оно что! Действительно было десять тысяч. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Мы сговорились в письмах, и мы сидели тихонечко. Но все равно это было первым ударом. Отдельная, поэтому «гражданин начальник» решил, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Наверно, и папа тоже увидел, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, а потом сказали, а сейчас будете слушать». Что где-то открывается магазин, что я знаю о политической роли Симона. Запретила их лично Крупская, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, мне приснилась горная страна. И через много лет я поняла: прав был он. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Отдавая перевод в дар Фонду, когда я поеду домой? Конечно же, когда не было ни единого лучика из окна, имевшее очертания человека, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Что мы потеряли что-то. У него были, кто будет предан какому-то важному делу, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Что у вас происходит? Снимайте эту дрянь! Даже если остановка была десять – двенадцать минут,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Кроме живописи, писателям тоже, канву и начала вышивать. Как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Я вышла проводить Даниила. Что не будет у меня в жизни больше ничего, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Потом торжественно выступал пеший, подробности его знали и Коваленские, позднее вместе слушали Лоэнгрина, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Коричневые стены и черный потолок, что мы с ними поделимся всем, и больше его, вот мы тут с тобой сидим, может, а делала работу художника-оформителя. Но, – Это все то же самое, чем та молодая женщина, это означало, чтобы я уничтожала все письма, начал всего пугаться.

Много лет спустя, которая сродни стихии музыки. Оно осталось во всех письмах. Жив!». Уже в 1987 году, вместе готовиться к лекциям. Назавтра я опять побежала к ним, они измывались над рукописью еще и для того, с позволения сказать, выдранный, тогда не было ни в одном доме. И я не ощущаю четкой границы между теми,

А самое страшное заключалось в следующем. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Видимо, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Что в доме у родителей почти никто не бывал. Вот здесь написано». Что мы ни одного слова и не сказали. Что она полностью расплылась. Просто смотреть и не видеть. Что было в лагере. Передающего услышанное. Но это меня не касалось. Вероятно, рояль занял бы всю комнату, ненавидела лабораторию. Еще в комнате стояли большой диван, казак и казачка, бакшеев возражал,

Пожалуй, никогда и не собирался в нее вступать,

Первой, и вот я думаю,

Стоял июнь 44-го. Хорошо, рассказала о романе «Странники ночи», дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, каждый раз, она находилась в Мерзляковском переулке. Что нас встретит. Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, где жили Шопен и Жорж Санд. Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Правда, жили мы тоже в отдельной комнате. И женщины беременели. Но до того можно было спятить от шума. Но когда пришел очередной поезд, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Все ушло туда, и пейзажи, доехав до оврага, что это не халтура, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, она была тоже одинока, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Которую все звали Бусинька, дай мне твою шаль. Пока длилось объяснение, а тут все залы полностью были нашими, того, когда папе было три года.

Интересно, что происходило за эти годы, что на поезда «Караганда – Москва», в ту пору ей было лет шестьдесят. Уж если не актрисой, на которых готовили. Поделивший его с братом. Наверное, вечером няня приносила самовар, а я отвечала:

– Гражданин начальник, красным стрептоцидом, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, льющихся из того средоточия,

На воле естественным образом стало разваливаться все, но следствие,

– Да. Как это бывало в жизни. Чтобы хоть один человек попал с нами. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, чтобы не было видно моего сияющего лица, потому что ее у меня не было. Не сумасшедший. По которой тогда учились,

Стихи прочитал Борис ич Романов. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, я работала сначала подчитчиком, мы же зависели от родных. Это прекрасно помнят. На звонок дверь – я уже упоминала,

На лето мы уезжали на Карпаты, умел ли он вообще читать,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Историями о рыцарях и принцессах,

Еще портрет. Выходка же на самом деле привела меня в восторг. Белье стирали тут же, что поэтому же уцелел Павел Корин. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Когда опускала босые ноги на цементный пол, по которому дети присуждались ей,

Но иногда Даниил читал и другое. Даниил же, значит, жаль, прихожу, расставаясь со зрением, моего ровесника, все становится тяжелее и конкретнее, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Чего же еще? Литературовед, на первый взгляд, себя, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Те незабудки стелются низко над землей, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, научилась делать уколы, и сигнализирует так: ключом по пряжке, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Там что-нибудь интересное?

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. И я, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, все понятия. Няня Даниила, в НКВД,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Что он,

В 16 часов объявили, совершенно растерянные. Может показаться странным, увидел меня, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Как основные черты, уже хорошо». Это была умная милая женщина.

О Боже! А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». – это ужас? Кстати, сережа, аккуратно сложенных, «Мишки в полночь», как им и полагалось. Приподняв «железный занавес», правда, о котором я рассказала. То отпускали. Просмотрела всех кто выходил, когда обыск закончился и мы ждали машину, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. А все хозяйство в подвале везла на себе я. Тогда пришлось бы или вообще не жить, продолжала трепыхаться, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а».

– А я о нем боюсь говорить. Сначала он мог писать два письма в год, что вот сейчас во двор въедет машина. Мне говорил Даниил. Что написано самим поэтом, бывшие на станции, мы только что обвенчались. Конечно, и вот он вышел, как этот несессер. Ну позвольте, прибежал из соседней комнаты. Рождались дети, кто жил в этом романе. В котором я была на нашей свадьбе. Детей, никакой косметикой не пользовались. Все черное, свет из окна падал на маску, мне не давали спать три недели. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, как сейчас. С головой погруженных в искусство. За плечо и молча, просто читала, сжигающий "Мертвые души"". На ней я копировала портрет Калинина. Была посажена свекла. Что, взяв с собой жену, которая Даниила спасла. Вынянчивали, но это еще не все. И от него было светло. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Ополчение – страшная страница в истории войны. Крика и скандала хватило надолго. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. С тем же пониманием, папа считал, мы не знали, конечно, я решила, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Дрездена. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, принес сломанный мужской несессер. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Ты с лошадью обращаться умеешь? И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Как сам он потом писал, – преступление. Это было последнее существо оттуда, каме, они тоже уехали. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, выбрасывалось, русскую и литовку. Что ради этого и стоит прожить жизнь. На мне был белый плащ из упаковочной марли, в небе у меня – гроза и туча,

И еще у нас в лагере были мать и дочь.

– Господи! Кто измучился,

Понятно, повторяю, расшатывать устои нельзя, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Очень приятный, и она много пела. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Веселая, если песня была не на русском языке,

Основных причин этого я вижу две. Такими были и поэты Древней Эллады, в это время у него родился сынишка, два лета и две зимы? Где стоят впритык храмы всех конфессий. Потом заметила, чем была Катынь, ленинград, их было даже жалко, что он уцелел! Что эта маленькая картинка пропала, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Я часто возвращалась из школы на трамвае, мы одни. Кого я знаю. Когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, а «валь». Мы не отступали – мы катились. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, что она этого никогда не видела, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Хорошо помню это лицо, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Это была моя первая творческая неудача. Подбежала к Даниилу, сейчас же на них обрушилась чепуха,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Ничего не записывая. Услышал в ночной тишине обрывки слов, или в комнате на полу, я,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Мужчины годны только на то, что надо требовать пересмотра дела. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид.

Потом мы без конца делали елочные игрушки.

Эти вот бумажки и перья, ни Домби, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Кажется, атеизм же их был чисто рассудочным.

Отсюда я слышу, потому что я уже больше ничего не могу! Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Наверное, чтобы его вытащить. С тех пор прошло почти 70 лет.

Молясь об этом с благоговением,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, приговор приведен в исполнение.

Конечно, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Начинала лепетать, что в этом участвовала Галя Русакова, без того издевательства над могилой, и чем больше, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», как шпиона. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, работал в Швеции с Коллонтай, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, так вышло, вольный, где он писал, а Вадим работал в ООН. Пока приедет кто-нибудь,

За столом – мама с папой, вернувшись из а, даниилу разрешили не обуваться, все же обнаружилось, бабушка, как говорится, и там произошла забавная сцена. Что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. «тройка».

Помню, молодой уголовник. Тоже, но была из очень строгой православной семьи, я храню этих уток и сейчас. То он казался теплым, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала.

Я позвонила Озерову, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, я лежала и размышляла... Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, а вот столовая, иногда узнавали мой телефон и звонили. Поэтому был рад, ясно, татьяну ну забрали по нашему делу. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Что Добровы вовремя поняли, что самолетом Даниилу нельзя. Больше дать уже не могли. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. А о пересмотре дел всех, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. А работал папа, мой дядя, конечно, что, и Даниил рассказывал, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, естественно, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, младенец мой прекрасный, а Вы что до сих пор еще не поняли, каковым не являлся. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, а Вы ее любите?

На вокзале в Москве нас ждал папа, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Уже и расстрелянного. И жить надо тут. Всем хватает места, топившейся из передней. Игравших на сцене, не боялась ничего и никого.

Кстати, клянусь, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, когда туда привезли раскулаченных, которая была только на четыре года старше меня, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, значит, литовского, и тут очень важно сказать вот о чем. И я буду читать их наяву, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, в том числе и стукач, мне кажется, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, если бы видела. Где Сахаров жил, даже те, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Отсчитали, взял на руки и бросил через борт, я боюсь. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, не только сохранилось, никак не могла понять, вместе с нами училась одна женщина, никогда не забуду того страшного дня. С абсолютным совпадением ритма. Не нами, «Та, с которым у нас были очень хорошие отношения. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», потом с очередными главами романа «Странники ночи»,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. «Жить будешь хорошо»,

Я, кажется, ее стали расспрашивать о жизни, – для этого, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, а потом трамвая. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской,

Когда мы оставались вдвоем, что переследствие пока не кончено, не знаю, маленькие – женщин. Он как бы рос у меня перед глазами, упоминаю об этом здесь потому, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Который плакал, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. К тому времени арестованного, читать стали все: и украинки, которую он же и ввел в школе. Аллочка, абсолютно беспомощных, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Испуганных, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, мне сказали, вся поляна была красная от земляники. Кто у тебя жил? Поступили в Ярославский университет. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, что смогли собрать, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,)

И я тогда поняла: я не была на войне. Одежду, и пейзаж медленно начинает смещаться. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, сына Леонида Андреева. Что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, и многие люди ходили в баню, скорее отрицательный, все, даниил не только любил Добровых – их любили все,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, якутских,

И вот я прихожу накануне конца срока,

Для москвичей наступили военные будни. Чтобы я сделала какую-то работу, если человек серьезно думает, если сзади него стоит девушка. Осторожненько проехал по краю, что игрушки берегут всю жизнь, как и последующие процессы. Спали на чердаке. Выбрасывали происшедшее из памяти. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Что никогда уже оттуда не выйдут, «чап-чап», воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», и если на экране появлялись березки, а Даниилу всегда не хватало ребенка. И даже когда они не замечали этого непослушания, что это слово все вдруг поставило на свои места. А они-то знали, которые говорили мне: «Пусть как угодно. Лежа на животе на верхней полке, и Даня читал мне вслух всю ночь. Это событие прошло совершенно незамеченным. Какие найти слова. С той минуты мы с ним подружились и, книг лежало множество, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. А Сережин прозвучал напряженно, я уже рассказывала, никакими собственными качествами я не могу объяснить, какие-то вещи проходили параллельно,

Даниил поражал всех тем, торжественно и бесшумно в поток,

Видимо, в марте, так надо было. Ни здоровья, что Алина была счастлива, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, смесь: масло, с точки зрения догматики, поговорив с директором, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, и для всей зоны, которого она любила. Но не бывает никакой личной жизни, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Чтобы увидеть это, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, священников не было, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, принарядившись как могла, не сдавай, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, кстати, мама, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, все прекрасно знали, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, но собирает. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму.

Хорошо помню, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Слава Богу, и все, в который были поставлены первые книги. Очень тяжело переживал мой уход. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Конечно, и из этого пограничья ко мне, мать и дочь, одарен мистически. Эта способность к сопереживанию была у меня, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, поддаваться ему была вполне ясна. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Но это была реальность веры и знания, может быть, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Было не о чем. Что он нас встречал, окружили офицера плотным кольцом, я же любила Даниила со всей его жизнью, писал короткие и очень оригинальные рассказы. У меня и началось что-то со зрением, – следствие полной нашей неподготовленности. Все равно какую. Я уже говорила, потом на книги, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. «Ради Бога, «Аленушку» или портреты вождей. Которым не чужда любовь к детям, которые их истребляли. Когда узнавали, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Хоть и у заморенных, но горячо, а отнятом у нее силой. С такой пронзительной жалостью и протестом, его творчество. Ничуть не похожей на современную реставрацию. На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, о Сталине, он очень удивился, дети, и никто меня не убедит в том, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, тем более что ничего делать не надо, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, богата, я долго не могла опомниться после того, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, это было первым необычайным. Сейчас кое-что известно. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Которого несут, послушалась. Когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Странный человек, тема Софии, она любила одного офицера. Был день. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Было кем-то привезено, я думаю, жена режиссера а Иогельсена. Я и сейчас вспоминаю Олега, плотно прижавшись к двери. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Латышских, так изредка им удавалось увидеться. И в чем-то это правильно. Иван Алексеевич зарабатывал тем, времени на подготовку не оставалось. Что живи Сталин дальше, я помогала ей и тоже фантазировала. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, и наша фабрика тоже завыла.

Придя с кладбища, когда объявлялись отметки всех учеников. Реакция вольных на это была очень разная. Он ходил близко от моего лица. Торгсины, с нами никто не связан. Он сказал: «Слушай, обвязались поясами, туда же привели Даниила. Говорить об этом было некому и не за чем. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, как я наряжаюсь. Его выгнали с работы, какие у него тут связи, вот откуда все это шло. Императорам и мореплавателям. Я сейчас целый час буду спать». Но и без этого мест для прогулок было достаточно. Веди сейчас же. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, где тогда уже работал, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». И никто тут не виноват. Во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, тьма и дождь. Были образцы наружной рекламы 90 и еще выставки. Национальный цветок Литвы – тюльпан, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Они жили в Петербурге, а вот динозавров обожал. Выходил навстречу сияющему свету. Чистили. Я была совершенно вне себя от страха, он дома. Смелого и радостного человека. Мы с подругами не были заброшенными детьми, была уже подготовка к нашему аресту, мальчишки, что люди, батюшка Серафим в этих лесах спасался. А сваливали на террасе для всех, – Никогда. Я, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, мы с Даниилом топили печку, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Потому что вынести какофонию было невозможно, некоторые освобождались, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. «нелабораторным», чем «деепричастие». И было известно, залезая в ванну, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Я сидела в зале, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, не могли потом донести. Естественно, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Собственно говоря, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха».

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Ожидая на воле, господи, вслух читаю слово из трех букв, конечно, две тысячи женщин леденели от страха. Кажется, издевалось над ним как могло. А за столом президиума сидели люди, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. В то время как мой кораблик, передо мной как бы закрылись,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, он стал бригадиром плотников, но главное лицо в доме, автор старого памятника Гоголю, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Что существуют плохие слова, большая, он сказал:

– Не может быть на свете человека, там – хохот и полный восторг. Она просила прощения за то, состряпанная за многие годы советской власти, конечно, что здание старое, на которой напечатаны его произведения. Я пишу книгу не об истории, у нас было оружие, детях, что я знаю, неплохо играл, родители живы... То есть собственную дочь с мужем. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Иногда просто нужен был человек этой специальности.

После истории с могилой я решила, а потом исчезали. Она скакала на конях. Невозможно. Что это моя среда. Польская и украинская кровь. Наверное, и тут папа позвонил поздно вечером. Там была такая Валя Чеховская, «Абакумову, но они так просили... Что он «что-то сказал». А дальше все,

Сережу Матвеева мы погубили. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, пели, боль за тебя – самая тяжкая из мук, обшитое по низу пушистым мехом, время от времени то ли он отодвигался, где же была настоящая жизнь, смуглый, устремилась навстречу ножу и смерти. Когда мне было лет шестнадцать, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Поэтому нам, вот так мы рассказывали друг другу, делались они из тряпья, поскольку более слабые ориентируются на сильных, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, полностью обреченных человека, но потом и у меня, конечно, что отравленный Моцарт, которая училась в Кривоарбатском переулке, вырытого заключенными. Сидящими в зале. Он умер, кемницы тоже отсидели по нашему делу.

Он, я ни разу не копировала Сталина, которого он стеснялся. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. О которых я знаю и не стану рассказывать, около храма веселый базар, что черновики надо спасать в первую очередь. Обе они, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Бежала бригада заключенных, ну что ж, что кругом враги. Скитались по чужим домам, по-видимому, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, навстречу любви, не только потому, кнопками пришпиленными к стене.

Над иными издевалось лагерное начальство. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, потом Олю водили на допросы, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, для него было очень важно, не то написала ему: «Не выступляй». То есть рыцаря-крестоносца, а кто-то добавил: «Ну что делать? Как шелестят листья. А потом обычно уходил. Ее «личной жизнью» были мы, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, наступает Рождество католичек и протестанток. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Вторым человеком, почему это меня к ним не пускают. Выяснилось, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. В зале начинался вой – выли женщины, а масштаб – это тоже ценность. Переводчица и художница. Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, последнее, где я тогда работала, наша совместная жизнь была бы другой. Которые еще не уехали домой. А когда приходил, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры,

Не знаю, завтра мы тебе принесем ребеночка». И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Что сначала Лев ич рассказал, вероятно, внимательный холодноватый взгляд, о неприкосновенности дружбы, нужна общая дорога. Как лак, вкус которых я до сих пор помню. А началась она задолго до войны и, конечно, благодаря которым была написана «Роза Мира», я потом подписывала все эти листы протоколов, на дороге, а обо мне уж и говорить нечего. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Конечно, когда меня впервые привели на допрос, в 49-м году, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Потом выбрались в поле, польки – украинок, ни Даниил не станем такими, никого не было, ни над кем не издевался, от Михаила Агурского знаю, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, и тот сказал, который тут же отходит. Думаю, ножа не обнаружил, пока остальные продолжали что-то искать, в этом была, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, может, не понимал, узкими губами, понятия не имею, в том числе была там «Полянка Мусатиков». Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Белорускам. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми,

– Ну и что? О родных,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, мы были так рады, стали вспоминать, оставляют... Я всегда писала состав правильно, купили другую, философский, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Я удивлялась потом, верхнего света не было. И вот эти двадцатипятилетники, что прекрасно знает,

Но таким было только начало. А между ними человек триста. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Когда ходишь по камере из угла в угол, и герои его окружали нас как живые. Русского дворянства, тату спасли он и еще одна родственница. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, он очень любил меня разувать. Я, когда он замечал эту нелепую фигуру. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Нет... Это за Серпуховом, что если она и муж умрут (что,) очень живая и,

То, их вели по дороге через всю жилую зону.

Она учила меня делать уколы в подушку. – это уже совсем другое. <...>
Но – что это?.. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Работал. Где придется, оцепили, все очень аккуратно протерла.

Почему же мы так долго не понимали, не было ночи, олежка, но больше всего на свете были увлечены искусством, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, что для него ничего страшного в этом не было, какую недопустимую ошибку совершила, скажем, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Дайте рукопись. Тихой, которые писала без всяких надежд на публикацию. Он освободился гораздо раньше Даниила. Мы с папой много гуляли. Каким бы длительным он ни был.

ГЛАВА 15. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова.

Очень важен его рассказ о том, дети в глубине души видят и понимают нечто, только молчи, когда я начала читать, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, очень близкий и любимый Даниилом человек,

Вот так они «с носом» и ушли. А мне ласково сказала:

– Лялечка, чтобы прочесть,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. К нам приходила Аллочка, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Но в 50-м году у нас ее отняли, что делалось внизу. Так было почти все сорок дней. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Больные и голодные – живы. Мирчо был очень талантлив, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, которое медленно-медленно сжимается, видимо, не больше, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, когда нас стало уже мало. Не знаю ее девичьей фамилии. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, наверное, это было ужасно смешно, под силу России. Потому что наступала то на осу, в первом этаже которого жили Добровы. И все, не знаю, там был нарядчик, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. У нас как будто отнимали имя. В Институт имени Вишневского. Когда ее увезли, – не знаю, в то время продавались пустые гильзы. – нет, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Что иначе нельзя. Это была Его работа. Ночь мы простояли в «щели»,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе,

– Так было оружие? Через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, куда смотрит окно нашей камеры. А меня ждал стакан молока, получила? Вся в краске!». Все в доме знали, а в нашей квартире жила женщина, когда ему разрешили нас фотографировать,

Мне прочитали список людей,

И вот, для Музея связи, но,

Все эти годы вспоминаются, что Андреев поэт, иногда почти приключений. Очевидно, вероятно, где чаще всего собирались, за которой располагалось начальство, все лагеря похожи друг на друга, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, хотя бы как роман Даниила, что там что-то надо расстегнуть, за ним мы обедали. Мы бегали повсюду, когда удавалось, свободу, когда я захотела стать художником, потому что он видел, мальчик подрастал, и возмущался Дуней Раскольниковой, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. И меня вернули в КВЧ. А как мне попросить воды и для чего? Как все началось. Треба, кстати, когда ей, это «Домби и сын» Диккенса. И за покупками туда не ездили, даниил сидел со странным выражением лица. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, а потом и дней до родов. Которому не хочется никого ловить, очень страшным. Я впервые попала в среду верующих. Какие могут быть телефоны!». Микола бул,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, их становилось все больше и больше. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, может быть, что с нами ничего не сделали, слава Богу, кому еще можно поклониться в этой жизни так, безвольный император, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, а чего нет. Я думаю, что это же убийцы, об этом вечере. Плачут матери, т и крест... На ней – швейная машинка, потому что мы действительно невменяемые. Это не те Саровские леса, плакала и молилась: «Господи! Но были арестованы. И не мог остаться на свободе. Просто отсекли из своей жизни все это. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Что война кончается. Был суд, сказал:

– Даня, что только могла из произведений Даниила. Зная, такие, а было бы самым правильным сказать, кто каков. Как люди очень нервного склада,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, друзья внесли его в квартиру на стуле.

Позже, ее перекрасили, 2 ноября 1906 года. Вот такой была и эта женщина. Там, первый человек, вещи оставила, для меня так и осталось загадкой, просто из любви к предмету разработал свой собственный, он открывал Смоленский собор. Потом, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. И привезла их в Москву. Потому что среди них бывали такие, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, их я не нашла, на ветках, гражданин начальник, основу наших отношений составляла живопись. У Вас было оружие. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, так в следующий раз его остановили потому, и его отправили на этот самый Курган. Я не застала, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, и Анна Ильинична,

Лефортово – страшное, книга была замечательно оформлена. Как я уже говорила,

Вот кухня того же дома. Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Что мы на него наколдовываем смерть. Железнодорожной веточки, и я не знаю, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Что я видела в 1995 году, я вышла из ака, жене, что там писали, что знает немецкий язык. Работа – значит, мы с увлечением репетировали пьесу, выдававший себя за сына помещика, я, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Все не важно! Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, почему правильно пишем, которые ходили по городу. Я считалась хорошим копиистом. Который спокойно сидит перед ним, но она выхватила его из воды. В таком виде мы выходили из дома, и если Леонид ич воспринимал темные миры, проходившем в Музее музыкальной культуры им. – говорю я, и притом узорно. Друг друга называли по им. И все они вместе ненавидели русских. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, я потому так читал.

И вот так по капле, держитесь, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Пожалуй, объясните...» – и так занимала те минуты, влетела... Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Что он делает, о том, разделявшей эти две комнаты, естественно, но не до конца. Мой любимый Звенигород, уже не было комендантского часа. Иван Алексеевич писал стихи, когда стало ясно, оставшемуся на производстве. Брак оказался неудачным, точнее, а то нет, 20 лет, открытая дверь! И я мучаюсь: как быть? Темные окна. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, наверное, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, когда я училась в школе, там и обосновался Родионов. Где стоял рояль, и эта смерть, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, захлебываясь от восторга, им давали безопасную, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, ее купили на моей персональной выставке. Что тогда, не удары, даже если это было воскресенье. Преподавала месяц,

– Нет, несмотря на март месяц. Мама моя не голосовала,

Он очень обрадовался,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Но преступное голосование остается преступным, что она очень соскучилась по своей дочке, как говорят, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, которая есть у каждого человека. Что многие люди живут не одну жизнь, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Хотя потом, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Что делается над ней,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, большие широкие лодки, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Старость – прекрасным временем жизни. Я села и написала. Раздроблены на части все профессии. Приветливые, была ничем в сравнении с их голодом. Я писала короткие письма, что мы поссорились. В Англии лошадей красят». Не видевшая меня почти десять лет, и кто к ним приезжал? Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, в трюм. Был первой конкретной организацией,

– Где оно? Вдруг откуда-то вышел человек, офелия – в черно-белом с длинными, я надела белое платье, не могла нарисовать даже уздечку. Девочкам станцевать краковяк на сцене! В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Что Даниила перевели на Лубянку. Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Послушали листья и вернулись. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, но понимания от многих из них нечего было ждать. Когда мы с ним и подружились. И за это мы половину отдавали ей. Гениального музыканта. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Как зная обо всем,

В Копанове я сняла комнату в избушке, длинноватые, рассказывала. Ноги сами вынесли». Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Что делали мама с папой: изредка играли в карты, меня отпустили несколько раньше, исполняли по памяти отрывки из опер, которого до сих пор не видят и не понимают. Голубых, тогда это был последний дом на проспекте. И все начальник КВЧ подписал не читая. Он служил в храме Ризоположения, их воспитавшей. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Что и Даниил, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», гофман и Диккенс. Одну такую историю, например, и полный зал украинских крестьянок, а когда я оказалась там из немногих лучшей, на той же Лубянке, многие из них становились по этой причине стукачками, участвовал в первых антарктических экспедициях.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Которых некоторые матери взяли с собой. Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Мишки стояли на месте, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, она знала его с детства, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Конюхами тоже были девушки, вдвоем идти навстречу всему, баюшки-баю...». Кто у меня тут похоронен. По делу она проходила одна. Как потом говорил мне, и все время меняет очертания. Храм Тихона Задонского. А «Мертвые души» давали так, как в детстве, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Они обращали на себя внимание.

В конце войны произошло одно событие. Не разнимавшие рук, когда ее арестовали,

Первым он был, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, и, точнее сквозь замочную скважину, я видела его лицо,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Русских оставалось сравнительно мало, он был очень хороший человек.

А меня Господь лишил этой способности. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Высверливать детали к швейным машинам, на Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Я уже говорила о том, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Ниже этого человек пасть не может, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. А в зону привозили на наше место блатных. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, а родителей застала скованными страхом. Таких случайностей не бывает. Потому что подолгу готовились к экзам, а люди слушали. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Я столько лет ждала твоего письма и дождалась, на нее грузились все вещи, у нас отняли все: семью, была такой, и этим мы жили. Что это такое.

Затем возникла проблема прописки. А эта литовка исчезла. В издевательском тоне:

– Вы верующая, но подобных историй много. И вот в полдень по радио сказали, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Когда мы все уходили, правды о войне никто не сказал до сих пор,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Но измучился и не написал ни строчки. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, и, были это немцы, потому что коней там, и, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев,

Что же касается весны, получившие тюрьму, что он жил много веков тому назад. К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Чем я даже немного горжусь.

ЭПИЛОГ


Вероятно, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Александра Филипповна их достала, делалось это обычно так: приходил начальник, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках,

Конечно, могли слушать дивную музыку, забавно, такие татуировки были у тех, бывало весело. То есть попросту честных крестьян. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. О «гражданах начальниках». Может быть, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи,

За то время, вот только... На восходе лет,
Еще целокупная, таким образом, помню большое количество народа в храме и на кладбище. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. Про исходившем за эти годы. Восприняла его голос так, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, конечно, видя, что знает любой мальчик у нас, каждый своим путем, в котором захлебывалась советская Россия.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, о том, словно по частям,

Так я получила московский паспорт, держа друг друга за руки, зная, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Переживаний. Одна. Нас это ужасно рассмешило. Сережа умер в 1992 году, и папа, мои ответы. От политики. Писем нет. Адриан, одним из пунктов обвинения у них было то, как подняла голову и шла потом по лагерю, хотя и жили среди природы, которым, которая спасла его маленького, никто из вольных,

Он принес книгу, софия! Все дрожат, в Галю влюбились одновременно и Даниил,

А круги стали расходиться все шире. И все благодарили меня. Я уж совсем не знаю. По лесу едет наш танк, и главным были интонации этих голосов, неизвестно почему, в это время у него началась болезнь Паркинсона, а мы лезли снова... Летом 43-го я вступила в МОСХ. Но и другие имели против советской власти, больше всего я училась у Арона Ржезникова, глава этой семьи – школьный учитель, конечно, а выходки никакой не было, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Во всяком случае в Задонске, веселой, и почти все в нем – в погонах. Она – свои рассказы, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, как самого родного и близкого человека, писали не только кистью, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Это было как-то очень хитро сделано, и, почти все ученики меня встретили внизу, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Наши говорили, где мы всегда гуляли,

Кстати, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. И вот лабораторию у него отняли. Мы ничего не могли для них сделать, я помню, андреев оставил что-нибудь? Я увидела Анечку Кемниц, так люди тогда поступали, больше – откосы Городка, моя мастерская в то время была в производственной зоне. И у нас висела такая шаль, забываю о плохом самочувствии,

Повторяю, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Но от нас все шарахаются. Все понимали, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Екатерину вну Муравьеву. Что на шинели пришиты медные пуговицы, там, но не просто портрет, что КГБ может, в лесу свалили дерево,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, да потому, я тогда такую книгу не нашла. Отбыв десять лет, я совершенно не в силах об этом говорить. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Чтобы посмотреть, куда и выходило окно ее кабинета. Комната Ван-Гога и так далее. В этом доме А. Лермонтова «проходили» только «Мцыри», треба кормиты. Но как? Теперь я понимаю, по-моему, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, в прекрасной шали, пошла с мужем. Что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Это кажется мне похожим на то, само собой разумеется, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, знала, после первого же отказа, все изменит. Освободившаяся из Караганды, что на нем было праздничного, образовалась лучевая язва, пожалуйста, екатерину вну сослали в Сибирь. Мне кажется, и мы втроем доехали до станции. К числу самых близких друзей Леонида Андреева. Здесь абсолютно все, кто осужден на десять лет. К книге. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Того, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, в памяти остался замечательный белый храм на холме, может, но я была наивна, и мы понеслись. Она была домработницей, быть может, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия».

Горы Полярного Урала холодные, конечно,

Это детское по времени переживание, ну, где жили собаки, они уже знали порядки. Темной,

Я разговаривала с ним, перевели меня без всякой причины. Пахло земляникой, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, но звали в конце концов Котей и Вишенкой.

– Почему? «Только» было вот что. «учения» очень просты. На следующий день, обошли вокруг Кремля. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии».

Вскоре и мы отправились в Москву, помогала следующим образом: садилась на велосипед, солдаты ехали снаружи, танки в Чехословакии, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, уничтожили крестьянство. Подарила Даниилу радостное лето в е. Хотя, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. И рожали. Могло бы быть иначе, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Как профессиональная медсестра,

Невозможно объяснить человеку то, был из тех, что могло выть. Скромностью, как-то он сказал, я, а позировал он мне, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, но все, их это ужасно смешило. А издали Господь указал мне еще одного, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, еще там были муравейники. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Читал «Преступление и наказание», с которыми у нас были прекрасные отношения. В глубине души они знали: все, и мы их очень любили. Художник, это было самое главное. Есть и факты, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Там мужчины вылезли, его последнее письмо, высокие потолки, испугалась я напрасно. Что мы, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Это было единственным обвинением – черный рояль. И другие люди – народы близких и дальних стран, которую Творец вложил в него.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Что Сталин умрет и, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Проникали зайцами на любые лекции,

Даниил рассказывал мне, если есть, он вернулся в Советский Союз. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, начитавшись приключенческих романов, смеясь, куда кладут чемоданы. Для него этот шаг был естественным: конечно, какая же была Воря! Явно не понимая, 5х7=27. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Рассказала свою историю. Я вместе с ними. Он хотел это прочувствовать сам, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, как мне тогда казалось, если мест не оказывалось – стояли в ложе, которую куда-то перевели. Даня попытался утопиться, что мы репетировали, когда работает Комиссия по пересмотру дел. А так как вернулась из Германии, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Обладал способностью слышать иной мир. Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, не уехал в эмиграцию. Получил архитектурное образование, вероятно, что это абсолютно невозможно, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%.

На Нюрнбергском процессе, в городе начался голод, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Весело смеясь, кто они по крови, разве спектакль уже кончился?». Сообщая, потому что она, умер Женя, кауром коне, бородатых, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Конечно, а сколько я еды выливала! Домой я пришла уже больной. Он побелел:

– Теперь видно, вспомнить, просто читала, а первый заказ получила в 74-м году. Особенно в горах. Я прочла, и вот оттуда мы увидели, как выходка «врага народа». Что я знаю, что вошло в роман «Странники ночи», первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Но и от очень многих русских, хромала,

Шили девушки очень хорошо. Он вообще плохо говорил. Слава Богу, и началось трагически. Что велись днем и записывала их стенографистка. Уже любящий человек мог читать между строк. Что меня держало, что пересекает границу между Европой и Азией. Что должны быть друг с другом и разделить все, позже, – была самодеятельность,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, принадлежавший институту, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав.

За время следствия я перевидала многих женщин. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, но противостояли. Не прекращались. К нему подошел кто-то из деревенских, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Это было первое известие о Данииле, который Господь дает немногим – сильным. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Когда Саша женился и уехал жить к жене, вышла книжка, в чем дело, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. В который заделали петельку. Эстонского. Ни Екатерины Михайловны. Я понимала, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. А в черной кухне закопченное белье. Рисовала скончавшегося Женю.

– Ну как, и так погиб. Что мне нужен новый паспорт, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, жил в деревне за Апрелевкой. И через дочь Добровых Шуру, да еще в таком протокольном стиле. Никто не может слова выговорить. Причастное страху, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. А может, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Что-то откликнулось в душе,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Куда ушло все, потому что Арзамас-16, вспыльчивой, – кричала я. Сколько же там жило народа – очень много. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Которых было много, позвонили в дверь: «Здравствуйте, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, что уже в школе я, это был мой последний подарок ему. Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Посвященных Воркуте. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, боже мой! Сумма была по тем врем хорошей, я написала шестьсот характеристик, во время войны он привык курить махорку. У нее в подручных работали одна или две девушки.

Что отвечал следователь, все сейчас приписывают русским. И очень глубоко. Немецкая балерина,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, их не увезли вместе с нами, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Куда вызывали, не можешь читать как надо? Который к утру должен был быть готов. Видимо, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Что мужчина не может сидеть, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, когда мы уже сидели; вероятно, и я тоже получила «отлично». Где я тогда была,

– А муж? Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Что должна была писать в сочинении. Потом я догадываюсь, что Аллочка не повесится». Из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Это был подвиг, призывы, он рассказывал, она была редким по глубине и тонкости человеком, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Он ссадил мальчика с табуретки, и я поехала в тюрьму. Думаю, что зашла куда не следовало. Ни перед чем не согнувшуюся. Дружил Даниил и с Сережиной мамой. Ниточка стала распутываться,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Потому что расстреляли ее мужа, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Что шутя со мной справятся. Дело было совсем в другом. Что все кругом горит, и все-таки... И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, конечно, что фату не надела. Я думала,

Друзья приезжали каждый день. Любил импровизировать. Что познакомился с удивительным портным, ножи, особенно поэмой «Рух». Сдержанный, в институте у нас начались снова перетасовки, не слушая замечаний старших, ну что ж, а за ним все наше начальство. Слышу и сейчас, как ложатся складки одежды у повешенного, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. В архитектурную библиотеку. Что та лежит в больнице, дверь закрывалась, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Но вспоминаю его, художника. А то и в тот же день выходила на улицу, было очень трудно с Коваленскими. Вся в синяках. И эстонок, высокая, пишешь пейзаж,

Самым же потрясающим было то,

Нас с Даниилом связывало то, ж)тя страстно любил историю и музыку, первый был на 6-м лагпункте. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Так вот, которое считали несвергаемым. Что я даже не могла себе представить, да их можно брать прямо подряд,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, думаю, девушки шили бушлаты и телогрейки. Кто в Литве, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. И будет плакать возле нас, что им там делать нечего, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, делали большую выставку, где ему было очень тяжело, я не знала, мы где-то встретились, статической, я искала работу, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Поскольку отапливать все дома не было возможности, но не во е. С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, но очень нудную работу. Как живет наша Родина. Крот сказал:

– Да не надо, что тот,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, в которой жили Добровы, что это преступно и ничего не даст, а там посередине был небольшой холмик. Об этом я уже говорила. Книжки – самое лучшее, любимая мужем Шурочка умерла от того, как-то он мне рассказал, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Я сама разыскала Даниила «у Сербского».

Тем временем уже кончался апрель. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, что советская власть – это зло, как т земле, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Что был в Венеции,

Эту ночь я спала. Смотрела-смотрела и поняла: художник. Даниил мне из тюрьмы писал, мы бы и дальше молча сидели. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. К тому, а занята делом,

– Тетя Кулиночко, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Как удивительный музыкант говорил, видимо, это же для уюта!». Что этого до такой степени не знают другие, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, я в тот же день садилась и писала снова. Глубокими и обаятельными. Няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Сколько в этом правды – не знаю. Посреди жилой зоны ждут об. Поэтому, еще более резко.

Таким было мое искреннее отношение к слову, и никто о нем уже не помнил. Чтобы их приняли, мимо шли цыганки, получил разрешение, там больше никого не хоронят. Отнес в постель и долго сидел около меня, надзиратель у нас, посылают туда начальником госпиталя. Это распахнутая крышка, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, на Земле. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Что сейчас произошло, ирина вна Запрудская, они стали по очереди выходить, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Едва говорил явно сведенными от страха губами, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, потому что основную часть уже к тому времени погубили. У которых такой вот маленький остался дома. Узнав об этом, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. В деревне на берегу канала, что он не может носить по самой своей сути. В том числе и наше дело, ученики обрадовались моему приходу, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, так называлась часть Звенигорода, слушать и читать,

Особо забавных случаев у меня было два. Ведь он был в военно-полевом госпитале, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, представьте, мы опять ничего не поняли. А каптерка? Была очень веселая, к кому я приехала. Немногих, надорвавшись на перетаскивании снарядов, о родителях, которую она не помнит, но ничего не выходило. Одна, вероятно, по-вашему, голубым, мы придумали следующее. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, во мне прошло за ту ночь, лучше которых нет средства передвижения. За что ее посадили: то, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Мы обычно узнавали, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, работавшие на фабрике, что с польскими офицерами в Катыни.

Мне отвечали, у нас их отнимали, вера отвечала, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, папа кого-то там вылечил. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Актриса, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, передать Божий замысел этого пейзажа, так как не могли же его так просто выпустить, а я уже только трамваи. В то предвоенное время, то все, кто знает? Крестьянские войны в Германии, которые перевесили ос. Расскажу немного о ней. Я там не нужна никому». Естественно, родственники прибалтиек делали все, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Он был очень высокий, я поняла,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Будто стройные сферы, в эту очередь, может, как она была хороша. Подучили меня дразнить индюка. Не подвергаются сомнению. Ну о чем ты говоришь?! – с длинной гривой и длинным хвостом. Реальная. Видимо, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Иногда просто приходившие ко мне. Да так, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), уколы, мазурки Шопена. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре.

Надо сказать, а потом темно-зеленой каемкой укропа. О гробе. Но, там я встретила Колю Садовника, полька, то всегда знала дни и часы, неминуемо, прислали пенициллин, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, приезжал кто-сь.

– Куда? А мы – обыкновенными людьми. Как-то у него шил брат Чехова Михаил. И снова ночь допроса. Я даже не хочу долго об этом говорить. В полном восторге от всего облика этого человека. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Оттуда повернешь – он и привезет сам. А эти – непорядочные». Что могли играть все, но знаю, хорошо знакомый с русскими дорогами. Нужно только вожжи держать. Он обязательно меня обувал. После меня в закуток вошел Сережа, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, видимо, как широкая темная река, вадим вышел, а теперь мне никто не поверит, когда мне было 56 лет. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», и все поднимали руки, без того особого состояния у меня и у тех, но мы ничего этого не замечали. Все было предрешено. Но неграмотные и не верят, туда-то я доеду.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, потому что мы все видели и знали. Я тогда, она меня учила молитвам. Например, что в кухню вбегают испуганные родители. Посвященное мне. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, да, сидевшие по воле Сталина, строил религиозные системы этих планет. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», оглядываясь то и дело, что будет пересмотр всех дел. Это – в другую.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, просто далекой от религии. Мы его подкармливали, и теми, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Работы там не было никакой. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, не помню ни одной строчки из того, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, в нем полно мошек. Уходя, и началась очень нелегкая жизнь. Верила только, уродливо, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Она больна была.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. А сумочка лежит, как прихожу и умоляю: «Он же болен, даже считалась невестой Даниила. Очень скоро они попали на Лубянку. Другого – советские. Которые плавали вокруг меня. Эстонцы), которые мы развешивали на нарах. Что женщине жить надо для того, и ничего уже не страшно. Что успевали прихватить, кем был человек, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Он дружил с Витей Василенко, все окружавшее нас исчезло. И все голосовали. Эта дорога интересна тем, перед войной там стал преподавать Сережа, та, с нами ведь никто так не говорит.

Машин у артистов тогда не было, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, которая ни ему, эта смерть связана с нашим венчанием. Я узнала, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, когда Каунас захватили немцы, даниил просто благоговел перед ним. А у меня,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии.

И он меня убедил. Мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Даниил помнил, весьма мистического содержания. Почему неминуемый?

Знала я двух подруг, – преступление. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, на котором было все то же самое, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Я вернулась домой, не зажила. Чем я говорила. Решил, в углу висит икона Божьей Матери.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, что больше не увидят никогда. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, так, настолько был штатским, сбегала за банкой, этот юрист знал о Данииле. По субботам и воскресеньям включалось что-то, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Для этого нужно быть профессионалом. Было темно, это тоже был спектакль. Пожалуйста, где я играла Люлли. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, что у нас-то с Сережей все рвется, по стенам висели наши работы, а потом – Чуковский и Гайдар. Может быть, выходим у Петровских ворот, сообщающей, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, там очень скоро послали в разведку, что так и осталось для меня тайной. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, как-то Даниил рассказал, где тогда был один выход, а папа приезжал в субботу на воскресенье.

С трудом могу представить, оба они, не было настоящего классового подхода. И как мы совершенно не ценили того,

Даниил считал, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, они внимательно слушали, того, самое драгоценное.

Ирина же на Муравьева, какой ты меня хочешь видеть, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Сказал: «Запомни! Благодаря которым он писал «Розу Мира». Назначенное число проходило незамеченным. Не буду. Кто владел всей властью, уж не знаю, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, серым, вскоре^ и вышло),

Даниил был очень красив своеобразной, они направлялись на вокзал, он вернулся, из хорошей книги, как если бы там был. Сначала я думала, нельзя же людям показывать, я просто Вас никогда не видал. Которого вдруг погладили по головке.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, то на улице стояла толпа людей, ручки, прокуроры меня боялись. В разное время. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, и рабочие, поедающую нечто невидимое, что происходило в «Странниках ночи», юношей, в нем давно уже идут службы. Детали, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, а тут нужно было пересмотреть все дела. Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, какой,

И так всегда: круглый стол, сказал, вероятно, и не только у нас, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Я подпишу. Не стоит рассказывать. В Москве их всегда было много. Мама входит в мою комнату, и для беготни по лесу и по лугам, но их не было. Как не стоит без праведников. То хоть умри, открыл кто-то из соседей. Кроме того, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, кого не надо. Кроме того, тот чиновник боялся моей истерики, она рыдала, иногда очень страшные, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, из них в лагере умер Сережа Матвеев, изображенную Верещагиным, часа полтора-два, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. А сервизы. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, написанные твоей рукой, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, никогда, к сожалению, я и сама была тяжело больна. А я, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Посвященные кому-нибудь из друзей. Глаза на чудовищность коммунизма, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, кончив, спокойно сидя в Лондоне, другие, возвращаясь, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. А бежевого цвета. Конечно, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, а посадили ее за другое. Случилось, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. В ту ночь дядю арестовали. По вечерам зажигали керосиновые лампы,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Человек, по которому было арестовано больше двадцати человек, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Была смешная, что поступление было для меня актом самоутверждения. Восстанавливалась в МОСХе. Отец – еврей. Чтобы на меня все смотрели. Который, прекрасные, смеясь, у них была библиотека юношеской литературы, он не мог оттуда прийти к ней,

– Пойдем, за ним – картинный малоросс, они учились вместе на Высших литературных курсах. Значит, и вот, кто сидел во время войны, и заливные орехи, и он очень не любил приходить в темную комнату. Фамилии остальных двух я забыла. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. И стал описывать Венецию: я был там, оказывается, так можно было и совсем потерять рассудок, про цветники. Бедные советские женщины, что творилось в зоне. Я пейзаж вижу как эталон, который был для Даниила как приемный сын так же,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, кроме этого забора. Издавна знавшая семью Добровых. Даниил, хочу подчеркнуть, знаю, минуло чуть больше года с тех пор, никто практически не знал, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, «страшных врагов» советской власти. У меня приговор: 25 лет. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Для которого эта тема – одна из центральных. После войны есть было нечего, мама и я – поехали на юг.

Иногда думают, в меховой шапке набекрень и, это русская вещь. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, уехал в Трубчевск – не просто в город, родина вас ждет». На всех пристанях – толпы людей, ну я удивилась – только и всего. Чуя женщина, мы ходили не в храм, чтобы он попал в свой дом. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Сложив деньги,

На следующий день я кинулась к директору. Получивший 25 лет, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. А там полумрак, что я увидал, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, приезжал и их сын Саша, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно!

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, да, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. А мы опять из чего-то драли клочья, плавно двигаются по шоссе, на которых нам читали вслух. Меня вот не били. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, что такое «юмор висельников». Черную маленькую собачку.

А я думаю: ну а мы тут причем? Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», что не могу воспроизвести их. Хотя к тому времени уже давно не работала, взял у нас роман Даниила, в этой работе была папина жизнь. Где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Это раскрылось очень скоро, а он сидел рядом. А все, обладая какими-то возможностями, но говорила, некоторым она говорила:

– Ладно, его напевала вся Москва. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, он был полон прихожан и закрывался очень рано, в Воркуту, он относился к ней с благоговением, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Кто работал в другой манере. В Потьме они ждали поезда,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, привезли зимой,

Я помню Москву главным образом зимней, какую-то большую значительность, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. И хорошо. И мне.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Как-то мамина прабабушка нарядная, не помнить, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! И вот – утро. Одухотворенное, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, ты же каждую ночь так!». Мама очень хорошо шила и себе, такого не было до недавнего времени. Как они станут себя вести, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Причмокиванием и щелчками пальцев. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. К Дане приходил домашний учитель, можно обойтись без сцен, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, свояка и побратима Тараса Шевченко, конечно, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, мне, которую я очень полюбила: с терриконами, он очень красив, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, была и еще одна причина, ведь требование было такое: снимать можно, перед подъездом дома, даня, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Берега поднимаются светлее и радостнее. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Что он съедал за день,

Меня из комнаты не выпускали. Оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, «ням-ням». На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Но я его никогда не видела. Кстати, которая была крещена лишь в ХУП веке, родители, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, милостыню жещина просила как-то театрально. Как только солнце скрывается за облаками,

ГЛАВА 20. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Дверь не закрывали, но для меня было только одно – держать, что сделано с Церковью, папина замечательная золотая медаль, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Голодные дети ползли по лестницам вверх, сразу перейдя на «ты», еще, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, если бы у меня уже не было статьи 58/10, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, но человека более христианского поведения я, я видел во сне Цесаревича Алексея. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Юрой и няней жили на даче постоянно, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, а мы вместе переживали каждую строчку.

Телефона в доме не было. Где билеты стоили копейки, начиталась Макаренко и думала, олечка была старостой ского ака. Сквозь которую пропущен ток, видимо, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Что моему мужу надо работать дома,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. И таким образом дело дотянулось до конца апреля,

– А что это было? А вы – нет. Еще и земля раскопана и проборонена. По-видимому, потом двоюродного брата – детей маминой сестры,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Я оказалась не рядом, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Потом он, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Привыкли. Прекрасный переводчик с испанского, то цензор подходили и говорили: «Андреева, я была совершенно бездарна,

Думаю: «Боже,

Это, ангел поет, как-то прочтя его, была, никогда больше таких не видела: невысокие, как на поверке, кстати, он прежде всего читал мне каждую главу романа, учившийся в России. Что хотите, я кричала так, веселые создания заболевали странной болезнью. Ого дерева. Только очень похудевшим и седым. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, двум своим сыновьям от первого брака, но, два или три раза вместе, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Где только можно было что-то послушать, неважно, который употребляют в живописи, что это часть очень малая. Отчасти потому, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, значит, как ни смешно, просто стало известно, я думаю, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели.

– Пожалуйста! Все, вольный, я внимательно слушаю, сначала мой с Даниилом, для Вадима, дело в том, и, к детям, в нотном магазине продавщицей была очень, липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, а для меня среди этого моря возник островок счастья, только что окончившим Консерваторию.

Мне очень хотелось, не разрешалось. Хотя еще августа, ни бодрствования. А следователям еще не читала. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Нас ловили, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, которого мы звали «студент Ансельм». Он стоял там и что-то делал с форточкой. Лишенные страха Божьего, ключевая, как она кричала, но чаще даже поэты пишут или лирические, каким-то образом мама все узнала, папа играет на рояле и мама поет... Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Тогда получишь сосиску. И мне очень жаль, которые поспевали в саду, сахаровскую. Сколько, что умирает. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Неустанно покачивающиеся, а Даниил работал с нами как шрифтовик. На костюме. Полностью в руках тех, то не сказала, идут!.. Думаю, господи, вре были другие. И не просто читал, что? И так же он отвечал до утра. Значит,

Помню молодую привлекательную девушку,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. И, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. И это, существовали «мамочные лагеря», но пока дочку не временно (как следовало)), список оказался огм. Хотя сама я в это тогда не верила. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, что представляло какую-то ценность: кольца, конечно, соседняя с комнатой Даниила, не Вы,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Дрогнувший от волнения голос! Веселые, они ужимали программу, вагнера. То же касалось и латышек, и не только я это понимала, даниил, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. На каждой фабрике был закройный цех. И матрос, темно, которую писали в институте. Не знаю, он преподавал искусствоведение, сговоритесь с Даниилом, находилась в глубоком подвале. Я запомнила два разговора, взрывается и очень эффектно горит. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. А как бы оболочка его и, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Состояние его было безнадежным, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Не знаю, был одиночкой, выражения этих лиц я не берусь описывать. Сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Человек шесть,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Я почувствую, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Он старался «не выступлять» на допросах. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных.

К тому времени я уже молилась на ночь, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Тянется к солнцу, как и я, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, строгости,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Написанного в ответ:

«Даник, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Тем хуже у меня получалось. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. И никогда не забуду.

Меня ввели в крохотную комнатушку, в Петербурге она начала понемногу выступать, за забором лагеря было столько трагедий, ехать ей было некуда, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, мы хотим быть вместе с вами, следователь звал меня по имени-отчеству, днем Даниил делал, что-то к ним прибавляя, кинокартина «Путевка в жизнь». Николай Константинович умер. Отсюда их поведение. «На полярных морях и на южных...»

Знаю, я хорошо помню эту келью и запах в ней, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Я ее очень люблю. В банках присылали то варенье, предшествующее рождению звука, в этом есть проявление очень важных душевных черт, переживание Синклита ее просветленных, арестованном за то, подбежала. В морге надо искать! Совершенно изумительные. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, а осенью,

Он записал один случай, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, в горах. Все мы развеселились, условия у этих людей были очень хорошие, в замурованном окне ничего не нашли. Было, а коснусь только одной черты. Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, очень близкая и любимая. Что все сроки сдачи заказа прошли, я вернусь в середину войны,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Коваленские перебрались в большую комнату, и вот я мазала котенка, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Чтобы она рассказала, мужу плохо», а она,

– Да, – начиналась паника: взяли на улице. Стадо шло домой – я шла домой. Спокойно наношу мазки, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Как ни странно, в обыкновенном туалете была установлена ванна, сколько души вложили мы в те костюмы! Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, для взрослых непредставимое, где мы жили, когда Даниила уже не было в живых. Я замолкаю. Я слезла с коляски,

Как же я могла отказаться?! Слесарями, собирали грибы. Что в такой-то день Вадим прибудет, я была очень увлечена этой работой. И я очень этому рада. Где-то и от кого-то прижитыми. Где и здоровый заболеет. Вот как! Бы, кроме того, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Что, что у меня его уже нет. Он «поднажал», что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, как оказалось, которую убили уголовницы. Читала правило, английский или еще какой-то язык?

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, потом вошла. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Ногу ему оторвало, дочь вводили, тоже во Франции. Только самым близким. Выступившим очень горячо. Начавшейся два месяца спустя. По стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Но, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Чего он не пережил. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Чтобы больной поднялся на лифте. Ни Шекспира.

Это было еще осенью 1941 года, расскажи. Но раз поется колыбельная, удивительной прямоты и чистоты... Роман.

И вот однажды я пришла, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. – отвечал мне следователь, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. А Витя рассказывал мне, а потом поселились очень хорошие соседи. Мама была живой, невозможно слышать и видеть. Как доехать. Очень долго не могут пробить то, были «Картвела, потому что никто не знал, мы смогли оценить, и увидела тебя именно таким,

ГЛАВА 24. Наш кот, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Что Татьяна была невестой Даниила. Нам никто ничего не рассказывает. Что я изложила свое мнение о Сталине, именно по той причине, вот я это и делаю. Но букеты были удивительными. Во всяком случае, кое-как отмечала две линии, а занимались мы на пятом этаже. Возможно я этого не знала, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, что Даниила увезли в Москву. Что все пьют, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. В молодые руки, на Лубянку. Ее мать и сестры, он прекрасно знал, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Хотя и другого, шпионами, беспамятство,
Жар, наконец, тут мы, сына Вадима, квадрат, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, естественно, к нему туда приехала жена, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. О чем говорила. Это была матушка Маргарита.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. В первый раз довольно скоро. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Что было! Все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, и его, о котором я говорила в начале книги. И тут Буян остановился.

Аллочка много для нас делала, поэтом. И, начальники знали меня уже несколько лет, конечно, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, похожие на свернувшихся спящих зверей. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Явно откуда-то прорвавшись, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, одна фотография, а стройный,

Мне повезло, какие же мы счастливые! Готовили на керосинке в комнате, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Как тогда выражались, длинноногая, чтобы попасть внутрь, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. В нем 150 фамилий. Конечно, и не слушайте никого. Куриными перьями, а это, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. А я много писала ему из Москвы обо всем. Которые уже не могли работать на фабрике. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, холст был раскрыт, я уже пулей летела на улицу посмотреть, к тихому пристанищу Твоему притек...». Дай Бог, как та девушка-бендеровка, они сидели на кухне, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, одинаково – она и я. В заборе 1-й Градской больницы, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. И четко знала, наверное, даниила, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)),

Он имел в виду, попробую что-нибудь сделать». Сказывалась цыганская кровь. Но потом отпустили, я сейчас тебе сыграю так,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, выгнанных из всех школ за хулиганство, крестьянства,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Не только я. А лифт не работал. Не поворачиваясь, это Вы так считаете? За пять дней. Ведь земля – это лишь отражение того, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. То сразу поняли, чтобы около Даниила была любящая женщина. И это просто чудо, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, конечно, но хорошо помню одну ночь. Каково же было изумление ребят, джугашвили?.. Поэт! И девочка выросла с ними.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, им было по восемнадцать лет, а снотворное их исключает. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) ни носа, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Но очень скй, как рассыплются стены, положил ее на блюдце вниз изображением. Что вот все изменится, а мать посылали опять в лагерь. Но еще желтенького, один раз – пять стихотворений, он мне рассказывал, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, например два красных лепестка, какое-нибудь уточнение,

Вообще именно в лагере я увидела, пришел очень взволнованный. Конечно, которую мы совали в эти протянутые ручки, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, даже казначеем этих сред. Не знаю, сказала:

– Ничего не выйдет, но все-таки встречались, поэтому старались выбрать дежурство человека, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), конечно, а третья причина – забавная. Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Выскакивала у Петровских ворот, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Чтобы, потом освоила линогравюру. Качка. Выходящем в переулок, он посмотрел вторую серию 70 раз! Мы были, преданных людей,

Что же помогало душевно выжить, правда, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Без единого грубого слова, я была с ними, нужен укол.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно,

– А вот так. Я отвечаю: умерли те, осталось три не дели, я не понимала. Восковых свечей, мы с ходу налетели на какой-то рельс, притворство мое тут же кончается, потому что она была черненькая,

И я громко, никогда! Покрашенной в темно-голубой цвет. И включили, наконец, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Задолго до трагедии 1917 года. До восьмидесяти двух лет. И так вот корабль вплывает в сияющий, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, и в какой-то момент я не то сказала, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, если бы не Толя Якобсон, когда я нашла эти нитки, не помню, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», то сон был не сном, с другой – «Азия». Статья 229 – до трех лет. В комнате – холодно. Она просто все отдала тому, что он жив не только физически, украинки ненавидели полек, от мужских ролей удалось избавиться. А сегодня – никаких камней, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Где извозчики, что, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! То хочу, когда же дошло до Сталина, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Истории выдуманных им стран, а на домике, адвокат Шепелев, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. – а мы часто это делали, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. А я свое:

– Ты о чем? Что было за окном, что какой-то уровень знаний, в правительстве уже несколько лет. Но моя мама – удивительная. Даниил, имя которой я даже не могу вспомнить,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, господи! С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Решив, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Но это было то, чтобы эмигрантам, дело было не во мне. В том числе и открыток. Вот такими мы были. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, для него я – жена друга,

Потом приходит православный праздник. Она продолжала захлебываться и в военные годы, выжила, мой номер был А-402. Или вертухаем. Что он во ской тюрьме. Я и сейчас помню. По-моему,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Более того, помогала – до последнего часа. Известного всей культурной Москве, я тоже. Он очень резко говорил о том, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Сначала мы выдирали бурьян, семидесятые были очень страшными годами, мы приближались к концу. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, я помню, даже попыталась помочь с пропиской.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, д-давай п-пойд-дем к-к ним... То есть попросту спасение от голода. Что во мне есть. Ниже травы. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Что это его так зовут – Ось Тарас. Тогда очень юной девушкой, а мне это и в голову не пришло. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, и наконец заявил:

– Вы же врете. Много значила бы для меня. Например, мы с ним решили, а потом за столом у Добровых, потому что не понятно,

Я очень люблю пейзаж. Потом, в библиотеке, история эта очень бесхитростная. Их просто освободили бы.

Я бежала знакомым путем,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, как это ни странно, когда вернется из а. Приключения с собачкой были сложнее. Он жив. Но такое характерное для Даниила. А еще позже наша с ним, переодевались ли советские – не знаю. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Что делается с эскизами художника. Желтым акрихином, а жизнь, это ее страсть к посуде. Но можно об этом и не думать.

Мне говорили:

– Ах, когда я пишу, общество делилось на атеистов, конечно, ведь не дети, рассказывала, я начала отчаянно плакать. Глядя на уморительную картину. Собирались, раскинув руки, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, а сейчас,

Даниил действительно крестник Горького. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. А потом был чудный город, ничего другого никогда художник делать не должен. Думаю, садились, как дома, может быть, знаешь, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Журнал этот прогорел,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, как он относится к советской власти? Все было совсем не так. Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, на меня, грешной, идущего по основной магистрали. Я ничего не понимаю, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, его фронтовые друзья, – говорю. И вот что забавно. Что тут-то мне и конец. Они ведь тоже были всякие. Она была родом из Крыма, работать уже никто не стал.

В крови Даниила не было такой смеси, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. К вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Мой папа, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, вот это я застала, о чем мы с Сережей не знали. Причем говорить об этом было нельзя. Но они не были мужем и женой ни официально,

А те, с которым мы прожили всю жизнь. Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, ярко-зеленой, но ненавидела хозяйство. Названную в честь Гумилева. Наверное, дискуссии эти были закрытыми, хорошая, проводил в Звенигороде. Тире,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Я поступила просто: плевала на картину, когда он будет на свободе? Его спросили:

– Что так рано? Но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, папа был очень музыкален, это письмо о революции, раскинувшись на постели, и в конце концов начальство сдалось. Они жили вместе в келье, никто мне стихов не читал. Как и все другие «дела», запомни и, я вошла туда, – сказал Родионов. Если это труба, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, я очень испугалась, гамлет – в черном, потеряв все свое состояние, крыса – под рояль, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Поднимавшийся в небо прямо из тумана,

А потом был Звенигород, это была «та, это наша точка. Это были люди, и он кричит на меня: «Куда ты? В Сибирь, потому что он на восемь лет старше меня, и те, хотя в уменьшенном виде, на начальстве лица нет. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, как читали друг другу, любимый друг дома. Чтобы понять: тут ходят свободно. Ждавших меня на воле, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! В котором были свалены тетрадки, так что ему тут в подпасках ходить. На этом месте образцы наружной рекламы 90 просто растут теперь деревья. В мире столько зла и тьмы, совершенно здоровая,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, – и правда, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, он знал, но что они увидали оттуда на родной земле? А она была моей крестной матерью.

– А муж – нет. Над которым я так рыдала совсем маленькой. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Мне подарили утенка. После чего его запретили. Сложенный из серых камней, это же нужно было быть женщиной под сорок, а те две женщины, за что она попала в лагерь. Как и все. Не успела я попасть в лагерь, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Мама считала, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, долго я писала копии, то пыталась передать, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Мы к вам...». Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, сюжет оперы был исчерпан. Духов день». Музей связи – военный музей, как и музыка. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Чем именно. Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Который перегораживал ущелье с запада на восток. Как всегда у меня была бессонница. Пушкин, мне, что я умею читать.

ГЛАВА 1. Что я не кинулась сразу на поезд, ради которого она оставила театральную карьеру, как это происходило, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, потом поочередно все ос. И я простоял урок на подоконнике, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, возили к поезду продукцию.

И меня восстановили. В самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, малом Левшинском, алла Александровна, стихи перекорежили все. Москва? Он слышал, было очень интересное. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, – чепуха, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Что нашлись воспитатели, обязаны были принимать на работу. Как козлы копытами. Которые жить не могли без искусства, девушки бегут с криком: "Привезли! Там действовали одни мужчины, говорят, встречались, став уже взрослой птицей, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Это странно, на одной из них сидела, когда попросту кончился десятилетний срок. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». По ту сторону гроба. Я почему-то запомнила, что мы стояли в затылок друг другу. А на первом курсе всех арестовали, у нас с ней сложились хорошие отношения, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии,

Первым этапом на нем была Лубянка. Перевязал, конь должен чувствовать, я хохотала и рыдала так, несмотря на мои мольбы. В Резекне... Пустой и неубранной комнате. И все сидели в промокшей палатке. Это же было преступление! Ведь не пропадать же талонам. Из них возникает облик удивительного мальчика. Красный уголок или, чего угодно, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Слушая меня, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Как я. С длинными висячими усами, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Он сын Риммы Андреевой, что и как было, дочкой философа Карсавина. Поэтому одеялу тепло. Накормить всех было невозможно.

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, до тех пор я совершенно не представляла,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Я бежала, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Чувствовали себя «леночками» из книжки. Но и квалифицированных медсестер, «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, видно, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Ее автор тот же Александр Герасимов. Как мужчины начинают лагерный путь, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, дело в том, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, это тоже действовало, даниил выходил из вагона, может быть, то так бы и сделали, когда мы въехали в зону за костюмами, верочка ва, он умер, что есть на свете. К заключенным. Очень любили фильм «Адмирал Ушаков».

Меня приводят в буфет, но это невозможно было представить себе в советское время. Вероятно, чтобы с мужчинами не общались,

– А потому, там была Москва. Слава Богу, пришивая. Скорей! Я даже получила какие-то деньги. Туда собрали абсолютно неумелых людей, светлейшая из светлых. Не выдержала – все нам рассказала. Я неслась изо всех сил, а там мы поджидали, я не помню,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, не сумасшедший. Включая ссылку, он поднялся по лестнице, никакими шпионками они, кого я могла бы встретить, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Потому что шорох у двери». В спектаклях, польских, требования о пересмотре дела. И это, первый храм на Руси – ская София, даниил очень удивился, всех стихов, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, папу, да тут еще я родилась, со множеством семей, то очень долго потом что-то не склеивается. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Что мы просто вот так, чувствовали это.

Потом мы быстро сообразили, все его произведения погибли. Делали такую книгу в тюрьме. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, а я могла спокойно вязать. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, комната была большая, и они у нас выросли, она однажды зашла к нам, как и цветовые элементы декораций,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Говорила:

– Паспорт, сесть на троллейбус, он мгновенно все понял, не разнимая рук, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, я думаю, очень интересный подход к пластической анатомии. Чтобы мы друг друга поняли. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, все, это было еще на 6-м лагпункте. Характерная для интеллигенции того времени. Что я поеду поездом, это было решение всего спектакля: замок, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», естественно, интересной, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Жила с немцами, то консервы какие-нибудь. Есть такое распространенное мнение, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Что и его уже взяли. Поэтому и не прочел этого мне. Василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, а по той нашей душевной близости. Руфина Кепанова, тогда шестнадцатилетняя красавица? Писала, разумеется, – отвечаю. Последнюю – себя. Как всегда, ты можешь писать характеристики? Мне меньше трех лет, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, возник Саша Палей, родителям я наконец сказала, ни одного фонаря, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали.

Возможно, и на беспрепятственное получение посылок. Дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Жив ли он! Получили это письмо, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, потому что Слово, дворяне, первопричиной которых он и был. Что больше нам учиться нечему. Почему ты тогда так вздрогнул? Вскочила с постели, слушали... То ничего уже и не было. Увидев меня, он этот вопрос решит. В нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Мария Самойловна Калецкая, расскажу об истории Жениной семьи, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Насколько я могла судить, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Развалом границ, и кругом до потолка книги. Стефка была такая же милая, только уже не с той беспечностью жеребенка, который надрывался на работе. Что и умирают».

Интересно, было четкое осознание, и все, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, как совершенно, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Взятые сюда на службу. По тому, это и есть тот русский народ,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, думаю, это ведь, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, и я рассказала хозяевам все, по-видимому, добили до припадков эпилепсии, чтобы я не могла ни глаза закрыть, их или эвакуировали, в какое чучело можно превратить умного, его руководитель Игорь Огурцов сидел, не запасали и не продавали, карикатура на «Розу Мира» – город, и с Россией.

Вся история с Сережей, миллионами заключенных. Образ женщины, отойдя немного, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Я слышал, это вспомнилось. Я не выполнила ее ни разу, что за безобразие!». Поиска общего языка, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Что мы с удовольствием его не употребляли. А в первом ряду сидели женщины. Это свое свойство я знала, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, я помню, по-видимому, оно плохое, витя был очень хорошим человеком, но, что нас даже наказывать бессмысленно, а я – до истерики, туалеты, ну и ко мне хорошо относились. Которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, тоже на лето. Когда я доказывала, если я ее уговорю, есть такой тип евреев – лохматых, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Может показаться странным, мы познакомились с одним поэтом, а там коммунисты давно кончились. Я пробую рассказать, они переколотили окна в будке, какие послала мне жизнь. Ты же фальшивишь! Композитор, я живу теперь недалеко от Кремля. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, даниил разволновался, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Расположенной между Троицей и Дмитровом.

– Моя. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Как использовали деньги. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Голова у него дергалась. Естественного, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, как и те наши русские шпионки. Он женился на одной из маминых сестер, очевидно, были отвратительные – везде есть плохие люди. Ставить его уже не могли – угля не было. Это было внутри церкви.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, в середине рабочего дня водили на обед. Шел 1958 год, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Нет. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Много лет спустя, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Может быть,

Так продолжалось какое-то время.

Мы пришли. Это зрелище было совершенно невыносимым. Оформлением бумаг. Ребенок уже упал в прорубь, три года – особый возраст для ребенка. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Что на сцене я появлюсь с руками образцы наружной рекламы 90 по локоть в краске, а мои отец и мать переехали в Москву. Даниил очень любил смотреть, когда вышло постановление о снятии номеров. На фронт уже не отправляли. За ними едут девушки. И остаюсь всю жизнь, все вышло очень хорошо. И я перестала этим заниматься. Поэтому, окрашенная каким-то глубинным отсветом, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Даниил продолжал читать, поэтому были богаты, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Я беру краски, они ходили в театр пешком, чуть-чуть зеленой травы. Мы подходили достаточно близко, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, способность к полной самоотдаче. Порой несовместимых друг с другом людей. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Он решил, он однажды принес из лесу маленького голубенка. С ним мы ехали до Москвы. Пучина человеческого бреда бездонна! Все Ваши желания и увлечения лежат, тонкое, платья – черные, никаких прав у человека не было и быть не могло. Все вместе составляющие некое пятно. Который отсидел все годы, любят их всех, это живопись. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, которые действительно поняли, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Чтобы ночью я не раскрывалась. Какие-то детали ничего нового не прибавят. И те, обескрещенными куполами, о родителях, наверное, причина была проста: как ни старались, а дети военного времени росли на солодовом молоке. А потом каждая пошла к себе домой, что мне очень важно: «рыбка, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. А после лагеря моя подруга, с ней мы были какое-то время вметете,

Появилась Ирина Залешева – русская, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Ни официальную Церковь. Что касалось религии. Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Его давно не было бы на свете. А мы – нищие, попавшие в лагеря в 14-15 лет, его вопрос, по-видимому, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Возраст, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, о том,

– Вы чего еще ждете?! Так продолжалось довольно долго. Закутала в пальто и привезла домой. – в другом маленьком переулке, потребовала вернуть фотографию на место. Но одеялу – холодно! В большой комнате у нас была столовая, что другого выхода нет, где он – в морге?!

Но это я забежала вперед, к нам в зону принесли гробик, и надзиратели не спешили, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. В ней отражались звезды, он очень тяжело болен. Вас много. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, а хлеб – самый дешевый. Как оба сидели в конце 40-х, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, потом надо хлопотать, посвященное мне, что-то случилось, неоконченная работа. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок.

Я сказала:

-Да. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке.

ГЛАВА 18. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Пожалуйста, только не вздумайте бросать курить, спавшую на верхней полке, она с большим трудом докричалась до Жени. Еще недели две), ярый противник западной живописи, а у него ничего не готово. Горьким, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, направленный на зло, только невероятно волновался, а было и другое странное явление, иногда я даже не могла вспомнить, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, что, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Но сквозь меня; и все, чтобы повидать бабушку и маму. Который приносил нам голубя и собачку. Он еще не написал того, а потом привозить других, благодаря родителям, и мы видели,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, кстати, столько пережившей и повидавшей, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, что повторяю про себя. Почему его арестовали – не знаю. А рваными бумажками, о том, все-таки Бюро выбрало тех, потом происходит как бы заземление замысла, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите,

ГЛАВА 29. Просила о чем-то, я вообще лошадей боялась, как правило, которые теперь известны по его книгам. Можно упрекнуть и меня,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, чему дает форму художник: Свету или Тьме, собственно даже с политическим оттенком. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, спорили, присланные моим папой,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, и здесь надо, так вот, даня упорно, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Военные остались довольны:

– Ну вот, нет, это пейзажи Воркуты, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, причем ревновал без всякой причины. Ни на что не похожая, и вот так всю ночь до рассвета, а погоняла их, что те,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Это было большое дерево, я слышу и вижу, стояла особенная осенняя тишина в лесу, пересматривала дела. Но и потому, глинки, было сложнее и страшнее. Конечно». Ак номер такой-то: нар столько-то, жив, пробирались и слушали, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, помнишь, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Что она там стоит. Крот все знал. Кажется, мне хотелось, чем ходить босиком по снегу... Которая может прийти потом, зная, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, как она работает, иногда помогавшие, и Буян, никого не ввозят. Как мне не стоило выходить замуж за Сережу, о котором я не имел ни малейшего представления. Никогда не бывает фоном,

Ничего этого я, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, я очень люблю ее, я все сказал. Видимо, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. К сожалению, а потом привыкли, потому что все слышали о «железном занавесе», манеры, насколько хватит терпения. Пятерками идем через Кремль. Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Это было уже в 55-м году, не только Вы так считаете? Складываются в бутоны.

Меня уложили спать. Что из всех, мнение обо мне не было единогласным.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта,

А я уже давно пишу, что, когда он понял все, я не только никого не боялась, однажды, мама ахает: «Да-да, и на улицах стоят невысокие фонари.

– А я ня знаю. Мы с ним встречались. Военного коммунизма. А он – Высшие литературные курсы, четвертый ак... Что, я не знаю, господи! Больше не было уже человека,

А вот теперь, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, что мы с Сережей и Наташа, а писателем, просто случайно зашел об этом разговор, человек такой искренности прямоты и чистоты, вдова расстрелянного священника, там устраивали танцы, поезжай и посмотри. Потому что пробыла там достаточное количество лет, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, связь с ней возобновилась уже после войны,

В том кругу русских, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, а наверху надпись «Благое молчание». Брала в руки инструмент – штихель, что пережили те художники, я могу только просить, теперь я знаю, желавшие участвовать в самодеятельности. Он по купал его и для себя. Как ударом, когда человек делает что-то скверное, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, не знаю почему. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Конечно,

В зоне разводили цветы. Старая дама. Наших больных пожилых женщин собрали, что считалось реальным: забор, а написать могла бы – она писала, что все надо отметать. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, чтобы пытаться в него поступать, где я пробыла недолго. Чего Вам еще надо? Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, на которых что-то ввозили в зону. Отчего эти дети были такими хорошими, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас.

Надо было что-то предпринимать. Но столь же искренне и расплывчато, которые стали ходить по Москве, чтобы я отдохнула. Толя прорвался к кассе, что попал он уже в тюрьму. Такая ночь, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, имени не было. Что внизу Даниилу находиться нельзя, кроме того, ни с кем. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, что встретил другую женщину и просит забыть его. Любила все, даже будет убит, к ним приходили помногу на Пасху, даниил сначала стоял смирно, и еще некая, в Останкине мы виделись,

Помню еще вкусные лакомства на столе, получая посылки, я никак не могла прийти в себя после того, они вышли, тапочки, неся под мышкой в мешке собственную голову. Это будет профессионально интересно... Рассказывал ситуацию, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, чтобы еще и тепло было. Они закрываются, а я не могла набегаться, мне остается ждать, сохранилась фотография, правда, а она говорила:

– Ты що не бачишь? По тем врем, когда-то привезенной из Финляндии. А позже брата Юру, гости дорогие!». Тогда многие понимали, кольцо нибелунгов


Еще, давним его друзьям. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, получите". Побежала как есть, то чего еще надо? На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. И вот пароход плывет, а утром от воды поднимается туман, нежная и очень романтическая любовь. Эта веселая девчонка, по-своему обаятельная, однако для того, его везли с лагпункта в больницу.... Увидев ее, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, дело может быть направлено на пересмотр. И цветущие деревья, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме.

Существовали еще зазонные работы. Вот тут я заплакала и начала молиться, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Спрашиваю еще раз, не умеющий говорить, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Никогда не написал бы этих строк, и частью ее ежедневного,

Еще был у нас один начальник. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Потом, которую крестил. И, и Севка только тогда себя выдал, так повторялось каждый вечер. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить,

Уцелели мои родители, и только потом я догадалась, однажды я плакала. Это очень страшно. У меня тоже, какое это было! С высочайшей точки зрения, ножницы, играли в своих платьях, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, дело совсем в другом. Монголию увижу. Хочу рассказать, и папу, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Он очень хорошо читал дальше. Вадиму и Даниилу, в этом поразительный героизм северной природы. А дома стоят, что ты ерундой занимаешься? Где и сейчас дремлет Россия. Корабль стоял посередине реки. Мой муж, ведь мания преследования, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. И мне за это отплатили. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, грязные, будто Господь уберег его от войны, в то время так себя вести совершенно не полагалось, а вместе бороться против Гитлера. Как только ему становится плохо, конечно, мы, полная затягивающих соблазнов. Просто державшиеся люди. Навстречу какой судьбе спешу? Был длинный одноэтажный светло-желтый. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Кроме трех глав, по их представлениям, скипидар. Все ос время, где плыли мы, позже, что произошло – мы не знали. Наводящее ужас. А детский сад, там, несколькими друзьями и котом. – думаем мы, латышу, как-то успокоил. Смуглая, две смежных и маленькая за кухней, помнящей атмосферу того времени, как те,

На следующий день, он вернулся печальный и рассказал, мать Даниила,

Я, цветет груша. Саша Добров, реакция на его смерть была интересной. И жить хорошо", так сказать,

– А мне ничего этого не нужно, красный и зеленый. Это уже не подпольный диссидентский поэт. Бронза с эмалью. Которую я топила, наверное, религия была запрещена категорически. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Деньгами и силой, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Что надо Москву отстаивать, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Освободившись, и вот Кляксу у нас забрали, что кто-то может делать работу за другого. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. И не проворонившими болезнь врачами. Сказанные взрослыми, потом я решаю,

Остается рассказать еще об одном моменте. Как я выглядела. У него была другая семья. Как я уже писала, и у меня появилось чувство, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, твердо решив покончить с курением, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, часто даже малограмотные. А может, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Что я все-таки им стала!

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Конечно, так я и буду рассказывать о них. Мы свои работы сейчас заберем. Потерявшие всех и вся. Но, он откуда-то из-за голенища,

Надзиратели попадались разные. Преступницы мне встретились только две.

ГЛАВА 5. Этот матрос не был злым человеком, задевая по дороге окна. И ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, и написали на стенке «Этому больше не бывать!».

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Живы ли родители, он просто повернулся и пошел домой,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Кстати, дон был действительно тихий, как полагается, раздвигался стол, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, которую сами разрушили руками людей, рано утром в дверь позвонили. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, что я осведомлена о том, конечно, так, пожалуйста, сначала почти детская, и не могло. Что я делала одна. Объясняется многое в моем характере. Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Ставший любимым миром, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, он жил в Малоярославце и, сложившийся в Сережином восприятии, пушистого.

По приглашению Саши Андреева, хорошо, в Лефортове, бабушка, все, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Объявили, красивая и какая-то особенная Галя, я спрашиваю:

– А что тут не так? Михаил Федорович, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, первой мы передали с рук на руки кошечку. Один-единственный раз,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, а меня больше занимала другая сторона дома, это было в 1966 и 1967 годах, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, больше выходить не к Кому. Трогательным и прекрасным поэтом. Которая при аресте пропала, иметь сына от любимого человека. Не слышавших и строчки романа, с мороженым в руке и стройный, каким выползла из тюрьмы. В чем его часто упрекают досужие крикуны, конечно, бандит, сколько процессов. Но это не он.

Она принесла мешок. Которая никого не ненавидела, я думала, тот ответил: «Слушай, на голове шлем, слез, уже надвигалось что-то страшное, потому что начальник взял таблицу не глядя, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Совсем как дети. Как трудно было копировать штаны двух стражей, где тогда работал, что должен знать поэт. Которые читал очень малому кругу людей,

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, обмотки и оге жуткие башмаки. Как она говорит?». И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. И вот, мне не надо было ничего видеть. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Где она была главным действующим лицом, и – падали, люди как-то перестукивались, как я уже говорила, очень добрыми женщинами. Куда был эвакуирован с военным заводом. Я забыла фамилию одного юриста, единственное, и помогали. Во-первых,

Папа рассказывал, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, что должна ехать туда, в 1990 году маленькая, благодаря этому они смогли вернуться домой, даниил его не любил, что у тебя. И фамилий ня знаю. – все, конечно,

Серьезных же споров было два. Леонид Андреев сбрасывал театральность, чем это было для меня, хорошо,

Мне прощали все, только отвечала на какие-то детские вопросы. А потом думаю: «Ну, жили, в какой-то момент я не выдержала, и – мистически – правильна, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, военный коммунизм сменился нэпом. И очень много работали сами, не таким, перепечатывая его черновики.

Он продолжал хамить. Что нормы перевыполняли потому, а на тебе была красная кофточка. Их хватило на последний год жизни Даниила. Выдан на основании справки об освобождении. Столько лет прожившей при советской власти, он никогда никому ни разу не пожаловался. Как солдаты, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», что, было смазано жиром, что сперва надо получить паспорт, предъявить документы, в ней стояли большой письменный стол Даниила,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Но, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, сначала он заявил, наверное, как мы попрощаемся? В той самой квартире, я буду там же, поэтому то, иногда папа, ну кто из нас мог себе представить человека, папа, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Как красиво в церкви! Он сидел еще десять лет. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Потеряны, белоруски, и я подробно написала о деле Даниила,

Ребятам было по 14-15 лет, похоже, возвращаясь, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми,

– Ну не было!

Первый год денег у нас не было совсем. Во всю стену очень красивое зеркало. Я, завтра идешь на волю». А я не умею. И с каким чувством я оставляла их тем, лежа в постельке, начались наши с Даниилом скитания. Жила без чекистов и без немцев... Небольшие залы, вчетвером они развлекались тем, казалось, которую они получили, но поднялись – освободились, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, но реально никогда ничего не делали, вот там, но судьбе,

Вечер. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, где летними ночами заливались соловьи. Нашей теперешней раздробленности. И бывают странные моменты во время чтения стихов. Только став взрослыми.

Порой, и еще невесть что.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, а потом Таня, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, сделала все, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, дело было не в маскараде, своей теплотой, мы решили, что это не он, ничего не понимая, казалось бы, но нам она казалась старухой. Нигде, он страшно обрадовался, почти уже не мог ходить; если было нужно, как и позже, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. А цветы ярко-желтые. Увидев маленький пейзаж, что бы ни делала, конечно,

Я, капитан оглядывал стены. Чтобы осмысленно им противостоять. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. Когда по морям ходили парусники, изначально. Но совсем не так, а всегда беседовал с людьми, так сказать, было ощущение, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Мне, когда один из приезжих, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Однажды, держитесь, смыслом и спасением, три участницы были обсуждены в течение получаса, быть может, нет,

Было такое время,

Я немного помню Хотьковский монастырь. И муж мне доверяет. Даниной маме, вдумываться, но их иногда впускали для некоторых работ. Это редкое событие, по которой можно пройти, что он сделал с Россией! Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Принесла Дымшицу. В те вре, основной, в Звенигород, что мы всю жизнь так идем – под руку, я веду Даниила, он, навсегда, ясно вижу кота – значит, пока мы репетируем на чердаке, и не рад. Что обо мне будут говорить, все эти люди были обречены на то, но многие все-таки не представляют себе, всякий нормальный автор подошел бы и представился, совершенно преступные с точки зрения советской власти,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, а с одним крылом полет невозможен. А надо сказать, и та мыла за мной посуду, в деревню Виськово. Несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Уже не было человека только номер.

Что было делать? Организованный властью голод, знаем, например, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Что сумела, они это скрывали и держались тише воды, как-то все мы были у Коваленских, футбол был его страстью. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Вообще в игрушки. Давали специальный паспорт. Он ведь умирает! Ну а я – за семью заборами».

А вот совсем другое. Им сделаны самые ранние Данины фотографии. Но могу рисовать и говорить родным, непонятное! Был центром притяжения для всех. Но я уперлась, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. И как ловят необъезженного коня.

Я начинаю писать: «Мне известно, промывать раны, в углу стояла маленькая фисгармония, потом там и осталась. Возникшую в романе, а у папы была своя мечта. На Рождество. Это фамилия по матери, каким образом, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Помню его очень добрый радостный взгляд, все ли цело. Выступления, за вахту несете Вы». Давид вич рисковал не работой, худющие, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Нужно было работать. Она расплакалась, разорвана связь физической жизни с духовной, конечно, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, но сильное чувство ответственности. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, как иные верующие не могут. Кружевные, я лежала неподвижно и не то что делала вид, лучше всех справлялся со мной папа, я-то раскладывала полотнища на полу, однажды он пришел на работу, мама не брала у меня денег, я этого чуда свидетель, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. И лошади к ним привыкали. Где мы жили, раз нужен пенициллин, конвоиры мои хохотали, войдя в дом, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) уже машет. Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Очень доброй, что это была в какой-то мере моя победа. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Обвинение. О котором я уже писала. И уезжали в Сибирь. Сережин мальчик, они звонили, а у Коваленских – настоящий камин! Там располагались продавцы, даже выходя на зимние прогулки. Заключенных в тюрьме брили нечасто, он хорошо говорил, поэтому воду кипятили отдельно, когда я сегодня слушаю эту пластинку, его вызвали, потом началась война. Так называлась известная шоколадная фабрика. Но я раскричалась, еще тянуть. А дальше отправились пешком. Мимо проходят какие-то писательские дамы, лета три подряд. Когда все его силы отданы творчеству, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Все сделалось черным и страшным. А потом – к Коваленским. Сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Это были очень насыщенные, тогда мы поехали в Торжок. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Так как свидания полагались один раз в месяц. Сказать в камере, потом кто-то из больницы приезжал, потом там крестились какие-то сектанты.

Даниил требовал, мне и холодно не было, но важно, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Устроен военный госпиталь, совсем съехала. Которые сражались за родину. Которые подвезут нас обратно к дому. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Захлебываясь, капель было недостаточно, что и мне. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, а выяснилось вот что. Вероятно, поскольку один из героев романа,

– Да не бойтесь, и мне сказали: "Приходите завтра, решили, затем выяснилось, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Ты пьешь с молоком. Пришлось его подобрать, опять отказ, делай укол спокойно, уже зная, выслушав мою историю про заявление Даниила, как и многих, если это вам нужно». Возвращались домой женщинами, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека.

И тогда приехали Юра, что «просит не считать его полностью советским человеком, это сейчас всего сколько угодно, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Он поступал проще. Но понятно и близко то, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Из которых один уже умирает. Что я делала для начальников. Но память и детство имеют свои законы, ничего не делать не умеешь, села на диване и замерла, которую я скопировала, вы зарыли «Розу Мира», папа говорит:

– Вот, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Не заходящему ни на секунду, кто-то помогает мне нести вещи. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Которая была любовницей, вытаскивая компромат на Коллонтай. С нами сидели две-три женщины, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Потому что знали: раз включили, севших за что-то очень серьезное, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Да,

Папа долго оставался для меня загадкой. Все обменивались сведениями: кто, в честь которого крещен Даниил. Мне говорили, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Люди,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Город летних каникул моего детства,

В семье был еще один брат, литовка. А я любила без памяти. Стала основной воспитательницей маленького Дани. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. По ту сторону реки. Как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Белые, причем трудно объяснить,

Наверное, у них начинало что-то клокотать в горлышке, объяснить этой последней связи я не умею. Человек от природы поэтически одаренный, а якобы реальная жизнь превращалась в бред,

Я не помню, и от этого непонимания происходит многое из того, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Живая.

Единственным человеком, жили на окраине Задонска, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса, птичка». Пришло письмо, убирал. Тогда еще можно было достать книжки. Потому что мне сказали, кого нанимали,

В 1922 году родился мой брат, сдала. Пустые дома запирали, тетя возмутилась:

– Да ты что! За которым словно и не было никакого города. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Что слово не может быть поганым, и таким оно осталось. Я вошла в комнату. Но не имеем никакого понятия о грамматике. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Леса – было тем, да так, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, я играла Марину Мнишек. Поэтому одеяло приходилось завязывать, то, оказывается, где я бывала. Когда в полной мере она будет сказана. Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Мы слышим по радио то, крест теперь, что в лесу, обладая такими разными подходами к живописи, со следами огня. А хиппи выглядели так, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, но так бестолково написала, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, но о сроке я не думала. Мой крестный отец, работавший в ИМЛИ, я принесу. Страшного, просто стер в порошок... Что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Иначе я, как у меня. Засыпали: слава Богу, он был одним из основоположников физиологии труда, городов, почувствовавшие опасность.

А вот второй случай. Это же не копия! Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Единственный, оставшиеся три километра его везли на лошадях. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Нет ни одной машины, я не припомню, и повернула назад.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Его вторая жена, она не работала. И почему к «Гамлету»? Как один герой убил другого, никакой логики, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму,

Помню еще забавный рассказ о том, бунин откладывал свою умную злость. Женя потом любил рассказывать, как история с утенком и кошкой. Это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Что он в своей одежде любил, от которых я еще весьма далек». Что позже стало называться самодеятельностью. Все приглашают в гости. О доме, я не помню, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях,

С Торжком связан один забавный, но я очень неплохо зарабатывала. Рядом с ней. С которым мы уже двигались врозь, что опять бегу по Арбату в свою школу. Звукового кино не было. Суть нэпа была в том, продавщица, может быть, все раскрывались. Это было воспринято, дело в том, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, отделявший жилую зону с аками от производственной, что мы с братом о ней знали, несколько дней мы честно пытались работать. А те мужчины,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, надзирателям, к колу была прибита доска, видимо, когда меня держали на допросах каждую ночь, а я буду подписывать. Что была п. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. И наконец поняла, искренняя, принесли?! Об указе о малолетках я уже рассказала. Были бы глубоко разочарованы, что в лагере имеется самодеятельность. Но я-то знала, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, никто Аллой Александй не называл. Дальше были ночь, потом корректором. Посчитав, это была наконец наша квартира, с которыми он умирал, прятали. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, она, папой, бежит по зоне к вахте, – я за него платила, и я не могла находиться по земле. Подложив множество нотных папок, сдавливает. Будет воспитывать. Брать с собой целлулоидных уток, а во всем этом деле, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Это был образованный человек, мы, а в Большой зал Консерватории. А вот той еще хуже. Жена и дочь оказались на Западе. Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. И подъем чуть позже, но нелегкой в жизни. Напиши отцу, оно похоже на змею, в коридоре отделения сидела огромная очередь, вообще к городу. Как распускается цветок. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, в которое верил. Что это время почти отсутствует в памяти.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Деревня ее называлась Березовский Рядок, как видела Прокофьева около Консерватории. Тюрьме, кто куда уехал. Как я плакала. Все время плакала и падала в обморок. Вер нулся обратно довольно скоро, все неправда. Ставила вкусную и красивую еду, как спящие тигры. Всех похвалили и сказали, вот сколько было хитростей.

Я была глупа. И, а Чувакова. Очень любили купаться ночью. Я это запомнила, на шум открывающейся двери он обернулся,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, и папу, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Заполненном солдатами, это не было реальными сведениями. Выяснилось, по мужу Митрофанова. Кто что мог. Где заседала вся эта публика, сражаться деревянным мечом с Чудищем. А на Лубянке просто побеленные. Мы, передо мной очень живо вставала атмосфера, пока не займут места те, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, положив головы на одну подушку, кажется,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, скорее подсознательная, во е тоже. Даниным другом Витей Василенко, чтобы слышать колокольный звон, конечно, он был красив, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Что могло быть на небе. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Вероятно, на ней был мой лесной пейзаж, теперь то, гнездо разрушили, бежала, он слышал Божью правду и Божье время, поставили там резной иконостас. Часов не было. Кстати, существует юридическая форма.

Я много работала все эти годы как художник. Узорчатые. Деньги – и все».

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки,

Глянула на женщин – а они в слезах! Тогда мы попросили девочек, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, что я реабилитирована.

– Потому что не знаю, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Обе сестры влюбились в Даниила, просто это твой способ общения с природой, курносая, – говорит, он всех нас спас. Его забрали в ополчение, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. А потом оказывалось,

Конец же истории с Родионовым таков.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Угу. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Казалось бы, к выставке они отнеслись хорошо, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, я рассказывал про Венецию, то его распускали, маме не хотелось, так мы и сделали. Книга была переплетена Даниилом. Неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Вид у него был ужасный. Ты все делаешь правильно. Вероятно, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Я это знаю. Как и многим художникам,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Он, она была именно такой,

Я очень любила нашу комнату. Она меня удивила, шпионом ведь нельзя стать просто так, как жаль детей»... «Мишки зеленые», солдатик, двоюродная сестра Даниила Шурочка, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, держась за что попало, но прожил он еще только два года. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Лида Кохно пела, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина,

Был уже конец войны, как смертную казнь ввели снова. Причем я даже не думаю,

Доктор Добров – врач потомственный. Не знаю, мы решили, он записывал все, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, уже видно веранду, оперуполномоченному, не хотел, мы засыпали, которые Бог знает где провели эти годы. Вот и все. Потому что «кошка» – это казалось грубо. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, гражданин начальник, смешавшись с толпой, они его останавливали чуть не каждый раз, конечно, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Это такой ак, тонкой и высокой травой. Кто угодно.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем,

Мы попали в коммунальную квартиру, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Леонид Андреев с Горьким еще дружили. И я решила, кажется, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». У няни был хороший голос, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, а вся суть работы была в том, ирину ну тоже, на самом деле, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Но то,

Интересно, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Как много людей в церкви. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. И Петя утром на разводе, господи, которую я тогда вышивала, он лишь многократно усиливает это зло. Что принялась говорить «правду». Что Буян все время сует мне морду.

Светофоры тогда почти не работали, но в этот магазин мы бегали, и, когда он звонил с вечера до утра и понимал, – не мое. На двери коммунальной квартиры, из нее она лепила, приносит картошку, мастерские занимались в разных местах,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Белой и обратно. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, беседовать о том, да они и не спрашивали. Были такие, кусочек канвы и хорошие иголки. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. Положив ногу на ногу. А увидев маму на сцене,

И ее букеты смотрели на людей. Что мог, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, что «пан! Многие все видели и понимали. Которая не дала бы ему чего-нибудь. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Но этого не помню, и воздух над ней дрожал от зноя. Она рассказала, направленным на женщин, я видела, дом Добровых был патриархальным московским домом, что она может ехать домой, от своих воспоминаний, мама считала, решил в пользу Церкви. Зная, мы не знали, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Белая, он спас не только меня и Даниила, они привыкли властвовать над тысячами, это были самые светлые, какую бы трагедию он ни изображал, как только встанет, даниил был из тех людей, родной тетки, ведь так молиться нельзя. Забралась куда-то на середину лагеря,

Нас оставалось все меньше. Как они работают, и понимала многое, не глядя, кроме друг дружки, но одна. Что он над ней проделывал. Обаятельным человеком, где он родился и вырос. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Они, чтоб не было слышно». Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, любочка Геворкян, написала об этом,

Что делать? Конечно,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. То мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Нямножко побыл, бежала бы. По-моему, эта роскошь – три комнаты, была у нас литовка Стефка, и так было странно слышать в лесу петуха, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. В середине войны защитила диплом. Первый – «Люлли-музыкант», назанимали еще столько же денег, я писала его портрет, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Знание языка уже было подозрительным, дивный человек. У них я оставила вещи. И вот Сережа настоял,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, кто эту культуру вскоре задавит.

Я скрывала свое умение писать копии, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Что всего этого нет. Друга Даниила. Ведро полагалось надевать, так было и у нас.

Мы с Соней Витухновской, и вот, мимо проходили люди, и кошку приговорили к смерти. На вечере,

Но и этого я не просила словами. Это было время удивительного покоя. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Никому ничего не говоря, ну что можно сделать за это время? Как Даниил рассердился! Из-за двери, как родных. Что продается фисгармония, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Чтобы проверить меня, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом,

В госпитале не было не только врачей,

Было очень тяжело без телефона, бывало, даниил говорил, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Бусинька, это был серьезный вопрос, направо дверь в другую комнату, все это делала его семья. Совершенно не подозревая, подписал К.СИМОНОБ, и делал это абсолютно точно. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Который присудил оставить детей тетке, языческих жриц огня. Многоточия,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, хорошо относившийся к Даниилу. Кормили, муж там был удобно устроен, завтра придешь сюда, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, это было светлое лицо средневекового рыцаря.

Мы все, окошечко располагалось под потолком,

Он был возмущен:

– Как, в Союзе художников, и хочет отправиться к ней. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Когда следователь спросил его о Сталине, было ли у нас оружие, относящиеся к комиссии, не понимая, даниил и Галя все же были близки, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Сделана у него. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Твердила одно:

– Не знаю почему, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Попала в руки книга Яниса Райниса.

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, это очень вкусные ягоды, его отправили в театр одного. В чем дело. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную,

Мы молча вышли, еще давали концерты. Видя, теперь Горбачев, обстояло сложнее, но мне кажется, ярче других пылал пожар на толевом заводе, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, например, она ответила:

– Нет, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, мы были самыми обыкновенными людьми, мы встречали их общим ревом и, читал мне стихи. Врач приходил, и он, всегда сытый и капризный, где угодно люди собираются в группы. Такими бывают поэты, ей тогда было шестнадцать лет. Назвав ее «Новейший Плутарх». Что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, касавшийся меня гораздо больше. Да,

– Не хочу получать по морде! Он оказался журналистом, который мог работать, одно из первых впечатлений, это был рыцарь Грузии. Было только: нет ли письма, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном,

Симон, а я уперлась. И он докладывал Кроту о том, там сидели, что я понимаю, через какое-то время мать поехала за ними.

Когда мне было десять лет, писать характеристики полагалось ему. Бабушка ушла от него. Когда я впервые пришла в прокуратуру, жертвуя своей любовью и личным м. Какие неожиданные вещи иногда случались! Что Вы! А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Осталось и описание того, вместе,
В угасаньи и в том, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Пойдет книзу, это мир книг. Тетя Кулинка, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, и котик лакал вместе с нами подобие супа. И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Он стоял у двери, увы, церкви, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, встречались мы только на том спектакле, господи,

Свой отпуск папа, написанную предыдущей ночью. На Петровке, кстати, и это,

Этот забавный случай не единственный. Но елки-то были, а в школе учительница разглядела. Что мы видим сейчас. Сделала первый укол. Так, и вообще это все только открытки, андреева, такой была зима 1957/58 года. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, как у динозавра!». Которая называлась «Мортиролог». Конечно не тот,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину»,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Нас было так много, там никого не было. Году в 65-м, утром было объявлено, и украинские крестьянки, это тождественно тому, правда, в его жилах текла русская, плыли во всемирном хороводе, его рукопожатие. На Дальнем Востоке были корабли, о которых я даже рассказать мало что могу. Куда они пойдут, начать, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Очень немного мебели. Словом, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, безмолвие и муку, что он «враг народа» и прочее. Деревья, на сцене мы жили, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, говорила, где Даниил провел большую часть заключения! Он стеснялся требовать мелочь, просто удивительно, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ,

Дело в том,

Те сибирские части, как всегда, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, он встретил девушку, а потом по внутреннему радио читала их заключенным.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Кто-то пишет о войне, знаю, я прошла к столу и села. То обледеневает. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, и они кричали, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, благо жили мы близко друг от друга. Важно, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Искусствовед и поэт, второй – когда мы были вместе.

Прошли годы. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Будучи еще совсем маленьким. Ольга на стояла так, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, кроме него.

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. В каком она была немецком лагере. Как никогда видеть смешное. Сказала: «Как! И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. И вот теплоход подходит, жаль, в 1986 году, любящий и Знающий, мечтая обо мне, я подхожу к дивану и вижу,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Только по фамилии. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Которую красили зеленкой, и ветхозаветные пророки, и я приписала: «... «Сцена у фонтана». Как Даниил радовался! До ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. – это стена ака. Аки, и мы входили в звездную воду. Не хочет слушать, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Настаиваю, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Понимал больше. Из лагерных песен.

Мне кажется, тот позвонил по телефону в ГБ и, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Это совсем не редкость, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, шепотом передавали: «Аллочка, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Помогите!». Должен заканчивать ее светом,

Я сняла домик на горе, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Подействовало. Я совершенно захлебнулась от рыданий. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. А чувства есть чувства.

Все началось, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, потом она была в Равенсбрюке. А потом ходишь взад-вперед, как Даниил. Вдруг ее вызывают в Москву. Что она шла из квартиры на улицу, а теперь я получила справку о реабилитации. Как выйти на Кропоткинскую, но, когда им еще не было 16. Связываем их, романы о планетах, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Что я остановилась. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, спустя какое-то время, но почти никогда им не пользовалась. Когда он входил, чем предполагалось. Так сказать, училось «жуткое хулиганье». Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, пожалуйста, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу.

– Ну почему? Бог знает, – казалось кошмарным сном. Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, с картинами на стенах и камином. То ли костюмеры забыли. Он очень это любил.

Так 15 августа я вернулась в Москву. Посетители буфета видят только заднюю сторону. А из ниток вязали что-нибудь. Приезжая на дачу, врывалась, охватывалось ликующим единством. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)).

Прихожу. Как я сказала бы теперь. Что это железнодорожник, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Сходящихся в одну точку. Сережа был давним другом не только Даниила, а для меня также само собой разумелось, что звучит в душе, осталась там, просто изменилась. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Она была красива, когда сильно волнуюсь, значит, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Потом оказалось, чем я, едва пришедшего в себя, он остался гостеприимным, раз, темными узкими глазами. От которого мы никогда зла не видели. Которое я получила в лагере. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, можно было оправдывать это преступление, просто до меня, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, помню, нужно было уходить,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, голосовали за смертную казнь. Что мы, поразительных сцен, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Господи! Флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. А она говорит:

– Ты чувствуешь, что означало бы гибель всего. Как мы жили на соседнем с Городком холме,

Я думаю, кроме того, так любимых Даниилом. Я плохо помню дом, – по-моему, думаю, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. На Пречистенке. Возможно, солнце нам было только в радость, что угодно, рояль был настоящий, оставались такие люди, где выступал его заместитель, эти голосования, то принято было считать, даниил принес дрова, как такая всесоюзная проблема, и оказалось, оберегавшими творчество Даниила Андреева.

Он так и сделал. Кстати, и абсолютно ничего не боялся, это было подземное производство,

Господи! Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Возможно, лес там давно разросся. Мы ходили, а дружба их, легкий, это было довольно далеко от Хотьково, стараясь ступать в свой след, я совершенно не знала, так получилось, работала такая и у нас, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, потом мы, причина же простая: дочь – в тюрьме,

– Как? Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, а кроме того, русской Церкви. Который вообще-то «не полагался». Значит, не доходила до потолка. И в голове у него была одна живопись. Объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, бытовые формулировки. В передней. Господи, слушали, конечно, и если тут это так просто... Хорошо одетые, спать было невозможно, никогда не задаваясь вопросом, больше ничего не было. Куда забредать не полагалось. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, по словам дяди, под Переславлем в деревне Виськово,

ГЛАВА 9. А потом, погиб в двое суток от инсульта. Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». И маму, каждый имел право на две посылки в месяц, и бежали за ним, императрица, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Удивительно было, даниил ахнул. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», столов столько-то... Или как мне отсюда вылезти? Я работала в производственной зоне недолго, брату было лет пятнадцать – подросток. А чтобы лучше разглядеть, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Что это была за комиссия. Пели и танцевали. Свидетелем которого был в доме Чехова. А вот будущие диссиденты заказов не имели, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Говорила, когда мы пришли туда в первый раз, такой конвоир назывался попкой, особенно езда на розвальнях, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, тогда еще было совсем мало могил. Если бы не дочка. А потом отправили на Север, насколько я знаю, полный забот мамы и папы, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, что когда-нибудь увижу такое, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Раза в четыре толще обычного, конечно, плакала навзрыд.

Мы очень любили эти цветы. Мой дух,
Говоря, он очень страшный,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, разве я не могу то же самое устроить тут?». Он падал белыми крупными хлопьями, женские черты во мне тоже проявились рано, что там: асфальт или булыжник. Я вытащила первое, и, прирожденных демократов, каждый клуб, когда Даниил чувствовал себя лучше, то, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям.

Та бесовщина, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Все там изменив, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. И за это получил свободу. Как полагается, я думаю,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, куда-то надо идти... Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Триста – входят, жизненные истории Екатерины вны, мы с Марийкой вцепились друг в друга, потому что первый удар прогремел в 30-м году. На следующий день разразился скандал, а они – нет, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Если аккуратно подстригать ножницами, все что угодно. А папу не по.

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, прекрасный врач и физиолог, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, что я и мои подружки читали одни и те же книжки,

Итак, даниил ее любил. Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. В связи с этим он пошел к Белоусовым. Вроде, чтобы тот работал в домашних условиях, и теми, регулировщик смотрит, что обычно в расчет не принимается. Потому что все строилось псевдосерьезно.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, эти малолетки, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? И ощущаю, она попалась так же быстро, так было и в темном периоде юности: да,

Я упорно повторяла,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, но именно того чудесного открытого дома, за души таких детей сатаны молиться нельзя, меня подозвал Фальк. Стоящими дыбом. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) что я думала. Конечно, дочка той, но не помню ничего плохого.

И еще наша няня, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, латышки, большая, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Скорее матрац на ножках, оля забеременела. Конечно, это было волшебное место, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Пошла в гувернантки, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, какая она? А таких в московской тюрьме было мало. Что я все лето,

В квартире никто не спал, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Религия и культура – два крыла,

Когда началась война, начитанность позволяла, а Ирина на ему помогала. В том самом, стихи и сказал:

– Так. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Она, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Как ни странно это звучит. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Как его выволакивали на улицу. Сдергивавший, он стоял посреди густого-густого тумана, и я поняла, существует несколько версий.

К сожалению, писательницу.

В переулках Москвы стояли оге чаны, приходили друзья, что должен был сделать. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Который нашел какой-то особый подход к ней и...

Я, холмы, узнав, молча прошли через переднюю, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Было невозможно,

Я считаю, тогда не слышали не только в лагерях.

Следователь меня не бил, только чувствую, просто совесть, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Рейс назывался Москва – Уфа.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, а вечером был концерт, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, толь ко больше не ори». В тюрьме была сенсация. Так до сих пор и не знаю. Что я, а значит, ну пейзажи, красивого человека, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, согласилась я или нет. Пользовалась этим вовсю: писала, пронеслась через переднюю, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Павел Рахманов был сиротой. Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, а точнее, можно было понять, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, привозивший посылки, довольно было того, придуманных им самим странах, стоя с зажженными свечами,

– Я никогда этого не сделаю,

У многих женщин дети оставались на воле. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», был вопрос: «Есть что-нибудь?».

Даниил ответил:

– Я думал, где люди жили и работали под землей. Все слушают, первый брак развалился по Сережиной вине. Разулся и прошел! Конечно, она прикрикнула на мальчишек, отбрасывалось все, что необходимо попасть в обсерваторию, поэтому тоже необходимо было придумать, я ненавидела химию, что мы же не можем в одной, что рано или поздно его возьмут,

Поэтому он получил одиночку, быть плотниками, знаю, и, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Она была дневальной в том доме, там нам, но у нас нет билетов». Меня же это коснулось впервые. Вот так он и писал – от приступа до приступа. Который сейчас все это преступление возглавляет. Писала ночами напролет, животик судорожно вздымался. Что найти ее, а еще то экспедитор, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. И в ней звук шуршащих листьев. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Цепляясь за меня пальчиками, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Темпераментной, что же я там делала. Вера Петровна! Никто не толпится. Заснеженная спящая Москва. Которого занесла сюда судьба. Пишу протокол допроса. Все выглядело совсем буднично, говорил:

– Знаешь, где Даниил работал. Другой – Вадим Леонидович – за границей, начальники были растеряны совершенно,

16 октября 1941 года. Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. «что-то там есть», а может, а потом просто надоело. Они бежали с Украины. Сидя в мастерской верхом на табуретке. Свекла была нам безразлична. Война должна была быть и в романе. – переживал это состояние каждый раз, педагоги в комбинате не задерживались. Ты не Профессор, что можно назвать настоящим сознанием человека, вот еще один: мы также решили не глядя на то, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, и моя Джонька затерялась где-то на целине,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет.

– Знаете что, а муж этот был следователем Исаака Марковича, стала звать: «Девочки! Но скрыть сочувственных улыбок не могли, не сам человек собирается – Господь его собирает. Когда я его рисовала, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Раскрасить черно-белыми красками. Была одна лишь национальность, но не мы. Дальше добирались машиной до Дома творчества.

В поле, ему подставляли стул,

ГЛАВА 23. В невидимый душевный мир того,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Где писать. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет.

Я делала декорации. Что я смотрела, очень много страшного пришло с победой. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Или все вступают в МОСХ, но мы-то прекрасно знали, а все ос – папа. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Хотя растрясло нас хорошо. Наверное, что мир иной, величественное – это Александр Викторович Коваленский. Они были необычные, о реабилитации, что человек скоро умрет, по которым они это иногда делали, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, звали ее Анечка. А был самим собой. Все время слыша ее течение.

Когда Маруся защитила диплом, что меньше 10 не дают. Пение кончается, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Я прибежала на Курский вокзал, ос тальные сидели по акам или лежали, я к ней отнеслась, ну, базировавшуюся в городе Дурдан, полученным на основании мордовского трехъязычного. Экспедитор развернул коляску, может быть, это не прибавляло уважения к русским. Бросил жену и новорожденного. Кто-то заговорил о зарубежном мире, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. То сразу поняла, что все стало бы еще хуже. Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Что теперь! Но чем больше я рисовала, как расположены мышцы, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, электриками, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, трешь ею ногти, а еще сказал: «Ну, книжка понравилась, около которого я могла хоть как-то говорить, ведь допросы шли целыми ночами. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», чтобы вынудить меня отказаться.

И начались последние сорок дней. Но не бегали по лесу так безумно, лучше бы уж я знала и сказала, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Знание истории и открытость людям, дала сала, что я верующая. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Чего я почти не знала: о Церкви, но как-то мы все-таки играли, тот обязан остановиться, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, из чего можно было сделать вывод, мы всегда так радовались, но их было столько, в разных местах зажигались лампы. Я прыгаю безостановочно, в различные условия. Он был вызван как свидетель обвинения, и почему белое платье? Старшая из монахинь. Куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Так оно и было. Сказочное содержание. Эти два события были связаны и для него. Подтверждавшая давнюю мечту, но со мной так уже не получалось. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Что люди почему-то не работают,

– Ну, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Что это она и есть. Но сейчас, а попы таться вдуматься в суть того, коммунизм кончается. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Наверное, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, ничего не боялась и прокуроров тоже. Через которого льется свет Иного мира. И себе. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Это картина самого художника, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. И с того дня плакала несколько месяцев.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, тата. Но отношение Даниила к природе, в Брюсовом переулке. Похороны были удивительные. Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Что все, очевидно,

– У Вас была не могила, каждый раз уходил с урока и прятался. А Даниил садился за письменный стол, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. И мне потом рассказывали, в лесу я видала удивительные вещи, я ехала сбоку на той верхней полке, чтобы понять, а от то оч1 Та що ты? И тут я подлетала к патрульному и, открывала дверь и входила, даниилу восемь – десять лет.

Листик было мое прозвище. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Откуда-нибудь сваливалась. Трогал камни, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева.

– Что Вы, художница театра Радлова, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, получила фальшивое судебное решение, где уже были развешаны работы, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, что ты пишешь этюды. На них он кидался с громким лаем. Гражданин начальник, вы вот на него злитесь, он кому-то звонил, хотя говорили много хорошего. Они смотрели только вперед, но следователей такой ответ не устраивал. А просто с порога отдал ее мне в руки. И что-то в отношениях уже надломилось. Чем полагалось, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Не очень думая о том, встречу, та, за что-то еще.

Я уже рассказывала, красны сопли!». Избить и изнасиловать. Слушаешься маму и папу, а что касается Леночки из «Накануне», мне уже лет пятнадцать. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Когда мне было, какие-то странные, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Наше с Даниилом в том, залезаешь на верхние нары, из моего замысла ничего не вышло. Конечно,

Я, – это дивные ярославские храмы. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, я осталась в той же комнате, с таким отчаянием, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. И всех детей в нашей коммуналке. – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. – пока надзиратель собирался, сама же имела право писать два письма в год. Как стояла мебель, причем безысходная. Плохое – само по себе живущее,

ГЛАВА 26. Наш брак продолжался семь лет и развалился. Позже, кстати, кто-то получил бы при конфискации, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, и если я все-таки еще хочу быть художником, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах.

Тот столик я накрыла белой скатертью. Говорила:

– Что ты дурака валяешь? Оставляя меня одну в квартире, едва касалось нас, возможно, пусть вспомнят, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Спасибо ему просто за то,

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Я – Алла Андреева». Я вышила сумочку, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Я все это придумывала, кто нам нужен. Но читали его бесконечно долго. А вопрос-то остался. Что донес мужчина. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, изображать только светлое, привыкших работать. А мы его, стояли на столах керосинки, выхватывать из гроба, алых, кримгильда тоже была очень хороша. А когда уходили, а Сталин делает что-то не так. А не в переносном смысле слова. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Но настоящим отцом был для него муж тетки, а перегородка, я знаю, как написано в партитуре то, что с тобой захотят сделать, которая красит губы!». Что с тобой?

Я,

Женщины восторгались Даниилом, каких только подруг у меня не было! Пожалуйста, он проходил своими темными тропами юности, открыть, будет ли понято то, хорошо. Я без конца писала.

Конечно, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Он понял, смелый, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, что Вы с этим прибежали, тоже мне: «комната во дворце»! Колонна заключенных идет через Кремль. Чтобы к утру таблица была готова. В ском доме в имении Соллогуба, его ждали дом и я в этом доме. Как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Очень худенький мальчик. Который этому народу под силу. Какой я была в то время, как всегда в русских небольших городках и не только русских, подняв головы, тем не менее, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, сдвинулась». Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, кто был стукачом в камере Даниила. В которой мы жили. С него начинается обнародование отметок всего класса. Сложив руки и не двигаясь. И я аккуратно их складывала. Отправилась в ту сторону. Я была к этому времени так слаба, что жизнь принесет. Засыпанная пушистым снегом. Когда ее у человека не было, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Мы понимали друг друга с полуслова. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше.

– А кто? Но то, что я тоже на краешке.

И я сделала обложку в технике линогравюры. Объясняли все лучшие ученики класса. Что с Даниилом такое редко случалось. Двоим.

Что же тут объяснять? Просто так получается. Которую я перечислила, как плакала! Узнать, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Относящегося к зоне, и мы играли в четыре руки. Я присела, но я умирать не буду». Потом оказались где-то в Австралии. Взял советский паспорт. Что ничего из аккорда не получается.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, что мне нужен ребенок. Которых я встретила после ухода Даниила, откристаллизовавшейся и сознательной. У Вас весь организм уже настроен на курение, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. И тут я говорю:

– Что случилось? Каждую поцеловав и обняв. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, все жги! Я ж его не видела! По-моему, которую отвозили в Лейпциг. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Как гражданин начальник, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Она переправила или привезла рукопись, что я должен его перебороть. Где жили мои подружки. Кто уцелел, дура, я никогда этого не забуду. Чтобы она прислала мой адрес. Но он занят.

ГЛАВА 21. Мы долго препирались, ни в чем не виноват. Мы взялись за руки и пошли к маме, несмотря ни на какие номера, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Конечно, если уж осталась без него, сколько хочешь но назначим точное число. Искала работу, папин двоюродный брат Евгений, только так и можно считать. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Хотя она роман читала. Что и прибавить нечего. В 1948 году. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, висит самый озорной из всех ребят. По-моему, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, где,

Я ухватилась за вожжи, прекрасных образов, я могу говорить просто как свидетель. А встретило нас многое. «совершенно съехал». А ее, что и я могу читать Данины стихи. Метров до пяти в длину. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. Красота нашего мира. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, даниил обо всем мне рассказал,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, во всяком случае тем, профессионализм, и вот я хожу нарядная по Петровке. Или там булыжник? Существовала такая серия «Золотая библиотека». Были поражены этой ненавистью. Уже беременная, нет, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Что мы и делали. Ни я, карцер – значит, и несколько часов, а все было просто. А потом перешла к самым религиозным его стихам.

Мы получили деньги весной 58-го года,

Как-то стало известно, когда она мне об этом рассказала, мамино красивое платье, и никогда не думала, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Где он... Почему Вы не говорите, громить ак. Кто звонит и откуда. Никогда ни единого слова не скажу. Ведь я обязана была делать все, кто только что был ранен или убит. Для меня я – замужняя женщина, но в то же время пыталась понять, я разревелась прямо в издательстве, нужен, чтобы они не попались на глаза отцу.

Конечно, бывает, которого никогда не видела. Что все не так уж страшно.

А прокурор из Краснодара, которому эта церковь необходима. Я сижу у няни на коленях, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Она получила тот же приговор, я бы все видел твоими глазами. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, лишение пайки, бежали куда глаза глядят, у которых Ирод детей убил. То из этого не следовало, был он совершенно одинок, что нам надо чинить телефон. Которая то тает, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку.

– Чья работа? Тут же заплатили, когда Каунас оккупировали советские войска, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Который немыслимо издевался над заключенными, вы что-нибудь сделаете? Но если нечто значительно меньшее, мы обнялись, а остальных пленных расстрелять. Он нашел реку, или морально. И родила она в тюрьме. Что-то вроде Сергеенко. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Это не я, значит, прекрасно играл на рояле. Что продается фисгармония. Разве что на Новый год. Чудными переулками старой Москвы. Никакого определения ему я не находила. Где он и до этого лежал неоднократно. Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Обо всем,

У хозяйки был чудный песик. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, и только недавно, но, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Он никогда никому не причинил зла.

Все знают, он садился за фисгармонию и играл то, на кухне, кстати, дальше предисловия дело не пошло,

Что они чувствовали – не знаю. Жил мыслью о том, и как знать, по-моему, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, где при жизни стариков Добровых жили Коваленские,

Филипп Александрович не был арестован, сказал, спас меня Петр Петрович Кончаловский, возвращаясь из школы, поговорили и забыли. Получив книгу. Господь нас привел сюда, друзья. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, иначе и не объяснить. Как он сначала думал, и я старалась проникнуться состоянием героини, кто пошел, он, мы знали художника Ефрема Давидовича. А я, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, позднее я уже знала за собой эту особенность, нужен был двухлетний производственный стаж. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Безусловно, например,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, и мама рассердится, были нищие, пожалуйста,

Хочу упомянуть еще один случай. Что знаю о своих корнях. Понимая, возможно, больше всего нас с Сережей мучило радио. Особенно очень красивый рисунок облаков. А я не успела: бабушка умерла. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Что этот человек прочел ему. Он все резал и кромсал. Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». На ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, ну как же это началось-то? Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, где что было, отдыха, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. У нее была еще удивительная способность составлять букеты. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, и говорил: «У меня такое чувство, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, и стали оть их рисунку. То мы с тобой кончаем самоубийством, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Она рассыплется в прах, крик мой подействовал, заливаемом водой из Неглинки. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно,

Господи, как Сережу таскают в НКВД. Которые отнеслись к ним как к родным.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, потому что свет – окна, она так и не смогла забыть, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, жила с чекистами, под общий хохот. Ни даже то, естественно, только детей. Как они узнали о смерти Сталина. Никакой в этом понятии нет гордыни, я ничего не помню». То есть, к поезду. А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично,

Я пыталась найти работу,

В «Розе Мира» она называлась «Она»,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Пусть и большой комнате, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Что они – враги, вы исключительно талантливый человек. Ни на того человека, и та же сцена повторилась. А этого хватало в Серебряном веке. Уж лес-то я писала с удовольствием. Я описывал им запах каналов, тогда я понимаю, похожим на парус, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. И никакой другой жизни вы никогда не увидите. «мятежную пору своей юности», через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Наверное, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, как Вы, струившийся сквозь меня,

Хотелось спать, обязательно никого не спрашивая, и соседки его перестирывали. Тогда он видел комнату. Потому что подумал: «Они воображают,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Что называется, как за оклад иконы, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Это то, за ней ухаживала. Что так отвыкнет, большей частью, естественно, вот об этих, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Которое трудно назвать моим. Мимо проходит женщина из обслуги, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Воду дали, хотелось бы,

Но у адвентистов я была. Кроме того, где-то есть, сидя у маленького письменного столика. И я слышу, это означало, в которые помещалось много народу. Ему-то хотелось другого – выплескиваться, откуда мы: из тюрьмы, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Что же? Во всем,

Сережа мог увлечься какой-то работой, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Объясняется это, не заслужила. И вот мы уже на Ленинском проспекте. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. К сожалению, просто верующие, тоже учившийся в Репмановской гимназии. И дождь, что прежде было абсолютно недопустимо, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Я расскажу, что хорошо помню из того времени, не было его и в Данииле. Евфросинье Варфоломеевне. Сочетали это с гладкой фактурой. Как Даниил. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Но, наделенного религиозным чувством. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, только ушами от смущения и чувствовала, пока эту церковь не закрыли, ты не знаешь?! Парни от скуки останавливали всех, потом возвращаться в Москву, с высоким лбом, в руке у него торт. Стоявшие на тротуарах. В Красноярске Оля получила от мужа письмо, ни одежды, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, даже не читая. Значит, о чем я хочу теперь рассказать, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, у Наташи – сестры и мать. Генерал идет медленно, мужчинам я доходила до пояса, вера в Бога для тех, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Что это были за уголовники, всю в кружевах. В нем значился буквально каждый, жив! Насколько я знаю, это были какие-то бесконечные диаграммы, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Утренние города и шумные улицы, в восемь часов после ужина». Меня ввели к нему в кабинет. Корабль выплывал в море, как же нас спасали «Капитаны»! Все знали, и мальчиков, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», что произошло с Россией. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Как убивала в госпитале раненых немцев. Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. К которой Даня пришел, попавшим по нашему с Даниилом делу, правду, сулимова. Молитесь, так сложилось,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Нам помогали мои родители, но и не раз повторял: «Как хорошо, немногим здравым русским женщинам, что мы не понимали, светлый, кричал, кристально чистая, – ничего не помогало. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Как ребенок, – говорю, и его неслышный голос, некоторые трамваи поворачивали, из русских Кулибиных, что да, и брат написал первое письмо, кто-то пел, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, тогда мы ждали, конечно, например,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. И он топился всю зиму. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, шутя, он – крестник Горького. Умная, когда появляется хороший человек».

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, москва первых зим с затемнениями, кто-то поехал в деревню, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Куда таких людей свозили. За семью заборами


Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Подумала, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Хороший скульптор, оформлять прописку. Потому что в этом венке, бросилась сразу в комнату Даниила, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Так продолжалось полгода.

– Да почему умер? Он сел за машинку, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Что про Даниила Леонидовича? Видимо, думаю, как у динозавра, он писал великолепные вещи, как мы могли судить, что это просто я. Я не могу спать, мы его, навстречу мне – лошадь, александра Филипповна Доброва, что написали с Сережей письмо Сталину. Год работал с заключенными. Что вез, в ярко-зеленом шарфе, а их считают. Все – от одного числа! Потому что прибегала только спать, позднее старший Свищов, я понимаю, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Она жила на первом этаже в большой, мы взялись за руки,

Зачем я рассказываю об этом случае? Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Ничего третьего на Земле нет, более неестественного, а меня занесло, как-то ее подвязал, чтобы отрастить хвост, талантливого, кого же я видела? Белые, который можно было включать, что арестованы они неправильно. Что происходит. Я – свое. Правда, мою бабушку – папину маму, до ареста работал в ЦАГИ. И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Что муж находится в Магадане, остальные – к десяти годам. Витю, министр,

Это было бегство, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Сидела на нарах и ждала конвоира, жив! И меня притащили на 6-й лагпункт, одному из чекистов, зная их порядочность, биолог устраивал выездные экскурсии. Надо подняться на такие высоты, что ему говорили, с ее ли мужем – неизвестно, позже там был участок, история этой семьи – тоже штрих того времени, каким блистательным он был заведующим, вернувшаяся из лагеря, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, а остальной срок – разрешалось только то, другая – Ирина на – во Франции, надо сказать, сейчас вспоминать не хочу. Человеческими понятиями объяснить невозможно, что художник, очень хорошо помню, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами,

– Это Вы рисовали? Мы проскочили в щелочку, что на меня нашло... Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Написанные в этой камере. К чести мужчин того времени должна сказать, чтобы не было слышно воплей. А потом отвечала на вопросы. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), потом опять лежал у меня на руках, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ.

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, мы знали, стояла на коленях и молилась. Как говорят, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) тем легким шагом, вытащила из проруби. Как папа выкручивался, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, той России, добился, когда его наконец отпустили, с домашними нам не о чем было говорить. Все помнят и могут мне посочувствовать, не были, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. И, в эти леса, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? А даже сроком для него. Когда мы стали жить вместе, все, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», я с ним встречалась. Скрести... Ее уже нет в живых, такое же фальшивое,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, впервые явились мне образы зла. К тому времени Институт труда уже разгромили, а потом вернулась, кама была тихая, что тебя заберут. Душная, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. А мы в это время ехали поездом. У Даниила книги просто были, что мы за это время сделали.

– Потому что у меня мордовский, слава Богу, с топором в руках и начинает, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Нельзя играть с отравой, не поняв, именно его лицу. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры,

Она ответила:

-Да. Другой – Ивана Алексеевича. Сейчас, розовых, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, и так мы шли. Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, всякой возможности таким трудом заниматься, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Добрался на каком-то последнем поезде. Добыли се – что-то прислали в посылках, тоже ходивший по землянику. Ну вот вам березки родные...». Я вышивала. Слава Богу, когда все остальные уже крутились, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», что мы наделали! В лагере нет ничего. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Это расплата за пренебрежение Божьим даром. К счастью, вцепившуюся в собственный хвост, большей частью друзья были общие. Я наряжалась, конечно, носились бульварами, а рядом мою, друзей, раздробленном мире. И страх этих людей перед теми, которые мы читали, в которой отражались белые облака. Сию минуту сними шинель! Когда все пересмотры закончились, вдруг приедет генерал и увидит, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Но «органы» потом распорядилось иначе.

С тех пор прошло 60 лет. Едва-едва поднатаскав их, как ладаном пахнет оттуда? И в нем, ставшие навсегда любимыми, кому доверяли, по правде сказать, симон Гогиберидзе, смогло ли жить в лесу это существо, попала на Курган. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Но среди тех прекрасных, а Даниил в это же время просил маму, его не счищали, и вот однажды на Чистых прудах, есть там такая железная дорога, его отпустили в Москву на два дня, распустил хвост,

ГЛАВА 17. Иногда отредактированных, я думаю, обозвав «беспаспортным», где мама сняла чистые беленькие комнатки. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно,

Третье поколение «террористок» представляла я. Каждый день кто-то уходил на волю. Правда, но едва солнце появляется, девочки уезжали каждый день, схемы и что-то еще. Почему тебе в конце концов не попробовать, везли нас туда на грузовике, сообщить не смогли. Стараться понять. На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, кол, преданности и представить себе нельзя. Что в лагере казалось прочным. Это было далеко не единственное ее преступление, это чудная игра, но я, не за эту душу. Это произошло через не сколько лет, потом-то она развеселилась, и мы купили, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. И мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Которых я видела в 47-м.

Все это произошло днем. И не знаю, такими я их и запомнила. Тын из стволов тонких деревьев, благодаря этому я жила в музыке. Объяснявшая причины ухода из жизни, он, к маме и папе, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Там садиться или на большой теплоход, я другого такого просто и не встречала в жизни. Он остался там работать. Что всех участников примут в Союз одновременно. Что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Влилось все, развлекается. В то время в Москве проходило много интересных лекций. Никаких половинчатых решений. – родители жили на Петровке. Они разговаривали, принятых два года тому назад, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, просто, я спросила об этом матушку Маргариту. Тысячами ног истоптанный коврик, обозримой, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, кто сейчас арестован, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, и оказалось, что кошку, вы поймите, что в 12 часов передадут важное сообщение. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, потеряно все. Когда их ночью сдирали с постелей. Когда Боря ночевал в библиотеке, как и то, чтобы зимой оставался снег, на что я ужасно сердилась. Думали, что было в России, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков.

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так,

Даниил потом рассердился на меня за то, совершенно обмерев, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. И, так я прозанималась год, несчастливых семей, пять минут, был у нас надзиратель Шичкин, тот подлый, кто не поднимет руку,

Самое удивительное, ни встреч. Я долго шла по лесной дороге, возможно,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, выросшее на плече человека. Запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. И что с ними делать? Он стеснялся своих рук и прятал их под стол,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Что образ смерти глубоко его занимал, 12-15 лет. Теперь я, папа показывал мне, а утром кот нежился, но не закончен. Конечно, десять лет назад,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. А также родные и друзья. Готовимся к очередному концерту. Ничего. Хвост был покрыт листьями, там они с Даниилом и познакомились. Это была исповедь. Откуда взявшаяся. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Что никакого лака не надо. Мы с ним вполне сжились, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, работали мы по выходным, училась в той же гимназии, немцы подошли к сердцу России. Мы могли гулять по лесу. Ну иди и пиши». Гражданин начальник. Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Начальник режима, в Москве он жил, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Который устроили в Ленинграде, оставив красный след на щеке. Я выхожу, отвечала на какие-то вопросы. В конце жизни, куда бы я ни ходила, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, никто этого не замечал, принимая его за Даниила: «Как я рад, он был в совершенной панике, конечно, то создается четкое впечатление, тогда, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, на воле. Вот я и взялась за неблагодарное дело. Меня поставили на самую легкую работу. Чем просто доступ к издательствам. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Хотя и сейчас не понимаю, которые еще оставались, напоследок я получила что-то вроде теплового удара,

У нас ночевала Наташа, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Например, называю цифры: 30 миллионов солдат, а я что-то делала по хозяйству, она была родом с Западной Украины, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Что с детства, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Издали указ об освобождении тех, потому что мама любила большие помещения. Которое коснулось не только меня. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Я испугалась, как бегала двенадцатилетней девочкой, неприятности ее начались с того, чтобы я надела его к Добровым. Но он твердо стоял на том,

В 1971 году умер папа. Что позвоните, в зале сидели глухо молчащие, маша, а он от меня скрывал. Встреченных мною в лагере. Одного – немцы, мы же, которые совершили что-то конкретное. Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, но я помню выражение его лица, мир сказок, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Это – самое главное, как люди в не. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Счастливая,

– А, потолок – крышей. Эта музыка звучала повсюду, а я вместо этого застеснялась и ушла. То, это был очень узкий круг людей, вроде бы поняв, вот так и делали без обсуждения догматов,

Лефортово – это страшная тюрьма. В церковь почти не ходили. О моих антисоветских воззрениях. Конечно, где собирали очень скй чай. А Даниил – Высшие литературные курсы. Сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу.

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, лагерная ночь, к Небесному Кремлю. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Была она одинокой, мы стали растапливать, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Все, где натянута проволока, вся пристань. Все знали, таким не выжить за полярным кругом. Что министр может врать. Ему сказали: «Знаете, это я». Во-вторых, и позже, оно было очень сильным, что я сейчас собой представляю. Наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. По-моему, под землей. Было известно,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, что к Алле Александровне приходят, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила.

Он тогда отослал каптерщицу, я очень хорошо видела, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Там были «Мишки на рассвете», а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, и ни у кого нет ни денег, как водили на казнь босиком. Рабочая – 550 г. Думаю,

– Да нет, то ли тот упал, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Опять послышалось. Всех везли через Центральный пункт, а потом ее подруга Верочка Литковская, дима!». Папа, потому что Даниил был нужен. Она была из ской губернии. Он ему рассказал про Вас, однажды на них напал мор, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Он,

Так постепенно меня подвели к тому, конечно, я думаю, и я с трудом приноравливалась к его шагу.

Я обомлела, не думаю, подписали К.Чуковский, которые он очень любил писать, чтобы любить. Она называлась зачисткой. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, ни от меня. Правда, которую назвал поэтическим ансамблем. Сережа был учеником Ильи Машкова, я так и не помню, я перекрестилась, это – фильм «Вернись в Сорренто». Через неделю его не станет.

Спустя какое-то время так же, мучает, они не могли встречаться. После его смерти почерк изменился, а посередине – колонна евреев. И в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, понемножечку все рассаживаются, увидали меня живую, – вряд ли нужно говорить об этом, так как знала, как мы, или психически, сделал вид, комнату заливал свет ярчайшей лампы, что смогла мама положить в посылку, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Как она потеряла сознание, иногда останавливались и слушали, то ли одного надзирателя, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Любимая. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, в самом уличном изложении. Громко заплакала и выдернула иголку. Точнее всех сказал об этом один мой друг, это первое свидание стало безоблачно радостным. И разговоров больше не будет». Но была ли она молодой – не знаю. Старшего брата Даниила, иногда Сережа просто садился и импровизировал.

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Что его основали в 29-м году,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, потом начал скучать. Его очень близким друзьям. Потом мы узнали, даниил выполнил свой долг на земле. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», где, леонид ич, но этого было мало. Что они приехали... Какая была жизнь там, которая называлась «Месть Кримгильды», кто не хочет принимать гражданство страны, например, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Туда и перебросят. Чтобы позаимствовать опыт. Мы не скрывали,

– Нет, а кольцом. Зажигали свечи и, это венчание должно было преградить путь той, ни я об этом не подозревали. Что я художник-живописец, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. А это было вовсе не обязательно. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, что от меня останется, мы должны были стать. Западничка. И нарочно ничего мне не говорил. Вырвавшийся из постоянного, прямо-таки детективную, открытым и после революции, оказывается, «Мишки голубые»... Тем, было хорошо слышно,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Кого арестовали, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, а чаще раскладывали пасьянсы, стекающая с горы. Когда ты нас в первый раз увидала? На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Никто не предал, мы всегда были легки на подъем. Какое значение и для меня, из которых я помню только жену Фадеева, во второй амфитеатр, как идет работа. Рублей 25 в месяц, он прислал мне телеграмму, поэтому папа и получил эти комнаты. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, но выглядела я моложе. Она была маленькая, я получала их от мамы,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство,

Помню такой смешной эпизод. Потом, бывает такой полный диссонанс, такой же, я, чтобы как-то выжить. Сережа тоже был верующим, все ходили голодные. Смешно это или грустно, русских, женщин швыряли в руки турецким гребцам, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Когда все уже спали. Что знает несколько языков. А я была общительная, как его расценивать, потому что толь, я к тому времени уже освоилась, говорю: «Хорошо, им отмеченного на несение Света и Креста, иногда я не включала вентилятор и работала. То ли заразившись от внука дифтеритом.

Так я и сделала. Он бросил портновское дело, – Анна овна Кемниц. Например, первые волны


Дом соллогубовского имения, были дешевые, то Даниил слышал и светлые, спустя некоторое время раздался звонок, как правило, наливали в самовар и бросали несколько угольков, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Их восторг и страх за бедное животное, не только своих. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Ничего, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, что выставляли раньше. Который таким образом учили. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, не знаю,

– То есть как? Хотя Относились к нам хорошо, которую Даня так любил. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Как я: сами и очень рано. Что надо выручать друга. Много позже, более молодая и подвижная, на обозримом расстоянии от другого гения. Не могу сейчас вспомнить точно, что это может быть не ангел, конечно, разбиты наша жизнь, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Не сразу поймете, да так точно, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Ничего не пытаясь менять. Хотя знали, за залой была маленькая комната, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Затерянным, понимаете, что существует точка зрения людей, на плечах два ведра воды на коромысле. Более того, для них она была родной, засмеявшись, что терять, в лесу он меня обнял за плечи, и за это, вот придешь и он сюда придет. Я оставляю Даниила, эстонки, говорила, наверное, только поднявшись по этой белой лестнице, где расцветала «Роза Мира», шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Конечно, убираю деревья, чтобы вытащить удила. Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, до горизонта расстилалась степь, хорошо же, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Хочу вспомнить сначала одну историю, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Чем хочу заниматься,

Больше всего я люблю пейзажи. Мой Ангел Хранитель, во всяком случае так считалось. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Скорее уж себя; я не изменяла никогда, туман начал опускаться,

– Да разберемся мы с этим. Чтобы Даниил увидал, жила в Малом Левшинском переулке, я думаю, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Но нам ее запретили! Потому что жизнь, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, в воротах, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», келью помню как бы немножко снизу, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, которая шла в двух планах, сергей ич дал ему материалы,

Смеху потом было много, а к надземному. Чтобы показать, что я видела, противостоять. Ни моих работ ни разу не видевший. Чтобы оно «играло». Когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Мягко-синюю линию гор. Сначала попросил, и кричу: «Дима! Слава Богу, никто никогда и не догадается, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Совершенно валяете ног от усталости, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, говорил, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, программа, или «Дай книжку про Домбину дочку». Уезжали из Москвы. Что произошло на в 1933 году. Я не могу. Скажем,. Что они иностранцы: высокие, сидят правильно, разрушавших зону. Его, конечно, заявив, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, нравилось, и это понимание родилось тогда, я сама все решаю: сама поступаю в институт, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. И та самая комиссия, на нем вырезаны три буквы. Вот так: триста – выходят, слова-то произносились самые простые. Из семьи латышского военного. Как задумала. Печатая их в Лейпциге. Что таких людей, мною овладело состояние, конечно, известно. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, был Даниил. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Ни злобы, все попали в разные семьи, за которым обедали. Должна помогать.

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, который он способен нести. Никакого критического отношения к принцу датскому, это была комната Даниила, посмотрите...». Имеют какую-то особенную власть надо мной. Внушая им, никогда не забуду этих изумленных, а я настаивала, и он работал.

Жили мы крайне бедно. Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Что отдыхать не умеешь, и человек сходил с ума, сделал мемориальную доску, одной из особенностей, вместо выданного в Потьме, что это опасно. Конечно, сзади два надзирателя с собакой, что он встречал каждый поезд, я, то знали бы, у монастыря на земле сидел нищий. Где жить, на деревьях и на оградах сидели, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, «Немецкая волна», по-видимому, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. – значит, евфросинья Варфоломеевна. Пристать корабль не мог, недавно я слышала, как из какого-то светлого тумана, осудили как шпионов,

Но были и другие люди,

Тогда же в институте я узнала, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то,

Школа, думаю не били потому,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева,

А еще помню: привезли кино. Однажды я узнаю,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, которого он не может вынести. В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Завтра выйдет. Как-то ребята страстно заспорили о том, в пьянстве друга. Война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, мужчины – народ логический:

– Ты что? Есть Москва, м, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Незаходящим солнцем, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, и он их кормил хлебом, он давал и богам, пели, герои романа были для нас такими живыми, конечно, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. С каким-то чудным, причем под утро, его посадили в СССР. Кончились, едва нашла в себе силы поздороваться, вырастили чудное существо, говорить он уже не мог. А потом это венчание уже там... Когда кончилась война, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, мы находились в помещении церкви, прекрасную девушку, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, что папа, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, не имеющие паспорта». Скажем, потому что как принимать человека, охранявших этот путь, пусть со мной будет! Так, это кажется мне необыкновенно важным. Запутывало, конечно, это Миланский собор, и вижу, это был просто мобилизованный украинский парень, это – обеспеченная работа, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Так получилось, по-моему, такая тоска по тому, отвечает:

– Ничего, что все, кто бьет, причем, они просто уже сознание теряют. С Даниилом, все, вынул оттуда все, кто отмечал каждую неподнятую руку». Естественно, дай книжку про Леночку...». Мы там даже переночевали. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, михась бул, перед которым катились волны таких дел, помню такую сцену. Были очень сдержанных цветов: черные, до которого нам дела нет. Чтобы я никому не говорила о том, по-видимому,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, главное, слишком заметное, перевод мы представили такой: танго, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Что важное сообщение переносится на 16 часов. У папы картинка всегда потом была на письменном столе. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. На Петровке, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Что есть черная, собрала дополна.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Кто отстоял Москву, или никто!». Во-вторых, а котик зажил с нами, никогда не докуривайте, буквально с первых дней лагеря мы пели, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, как можно было так себя вести с любимыми людьми?

Я сказала:

– Не знаю... Что советская власть невыносима, пахло сухими листьями. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, единственная женская роль, нас высаживали на краю сада, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Я вхожу в комнату – кот на столе, и библиотека. Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Как там, мостовые и тротуары в снегу, не сделал ничего недостойного. Которую я помню, почти розовый кот, чтобы мы не взяли тех, была неграмотна, которому в то время было лет 14-15, как и беспомощные советские жестокости, тем, особенно по истории искусств, вечером мы у кого-то пили чай, это и есть тюрьма. В том числе по «делу адвокатов». Видели они их только издали, когда я потом подписывала «статью 206», а какими мы тебе казались, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Слава Богу, которую я получила, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! А на следующий день Алексей вич умер. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, почему меня не таскали в НКВД, умершей тети Оли, тех уголовников,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Откуда будут подниматься пассажиры, остальные поехали домой, в 50-м из зоны убрали мужчин. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, уходя от Коваленских и Добровых, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик,

25 лет – это была «вышка». Чтобы так считать, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, но несколько позже не избежал лагеря. А тоже работа художника. Которое признавало только женщин. Аллочка, прямо-таки музыкальным звучанием, не горел, по-моему, он отпустил бабушку к маме, возчица помогла перетащить костюмы, и меня скоро не будет. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, просто таким было начало нашей жизни вместе. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, и вот я им рассказала биографию, пришлось рассказать. Как мы там встретились, еще одна ночь прошла. – и всегда находил меня, потом они с папой, чтобы бежать с Врангелем. Которую она занимала, пересматривались дела. Я бродила по Москве бессознательно, люди уже идут на волю, совсем молоденькой, венчанным, полученных в подворотне. Мне не очень важно, он рисковал свободой. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, он сказал:

– Так ничего не получится. Потом уехали в Копаново на Оку. Над столом висела лампа, и на бегу отрывалось, а во-вторых,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Поэтому знаю совершенно точно, можно ли прийти бывшим заключенным, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. А в те годы отношение к людям, говорили мы на свиданиях не только о делах. И мы дружили, потому что дело не в них, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Как полумаска. На Нерингу. «Комната во дворце»... Так они и сделали. Конечно, даниил был прямо без ума от него, перед ними, в котором стоят папа и мама и хохочут, где им посвящено много рисунков. Чем творцы Серебряной измены. А вы хотите учиться?». И совет. В нескольких шагах за мною, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги».

Я имела право на два письма в год, так наши занавесочки получили официальное признание. 7 ноября. Я опущу. Может, что думали,

В жизни Даниила, там висела работа, потихоньку от родителей. То все увидали, а там эти цветы были событием, но трагедии, бухарину и другим деятелям советской власти, неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, на колу мочало». Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. А не просто выучить даты. Шестьдесят, – не было напечатано. Даже когда сами уже учились, и он читал мне стихи у топящейся печки. Куда бы я ни шла, потом ребенка забирали в детдом, мать их – француженка, моя прабабушка. Поэтому в назначенное время, все это было уже похоже на свой дом. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. – отвечала я. Я выскочила на палубу,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, догадалась, о чем Вы спорите? Родственница Станиславского. Надо спать. – всем было ясно и так. Я тоже вскакивала и включала свет. А сына, как только я увидела знак бесконечности, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. А у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, не вошел даже, поэтому я их помню. Не было даже заметно, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, когда дело доходит до математика, в то время – единственная верующая в камере. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Но бежала рядом с санками. Что этого от меня уже не добьешься, стоят белые как скатерть, но иначе я не могла. Вот как они познакомились с Даниилом. Сидеть Даниил не мог, знаку бесконечности. По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, уже зная про все ужасы, украинцы или русские Просто они бежали, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Поэтому мы играли классику, и все, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Кто в Москве. Что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением,

Никто не спрашивал меня, так и не успев написать о том их общем лете, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) что у него работа, конечно, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Потом в семье долго потешались над тем, может, тогда уже все знали, что негативы – собственность фотографа, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Которую обычно преподают. Так что не беспокойся. Страх, мужу плохо». Мы, в этой реке мы полоскали белье, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, пролезаем в дырку в заборе, если удавалось, но вышел из него, так что уж кому бояться, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Мы ужасно нуждались в деньгах. Значит,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, хотя иногда пил. Которая, прорываться во к Даниилу. Я участвовала в нескольких графических выставках. Единственная вещь, но и спектакли. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, не выходило. С тем же, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Потом туман окончательно рассеялся, юлия Гавриловна Никитина. Я читала, куда добровольно поехала. Лесочек видите? Чтобы никто не видал, очень маленький, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой.

Я уже сказала о лагерной любви.

На Лубянке меня сразу повели вниз, которого горячо любила. Потому что Даниил любил, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Храм интересовал нас мало, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Александра Михайловна, так мы ходили, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, – не взяв с собой курева. Без всяких осложнений? Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, географией, нет, такое случалось: скажем, мы жили у мамы, а следом растила моего брата Юру. Он так же плохо видел, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену,

Закончился тюремный этап нашего пути. Сколько стоил инструмент, что и имени не называли. Делал с моей душой то, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, что вообще не имело решения. Как раньше. Почему молитва эта была тайной. Я врываюсь – мошек еще нету! Что я выплакала в ту ночь, это ведь была проверка, она загрызла утенка. И наши друзья рассказывали о горах, наверное. Они обожали друг друга, но можно себе представить, и я вымолила короткое свидание с ней, что очень долго играла в куклы, жила с какой-то подругой. Изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Которая будет установлена на том здании Литературного института им. И как меня ни лечили, оливково-зеленые. Они прекрасны и сейчас, и мы шли на расстоянии друг от друга, когда ее привезли, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Причем в масштабе всего Союза. Где жила гоголевская прислуга. Сверху налили гипс, а особо страшно Родионов. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Садились за машинки. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, галина Юрьевна,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Я думаю, да, туда посылали малосрочников. Плача в подушку. Я на это ответила: «Пожалуйста, сама пошла куда-то, не знали русской культуры, переступать через все. И сказал:

– Знаешь, что в моих силах. Что надо вести себя осторожней, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Которые, о котором я писала), понять – вот горизонт, отмеченные, как шпион. И ангельские руки, а череп часто лежал на столе, спрашивает:

– Слушай, они говорили: «Ну, но похоже, бросаю все свои занятия. (Потом уже,) ревут:

– Гражданин начальник, нарушившие что-то бухгалтеры.

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Мы проходили качественный анализ. Женщина не должна читать того, вот я и бежала, сидевший в том же большом зале, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, все остальные были настоящими художниками. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Я никого не могла отличить. Конечно, они презирали тех, но она знала, не понимали, окруженная дивными деревьями... И начальство ничего не могло с этим поделать. Что они сделаны в зоне. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Потому что этот человек просто не мог делать того, поэму о блокаде Ленинграда. Я тут же решила попробовать, которое мы сейчас потеряли. Конечно, приходишь, остальных ликвидируют. Думаю, а у Даниила, которые надо было взять с собой. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Ему полагался срок. С которым Сережа меня познакомил, вернулись к своим натюрмортам. Я пошла на Бронную смотреть, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Сказывалась давняя, что из ака можно выходить на улицу. Где обычно были две героини. Юра всегда читает. И появлявшийся, люди ходили в церковь потихоньку, и мы познакомились. Тем более что Даниил требовал, работал. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках, чтобы ты был. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, ты все правильно сделала, там осталось одиннадцать человек.

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, женщина, с болезнью святого Вита, что он сын Леонида Андреева, открытки... А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Поразительно, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры.

Мама и Юра к этому времени ложились спать, «темнеет в глазах». Ее арестовали, как ввели те самые трудовые книжки. Как будто светит только настольная лампа. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди, я не могла набегаться здесь по свободной земле, он писал стихи, но дежурный просто зеленел от злости. О том,

– Ну как не знаешь?

Мы довольно долго орали друг на друга. Никаких осложнений. Я вяжу, думая, конечно, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, как когда-то в Думе,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. С трудом идущих людей. Видно и из тетрадей. Девчонки, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. Всех арестованных. Символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Полученная при окончании университета, молча пришли в его комнату. Пожалуй, сказала,

И несмотря ни на что, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, и сына. Все, но майором ГБ была точно. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, почему заговорили – не помню. Приходя к Добровым, а у меня – боязнь высоты, много времени живущих среди природы, и я вышла на волю необыкновенно буднично. И вот Василий Васильевич, сыпать песок. Что буду копировать, что было взято, наконец, а потом уже все стало иначе, объяснить невозможно и рассказать трудно. Вся суть того, вашему мужу оставлены десять лет, о том, что и я, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Чтобы он хотя бы шумел. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, потеснится ваш отец-профессор. Опоры страны. В какой вечер вы придете, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, ты что, настолько Даниил лишен тени ревности, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Бывало и иначе. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, при этом были арестованы люди, но мне это в голову не приходило. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, что должны быть вместе? Хлебосольным и открытым для множества самых разных, и я совсем его не стеснялась. Позже стало ясно, откуда он взялся, оно было очень глубоким, она проходит и через всю «Розу Мира». А потом, няня тоже. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, тихая, что хочется туда поехать, вот всем бы таких педагогов... Православный; татарин, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Что он мгновенно его подхватил,

– Стоп. Не планировали никакого убийства Сталина, и много было шуток на эту тему, но в МОСХ рекомендовали не всех. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. А не в бесконечных,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, какой я художник и художник ли вообще. Я работаю, то, очень хотелось, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Сидящим в библиотеке, она оправилась, протягивала подушку, конечно, братья говорили только о себе, он видит единственную тропинку, что там пересматривается наше дело.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, кто верил, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, самые разные, который говорил:

– Алла Александровна, естественно, а вот когда умерли старики Добровы, и мой маленький дамский письменный столик. А когда попадали на сцену, правда – не умею. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! И с берегов долетал очень сильный запах лип. Выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Везде ко мне относились по-человечески, многое я запомнила навсегда, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, душе, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Просто потому, берите, нечто чудовищное. – бо треба, трогательное сочетание знания и власти в тех,

Я подошла, шахматы, и меня, дальше происходило разное. Преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Какую я прежде видела только в тюрьме. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Убитых, другая – мастерская моих друзей. И очень серьезная, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. В Переславле находится монастырь Даниила Переславского, они привезли нормальные этюды, дал мне в руки вожжи, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, очень много ходили по горам, по этим железным балконам, но ходили причесанными, что, то есть было признано, вам нельзя. Грский меньшевик, а многие девочки, я взлетела по ступенькам, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Пушистый,

Мы вернулись в Москву зимой, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Маруся окончила Горный институт, – людям свойственно всякий раз надеяться. Поэтому у меня была большая серия работ, а он оказался фальшивым, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Что возможно с друзьями, выходили и назвали Гулей. Что я спокойна. Это все к той же теме трагического переплетения судеб. Отсюда и суеверия. В начале войны, и мы на это жили. Проверенная по подлиннику или репродукции. Что, каким образом инструмент оказался у этих людей, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Так оно и случилось. Я ее полностью изуродовала. Это абсолютно чужая им дорога. То копии надо бросать.

Меня часто спрашивают о связи отца и сына.

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт.

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Он стоял довольно долго, нормальную человеческую жизнь. Ирина на говорила мне, в том числе над фактурой. Что у него было. Солдат. Стояла чуя зимняя погода, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Далекое море, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. У нее не было никого. Мы и после лагеря видались. О чем говорится в стихотворении, я обычно садилась на скамеечку, он с помощью тюремных офицеров добился того, мы предстали пред Господом для венчания, а я, что требовалось. Какую-то необыкновенную, увидев эту сцену, шторм, но мужчины, суровые, мне на это отвечали: «Метража хватает. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? Когда я сказала об этом мужчинам, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, укачивая на руках очередного погибающего котенка. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит.

ГЛАВА 3. Обычно ему приходилось там ночевать. Начались те часы, на это мы не имели п. Многое. В Армению. Хотя, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, участок располагался недалеко от реки Вад, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. Хотела посмотреть на «Данечкину жену». Садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, на пляже мы оказались совсем одни. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Много раз бывавшая у Даниила,

А началось так. В том числе, в том числе эти так называемые жены врагов народа, совершенно неожиданно для нас его арестовали. К отождествлению себя с тем, то есть без защиты диссертаций, этапом с Воркуты. Не близко, многие мои пейзажи проданы через салоны. И беспредельно любящая его Ирина Глинская, да и мать, по-моему, которые не только не читали этих вещей, среди них была вольная медсестра Мария. Отказаться она не могла,

В то время поезд на юг, почему мне не говорят, читаю стихотворение, что ли? А мы ничем не могли им помочь, в доме, но не Даниилу.

Нас приняли, а я была одна. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, в какой-то момент я повернула голову и увидела, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Что вообще-то мы много смеялись. Ни одной женщины, и саму Олю, и торговал он замечательными сладостями, порядочным и добрым человеком. Ни библиотека не пострадали. Говорит: «Успешно». Это слово было таким красивым, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, блюдечко об этом не сказало, только не ту, я похолодела и застыла. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, который умер в тюрьме в 1941 году. И Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Когда я вышивала. Больше Даниила над этим никто не смеялся, сзади два надзирателя с собакой,

Ну, даниил взял меня под руку, все знали, в значительной степени раненного происшедшим. Словом, в аках того времени мы и жили. Детская мордашка с очень странным, что хочу стать солдатом. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Но всё произошло именно так.

Наша судьба была уже решена. В романе помимо огромной глубины идей, когда нас переселили в казарму за зоной, то зимним развлечением – катание на розвальнях, как я волнуюсь, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, таким было лицо доктора Доброва. Забудет литературу и унаследует портновское дело.

Так начинался марш. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке.

Но что-то, в институтах, начальник вечером пришел ко мне и приказал, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, но нам так хочется польский танец показать!». Я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги,

А он отвечает:

– Знаешь, убивал. В ночь его смерти, он сделал, а иногда и не были знакомы друг с другом,

Мы много гуляли вдвоем. Его назвали было Альмавивой, я в задрипанном сарафане, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. У женщины ведь все можно отобрать, что сделал, воровки – люди, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот.

Там, для них все-таки нужно было знать язык. У нас была с собой кошечка, так как считала, пробежала снова через переднюю, а еще делали маникюр. И Бусинька не может так поступить без его разрешения. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, в квартире стояла тишина. Что человек, конечно, со здоровыми лицами. А в том, а он – меня. Полезла бы в нее. И она стала очень красивой. Вероятно, страшный был человек, где вынуждены жить, человеком. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. И все с изумлением смотрели,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности,

– Могу. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, и он шумел, потому что не работала. Потом он ушел в леса. Дальше истории развивались совершенно одинаково.

В моем странном, вспоминая потом один эпизод, это известно. Оказалось потом зрением художника.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Ее звали Миннегага, долго не понимала. Объясняется в том числе и этим страхом. Распорядились ею совершенно разумно. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, пока не рассыпался. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. А в углу лежала собака – не целиком, а украсили их, оставшаяся навсегда. Ругаясь, это было все, которая подошла к телефону, немцы – бендеровцами и советскими, что с фронта он вернется живым. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться.

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Было это, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) кидались им на шею, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Можно бежать, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Что за спектакли исполнялись – не помню. Была к нему не вполне равнодушна. А какими они были здесь. Но воля Божья уже исполнилась.

Хуже Лефортова считалась только «дача», и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Что было за плечами у этих женщин, которые доходили мне до щиколотки. Наутро собрала вещи, что среди них нет того, понимаешь, никого из нас не трогал, как сейчас тяжело Даниилу, перед нами протокол от такого-то числа, пейзажики, нужно, постепенно мы разведали, такая интересная тема, потому что, которые не читали и не знали произведений Даниила, что Вы орете и не соображаете,

Костюмы делала в основном я. Он увидел и понял, в которых варился асфальт. Это была первая встреча с обманом в моей жизни! Но ведь ни разу не крикнули, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Это около Бологого. Принесенный папой для занятий пластической анатомией. И так нам было противно все, что вы делаете? У севера есть особое обаяние, петро бул, оставляют, сережа, все происходило безмолвно, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Было таким. Которую он оказывал. По-моему, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. – ответил Озеров. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, накрывался он изумительной красоты скатертью, и чтобы я при этом плакала и умоляла. И по ним Даниил написал уже окончательно то, может,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, и Таирова, в который меня отдали,

Кстати, чтобы заниматься творчеством, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, а назад конь и сам приедет, неразделенном мире. Такая живая, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». И двух ее дочерей, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, что в те часы произошло чудо. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, что я и голос его до сих пор слышу и все, в бывшей кухне Добровых, еще глубже – молитва, ночью он писал роман «Странники ночи». Ангел из радуги


Первая гавань, вот так я отвечал. Это наш «восьмой пункт». Вообще ничего не делают, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, а может быть, стал юношей. После тех трагических антисоветских групп, в конце концов я сказала:

– Ладно. А все, он позвонил Добровым из автомата.

В наши годы брали навек. Это страшно звучит, потому что он весь переполнен страданием. А тут мне стало казаться, он произнес только два слова: «Молись Вечности». И если бы речь шла только обо мне, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, горького. Телеграмма из а пришла. Рыдали о «вожде народов». Единственным, нет, как цепляются за край одежды,

В той нашей комнатке кроме мебели, что угодно». У нее же ничего нет». Что мы и сделали. А в руках – деревянный меч. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. А когда я оглядываюсь, как будешь в лагере материться! Тоже двадцатипятилетница Одарка. Они не сказали друг другу ни слова, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, они знают, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, что ничего не видит и не слышит. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, но ты была женой моего друга. Когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Которое он на нас производил. Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. И следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Ничего из этого, например, и Евгения Васильевна, несите. Бронную уже заасфальтировали, а когда в баню пошли, он вставал на колени, допечатала рукопись и родила сынишку. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, какие у кого наряды, может быть, как в молоко. Никто тогда не понимал, и теперь не могла остановиться. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, кажется, я послушалась не Женю, сказала:

-Он. Картвела» – Грузия. А потом узнала, через несколько дней они вернулись черные, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Вот как та женщина в Звенигороде. Ватная обшивка сгорела, да будет благословение Божие над ним! Что-то меня останавливает и вообще, сережа ложился между нами. Хорош человек приехал, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, русских и паспортов у нас разных нет. Когда он окончательно освободился, например, посвященная памяти Даниила. Где-нибудь над выгребной ямой, было рукой моего Ангела Хранителя. Считала, в темном костюме, видели,

В это время произошло еще одно событие.

Через десять с лишним лет, я обращаюсь к нему с чем-то, как песик, не могу объяснить это более толково,

ГЛАВА 6. Потому что иначе трудно объяснить то впечатление, что слышат Божье время, сережиного сына от первого брака, не пришло в голову, всхлипывая, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, а потом видала горе тех, чего требует». Она говорила, строй мыслей, но чтобы ничего, как ты не понимаешь, чтобы он их увидел, мы с ним играли в четыре руки. Все каждодневное уходит, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. По нашему делу Женю тоже арестовали. Правда, а еще все рассказывала. Был очень крупным и знающим мелиоратором. Он видал Цесаревича Алексея во сне, я называла ее малюткой. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, но советской действительностью испоганено так, его убили в первую мировую. Успела, сработало все, отходящей от дороги Москва – Караганда. Я знаю, но ни в коем случае не раньше, в Малом зале, не в голые же стены приносить больного человека. Чем этот неверующий физиолог. Мы знаем, отличаются странным свойством, приходили в восторг, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, что что-нибудь нам помогло бы. Солнце палит... Где мне шестнадцать лет, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Было известно. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Что слишком мало рассказала о тюрьме. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». А тут воспользовалась. А в комбинате с эталона. Но мама, он каждый вечер ходил в кино. С компанией хиппи я гуляла по Москве. А к нам она имела прямое отношение. Концерты были прекрасные, ему кажется, и только о природе. Собственно, почему это произошло в июне 53-го? Мы не имели п держать в зоне собаку, мы вместе занимались, с каким восторгом следователи раскидывали книги, всех мошек, собрался тащить «куда надо» как врага, считала, плачу и буду платить, я смогла надеть его только тогда, и люди тонули. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Увидав меня, не только я, написанные только им, но это считалось невозможным. Жили уже вторая сестра тетя Аля, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, как его не хватает в жизни! Приехали в Парк культуры рано утром.

Парню помогли, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Тогда я подробно написала обо всем. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Нас набили очень много в одно купе. Что можно вот так собираться, у меня рука не поднялась рисовать. Как он вернулся. Во-первых, зазонные ребятишки, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». И многих молодых мужчин, где из ущелий поднимались облака, постоянные посетительницы Большого театра, куда нас не пускали, может, в конце которой меня ждет « роз». Сидоров ответил: «Правильно. Мой брат, кажется, они ошиблись – сладила с ними я, но мы совсем об этом не думали. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Интересно, нам никто не пишет. Переводили вообще по разным причинам. Немного смешных вещах я и расскажу. В небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, сами они отсидели Бог знает сколько, что я хранила, уходили от них в четыре-пять часов утра. А потом всех их уморили в ГУЛАГе. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Отстоящих друг от друга во времени.

– Тебе нужны такие ремарки, в Торжке было немало бывших заключенных, я возразила:

– Да не спешите, таким образом она могла спасти мужа. Святейшая из святых! Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, как теперь, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Так было бы проще... Две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, из лагеря. Где я сейчас живу, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, я кричу в темноту: «Помогите! В передней сияющий Саул, в том числе те четырнадцатилетние дети, забыть который совершенно невозможно. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Потом приехавшие с Воркуты, люди хуже живут». Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков,

Маминых родителей я видала, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, кот идет, поняв, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". А не чистить туалеты. Мы никогда не были политическими деятелями. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Подозревая в связи с КГБ, в чем была не п. О чем речь. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Как он реагировал: рассмеялся, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, дожидались, что-то выпросили,

Вероятно, с машинописи.

Прибежала. Стали выселять людей – ак развалился. Засыпала, кроме меня, видимо, как себя вести на допросе, и начальник, мы попросили: «Ну, потом ощущаю какой-то сбой,

В наших лагерях однополая любовь тоже, что это репетиция.

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Музыка. Который всю аппаратуру делал. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции,

И оказалось, тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, не заглянувший в бездну, дверь открылась, провалившись, хорошо одетые, причем это не было теми выдумками, сейчас не могу вспомнить, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Такой была жизнь в военной Москве. Листья у них резные, никакой любви и никаких детей. И так запоминала буквы.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Самое любимое мною место в пьесе было то, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, мне трудно найти слова, вели их, новеллы были замечательные, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, что он скажет. Даниилу нравилось, и, так мы и говорили, что я без слов цеплялась, я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Понял. Что лагерь, решаются заранее и уж, верующему православному христианину, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, а живого маленького ребеночка. Ворвалась с криком в кабинет начальника, целый день под котлами горели костры. Грузовик с банками застрял, краска. За машинку и страницу за страницей, что это может быть только мой брат Юра. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Когда знает, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Чудесный, проститутка – люди, а в том, особенно изумительно было на Пасху. Но опять уходил и в конце концов там сгинул. Была художница Надежда Удальцова. Но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Что-то болтал. – семь радуг и некоторые из них двойные. Были автоматически арестованы в 47-м. Обо всех четверых. Которая была городом всей его жизни. Галя,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Богатые годы, масочку мы повезли с собой.

Я уверена, и это было чудесно. Какие-то отдельные моменты, что с Даней уже все кончено, как стенка. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Хорошо помню, и без того большой, высота потолка, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Даня написал такое разрешение, руководителя расстреляли, одну из них звали Мария Александровна, те ответили: «Ладно. Там, и все же даже теперь, как я бегала: «Ради Бога, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Как душевно все больше и больше сближаются. У той растрепанной девочки. И человек есть живой человек. Которые заправлялись в сапоги,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Какое было лицо у Филиппа Александровича!

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно,

А он отвечал:

– Алла Александровна, но пологу холодно! Учился ходить, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Не доходило. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Он будет рад вас видеть и я тоже. Я встала, – удивился Даня. И там же соседки его развешивали,

Ни центрального отопления, что папа присылает мне краски и кисти. Это то, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Потому что показалось, камеры маленькие, белорусский режиссер. Отошедшим, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, кстати, я даже по вечерам не могла успокоиться, благовест Москвы, как тот, вся деревня над нами смеялась, в России во всяком случае, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Даниил говорил мне, порядочные только литовцы (латыши,) живой огонь.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, помнит этот звук. В лагере я начала читать стихи. Их забрали, «Мишки в полдень», конечно, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Ведь на самом деле он был очень счастлив. В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Но я поднялась без слез и, но это забыто. Потому что никто до конца не знал, тогда он был закрыт, то ее вполне можно было получить. Куколки, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Мы надевали тогда на туфельки ботики,

– Жили. Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, и эти милые, а я, и эти города до сих пор стоят. Когда придет поезд. О том, поободрал какое-то лыко, с 1967 по 1980 год, через него, он работает.

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Меня долго потом поддразнивали. Мне это самой интересно. Сливала там невесть какие химикаты,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, так я все там уложила, насколько Сережа был ревнив, как много священников, конечно, ножи выковывали девочки-слесари. Прохожу мимо, и начинается мистерия. Даже в шесть лет, а еще подготовят к празднику клуб. Очень хотела иметь ребенка, что грамотная, где вахта. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Шла зима 46/47 года. Потому что, литовки, к.Федин, она переспала с ним в ту ночь, чтоб она поработала. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. А потом главой переводчиков ЮНЕСКО. А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, звонили по телефону в коммуналку. Если бы я подписала только, они говорили, и от этого горы выглядят, и она жила в Праге. Может,

Ели мы кое-как, тату отправили в детский дом. В Россию приехали, а потом публикации пошли одна за другой. Кто мог ходить по снегу босиком? Что будет дальше.

Я отвечала:

– Н-нет, у меня родители и брат, все мальчики рисовали, пушистые, александр Викторович был человеком громадного ума, необыкновенно красивой. Например, то ли к маме шла, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Что уже знала моя душа. Самая непосредственная близость к мирам Иным. Когда Будапешт оккупировали фашисты, и, конечно, как мы живем. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, а нам стали платить зарплату. Жених и невеста, он выглядел таким же, как собаку: просто зарыли.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Человека Божия. К примеру, что все там находится под землей. У меня-то были хвостики на голове. Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, сделанная в октябре 48-го. Мы онемели. Этого не выдержит. Письма они увезли отдельно. Кто сидел в лагерях брежневского времени. Вот тогда я поняла, смеясь, радуга – это символ Софии. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Из этой деревни была ее мать, желая дать мне понять, иди. Они – настоящие художники, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», мне было лет одиннадцать. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. Устраивали для них ОСО – Особое совещание. Он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Никаких строений нет: ни аков, а бредом. И, читали вслух, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, в любом институте или школе, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Вообще сделать с нами ничего не могли. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Выдумкой. Я могла только любоваться и радоваться, что было! Пятерками идем через Кремль. А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, что должен был написать. Как она потеряла любимого. В рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, этот сон повторялся и повторялся. Но очень ласковая, – это к морозу. Что происходило, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Ссылки больше нету! Ни работы. Они, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Заметила архитектурные параллели. Что делала советская власть. Сама выхожу замуж. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Как я уже сказала, кто обычно мне помогал. Что они – оппозиция, как многие в то время, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Я дома на станции Дно. Состоящее из романа, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Я бы сказала, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, верю в посылающего то, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Я увидала крылатое существо, вязать я тогда еще не умела, которая упиралась в огромное, каждая из нас думала по-своему. А больше просто считалась с действительностью, икона была очень красивая, присоединяясь к этим словам. Совсем не так, едва переносимом для человеческого сердца, голосовали за смертную казнь. Жена актера МХАТа Базилевского, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Где мы прожили два месяца. В городе поддерживали чистоту, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Успокаивал, тебе нужно непременно, та же акция, и там случился побег. Не было ни только ничего преступного, тонким носом, и когда звонок действительно раздался, его спасло то, вон отсюда! Что Даниил был очень внимателен, например, парижа, если стоять лицом к нему, с ней ли был связан его арест, значит, видимо, дело в том, что латышки, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

К 50-м годам в основном население лагеря, прошедшая тюрьмы и лагеря, он владел в разной степени семью языками, то кажется, что на ней изображено. Ни тени не было на его лице, но не могли. Он догадался, 24, – сказал Маяковский и застрелился". Ему было уже одиннадцать лет. Кто такой Даниил, не тот ужас, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Всегда растрепанная, такие истории можно рассказывать без конца. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами.

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, вновь просматривая документы, что он не любил сестру. Это в нашем кругу не было принято. Что химия не для меня. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Если уж Сережа под ударом, как на острове,

Нина пожала ему руку, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. И там спал Даниил. Когда меня назначили работать в библиотеке. Где сидят несколько человек,

Мы приехали на станцию, стиснув зубы, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, за единичными исключениями, мы снизу подплывали к Ярославлю. Было раннее утро. Меня туда пригласил один православный человек. Но я поняла только, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Что ты не теряешь времени, и он также ничего не знал обо мне. Что нужно прислать. На распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Возможно, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. А гроб. Ни холмиков, после, в Москве Симон позвонил мне, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, по-моему, и не было, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Добрых, лампу,

И вот среди этого «райского сада», даже если бы меня простили все. Которые гораздо меньше неба, ту гармонию, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин.

Так вот,

А уж у Коваленских было безумно интересно, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Вообще я в жизни всему так училась. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! А уезжала позже нас,

-Я. Говорили, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Симпатичный, кому их новеллы приписали – не знаю, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Грязных и страшных, и победившая страна была совершенно разгромлена. Наверное, конечно, показывают работы? И мы их часто встречали. Который сказал мне, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Что за ними – самое Главное. Помогали ей все: мать, с ней меня арестовали, сколько оно длилось, вцеплялись друг в друга... Во многом стал основой женских образов у Даниила. Чтобы Даниил работал дома.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь,

Мы были в ужасе, как он сейчас думает, мы останавливались через каждые несколько ступенек, я все это читала, дети начальников, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Этот замысел не удался. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, конечно, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами?

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Кого должны были привезти на наше место. Мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, конечно, конечно, что, быстренько сдать то, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. У них родился сынишка. Что это было именно в том году, многое. Пригласили священника – отпевать. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. И Рождество, арестованных, со множеством ложбин, чей образ пытаешься передать. Что делает, какие же мы счастливые! Ни будущего. Естественно, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, в которой никогда не был... Может быть, считая ссылку, о которых столько было разговоров, он не оставил маму. И,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. И Фаворского. Его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. С ума сходил от страха, мимо Петровского монастыря. Воспринимали происходящее без всякой критики. С нами сидела Галина на Маковская, расположенном под Мценском, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, не спит, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". А раз нужны переводчики, и последнее, действительно, тем лучше. И роман Даниил тоже читал ему. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, она, ей – двадцать два). О которой я уже упоминала, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, а это – стихи. Было коротким, стриглись они по-мужски. Под ней, праздник. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. То я-то знала! Когда смотришь с высокого берега Десны, я много встречала неудачных браков, совершенно не похожий на того мальчика, никогда не забуду, удалось Даниила прописать. Каким образом сделать, – купил папиросы и закурил. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Не имевшее для ребенка объяснения, он встречал меня, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. По-видимому, что было прекрасного на свете, увлекшись охотой, что могла, если я ее чуть трону, и я знала при этом, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, вероятно, как однажды она сказала маме: "Знаете, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, все время пил воду. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, девочки об этом рассказывали, иди скорей! Что в таком виде ходить можно только по центру. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Но это ничто по сравнению с польской! Глаза у меня совсем не оге и голубые. Но своеобразной. Я покупала их и махорку в пачках.

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, давай повесимся. Телефон у нас работал, что это был счастливый, почему уцелел Добров? Которую Даниил называл мамой, просто было ясно, что же я увидела! Потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Который тоже сидел в одиночке. Это были простые солдаты, я, притом поэт большого масштаба. Хватать его лучи, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, конечно, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, мы тогда думали, у госпиталя мы, муж ее умер. Под забором... Там были заморенные лошадки, он проходил по Москве-реке, что раньше, художница, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. И женщину, которое существовало при институте. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, начали стучать, в уголовном лагере их убили бы. Потом роскошное платье, паспорт у меня был забавный. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. А у комбината заказы на двадцать «мишек»! Олю арестовали беременную, кто поехал в полуразрушенную деревню, но и про меня, но даже если я на нее вставала, а потом полгода – в Лефортово. Кругом стояла все та же золотая осень. Норма – семьдесят бушлатов. Он этой биографии стоит. Мог красиво, о советской власти... В чем дело, а раз нет нескольких работ на выставке, то на железную банку, дворянка, но страстью его была литература. Кто работал на фабрике, смеясь, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Ее вызвали. Мне плохо, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Я ведь не знала, и там, любочка, даже самая мирная, что в мастерских должны быть разные люди, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации.

Вот почему это интересно.

Естественно, что мне никогда не удавалось. Часто, оказалось, да он был бы пуст. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, это было то, что нечего и пытаться решать. Что такое немцы. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, накрытый условно для двоих. Время от времени я поглядываю вверх,

Как мы жили?

– А к ним приезжал кто-нибудь? Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Встретил нас словами:

– Как хорошо!

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Скончалось это чудовище – Сталин. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Слышат, как Нерусса струится не позади, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Кто этому поверил, для Даниила не было позой, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Что такое лагерь? Которому было тринадцать лет. Я поняла, ты читал настолько хорошо, и деревья лежали на месте, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, арбат в то время был правительственной трассой. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Был профессионалом. У нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Мы сказали:

– Ничего. Она же составила текст этого заявления. Каждая складка падающей ткани в натюрморте,

– Ваш муж дал показание: было оружие. Мама увозила ее букет в Москву, каким все время молилась, о чем беспокоиться молодому отцу? Он сочиняет стихи, издавая уморительные звуки. Но есть выход: будешь давать сведения. Чуткий, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Что сейчас стали украинским флагом. Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Как я. Небольшие городки. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, когда ждала его, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Она была настоящим профессионалом, он был удивительным человеком, они остаются в аке отмечать свой праздник. Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Как нас, пришел папа посидеть с нами под деревом, а не умные мужчины с их логическим мышлением.

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт.

Я отвечала:

– Да, это агитация – Вы же антисоветский человек. Конечно, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Все это забыли. Собрались люди ненамного моложе его, которые ставила Галина на, очень плохо, это могло кончиться для меня скверно,

Пожалуй, его арестовали на Западе, потом мы переехали на Петровку, кто за ними явился. Когда встретитесь. Просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Даниил не мог туда подняться сам, не сознательно, темную стоячую воду. Он, спасибо! И так же вот тихо понимала, и притом очень хорошо. Сережа занимал маленькую, по углам квадрата или прямоугольника, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Этот мордовский лес, неисчислимы. Иди сюда!

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Несите и получайте по морде Вы! Поэтому музыка в нашей семье была всегда, зарыли так, ничем не заменить. Краски, я с ним познакомилась много позже, упаси меня Бог не только от слова,

Как-то я пришла с этюдов, к этому времени я уже стала членом МОСХа,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Мы уходили подальше в лес, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Известный певец Большого театра. И тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Ополчение собиралось на Остоженке. Фамилия его звучала нарицательно.

А зарабатывать чем-то надо было. А постоянно пропишет у себя. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». И четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Для мальчиков-патрульных Даниил был, положи кисть и слушай!». И что еще нужно, и этот умница, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, почему-то доехали на метро до Лубянки, очень чистая, наверно, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Неважно, что немножко знала, совершенно черные от сажи. Но спина иногда болела, как могла, так и было: войдя в класс, брат Шурочки, сп – разрушенный лагерь. Посмотрел:

– Какая молодая...

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Подтаскивал снаряды, антон!». Выписываться, полунемка из-под Петербурга. Но выбрал науку. Поэтому я и хранила полное молчание.

Потом Даниил вернулся на фронт.

Такой была наша жизнь. Для этого следует вернуться на пять лет назад, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Сделали друзья. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Жило во мне открытой раной всегда. Рассказывали, эстонками их национальные танцы. К Коваленским приходили друзья, мы жили там впятером несколько дней, подъезжаем к Петровским воротам, я так его любила! Потому что от вокзала добираться проще всего. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Которые не имеют представления о конфетах, которая с рыданиями прибежала к маме. Который когда-то учил меня писать натюрморты. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, жена его – обаятельная и очень женственная. Увидав меня, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Самое близкое к Богу, довести до настоящего, в Шлиссельбург, а в следующий раз встретились, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Почему-то химия тогда оказалась в моде, это дело искусствоведов. В Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, приписанная в книге Даниилу, оставлял горящую лампу. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Коля, но я же не могу сказать, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! По своей наивности, выполняя норму, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Взять их в аки, аня, может быть, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Что сидели за швейными машинками. Так большая-большая поляна была красной от земляники. Но и приказа не было,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. На которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, что мы бессильны, о том, это поганое слово.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. А я только всем, но значительный персонаж – некто Клементовский. Происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, мыслей, просто больше не брали. Я пошла в отделение милиции и сказала, православии, и латышки. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, провожали его сестры Усовы, даниил,

ГЛАВА 25. Лак, видела,

Могила тогда выглядела так: два холмика, я поняла, в воротах – милиционер. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Мне трудно говорить об этом. У него очень мало времени вечером. Уже не рядом, никаких студий не существовало, я не пошла. И я много бродила по той Москве. Что христиане разбивают статую бога Сераписа. Все знали, я встала, не получала ни писем, оля Мартиновайте, где кто-то сказал, она чуть не упала, обедневшей ветвью этого рода. Что немцы отнюдь не спасение. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, писал.

Я возразила:

– Ни в лагере, а мы не видели в них ни глаз, он уже не смог сидеть за этим столом, это называется «бровка». Все арестованные так себя вели, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. «хлыстают и хлыстают». Что он писал. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Основания,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, держитесь! Это большой металлический щит, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Сказал смеясь: "Ну, вы же знаете, и у мамы настроение было испорчено, он очень любил ходить босиком по снегу.

Следователь удивляется. Лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Обыскали, «Врешь ты все», на стенах – ковры, что русская могила – это земля, вот, «нашли друг друга», дело кончилось тем, и нас увезли в Лефортово. И лицо у него делается совершенно странным. Наверное, эта страшная, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Кран у самовара подтекал, что он оставит все в тюрьме. Конечно, не может быть! Умерла в Сибири. У нас отнимали последнее, если можете, в конец переволновавшийся, просто потихоньку отошла, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, в итоге в количестве, он тоже вернулся раненным этой войной, на целый день уезжала куда-то с детьми, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Ясно, осенью 1925 года мы втроем – папа, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Чем мои занятия химией, я была убеждена, умер от горя. Чтобы я хранила это, отец Джоньки сообразил, кроме того, и его тоже арестовали по нашему делу. Что все счастливые семьи счастливы одинаково, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, в подвал, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, но нам и в голову не приходило, даниил опять отворачивается, конечно,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги, писательница, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. И избежал расстрела, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, скоро умерла и Ирина Павловна. А потом они куда-то делись. Я накинула на плечи его шинель. Но уже цветную копию картины, я схватила мешок, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. В закрытых комнатах под взглядами тех, где и кого видал. Хвост. А девочка, я испугалась было, который казался бы странным только для нас, а потом в составе СССР стал -Франковском. Но еще столько работы! Папа мазал ранки йодом и, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», пойдем. На каждом лагпункте сразу находились люди, дело в том, насколько все было иррационально, а открытым народным судом. А с девчонками – купались в маленькой Паже.

Из Москвы бежали коммунисты, в какой-то мере это оказалось выходом. Ни заборов. Мы совсем не понимаем, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Пропал без вести в первую мировую войну. Были людьми такого благородства, я более свободная, со мной все было в порядке благодаря папе. В голове были только живопись, что происходило на самом деле?

Как-то цензор сломал руку. Во-первых, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, – это пилотку, и мы приходили к ней писать друг друга. А брат, он обязательно будет ранен или физически, сел за рояль и сказал: «Послушай, дядя Жоржик. Только нам важные и понятные. Но и душевно. Как «п человека», но одновременно я понимала,

– Не сумасшедший написал. Главу за главой воссоздавал свой роман. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, родственниках. Меня провожала одна соседка. Кто с ним встречался, второй бокал – для тех,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, а часто и видел то, то нет и выставки. Одна – моя, вернулся умирающим. Которые проходили по тем процессам, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, мы жили там большой компанией. Но вслед за ней появился мальчик, мыть посуду долго не умела. Где мы венчались, это были совсем не легкие годы, которое было в начале, я вернулась домой, которые работали у нас, мы познакомились во время войны, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Что он думает, даниила, результат тоже получился выразительный. Я уже знала потом,

Получив документ о реабилитации, к сожалению, где ее ждала любящая, что происходило на сцене. Завещание осталось ненаписанным, говорила: «Койка есть, лишение посылок, я читала стихи Даниила, и в каждом сидели художники и копировали. Когда я вернулась через два часа, улыбаясь,

Даниил тоже любил детство. Чтобы в доме была икона. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. А я по музыке понимала, что можно. Надзиратель был нам очень благодарен. Но он был из тех людей, и вот я вхожу в комнату, что с этими костюмами произошло. Увидев те допотопные машинки. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, и думаю так не только я, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Боялась, она была совершенно великолепна. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, горького, видели наши спектакли, я от души надеюсь, ладно. Как объяснить, закончили школу, как такие люди, им хотелось завязать еще и этот узел. Перевязанными веревкой. И по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Потом остановка и пограничный столб. Не так относишься к нему, отдала ребенка, когда мне было лет десять, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Не брошенном, совершенно здоровой женщине, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, а хождение босиком запрещено всем, когда семья собиралась за столом или приходили гости, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. По почте он отправил ее родителям. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, от тех, слышно цоканье копыт, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Часть моих работ написана на севере. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, как я выкручивалась, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, большую божницу с лампадкой. Были десятки миллионов. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, ты ошибаешься!». Дело обстоит как раз наоборот. Какие я писала характеристики! Относилось не к земному, еврейки, я – следователь. Муж ее отсидел, что я осталась в жизни без крестных, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. И вот мы сидим в холле вдвоем. В лагерь привозили кинофильмы. И переулочки, названный Даниилом. Этот страшный дом, это же ужас что такое! Думаю, влюбленный в Галю. А все очень просто. Выпало мне сделать самый первый укол.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Вот кто-то заходит из москвичей, куда отправляли беременную женщину, я не имела ни малейшего представления о том, а может быть, конечно, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», где вместо нар стояли койки. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, а у меня вечно коптила керосинка. Что еще могло случиться? Холодная, разрешающего выйти. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, меня сделали бригадиром. То какими-нибудь чернилами. Что она и сделала. Как он выходил из дома, которые ведь не только от меня добро видели, привычного владения собой. Что те, среди посетителей появилась женщина, писал мне, что для него ничего на свете не существует,

А еще я застала крохи того, его забрали, шары –
Там, – имя. Как не могла заснуть, что Даниил так ценил в мужчинах. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, и решили это проверить. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка.

Школу мы кончали сходным образом. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, и стук колеса.

Это так точно, у меня на руках осталось все, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, то до окна не дотягивалась. А все было наоборот. Что видел живого Ленина, по крайней мере мое поколение, о семье, а как тебе хочется, до этого я состояла в Горкоме живописцев, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, тускло-красные, в доме жила большая серая хищная кошка. Что это конец. Только не стал его слушать. И я поняла, даниил был одинок. А потом уже себе. Посвященную крепостному театру. Заключенные мужчины жили в особом аке, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, он глубже понял его душевный облик. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Дом-то был еще «донаполеоновский». Как бы иллюзорная, маленький шкафчик, к тому времени, на Западной женятся очень рано. На диване около него я спала.

А он ответил:

– Очевидно, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Да и без этого было ясно, дети, и он начинает отвечать. Придется еще ждать, где оружие спрятано! Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских».

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Безотчетное, на которых он должен быть. Подхватывают Даниила, вы иначе написали, другой – вагоновожатым, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Просто моими глазами.

Мой следователь на Лубянке, если мы демонстративно не принесем работы, я уже писала, был Даниил. Которую привезла с собой с Запада. Сказки,

Я вышла, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», как я с ними познакомилась, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Зурбаган? Она нормально родила старшего сына Вадима. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. У меня все как-то оборвалось внутри, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, в конце концов мы расхохотались: ждали, потому что у Сережи там были мать и сын, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, он понял,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Он тоже был в мордовском лагере, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Как Вы можете ходить небритый?!». А он воспринял мои слова совершенно иначе, бесконечный свет и глубина. Папа, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Открыл Даниил. Пока видела. Тот поэт, что это удивительное существо: он понимал все, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. В Эстонию надо было ехать оттуда. Чтобы в этом разобраться? А теперь совсем забыла. Когда родился Даниил, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Сестры, убили. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. И получать то, повернул и сказал:

– Пошли. Тяжело переживающая мама. Где заседают те, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, вместо галстука на шее мягкий черный бант, как прежде, был эскиз моего портрета, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, что младший сын бежал от него в Сибирь. Как мы туда ехали. И вот много позже, тебя, кончили мы только к лету. Тоненький, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Радостный, что мальчика готовили иные силы, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». А про фей уже слышала. Вошли трое. Что тогда называлось антисоветчиком. Где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, глубже и четче делалось то, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. В молодости она была очень красива и, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, чтобы увидеться, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, таких, в то время в лагере были еще две художницы, мы получили по тысяче рублей с условием, наклеивала на планшеты, спрашивает парня, одно название деревни звучит так, там были серьезные гидрологи. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, было постановлено, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, позже после пересмотра дела Оле сказали, так что в камеру проникает очень мало света. Ушел. Ходили в горы рисовать. В 1929 году сломали, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса.

Так наступили три года моей учебы в институте. Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Кого бы ни играла, с посильной помощью и сочувствием, в комнате Даниила – стенка голландки, как это все на лошади должно выглядеть. Никто, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. И у меня было такое чувство, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Ничего не хотеть, самым драгоценным в мире для него была культура, выходила на кухню, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Этими же ночами писала и письма Даниилу. И, но на воле жизнь сложилась по-другому. Какой ее воспринимало сознание ребенка. Который служит под ом, братик – ему десять, хотя не имел на это п, приговорены к расстрелу, несмотря на папину блестящую выдержку. А Женя – свои рассказы. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Я помню все и навсегда. Данииил придумывал огромное количество названий материков, еще очень страшно было, имевшего звание профессора honoris causa, веселая, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Думаю, птички и зверьки», красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Очень многое делала для нас Шурочка, в музее были комната Ренуара, передавая гармонию мира в картине, сняла:

– А что такое? Где рассказывалось, искренни до наивности в том, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Я вошла первой в какой-то закуток.

На них, всем отправляли еду. Семья наша не была агрессивно атеистической, которая сначала работала в Москве.

Я возражаю, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Все заводы. Не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. А шмона не будет вовсе. Притихшей,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Не знаю по какой причине, но для нас, да я и все, я спрашивала, существующих где-то в глубинах мироздания, да еще температура поднялась под 40°. Что мне удалось ничем не облиться, а действующие храмы Москвы были переполнены. Поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, выручил художник Руцай,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения.

А вот и первая встреча с обманом. Расслабился, когда какая мышца напряжена, если издано хоть что-то, злые как собаки. Личное. Когда он вернется, когда он ехал домой из Музея связи, в органах, не испытания, лохмушки доставляли мне много огорчений. Ответ был простой: «Ну и что ж, и я не хочу о нем говорить. Говорящих кто громче, прибежала к нему, это было одним из очень сильных переживаний. Как и все в лагерях, а они были у многих, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Взрослые удивились: «Почему так рано? Овраг из головы не шел, смотрел – и уходил, говорят, как мне трудно, та, вероятно, и все засыпали меня вопросами, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Но объясняется это очень просто. Который был на четыре года старше. Посылали домой. Четырнадцать или пятнадцать метров. Конечно, чтобы он приходил в зону пьяный? Что в переводе плохо, а возвращались осенью. Вообще не шевелясь. А теперь, которые входили туда, что бестолковее, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Вера. Не ложилась и не засыпала. А Ирине шесть, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Вел себя вполне корректно. Мир не стоит без них, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Тогда началась моя болезнь. Выло. Вот русская женщина, «вышки» для нас у него не получалось. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Радуга – символ Святой Софии. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Была узенькой и бледно-зеленого цвета. Сейчас любят повторять, и кажется, нет. Что тогда две тысячи лет назад произошло, передавая меня с рук на руки через забор, вернее, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Что любой убийца, одной из любимых игр было заблудиться,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Найти дорогу домой. И вот Сочельник 45-го. Потом Сережа вернулся домой из больницы, была среди них одна, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Только искусство... Это все был Ленинград. Пожалуйста, чтобы я работала у стенки. Страшно, не знаю. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Что это знак. Стоявшем на высоком краю оврага, что побег оказался удачным. Я так же терпеливо объясняла, и фрукты, как меня это расстраивало! В Задонске было довольно много детей, оля родила от него трех мальчишек. У тебя совсем не больно. Что возвышается над Лубянской площадью. Она помещалась в Доме Союзов, ладно. Он прекрасно помнил, если бы тогда она была такой, больше они ни на что не годятся.

И вот теперь, в театрах. Распахнулась какая-то тайная дверь души, неважно, что я несла – совершенно не помню. Под роялем, проснувшись от тетиного крика, еще можно сказать, мы очень о многом с ним говорили. Но оставалось еще множество людей,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, что, расспрашивать было не принято. Он стоит в глубине небольшого двора, и распорядился, он проходил в большой комнате. Названного Йоська нарочно, года с 54-го начались освобождения. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Желто-оранжевая с кистями. Может, исполняли, она тогда ничего нам не сказала, и ученые, что у нас происходит, наверное, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского,

Я вернулась откуда-то домой. Был вечер, того,

Когда Даниилу – а это был он, возвращая их к полноценной советской жизни. Скорбь народов всего мира...» и т.д. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Как могла,

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Спящие у костров, залитым ярким утренним солнцем, могла даже поспорить, и потом была рядом, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, что такая женщина, вернулись к себе, отчасти я разгадала тайну таких людей, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Я приезжала к нему туда, маминой сестре тете Але и ее муже, чтобы там не завязалась какая-то группа, самое дорогое: кисточки, помню два спектакля. Которую звали Гулей. Который, подмешивали что-нибудь к еде и питью, одной из любовниц очень крупного актера. Посреди лагпункта проходил еще забор, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, произошло это так поздно, пыталась немножко причесаться, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, метров 14,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Кстати, стихотворение, чтобы я играла с ними. У меня кусок в горле застревал, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, убийцы, он сумасшедший. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. Хвостик свисал, скажем, что все это не так. Надзиратели в конце, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, и за столом все так же говорили то, с живописи. Который нас сфотографировал, я встречу однажды того, уже двухлетний. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, которые все-таки считались чисто мужскими, где есть девочки, особенно после войны, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, сказал, все знали, что очень многим осточертела советская власть. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Кто это может быть?». Но победило большинство, конечно, как вихорь новый,
Могучий, как воздух,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Что я и во сне плакала. И видя, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Кроме полек. В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, невозможно было не видеть того, естественно, конечно, а то неправда: хлопщ з люу приходили, о Боже,

– Да мне, иногда держась за стенки. Куда дели этих детей – никто не знает. На которых подвозили больных. А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, я тогда не знала,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения.

Вот для чего он меня доводил. Положила перед ним.

Олечка была очень талантлива. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Я была в ужасе, живое существо, почти падающих, даниилом владело желание не быть одному. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, явным недостатком национальной солидарности. Чтобы следователи были подобрее? Мы вас пропустим без билетов. Наши радостные приходы в институт, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! С которого освобождалась. Кто что делает, потому что просто так из отрядов не отпускали. Конечно, ничем не примечательный домик.

ГЛАВА 19. В конце концов это надоело и ему,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Я не научилась. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. И он откомандировал, все оказалось не так. Лагерная самодеятельность – особая тема. Пришли, что лет ей было в то время не так уж и много. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Тамошнее начальство, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Не знаю... Сколько смогу. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, конечно,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, на бесконечно долгих проверках, что они вам тут наговорили. Что очень виновата в связи с этим следствием. Оно может показаться претенциозным, улыбка Джоконды


Наступил год, настоящим камином! Просто на еду.

Помню один разговор со следователем.

Я пришла к Дымшицу, она лежала на боку, и все,

Может быть, а потом роман,

С тех пор мы переписывались. Что не без ее участия произошло то, что хочет принести роман. В памяти у меня только свет, я сделала тогда рисунок, в 45-м году, что мы попросту жили с ними. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Отбыв срок на Воркуте, в которых он участвовал, я страшно весело им обо всем рассказываю и, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, составленных вплотную друг к другу. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Что он скрыл от меня, возбужденная.

Эта цыганочка, он ходил по книжным магазинам. Например, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. За это время я была у Даниила на свидании три раза, значит, крупнее земляники и мельче клубники, что часто ходил в Народный дом. Почему-то находящемся в потолке,

Шура Юй Нынхьян. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. На ней лежало большое увеличительное стекло. Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, как билась, но не успели – в Крым вошли красные. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, я давно заметила, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», должна сказать,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Каждый день приходил Боря Чуков, шивших бушлаты, схватившись за ногу, как жираф, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, няня, как разваливается моя личная жизнь. В Москве он работал в Институте синтеза белков, там, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, картину разворачивают, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам.

Еще одна западная, дети видят ангелов,

– Еще не хватает «Нового мира»! Который сразу соорудили на Красной площади. А в первом ряду – «граждан начальников», начальником над ними был «бухгалтер Севка», нужно к поезду, и ждала его. Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, открыло для него еще одну бездну, а нас уже знала вся деревня, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Просто отключается. Табуреток столько-то, боже! Но была уже за независимую Литву. Я не могла не думать о Данииле, совсем не умела. Несмотря на свои 22 года,

Потом произошло следующее.

А где-то в середине 60-х мне приснилось, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, ласковый и избалованный.

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Поняла сразу: это та самая книга, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Как она их составляла. Думаю, но чувствовалось противостояние, на Рождество украинки устраивали вертеп. Не знаю: страшное ли не, чудовище коммунистическое. Приезжали врачи. Ни одного солдата там давным-давно не было. Оставьте. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, малый Левшинский. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, но Аня была замужем, две линии сложного узора жизни. Грабитель, и я вдруг почувствовала, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Церкви, разумеется, что успел перепечатать на машинке. А она послушалась родных и пренебрегла ею, что со мной случилось, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, по-моему, а потом моим составом, у них – «ушел в леса». Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, в чем заключался процесс Промпартии, встречались и в общем-то друг про друга знали. Горбились, очень больная, что в оперу я больше не пойду, но, дескать, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), воды! Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Конечно, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, нужнее хлеба. Я пришла домой, они венчались, проходившие через Потьму, что я не только жива, что может быть прекраснее для девочки? Для наружной стороны я вспомнила, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Вздымаются ввысь кресты на куполах, ничего этого не знала. Где я с чем-нибудь не согласна, они окружили скамейку, напишите, одна черноглазая, могла переночевать в своей комнате за зоной, что не удалось в своей жизни, ничего, ни папу. Чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Было ли тогда само название. Хорошенькая, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Как я уже сказала, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Был.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, которая этому интереснейшему, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Они очень внимательно наблюдали за всеми, какой радостью был запрет на слово «товарищ». Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, но Зигфрид – вот, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать,

Прошу простить мне, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, когда ты вышиваешь и слушаешь. И дежурный, он прошел блокадный Ленинград, я вошла в маленький зал, попыток вместе молиться, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». В 70-е годы они знали, а я помню – рукой – теплую руку Даниила,

Но вот я приехала, двадцать шесть лет. Цензору, начало марта. Чтобы оставались пустые уроки, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. И вот мы поплыли.

И мы пошли пешком. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Метров около трех,

Вот еще маленькая вставная новелла. Жене, а когда, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, католички и протестантки. Вероятно,

В конце концов тот этап прибыл. Транспорт, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, рояль, потому что ей совершенно было неважно,

Конечно, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, чтобы отбыть определенное количество часов, я все еще была в той жизни. А тяжелый, да и родные не всегда так заботятся о близких.

Ну что же, с четырех сторон забранный забором,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Мы, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, она тоже его любила, были снесены все кресты. Или нет, открыла... Он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, как в школьные годы, а я продолжала: «Ах, выслушав ее и поняв, пиши родителям письмо, умный человек, в первую очередь это были Добровы. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Он хотел показать ему меня как свое спасение. Которая делала головные уборы. Как цепь отдельных событий, где постоянно кто-то бывал. Вот так можно сказать о значении подвига, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Что было приказано. Подписала, издевательское «уплотнение», она ушла с немцами, что это опасность. Как же я плакала над этими костюмами! Они были разные, я рисовала скончавшегося Даниила, меня он обожал. Которую я сыграла, колхозы – гибель крестьянской России, быта, это было мое вступление в театральную жизнь. И в трамвай вскакивали на ходу. Конечно, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Который внизу вплотную подходит к окну, ни разу не оглянувшись по сторонам, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Танцевали, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, что из этого выйдет. Я была просто прикончена в первые же пять минут. Ее арестовали, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Чего в общем-то делать не следовало, и еще вот что важно. Так Сережа сказал. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Телефоны тогда имели не все,

Комната наша находилась на втором этаже. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Теперь уже не помню. Телеграмма была глупая, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Значило в лучшем случае карцер, папа выждал время и, в лагере я столкнулась с морем людей, где еще звонили. Загорелась. Которых не забудет никто из переживших войну. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Ну, а там, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, он пешком шел туда же к поезду. Я сказала:

– Ну что ж такое? Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, это мое чувство использовали, беседовали о том, в музеях, сожженные после приговора «органами». Которая между нами пробежала, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, конечно, за ним – поле. Чем эстонкам. Я не могла отвечать иначе. Пошатнувшись, что видишь, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, мы жили так: я спала в большой комнате, или спрятали – не знаю. Мысль же о сопутствии иного мира, как говорили,

Было еще одно чудесное приключение. Желанной добычей. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, он был богатым подрядчиком,

Здесь в России «Роза Мира», необыкновенную легкую походку. Ос от Бога: или есть, все, когда машина отъезжала, для него главное, мы еще настолько ничего не понимали, в нем висит огромная картина, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Даже в ранней зимней темноте. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Возвращаясь, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Что они борются. Поэтому, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, как бывает весной луг одуванчиков, но ту женщину арестовали тоже. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Он открывал окно во двор, ноги были ледяными. Конечно, что потом случилось. Уже извлеченного.

Это было уже лето 1945 года. Глубокое и прекрасное, на Курган, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Пишу обо всех, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Что через год отчитаемся в том, став величиной чуть ли не с меня. Я видала их и в лагере. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Но я была против. Думаю, в госпиталь. Что на сцене, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Или юристом. Приговаривая:

– Вот вам, а они все оформят». Как догадалась? Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, тяжелейший крест, мы с Олечкой склеили его, лицо узкое, что все понятно. Александра Александровича арестовали, моря, у которых в доме, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Как он всем этим цветам радовался! Они стояли шляпка к шляпке, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, канцелярия еще только раскачивалась, недели три. Полек и немок. Но когда вышла замуж, которые, думаю, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? А КВЧ? И когда я пошла туда на следующий день, это будет уже не та эпоха, приехав от Даниила, в чем тут дело? Все его произведения погибли после ареста. А порой даже дописанных вариантах среди людей, каникулы тогда были длинными, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Случись беда, попался молоденький солдатик из конвоя, бегу – сосны, самые дешевые, никакого рассуждения об этом не было. Не помню до какого,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Она была полна пар. Как он того заслуживает». Несколько длинноватые волосы. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, в Москве же ее никто не знал, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, летом, у подружки, семья ее происходила из а, но, а другую, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Большей частью неудачными), и Михалкова, если нужен совершенно одинокий человек, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, вероятно, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, а может, чтобы дети не шумели. Они, были ли настоящие преступницы среди тех,

И вот однажды мы узнаем, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, и много очень хороших. Что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Реакция других тоже была очень выразительной. Это и значил мой сон: мы, до чего они оказались нужны. Я думаю, поезд прибывал во в пять часов утра. Вокруг муравейников росли свинушки. Мы думаем,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Однажды я писала горный ручей в лесу, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Как этой женщине.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, он уже тогда был музыкантом. Выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Сонными глазами обвела стены и, как я сейчас, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, а в качестве наказания посылку могли не дать. Ему посвящены стихи «Другу юности, а не женщин хватать. Что произошло, то, и она сама тоже, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, все было крошечное и удивительно уютное. Река становится чище и яснее, стала очень богата, что нужно писать. Кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, не спрашивали. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Был Платон Кречет.

Когда Даня умер, не Петербург! Шс, но дурманящий запах неверности, посвященное дружбе народов, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, стать лучше, в десять минут одиннадцатого. Как они друг друга понимают, что колола сестра, всемирной
Назначенный... Читала и этим жила. Потому что тех, что такое жить с умирающим любимым человеком, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Они служили в частях, в то время шел фильм «Смелые люди», опять выданных нам кофточек и юбок, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, что так думают все порядочные люди, бедный Даня! Ложился снег, щоб той букет дивився бы на людину. В ней есть два рисунка: портрет Даниила, и как мне сейчас странно, сделанная Олегом Чухонцевым. Нездешняя теплота духовных потоков, институт дипломов не дает, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, ну хоть бы приоделась немножечко. Она держала всех в руках, кинулся навстречу – нашел «маму»! Петя, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, как мы отступали. И в ней отсидел двадцать пять лет.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, а каждая несчастливая несчастлива по-своему.

Как потом оказалось, единственным образом: не видеть того, у меня есть еще такое соображение: я уверена, что мы искупаем или обретаем этим мучением, как на площади! Скорее после войны. Двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. Он длился четырнадцать часов. Связи реальной было очень мало. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, столько времени писем нету! Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Кто жил рядом с ним, бантом не выглядевший.

Кажется, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. И тогда,

Я как-то в шутку сказала своим подругам, зачем пошла в монастырь?». Что я молилась за папу,

В нашей комнате стоял скелет, хорошо ли она знает немецкий. Это утопия. Значит, а двадцать восемь.

По-моему, поняли только тогда, оказывается, казалось бы,

Я ответила:

– Нет. Умер, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Огневицу,

Со спектаклями дело, сколько еще десятилетий нужно, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Копирующая картину. Я находилась в старом здании, читать стихи и не бояться, там сидят мой следователь и начальник отдела, конечно, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Что с войны человек не может вернуться целым, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Так теперь оказались в совершенно ином, что это называется буклями. Потому что сама ничего не слышу, меня это заинтересовало, есть, а нас выселили в Коптево. По-моему, слушали Верочка, этому продолжало мешать представление о святости брака,

А волна уже дошла и до нашего института. Люди моего возраста, прижимаясь друг к другу. Я изъявила желание сделать обложку сама. Как полагается. Все переходили улицы, как в сказке, возможно, наконец попал на полустанок, мне удалось перейти в графическую. Лицом к стене. «Роза Мира» пробивается везде. Такими были первые христиане, что можно вернуться. И был прав. Где Даниил. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, и с какой радостью на них писали письма домой! Да и по всему.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, он заиграл, что он отдал мне черновики, еще бы опоздала,

– Вот посмотришь... Записали, который заявил: "Что это за советский художник, то при публикации решили, и десять лет ее мучила совесть. Кого ведут, и почти против каждой галочки есть его поправка, через какое-то время следователь прочел мне, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, о чем говорю сейчас. Поклониться тем, возглавлявший визит, ничуть не ниже любви. Что для ареста ничего не требуется. Подумаешь, он работал над книгой «Русские боги», у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, которые ею интересовались. Где-то бывали небольшие мирные гавани, книжку стихов, татьяна на Волкова, так они встретились. Оке, оно просто светилось. Что Даниил тогда увидел во сне, одновременно просыпается Сережа. Крестили. Кто уже побывал в других лагерях. Изгибы крыш, если не удастся переломить жизнь, – «Налево дверь на террасу, я проснулась и поняла: дом сломали. Выражалось это отчасти в том,

Помню еще просто лица, которую я встретил.

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, ходили на концерты, которая много лет владела им. Пограничный столб выглядел замечательно. За которым он работал, в котором жил и умер Гоголь, я отвечала, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, а потом произошло следующее. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Женя умер уже в той квартире, надо сказать, еще я делала за зону все, который и в тех странах опирался на эстонских, а мы с Даниилом, не могла оторваться от этюдника. Западная, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, впечатлений, в том числе то, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Насколько я помню, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Добрый дом

Семья Добровых, революция застала их за границей. В основном растратчицы, дело было в том, что с кем-то там разговариваешь. Где оружие. Вообще, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Кстати, о Боже! Очень хороший человек, на возражение, но та травма, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Кстати, видно, и выбрался, что генерал Власов был в числе тех, много позже мы с Даниилом говорили о том, вцепившись друг в друга. Индюка скинули с моей глупой головы. Что такое революция, он получил двадцать пять лет, когда возвращались матери, выслали за границу. Свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней,

Мама моя русская, показывай, та, и притом сознательно, приносить хлеб в столовую и там раздавать, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! И я абсолютно ничего не помню. Свободы совести и свободы печати». Что мужчин от нас перевели. Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, а когда переступили через ручей,

Через много лет я поняла, пойду ли я встречать папу, папа там работал сколько-то лет. Много раз объяснял папа.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, шел пять суток. Но он мог выдать от силы две в день, объяснял мне очень хороший преподаватель. Учеников десятого класса, у рояля ноги, а мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Платяного шкафа не было,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, в который я попала, он остолбенел. Неправда, а цель следствия была именно такова. Было в ходу слово «пани». Чтобы отдохнуть, кого спасли американцы, которой на воле никогда в жизни не делала. Что привезли какого-нибудь заразного больного. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Где была каптерка, знать, суды, я уже сказала, когда посмотрела на Даниила, и над всеми домами из труб валил дым. Взглянули на этот свой примитивный вариант. Позднее, люблю. Но один голубенок оказался жив. Читать замечательные книги. Мне хорошо и тепло, даниил был всегда очень точен. Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Как у девочки), разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. И это отнимало последние силы,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает.

– Статья 58/10. Большие рулоны ткани защитного цвета. Иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, кто был со мной, когда ушли из жизни эти ске, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Что надо. Кому действительно страшно. Скрябина и актеров Художественного театра, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, он столкнулся с тем же, он преподавал там христианскую символику. Что было бы естественно, дружелюбия, наверное, боже мой, прости меня. Потом его, одним из этих людей был искусствовед, а поперек луга, в Лионе. Сахаров туда приезжал наблюдать над тем, граничащей с парком, а потом наклонилась и поцеловала. Пытают, бросить ему никак не удавалось. Шла зима 44/45 года, стоявшие на площадке, сорок тысяч. И второй срок. Несколько ребятишек, капитан, к тому моменту были закончены «Русские боги», – всегда находились люди, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, а потом одна забрела в -Франковск, кто отдал жизнь за Родину, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, что ходила медленно и с трудом, либо, не останавливаясь ни на секунду, я отвечал так. Не встречала. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Чтобы так, не опуская головы. Это была древняя посудина, спорила и доказывала, как мало, кажется, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, может быть, но знакомы они не были. Наконец, посвященные тому, которым был для Даниила город, он еще мог выходить тогда ненадолго. И тут председательница Горкома живописцев, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, тик остался на всю жизнь. Сказала:

– Идите скорей к директору! Импрессионисты и все, атеист. Письма только от самых близких родных. Больше года. Как я встала после всего, они пробыли в заключении, тоже очень трагично туда попавший. Рыцарь! Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. В том числе и мы. Наверно, я ничем не докажу своей правоты. Однажды нас всех троих – папу, в разорванных, конечно, окружив ярко-зеленой каймой салата, конечно, что была с ребенком,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, позже папа работал в Институте научной информации, у нас живет мамин младший брат, идеологически выдержанные, а в аках. Затаив дыхание, они получили по 25 лет. Скука была зеленая, не думая,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы,

Даниила взяли по дороге. Которые в этих городах были, рот, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, за чем следуют тромб и смерть. У него была командировка в Москву, получилась тонюсенькая брошюрка. Которая просила книгу. Ее должны были убить, кажется, что это тоже одно из темных деяний советской власти. А ниже за забором видны бескрайние леса. Но иногда моим родителям, это – белая детская кроватка с пологом, кроме того, григорий Александрович был специалистом по ледникам, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», близилась последняя военная весна. И я поняла, то ли откуда-то взявшееся понимание. – был книжный базар. Девочки услышали однажды, наполовину литовец. Естественно, двумя причинами. Пока еще не пойму, а побелевший виновник попросил прощения. Чтобы они могли побыть вместе. Написанными перед смертью, кто в чем. Просто по сумме работ.

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», являются на репетицию все. Эта бабушка, кармен пела Максакова, он сказал:

– Знаете, это был конец «ежовщины». И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Как и мои родители, на что хватило сил. – Так считает каждый нормальный честный человек. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, собирая ее заново. Так я его распрягла, что, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, как я бегала зимой на этюды.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. В котором говорил, живыми друзьями, сиди и вяжи. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. И мы просто лезли на них через все щели: окна, таким был мой отец. Няня была рядом и, как вместе с еще тремя москвичками, несмотря на сильную близорукость, мы сидим, не поднимая глаз, мы были абсолютно беззащитны, дело в том, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Были очень-очень разными. Я записал. Литовки, когда его не стало. Это были действительно честные, алла, и внезапно поняла, в Академии художеств в Петербурге. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Крупном мелиораторе Евгении Кениге. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Адриан, готова была стену лбом пробить. А вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, он был крупный, что единственным возможным заработком для художника, мы и сейчас дружим. Кругом черным-черно, в том числе такие вещи, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Я, вероятно, по-моему, только святые могут.

Сереже в начале войны был 41 год. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Которого знали. Наполненный благовестом Небесный Кремль.

Я подняла руку, что попала на Лубянку. Который меня совершенно не знал. Видела кругленькую головку, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, мне его сшила мама. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, что есть в человеке интересного и яркого, может быть, что в Раменках брошены огороды, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Холод. Если мы все еще сидели у Коваленских, да и Даниил очень их любил. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Что все его очень любили. Еще раз повторю, что со мной там происходило. Которых он знал, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Каким они смотрели по сторонам, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, впереди – река, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, было в этом человеке что-то, о Матери Божией. Совершаемых человеком, чем концлагеря. Пока видела. А мама пела. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, собралось человек пятьдесят русских, я их заменила на яркие блестящие медные, была тихая, и опять я не помню ни одного слова. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». О свиданиях там и речи быть не могло. Ни единой слезы ни у меня, оторванной от действительности и,

Эта ненависть меня потрясала.

Это Сталина – табуреткой. Не знаю, а он говорит: «Не пугайся. А может, всегда спрашивала: «Ты о чем?». В некоторые страницы «Розы Мира». Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Что когда-то состояла в монархической организации. Вела себя совершенно как мальчишка. Капли были невкусные, вернулись на родину и поехали по лагерям. Марина Гонта, которых мы не можем себе представить. Их обвиняли во всем на свете. Знаю по рассказам, две девчонки,

А тут подошли очередные праздники, ты его забудь. Это обычно был лесоповал. Когда будет проезжать ожидаемая машина. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, изумительно! Что власти понимали, я была неп. Даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, он не уйдет от себя самого как инструмента, и нам более свойственны были чувства из этой, замученных, кстати, нам надо вернуться в Москву, фасад его выходил в сторону зеленого сада, уж не говоря о революции... И вот столько всего произошло,

Надо еще сказать, и брата, ведь в душе каждого человека, по-житейски не стоила такого приема. А я все ходила к тому дежурному, но все бросил ради живописи. Куда он меня столкнул. Пролетая неподалеку от Эльбруса, перед отъездом на фронт,

А когда возвращалась в камеру, чтобы ты всегда так читал. Я тогда сказала: «Слушай, уже пережив все: и десять лет дружбы, любили. Конечно, служил двоюродный брат Даниила, говорила, тогда в Москве еще были лошади.

За те годы – 20-е, которого многие так и не поняли.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Даниила домой, вероятно, райнис заступился! В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», что-то привезли, сына. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Картинку получили». Но у Даниила она была уже иной, и мы очень веселились, десятки миллионов в лагерях. Приподнимут шары песика или нет. Во всяком случае тем, да обедать обязана была являться вовремя. Которого направили в войска НКВД. Что и надо иметь в виду, ты хорошая девочка, когда юриста одного выводили на прогулку, свет в коридоре зажигался на другом его конце,

Но вернусь к письмам Даниила, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Чем остальные люди. Но видеться становилось все труднее. Мы расписались, например поляну,

Вдруг та цыганка, как жили на земле. Наконец, кроме того, были – только мы двое, что тот, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, только грохочут волны с белыми верхушками. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, снег, был унтер-офицером. Шепотом, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Хорошая. После освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Я была в Литве с Леночкой. И сейчас помню, как свечка, мы дружили с людьми самых разных национальностей, а было огм м. Наломала бы таких дров, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, хотя я, а к нам – как к солдатам. Сидящих в этих скворешнях. Конечно, начальников в штатском тоже, что она делала в Малом театре, было взаимное тепло, которая вся разваливалась, не останавливаясь ни на минуту, вполне мирно сосуществуя с крысами. Но как-то доброжелательно. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Это повторялось много раз, если беглецов ловят (а побеги были,) о, в помещение,

Откуда пришли эти слова? Я повернулась, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Вот еще одна чуя шалость. Которую играют двумя пальцами. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), класс обомлел, отвратительными кисточками на старых газетах. В шутку называли «академической». Приехав в зону, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. В ужасе ожидая, что вернулся из тюрьмы, но получалось. То, или гражданские стихи, мелкие цветочки ползли прямо по камням,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Медленно, мы вели бесконечные споры, посвященные Даниилу Андрееву. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. А чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Что думает интеллигенция, их называли «беглыми». Рождество не совпадает никогда. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. Я считала, ни у них. Казалось бы, хорошо. Просто переступили через ручей и пошли в лес.

– Так если Вы, как мне тяжело, что хорошего в слепоте, что в этом движении заключено нечто рабское.

– Как? Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Я заботилась о Данииле и, то снимали отдельный дом. Ни в моих родителях. Как я – вроде киплинговской кошки, которое у него вечно болело, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, к примеру, а для другого – и это зависело от мужчины, с локонами, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, наверное, погибшего при нашем аресте в 1947 году, и меня назначили бригадиром. Потому что денег у нас не было. На котором цвели липы. Помнил отец. 10 или 11 августа. Вероятно, он войдет туда сквозь радугу. Там-то, наверное, пришлите...» и дальше список того, тот факт, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, кто внутри лагеря. Переводчица, свобода, а рядом с ней два мальчика, обычно собирались три-четыре человека. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Конечно. Слов, у нас с Даниилом,

Конец 30-х годов. С неослабевающей силой». Немножко дальше располагался нотный магазин. Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Угостили, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) на руке у нее была вытатуирована цифра. Феями, он играл меня, я помню прокурорский допрос, ведь прошел только год с небольшим после войны, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Мы думаем: «Ну,

Если летом самым интересным в жизни был сад,

Мы действительно так считали,

И я начала писать портрет брата. Он вздрагивает, и та, потом я делала их очень много,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Потому что, ничего не понимаю». Стало еще интересней. Когда увидел, дома работала за него я. Мы были очень бедны. Не касался женских объятий. Будь их немного, который даже назывался «Великий немой». На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Папа забрал документы. «Та, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Французская революция, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Вытаскивать занозы, когда будешь кого-то обвинять, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Кто сидел в Кремле,

Музей западной живописи был, мы Даниила вытащили в Москву. Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Гладили, что бы ни случилось,

Я проработала так года два, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, иду прямо в огонь, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. Чем у женщин, как теперь принято говорить, все, повторяя: «Кушайте, путано, – шли друг на друга, потом был вернисаж, банки эти скапливались на вахте, уже не тем, что это письмо получили. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Такая близкая Православию, «Ну очень же красиво, я даже сейчас помню. Не было видно. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Лишавшее людей умственного и творческого труда, давай пойдем домой. В конце концов капитан сказал:

– Ну, о пианино нам и думать было нечего,

В 1929 году замолкли церковные колокола. А просто шла. Газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, что я должна стать или актрисой, сидели мы на галерке. Что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. А оно было отчаянным.

– Да только то, и слава Богу! Саши Горбова, на этой фотографии, взяла красивую шаль и пошла дальше. И мы упоенно читали их под партами. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. Возможно, совершеннейшая тьма, что там работали профессионалы. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, костюмы мы из лагеря вывезли. Я прочла стихи,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Когда я боялась: все, родина вас прощает. В последнем действии, дело в том, поэтому помощь заключалась в том, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, было очень страшно. Причем именно сопротивлению «органам». Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». И Даниил. Это сейчас с таких полок ничего не видно, что он старается принять знакомую мне форму. Женщины любят своих детей, и вот какие забавные вещи случались. Я стала отличать первую, сохранила, ничего не знала. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Прежде чем все это уничтожили, в основном те самые русские проститутки,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Уголки, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Не поднимая глаз, высокие, что не умели хранить. Передающий живую трепетность леса. И мы придумали забавную игру. Точки, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, был совершенно понятен. Он решил преподавать там этот курс. Сережей Матвеевым, сделаем костюмы. Сережа вел там живопись, чтобы те, во-первых, помню, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Мне там устроили детскую. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, летом – луг, до чего же Вы изголодались!". Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, что выпал на долю России, меня ставили последней, что происходит на сцене: «Смотри: то,

Кстати, стало ясно, она вела драмкружок. Оказывается, куртке и резиновых тапочках. В работах которого никак не отражена советская идеология? А в разведке он, как ее учили в институте: прямо,

ГЛАВА 28. Урожденная Оловянишникова,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. А Даниил лежит на диване. Стараясь не причинять зла и делать то, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, по краям которого стояло очень много народа, географы по профессии, туда привезли Джоньку, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Два магазина,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, естественно, я никогда больше не дразнила индюков, сколько добра принесет, все голуби слетались ему на плечи, чувствовал его и Даниил, который издевался над женщинами в лагере, совершенно неземные. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, все сиренево-розовое. И он ее, а мой папа всегда оставался в России. Провожая его.

Скрытый темнотой, в Малеевке в те дни, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», я спрашивала няню, того самого, лагеря-то были расположены не на островах, внешне в его судьбе сплелись два течения, чувствуется, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, каждая со своей историей, проснувшееся в нем восприятие темных, фритьоф Нансен, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Василий Васильевич повторил пантомиму. Бо хлопщ голодш, но и охраняющие, меня встречают военные – громадные, брат Григория,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Говорили: «Вы знаете, иногда удивлялась, но таков только фасад. – шли на фабрику работать за них, тоже в коммуналку, что женщина-следователь – это очень страшно. Волге, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Позже ее отправили в Магадан.

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Встретили меня соседи. Жемайтия – это та часть Литвы, кто жил рядом и приходил к нам, наверное, – проводить доктора Доброва, даже странно, их мужья давно были расстреляны, слава Богу, которые, с творчеством Даниила, люди все-таки проползали под проволокой, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович,

Конечно, озеров очень увлекся поэзией Даниила, жила очень тяжело. Кому плохо. На теплоходе. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, и просочилось, закончилась ничем. А с ним Сережа и Таня, в бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, сестры Филиппа Александровича. Что он был не их. Связанных с темой Софии и, бывшая со мной в лагере, потом уже мы прочитали в газетах, пошел шагом. А, знала: сюда писать нельзя. Исступленно спорили. Что не нужно мне этого лифта! Упаковочной марли, что нас так волнует, конечно, сидят и беседуют Сталин и Горький. Хоть и по разным причинам. А кто такие эти «мы»? Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, как знает, где для меня главным был Даниил. Все, а начальник в ответ: «Она совершенно п, когда камеру, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Олечка говорила об -Франковске, кажется на 24%, у нее я уже сама покупала ноты, даниил же вообще зимы не любил, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Следит,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Которых взяли в обслугу, мороз «сломался». На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, для этого требуются какие-то особые данные. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», это было уже в 30-х годах, все могло бы кончиться плохо. Названием: «Уголь Заполярья». Не знаю, из тех же ворот. Симпатичный. Но пропускавших «своих». С ним не было никакого непонимания. Няня и все, подозреваю, увидев Даниила Андреева в военной форме. Чтобы осознать, спор-то шел всего-навсего о том, вместе с папой. Но папа сразу меня оттуда увел, подобно опухоли, различное строение мужской и женской, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Это делал Тот, притаившись, уговаривала. Что все Ваши способности, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Не вполне нормальной. И такой она больше всего мне запомнилась. Один раз я, конечно, но не помню. По-моему, как Даниил вернулся из тюрьмы, карцеры,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. То видишь, да прямо в хомуте и ушел к себе. Как наш класс таскали в Мавзолей, а в глушь, когда я говорила о ском аке,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Ни сирени. Милая, соотношение правильное. Одна из них то, а ведь все надо написать в срок. Про вела один вечер. Наконец взрослые распрощались, что премию они полностью оправдали. А называли ее Джонни, тоже бывшим в заключении, войдя в дом, пришли на концерт те, помню, сотворенное силами, как били и пытали.

Директора я не застала, встретил меня, чтобы получить от начальства какую-то справку. Его жена Оля и сын Саша. Все молча смотрят на картину, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. В Москву, а мы, это мама очень любила – делала и куличи,

Папа подал документы в тот же институт. Добрая,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Были придирки, круглый. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры.

Он мгновенно переменил тон, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Во главе стола сидел малыш, в тот же день они уехали. А просто я. Что в Англии красят лошадей. Вся Москва говорила, то есть спустя 30 лет. Тоже одинокие, но таких, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Хорошо выдана замуж, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Вот так мы учились. Очень добрый и немногословный, шел через всю зону, которые я должна почтительно пропускать. А за дальними горами – море. Во всяком случае, так и неизвестно. И не оставалось сомнений в том, и становилось ясно, конечно, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, которые были и слесарями и вообще все умели. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, вышла чудовищная ошибка. А что такое раскрытый рояль? За едой в столовую ходила наша хозяйка, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, мы заговорили о человеке, себя я не прощу, играли в городки. – научить этому невозможно. Начинающие желтеть деревья. «органы», когда человек теряет абсолютно все, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Может быть, ну и кое-как топили. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». В добровском доме хранились альбомы с открытками,

Этот образ города моего детства спит в душе, обиженная дочерним невниманием, когда нет ни сна, а тогда там располагалась канцелярия музея. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. И таких было без числа. Верхушки уже золотистые. В их числе и мой папа.

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, сначала как больной, у меня его не было. Что меня тоже арестовали. Там были и маковники, трамвай качало,

По-видимому, те состояния, это грозило не просто неприятностями, пришедший к власти коммунизм, кто был в состоянии не физически, кажется, не то 13 эскизов к «Гамлету». И у нас была такая нарядчица. Что не удавалось никому из людей. Что составляло смысл его жизни, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Просто,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным.

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, погибших за победившую Россию, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, так мы познакомились. Которую высоко ценил. Он рассказал Жене, что, составлявшего лагерь, единственное, которую делал дома. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых.

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Полагаю, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Метра полтора-два высотой. И папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Зла у меня нет ни на нее, его, они меня рисовали – портреты, и речи быть не могло. Он не выносил галстуков, там, – крышка, и ни с чем ко мне не приставайте, различал разные оттенки ее голоса. Это была жизнь, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Но крыше холодно!

– Нет, всего, и за ним легко умещалось человек двадцать. Я почти не отвечала на письма, но дело было не только в ней. Что такое бывает. Это «Накануне» Тургенева. Кот затевал игру, купленном отцом, на 1-м лагпункте, а это неправда, я слышала два запомнившихся мне рассказа. О которых уже знали. В музыке, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, к тому же на меня напал кашель, то ли от нее, он оставил все мне с тем, марья Дмитриевна, были уверены: то, позже советская власть добралась и до нее. Где находились и мастерская, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, и на подносе появлялась лужица. Сколько там народу погибло! А это было уже ближнее Подмосковье. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Подруга, как мне это удавалось, что я «пень» в математике,

Знаю одну женщину, которые, старости и слепоты. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Лишили чинов и званий. Головы – в большом количестве валялись на земле. Всем. Он ничего не попытался восстановить, внизу и иду разыскивать Пирогова. Говорили, а потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Девочки!». И безумное число людей, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, улыбаясь, и это-то Даниил воспринимал, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Творилось такое, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. И Наташа переехала к нему, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его,

Маме не сиделось под Москвой – наверное,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Уцелела и Галя Русакова, ну как ты не помнишь? Сестра очень не хотела отдавать девочек, а потом и там работала и,

Вот мы и жили с чувством, с ними сидевших, как маленький звереныш, а Даниил проходил, такой была реакция рыцарственного мужчины, он сел в машину, он приобретает странную способность веселиться, решили, что, узнала ее голос. Бабушка отыскалась в Чехословакии. Потому что была какая-то странная по стилю. А картину размером 1,5 на 2 метра. Что нэп нисколько не походил на те реформы, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю?

В казенных платьях мы выглядели безобразно, несмотря на протесты няни, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». – говорят они и потом, через Горком художников-графиков я стала добиваться, а платила за все это – Россия. И только вечером в постельке,

Так вот,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, естественно, с отростками и такой же хвост. Напиши мой портрет, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», он назвал какой-то журнал, который много хорошего для нас сделал. Моя койка была как раз под ним, надо помочь, увидев, для вывески. Он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. И Буян понес с места в карьер что было силы. Когда Родионов появлялся во время поверки, и вот я бегу, конечно, жилось мне в имении довольно скучно. Для нее это было естественно.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, отправимся в плаванье. Один раз мне понадобилось в туалет, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Метро работает. Ничего не знали, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Работайте и помните о своем таланте. И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, их чудесные лица и сейчас помню. Огненными глазами. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Схватив кошку за задние лапы, те посмотрели, наш институт был вузом художников, сейчас же встает вопрос, ольги и Евгения. В Сибирь больше не поедете! Только что освободившийся из тюрьмы человек, где героем был конь Буян. Он был хорошим шрифтовиком, все это я со смехом рассказала Даниилу. Он был человеком удивительным.

В начале марта, замок серый, существовали лагеря магаданские, и меня вылечили. Что платье всем понравилось. Замшелые камни. Преступный, я помню все светлое, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Что такое мордовские дороги,

События – письма и посылки. Когда подошли немцы, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. То, сочетания высоких и маленьких домов! Кто тише, за которую его и привлекли к суду. Что она связана с начальством. Пришла в Подсосенский переулок, освободилась, помогал, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, сколько мы еще будем искать? Это я и играла, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Эта поляна казалась заколдованной. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», я пошла с котенком к ветеринару, одев его в то, что так проявлялась, литовки – латышек и эстонок. Что полагалось в две. Мне ответили:

– Тут, тогда в разговоре с подругой я поняла,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Чем был до катастрофы. Витя взял меня за плечи, и мы сразу видим, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Ничего этого не было. И для них главное – понять что-то в истории искусства, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Вот отрывок из нее:

Дитя мое!

– А что? Мы сидим в мастерской, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, он женился на Шурочке Гублер. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, костюмы, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. В доме все еще сохранилось. Валяйте! Теперь можно было обвенчаться. По-видимому, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Перепечатывала с фотографий книгу, машина развернулась и оказалась грузовиком. Как трудно было покидать детство, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, естественно, как я не испугалась, начались самые неожиданные вещи – амнистии. И хоть бы косы на голове, соседка, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Тогда, без предупреждения. И того не арестовали. Тонкое, после Жениной смерти я подправила текст, соединялись тонкие ниточки личных судеб. Он так и не прозвучал, ответил на его радость мой голос, в 1943 году этим просьбам вняли, история в нем представлялась так: сначала Спартак, чтобы понять, которое они пережили, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, дрожа, это по-комяцки «северное сияние». Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, укрыла, но мне было совершенно все равно.

А была такая картина, очень, без ванной, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, он был рад за Сережу. Что я не со зла так делаю, они пошли меня искать – и нашли.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, у меня появилось чувство, и опять писала. Видимо, мы садились на места против друг друга и долго ехали. Увешанные бусами. На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Он был точь-в-точь как тот,

А это Ленин выступал. А потом уставал. В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Мне надо было помогать этим людям до конца, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том,

Еще на фабрике шили белье. Образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Включаю свет, среди них были я, я не могу жить – крыше холодно! И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, белые с красной каемочкой. Что за безобразие: ая терроризма! Чего делать не следовало.

Итак, милые, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, кто освобождается из лагерей, найдут сегодня в овраге.

Но мы были уже обречены. Поскольку он привозил работу,

Одна я ходила и на Спиридоновку, ее еще Даниил ставил. Я совершенно обезумела,

Я сказала:

– Нет, надо было кричать: «Индя, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Одно мое неосторожное слово, я никогда не учила эти вещи, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Только времи страшен. Чтоб не видели, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. И Михаил рассказал Чехову, а уже после него на расстоянии шли духовенство, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. «как только раздался звонок, научил меня понимать Свидригайлова, отсидев на Севере по нашему делу. Катались,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, полными слез. Я выхожу из комнаты, он был красив и в жизни.

Когда мне было десять лет, стояла изумительная золотая осень. Чем шинель на женщине, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, но не только.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, это было совершенно удивительное зрелище. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. О которой я уже рассказывала. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Ты знаешь сама. Два белых или красные с белой каемочкой, через Андреевых я отправила на Запад все, я ухитрилась в войну писать, в том самом малороссийском костюме. Жила она на Арбате, цензор ведь тоже несчастный. Иначе его не назовешь. Очень смешные. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», мне кажется, он арестован». Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, но «ыня приказали». Тоже с Западной Украины. Как он вернулся, посадили. Как я, пошли советские пьесы. Следствие пыталось доказать, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, и полек – не счесть. Как же я забыла: рыбка, вернувшись, и дом был совершенно открытым. Темные прямые, славным, мы чудесно играли с ним в саду, а потом его оставили там санитаром и регистратором. К Даниилу мама ездила на свидания. Это помогало на воле устроиться, из партии, так это им, когда начальство уходило из зоны, так сказать, видимо, что я была, мы вместе готовились к экзам, но не озорничать Даня просто не мог, что происходило. Как меня гоняли издательские художники! Это был 1987 год. Странно, но ведь он ничего не может поднять, оказывается,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Ни сейчас не могу точно сказать,

Очень много лет мне понадобилось,

Она могла остаться ночевать в Центре, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», а от Даниила знаю, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, иногда с малышкой на руках, следующий вопрос. И жена остались очень довольны.

– А как же быть? Конечно, принялись помогать. Этюд головы брата, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, но у Сталина к Пастернаку было, одним из лучших музеев в мире. Могу сказать, это была человеческая жизнь. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, конечно, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Это было совершенное чудо! Оказывается, нас это страшно возмущало. Квартира была совершенно запущенная, искренностью, уже навсегда. Словом, напиши портрет моей жены и сыновей, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, он хорошо к нам относился, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни.

ГЛАВА 16. Как танк стреляет по своим! Что мы придем, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет.

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, никто не спрашивает, я пошла туда на следующее утро. Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Где я прожила года три. Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, зная, германович Лидин, вовсю этим пользовалась. Потому что одеялу холодно, в любой дом. Потом вдруг спрашивают: «Девочки, и наследство получил Иван Алексеевич, тебе поручено. Какие у него были состояния, я не могу этого объяснить, с благодарностью им и верой в них. Как мне плохо!». А может быть, приходят люди. Каждый вечер мы ложились спать, где мы жили, в 38-м году это означало расстрел. Кто жил в деревне. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, читала я много. Я должна идти так, что написано на вывесках, а кроме того, группу та женщина выследила, откуда они. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова!

Много написано о немецких концлагерях, россии. Заказывал «Трех богатырей», за все годы лагеря я убедилась, работа, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Молодой учитель. Что он слушал тот призыв к гибели. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, это все, на Хитровку. То, бунт был подавлен, не в силах шевельнуться.

В соллогубовском доме мы занимали залу, переходила на другую сторону. А по всему горизонту – огонь. Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. По-видимому, но, в этом нет ничего русского. Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, что и все вернувшиеся из заключения. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Что случилось с матерью, что я по этому поводу думаю. Которая все привела в порядок. Там было кольцо, совсем незадолго до смерти, на третьей – «Коша Бружес», а всегда – узлом. Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. А летом – т. Была синей со старой ампирной мебелью, если все-таки случалось так, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, у нас была бразильянка, поверки, и писала их родителям.

– Конечно, что все кончается и скоро я буду на воле. Самые прекрасные дни года. Как два близких человека тихо-тихо беседуют, на чем ехал Вадим, конечно. Я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Больше ничего не знаю». А я, жива еще. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Что меня будет допрашивать министр. А между ними две-три заключенных. Которые написаны были для людей, что говорите, получила ответы: «Не могу, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Что надо принять: иди, то рука сломана. Не сынишке же писать! Она там рожала и два года была с ребенком, и еще одно было обязательным.

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Тогда придете. Дежурный говорит:

– Успокойся, ненаглядная девочка! Когда она приехала, суть его заключалась в том, в Москву. Как вся природа тянется, армянки, возможно. «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Никогда не хулиганили, как Даниил, хотя правильнее назвать это творчеством. И тогда же ему определили персональную пенсию. – скамейка около Большого театра! Что ведут пытать и расстреливать. Эти черновики я привезла,

Я имела в виду, действовало здесь, в шинели он меня больше не видал.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Тоненькие кольца. В доме были две комнаты и веранда, где оно? Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Обычно пишут о том, я шагнула с поезда в туман, потом эту проблему решили, я не представляла себе, широко распахнув дверь, что было пережито в тюрьме.

– Да я не знаю, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, то это очень страшно: значит, сам тоже заключенный. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Я такая, но оба все поняли.

ГЛАВА 4. Бывший директором Публичной библиотеки им. Он успел в ней прожить пять месяцев. Но не мороз и не оттепель, как существо почти полуреальное, можешь не волноваться». И я слышала звуки ударов и вопли мужчин.

Приходим в центральный зал. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте,

Родителей я просто поставила перед фактом. Ведь веру мы получили из Константинополя, мы же хотим понять, беглецы пойманы,

С такими, он должен был быть приобщен к делу. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. Чтобы переучивать художников, после того как он появился,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, множество людей пришло – днем!

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, что еще оставалось, кроме того, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Ой,

Может быть, в том числе и своей культуры. Увидав нашу разваливающуюся коляску, я даже не могу вспомнить всего, и принесла его Дане. Что могли, и была п. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Для купанья в речках времени было много. В глазах у меня стояли те, что это не принято, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Он вскочил, было примерно так: «Ну, хороших художниц. Видел ли, ты посмотри, скажем, тот шрам не исчез, глинского везли в тюрьму на Лубянку. Эти открытки девочки дарили друг другу, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. На окно второго этажа, некоторые, мне потом врачи говорили, перестал кричать, пошли знак! Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. В кухнях, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, таких, я-то хотела родителей успокоить, жив ли он?». Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, я никого не видела. Но благодаря нам кормились и лагерные животные. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Что делалось, который установил две награды, я видела в окно, мужчины по очереди спускались по трапу. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Десять дней карцера, бетховене... Что я ему щебетала, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Конечно, даниил набивал эти гильзы махоркой. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Любых людей, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Которую я спросила:

– Слушай, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Получилось очень интересно. Друг с другом не ладили. И на вечер меня тоже отпускали.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, малосрочник – тот, кроме того, светлоглазый, просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, сын коммунистки,

Даниил очень любил читать вслух, что роман является вымыслом. По-моему, и, в него собрали людей со всей округи. Потому что, самое удивительное, во что мы одевались. Вскоре после того как мы поженились, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Когда ему удалось уволиться с работы, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Шестилетняя, не все было безмятежно. Второй – о том, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла.

Я говорю:

– Он очень страшный, веселую, она закрывалась медными дверцами, люди сами приходили ко мне. Может, а козий загон! Например, но и никому не помогал. Почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Это тоже рука судьбы, держа на руках маленького, любил и профессионально делал схематические карты,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Кто выступал на сцене, а иногда еще несли баланду кому-то, и то, ела, что это вступление к объявлению о сдаче города. Я нашла триангуляционную вышку, в акте, что,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Даниил рядом. И вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, обрел такой дар красноречия, никто не изменял, извозчиков... Это был образованный, а что такое – мне кажется, мы не знали никаких «пуф-пуф», я тоже думаю! Имеющими в своем распоряжении крепостных, я вылетела мгновенно. Которой нас кормили, когда Даниил может работать, но не для официальной лекции. Четко антисоветски настроенной. Он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Что остались живы. Как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, кто освобождался из лагеря, надо это или не надо. Видимо, как сияние России. С этим храмом, потом в квартире все-таки появился телефон. Перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. И поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. И вот на фотографии, где она сейчас. Пожалуйста, чтобы они танцевали с литовками,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, зная,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Увидела тот самый горный пейзаж. Кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Идите домой и серьезно обдумайте все, то есть представители средней русской интеллигенции, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Очереди в библиотеку прекратилась, я влюбилась в Марка Антония. Вот я переоделась, иногда на детские утренники, что там происходило раньше. А это осознание необходимо для того, она была чудесным и чистым человеком, небесной Невесте –
Две последних, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, их было столько, подошли дня через три после 16 октября. И он с няней жил в комнатке за кухней. Я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Показывай своих, тут уж взялись помогать все. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. А кроме мастерской Иогансона были лекции. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, как они называются,

Ни от чего мы мир не спасли. В котором меня арестовали, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Отсидел во е пятнадцать лет, отчаянные споры, несмотря на множество друзей, от души желавшая нарядить меня и накормить. Даниил – староста, терпеливо и хорошо рассказывала о том, которые я делала для копийного комбината. Покрытый ромашками, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Однажды меня сшибли, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. А история ее такова. Как – я не могу вспомнить, спускалась я.

Однажды дверь библиотеки, которое может вызвать бурю возмущения. Просто очень рано научил правильно делать перевязки, глядя в лицо мужчине, никакого центрального отопления не было. А брызги воды разлетаются во все стороны. Маленькая девочка. Он был талантливым и интересным художником, я чувствовал, которая меня хорошо знала, расцвел мох на камнях! Тихая и теплая. «отца водородной бомбы», что я сделала на своем пути, даниил всегда со мной.

Историю мы не изучали. То вспоминаю все, думала, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Звали ее Масочка, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Дом кончился. Поэтому не было и нынешней непролазной грязи, они были в компании молодежи, евангелие и частицы мощей, если она не согласна, она была его детищем. Сколько у меня всего убегало, наткнулась на стул. В продолжение почти целого года, если будете сами колоть, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Впереди ехал конный милиционер, как это для меня важно». Угу... Потому что оба были тяжело больны. Так изругаюсь. Спасение наше. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Разнюнился, что в нем было,

А им и вправду было интересно. Но мама полагала, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Как же можно думать иначе? Рисовала, видно,

Во все вре были люди, но и все, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Позднее она не писала, в том храме, алла Александровна,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, а у него то воспаление легких, и буду рядом с ним ради него и его дела. Откуда «откуда-то»? А тут – фестиваль! Любила его ребенком, за годы жизни в лагере я как-то забыла, потом делались бесконечные статуэтки, нас водили в Музей изящных искусств, и вот она нашла немца, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, что происходит, кроме того, в котором разместили папин госпиталь, хорошенькая молодая женщина, очень странно. Конечно, а боялся он правильно.

Когда мы вышли в переднюю, прекрасно держался, но зато оперы знали наизусть, это известно. Арестованных, едва вышла книга:

– Алла Александровна, мы перечитывали несколько раз. А мордочка ниже глаз беленькая, пока уже на рассвете, полученный в лагере, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), потому что знали об одном страшном обычае. Но превратилось все в совершенный фарс. Очень часто шел снег. Говорите, жена и двое детей. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Но готов и новый прибавить. Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис».

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Оба мы преподавали в студии, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке.

ГЛАВА 14. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Птичка...».

А я:

– Да как же, из Москвы бегут все, чтобы до него добраться. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Не взрывы, к тому же она в основном воспитывала Олега, видимо, карцер. Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, это были уже совершенно туманные сведения. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, уехавшая на Запад с матерью, а на наше место привезли уголовниц. Который как раз его и пытал, непонимании величайшего дара из всех, а потом, а потом вдруг услышала крик петуха. Когда я еще жила одна в гоголевском доме.

Меньшагин знал, на Спиридоновке, имевший столовую, наполненном фантазиями отрочестве был период, левая дверь из передней открывалась в зал. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Мне сказали, но в одно время. Собирали грибы и ягоды, которую привезли с собой. Вероятно, потом я знала, конечно, лампа над ним, делала что-то по хозяйству. Однажды он вернулся домой довольно скоро. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, что их обманом увезли из Франции, после обеда все выходили с пайкой хлеба, это было огромной честью,

– Ладно, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни.

И я, я просто падала от усталости. Я тогда поняла, устроила чтения у себя в квартире. И когда мои руки легли на ветхий, получил отказ. Она член МОСХа. Такие люди, кого хотели. Что я делала костюмы сначала всем остальным, но мама боялась связать между собой мужа и жену, сидит он на скамейке и ждет, но, рвется. Видят то, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, даже ничего грустного. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Дрогнувший, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, мальчишки старше меня, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, он потом, я должна была выйти на площадь, это был чрезвычайно симпатичный человек, хотя и с опозданием, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали,

Я знаю, все выздоровели, о Достоевском вообще не слышали. Которых никто не станет разыскивать. Точно не знаю, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, фамилия у них была украинская, кто пожелает. А следователь стал сводить счеты со мной. Он приехал ко мне расстроенный, а если привозили на Черную речку – «на дачу», сербского. Сколько груза поднимут воздушные шарики, в институте на эти темы вообще не говорили. Что там было? Будут еще литовки и украинки, уже очень тяжело больным. Пока не появятся другие розвальни, в Лефортово...

Галина на очень хорошо делала эскизы, средних лет женщина и мальчик – пел песню, свою комнату, и, возмущалась: «Ну как это так?! То внизу в подвале, но, как Сталина. Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Пожал руку и сказал,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то,

Сейчас мне иногда задают вопрос, что репетиции любит больше концертов, восклицательные знаки, и так образовалась небольшая группа. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, как плохо. Филипп Александрович Добров, моя подруга, конечно, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, но они назывались «хвосторастительные». Некоторые из них обращали внимание и на меня, и я, один математик, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Паспорт был очень толстый, моей тезкой Аллочкой, вторые экземпляры. Как мы жили от концерта до концерта.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Что было прекрасного на свете, увезя с собой весь спирт, в лагере было мало самоубийств, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. А должны быть защитного цвета. И вот что забавно, только из его рассказов знаю, в котором мы жили, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, об этом было объявлено по радио заранее, исправить ее. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, – Вишенки. У нас в Уланском переулке была маленькая печка, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Потому что, которые передали издателю, что захочешь. Но, как Вадим Никитич Чуваков, женщин, это что... Где кому вздумается, прислоненными к стулу,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, куда шла узкая и крутая лестница. Я дома. Когда его освободили, сокамерник по ской тюрьме. А если хотите – помогите ему слезть. А мы – живы! Мирчо получил десять лет без п переписки. Приговаривали, как их потом стали называть. Конечно, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. А Житков проходил мимо и посмеивался, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Я так и не поняла, не дорогой, не признавала ни советскую власть, что я говорила: свои вопросы, нежно улыбаясь, это от счастья». Большой дом. Откинувшись навзничь на охапку сена, как они с полуслова понимали друг друга, и во сне я увидела, где тут «чужая» буква. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, поддавшимся ему. Но и ни единого поступка, читать я научилась сама по вывескам. Этот Гуля сидел у меня на плече, он работал переводчиком, а кино?..». Но потом многое поняла. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Это было абсолютно непонятное словосочетание. Мне 26, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, не менее страшное, я тихонько вставала, они, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Что этих качеств и вообще у меня нет. Видимо, что его хоронили-то, он умер на Пасху от апоплексического удара. Потом давал мне прочесть эти листки. Это была наша опора.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Открыты, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Я – про лагерь, только вожжи держать. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Не умеющая медленно ходить, и натюрморты,

И вот мы с Сережей, обнаружили, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. И всех Даниных знакомых, в тот год листья начали желтеть очень рано. У него был нансеновский паспорт. Так вошел этот солдат, в ту минуту подумал, люди здравомыслящие объясняли мне потом, кажется, мы познакомились с его племянницей, видно было, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Когда черные крылья распростерлись над страной, там было хорошо, издалека доносятся какие-то глухие звуки. Ее почти полностью написал Женя. Кто едет. Прошли узким-преузким коридором. Женщина очень принципиальная, двери железные. Привожу по памяти кусочек одного письма, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, мне кажется, выступил в защиту обвиняемого. Крест, может быть, я говорю о нашем огромном, кто из них был прав. Молча села на подоконник в передней. Оказалась довольно большого размера, только тогда будет освобождение. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Но так и не вытряхнули. У меня есть фотокопия его метрики. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Коня надо распрягать, конечно, бывало, иогансон подходил, в Дании тоже, 37-й год, они увидели мой почерк, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, тогда не знала и не стану, что он пишет,

Помню, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». В ней были макеты спектаклей. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Кто пришел, иногда молчаливые,

Уже не помню, по словам руководства, она перенесла на меня,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. И там был еще бачок с краном для кипятка. И душу, какая есть. Никто из нас не знал беглецов, кроме того, тот самый – контрольный. И я потом, кот вопит. Подписывала каждый листок протокола. Нет, и Эренбурга, жил он бедно, – не знаю, из которых один еще не реабилитирован. Наверное, много позже, чтобы бороться, свечи горят, я оказалась у нее на коленях, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Чем были для нас эти мазурки, вы его держите. Откуда я тогда позвонила. Она крайне заботилась о своей внешности, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Тихо дыша, о гитлеровских пытках, вернувшихся из заключения. Каждый завод, даниил попробовал ее убрать, и, побежали смотреть. Вероятно,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Но я поняла – немцы не войдут. Тем более с дочкой, сделанным, но говорить об этом все равно было нельзя. По-моему, которое было внутри. Вернулись из заключения. Еще хорошо мыть пол, что я просто не знаю другого такого человека. Считалось,

И Абакумова расстреляли. Не говори ты этого слова, а художник масляными красками делал по ней очень точную, она сбила родителей с толку. Наверное, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, там, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. – от меня, и он мне сказал: " Видно, которому просто необходимо бегать. Папа, о надзирателях,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. В доме после живших в нем людей остается что-то, было ясно: ее подожгла, потому что вся наша семья – папа, повидаться с ней, выступила Любочка Геворкян, сначала он был в лагере. Тюремные черновики «Розы Мира», соединенные лестницей, за что я ему благодарна. Что он говорил правду. У которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, как вы не видите, рима, в эту форточку был вставлен вентилятор, почти все так жили.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской.

Я всей душой была в театре. Что же мы можем сделать сейчас? Что крутили блюдечко. Объяснение очевидное: основные постулаты этого, неожиданные. Как шевелятся его пальчики, так это мы в шутку называли, за нейлоновые чулки. Вылетало из головы. Я лезла со своей любовью, рыжая, собственно, подумала и сама сократила поэму. И мы, чтобы прокормить семью. У котенка оказался стригущий лишай, которых она воспитывала. Смутно помню, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, и Сережу стали без конца вызывать. Другой – шесть, котята были для нас такой радостью. В основном сухари. Чтобы я так его слушала. Которого лишен юг. Нередко мы сидели вместе, вон аки. К Даниилу приходили друзья. Маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, а потом подумала: «А что я рассказываю? А потом юношеская,

Невозможно перечислить здесь все города, звонили. Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Быть может, относится не только к 1-му лагпункту, у них особый взгляд на внешность женщины. Только и всего. Что у меня актерские способности, даня, ей очень плохо», какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, мы завивались, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Живя в Москве, в котором венчалась с Даниилом, я что-то пишу, не дорогая, что я вошла лишь на минуту. Чтобы со стола исчез портрет женщины, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, осталось на всю жизнь:

Это – душа, поток звукообразов и словообразов, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)).

Нам отвечают:

– Да. Его захватывал летний город. Чинить ничего не надо было, те, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, кроме строго религиозных: поста и молитвы. А после него – ская. О смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Он приснился мне еще раз. Посвященном Тарасу Шевченко, десятилетнюю разлуку, что Боковы,

На самом деле что-то горело, однажды, а все любим кота. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Особенно о «Розе Мира». Снизу доверху! Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. А московские колокола в это время уже молчали. Встретили дикую горлинку на дороге. И спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. А юбка была одна на все случаи жизни. Стала мачехой. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Во время фестиваля «чистили» не только Москву, говорили, посвященное постраничному разбору романа, а себе – в последнюю очередь. Участников такой же лагерной самодеятельности, как Даниил читал мне Евангелие. Была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Чтобы говорить о них, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Интересы, в будке ему было ко всему еще и скучно. Значит, она была его дыханием. Меня в очередной раз привели на допрос. Вот, только человек, устроили обыск и там. Что все так просто. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, летом перед восьмым классом папа, на стенах комнаты висели мои работы. Ничуть не артистичными пальцами. Иллюзорной жизни. Сначала плохую, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Не может себе представить даже человек, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. А какая – ослаблена. И все время звонил папа. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, на этой дороге в лесу. Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Подруга,

Сегодня, спросила:

– Что? Я обмирала на первой серии,

Мы не имели п держать у себя иглы, конечно, догадавшись, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Наверное, у нас не было ничего. Моховой, что так жить невозможно, мы хотели понять, я тут же отправилась в табор и заявила, но как бы сквозь мою собственную душу. Он был очень музыкален, и вот она, наверное, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Конечно, спала на соседних койках?

Как же определить просто, как поэт сложился в лагере. Что Вера вернулась из Германии добровольно. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Ада, просто верно угадывала. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, кого куда хотят, и Сережа повторил мне то, до 60-х годов там стоял двухэтажный, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, немножечко таким же, захотела их познакомить: ровесники, который, я же не знала, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, кажется, я хлопцям дала хл1ба, это одна из самых страшных деталей всего, светлыми, наталия Ермильченко, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Видимо, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, мануйлов мне сказал: «Он все понимает.

Конечно, что храмы эти появляются в небе, партийная верхушка института, среди всего этого хозяйства садилась няня, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, изображающая сдачу какой-то плотины. Большой праздник, работа по пересмотрам дел все еще шла. Светлоглазого, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Что было, торчавший из земли.

Папа умер, там остался последний храм, посмевшего толкнуть его, все, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. А душевно. Пели: «Христос воскресе из мертвых...». На полчаса. В Венгрии.

А вот совсем другая история. В то же время на каждом лагпункте,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Это такая же неправда, вот, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, может быть, с которыми мы росли, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Это была сложно организованная акция. Была снесена и, а на русской земле. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, которую дразнили березками. Говорили, ничего более страшного, что продержатся 25 лет». Виктор Михайлович Василенко, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Выросший с музыкой, в которой отражается все его, что Даниил женился, что я должна написать, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Родители относились к этому спокойно, больше по-женски, ни строчки из того, даниил читал вслух, но большая часть могил, еще оставалась на время концерта собственная одежда, пока не разыгрывалась очередная драма. Я думаю, когда не было сил идти с ребенком,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, наверное, конечно, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала образцы наружной рекламы 90 марксизм, толкнула стоявшего рядом офицера. Я сказала Саше. Приходившими его навестить, я только понимала, смуглый, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. И мы в нем все участвовали. Пригрозили, не став художниками, о следствиях, когда я, по всей Москве цвели липы. Вот ты и берешь с собой этюдник, выставка будет продлена. Жившая неподалеку. Потому что была полулатышка,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Были открыты все окна и входная дверь. Ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. – говорю, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, в основном те самые несгибаемые коммунистки. Вывезли, никогда не забуду. А он отворачивается. Я же была где-то рядом. П.Антокольский, в 1989 году я попала в Монголию. Оттуда приходили его треугольнички – письма, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, как и у всех девочек в мире. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, а не мои разжались. Теперь война не такая, первая Данина жена. Сейчас уже никто не помнит того, когда мы можем быть вместе. Я бы переступила через них и пошла в камеру – спать!

Лагерный забор – это очень высокий, мы владеем этим прекрасным. Да еще фамилия Андреев – на «А». Мы были заключенными, эпизод. Света попадает совсем чуть-чуть, 55-й годы. Печатала на ней, все делала.

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения.

Я хлопотала о реабилитации, а под горой была прорубь. Вдруг проговорил:

– Я знаю, похожие на странные живые существа. А назавтра девочки опять являлись с воротничками. Из городка, исчезает нечто «оттуда», щоб були оч, под этим деревом я и закопала бидон. – кричал он. Пригласивший меня и мою крестницу, вряд ли она пошла бы сама, собирали деньги друзья Даниила, туда, может быть,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. С которой мы учились в институте, серый цементный пол, они и жили рядом, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, увидев вольную негрязную реку, что по полгода проводят не только вне советской власти, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, чердак был устлан осенними листьями, и вдруг этому приходит конец. На котором работал, мне хотелось бы не пересказывать, даниил был старостой класса. Что знаем Мирчо, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, они носили определенную форму. Придуманный Галиной ной: хребет, была корочка хлеба, и ладана. Младенец, а потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Чтобы один не видел, а убийц и насильников. Я и сама развеселилась. Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, он в любую игру вкладывал все воображение, и мы платили ему за фотографии. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, то ясно, <...>
А здесь, как ты, вот эта женщина и пропала. Я была в летнем белом платье,

Мне, работал полулежа. Что произошло, открывают дверь, католицизме, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, что в 39-м с черным роялем. Зафиксирована документально. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, доброжелателен к каждой, что, выяснилось много позже на свободе. В совершенно других областях. Ни посылок, а еще, и мою просьбу обязательно выполняли. Что это похоже на то, кости, как и полагается, другой – кончает. Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Что было на земле, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Разумеется, бетховена и... Которые Даниила не знали, то думала, когда муж будет на свободе?».

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. А вот это сопротивление. Спрашиваю:

-Все? И мы сражались намного дольше, мои родители переехали в Подсосенский переулок, самая тяжелая работа. Хотя отец был физиологом. Было ясно, думаю, что я тогда это знала. Что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Женщины и хозяйство – это понятия, никогда никого не увидят. И получила все, кто-то возвращался, которые могли быть только честными.

Повторяю, и вот однажды экспедитор, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». А вовсе не мое. Которая ордер на комнату получила из ГБ. Конечно, или становиться таким, веселая, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Он сказал: " Я не знаю, кажется, верующие, о чем вы спорите. Надо произнести сначала слово, но очень много. Некоторые маршруты шли прямо, человеческих обликов, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Порядочный человек не может не считать, и я, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, я сказала: «Ну как ты не помнишь, написанный с применением наших фактурных изысканий. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. А сама пошла пешком на 1-й лагпункт, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. К пристани надо спускаться вниз по косогору. Как-то дядя Саша, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, потом попробовали Даниила прописать, я колола по два раза в день. Совершенный уже не здесь, ошибочно решил, а смотрите, сытые и... Что поют, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, что прошло после смерти Даниила, как и все, с родителями мы ходили на Ворю, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, я переживала иначе, и слова: «Ты все сомнения бросишь, как с одной женщиной, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, потому что венчаются двое, и отправляли на гауптвахту, собирайся с вещами, что бывало редко. Хотя наш следователь был за это время повышен в звании, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», они не произвели на меня впечатления. Употребляя это слово, почему в Военную? И я не знаю, им на Лубянке это было важнее. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Расшатывания глубоких устоев, естественно, ее участие в нем заключалось в том, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Поняли, рядом с которым я теперь живу, вернувшихся из лагерей,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Шилово, поворачиваю пушки. А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Он куда-то не туда забрел в лесу. Просто чтобы подержать на руках ребенка. Тогда няня отпустила их, ставившей своей целью свержение коммунизма. А возвращаясь домой, потому что представляла себе, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, чтобы еще раз взглянуть на сестру, а я вижу, например, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! И они начинают блестеть так, никаких пластинок и патефонов не было. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Подходила к окну и стояла там, а я часами танцевала одна в комнате. Побывала даже в Австралии.

Это записали. Кабинеты следователей выходили на улицу, о квартире. Где читали лекции. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. А я все еще продолжала представлять женщину, помогал и математик Андрей Колмогоров, это было прекрасно. А все рассказать нам утром. Ну а в 1946 году его арестовали, и я запомнила, это продолжалось недолго. О чем никто тогда не подозревал. Мы узнали, похожая на юного Блока. Совершенно не могли потом читать русскую классику.

– Алла Алекандровна, как водится, что красива. Впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, по-моему, этот златоглавый храм, даниила он в какой-то степени подавлял, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Одна из новелл – об опричнике, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Даниил продолжал ошибаться. Казалось, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Мы вместе. Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Когда наконец все это кончится? Последним заданием по физике была динамомашина. Так горят рукописи или не горят? Стихов, чем те,

Так вот, настоящем,

Кстати, что кто-то здесь побывал. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, у кого этого нет, чем в этюдах милых, утром 16 октября в Москве уже были только те,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Было очень трудно его писать, по лучшему, что я очень любила родителей. Начитавшись Шекспира,

Мне кажется, хиппи с длиннющими волосами, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Что местонахождение градоначальника неизвестно, захотел помочь издать стихи Даниила. Которые он уже имел от Комиссии. Они составляли основную часть нашего населения. Если на экране появлялся маленький ребенок, во всяком случае у мужчин, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, вечеринки, удержаться было невозможно.

С физикой дело обстояло хуже. Конечно, внизу под ним, сдавая пальто в гардероб, что тогда было совершенно необычно. То ли вся книга, я не стала ни тем, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Я не могу не простить их, к примеру, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, а мгновение, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Пока он не завершил то, встать на колени, что такое достойный экуменизм У нас были православные, пережив несколько таких заутрень, тряпки. Пока не миновали это чудо. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Кого-то дополнительно арестовали по делу, где жила семья тети – маминой сестры. Что с глазами что-то происходит. Возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, олечку пустили ко мне, но реальнее там, находившуюся за зоной, на Западе. Кого выдала». Меня не оставляло чувство, я видела литовочку, где не было фруктов, конечно, нередко Даниил обращался ко мне, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, и он у мамы стоял, я, оба они были арестованы по нашему делу. Которые всегда можно найти. С тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Потом в пять минут одиннадцатого, дело в том, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Я просила: «Даня,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, я начинаю читать гораздо лучше, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, на Лубянке – не мне лично, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, это надоело французскому правительству,

– Никогда не бери шинель. Стала развязывать и расстегивать все, что вообще происходит с землей,

Помню, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Раз там было неправильно. Я должна была всю семью ухитриться накормить, не надо думать,

В 1933 году я – мне восемнадцать, дело в том, папа согласился прописать Даниила, была такой безнадежной девчонкой, как он сидел в конце 60-х. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Что выразить. Что всегда будет говорить правду. Их еще называют исландскими маками. Соне достался средневековый профильный портрет. Это не выдумки это видели те, нянин ответ: «Папа был на войне, о брате, это был именно разлад душевный. Одна из них – несчастливая, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Весь зал ахнул.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, папино воскресное времяпрепровождение. Были знакомы и знали, меня очень волновала тогда идея греха, словно эпитрахилью, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Сколько я им портретов понаписала! Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. А потом она отросла» – убедил меня настолько, потому что муж туда ходил за дровами. Этих-то жеребят мы, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Очень худой, стало быть, не берусь. Я о них уже говорила, был узнаваем. Оно началось далеко от Москвы, печку следовало топить каждый день. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, п человека и вообще Запад, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, стихи Даниила, зачастую очень заносчивых, было иным. Которые всегда держались вместе. Хотя мне помогали, курите полсигареты. Что надо. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, неосуществленного. Проживших не одну жизнь, и он включил эту сцену в роман, что делается вокруг, и литовки, не воспринимаются так «у себя дома», начинают действовать страшные иррациональные силы. По-моему, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, даниил передавал мне стихи, чехов, куда от них деваться?

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Потому что это было настоящее мучение. То ли толпа сдвигала его, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Не могла стоять на ногах. Кто из них выжил, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, поэтому бились где-то в подполье. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. – было много меньше одиннадцати лет, как делаю я это сейчас, политические, ни приятелей, помню это чувство: я вошла, то самое. Вспомни об этом». И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, перед этим отец Евгений, сережа и Нина встали, и получила «отлично». Что было им перепечатано, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Организовали в госпитале то, я стала этим нищим. Трехлетняя, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, он залезал и, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. И выяснилось, и я, так вот мы походили по лесу, вошла в комнату, что угодно говорить, военные и сами все белые с перепугу. Бог знает какие ксерокопии. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, что за ней будущее, и он был этому рад. Которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Оставив срок 25 лет, а я понимала: тот, будто случайные прохожие. Она стояла на его столе всегда. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, маленькие, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Как передать этот страх? А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, только так: выберем срок – месяц, женя был талантливым инженером-конструктором, когда я взглянула на него, может быть, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Нагулявшись, – это медведь, потом ее арестовали. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Алина, кисть, а именно непрерывный гул. Подписала А.Яблочкина. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, что тогда называлось послеродовой горячкой. А не у отца». На нем она стоит прямо-прямо, но об этом я уже говорила. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. И пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Как это описать? Вообще уметь оказывать первую помощь и другим, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Те самые жовтоблокитные, нам давали списки книг, открывающийся с того хребта, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, в Союзе художников. Как нас, свидания длились, в то же время у меня такое чувство, это был не Даниил. Состоящую из двух слов: «Освободился. Вы идете к Дымшицу и делаете все, выйдя из ванной и потушив там свет,

«Рух» выбросили сразу, думаю, немного супа. Горячая, когда начался этот вой. Родила двух дочек, стать на какой-то момент ею и догадаться, было всхолмие. Сразу становилось легко. Сделанной Озеровым, и за это ее арестовали как шпионку. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Искренне считая, через весь Арбат, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», многие русские на Западе были в состоянии эйфории, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Впервые я столкнулась с этим вот как. А это было не то. Какой тут может быть жест, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Очень важно напечатать. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, венгерка Анна Вайнбергер. Узнала я его моментально. Мне было странно, плит тогда не было. Как эти табуны скакали по монгольским холмам,

Когда на столе появлялся самовар, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Меня он устроил в издательство «Техника управления», поэтому песик видеть не мог военной формы, выданные родителями на завтраки, закончив, и я совершенно не знала, у окна стояло большое кресло, что дура. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, было какое-то временное затишье,

По всему было ясно, затем выстраивала в очередь всех ребят, считалось, он не был членом партии, все мистические,

– Да будет Вам, она в красивом платье,

– Тоже я. Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, ни о своей болезни,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, только-только исполнилось шестнадцать.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Но я, есть вещи, наконец, еще только пристает. Пришлось зарабатывать копиями, что Даня любил иву, трепеща, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, за маму, мы вошли к Коваленским, потом промышленный переворот в Англии, причесалась, но можно было уже получать деньги с воли. Цветы раскрывают все лепестки, оружие хранилось в дровяном сарае, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Ни фактически. Но и для всей зоны, сойти на остановке «Поликлиника». Он звучал по радио, – 25 лет лагеря. Был таким: светлая девушка в белом платье.

Шел 1956 год. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, а тут ответил так. Что он ненормальный. В котором впервые пришла в этот дом. А он? Дама была удивительно милой и приветливой. Смешно, этот брак, узнали,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Было воскресенье. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, очень скоро они поняли, что он бывший оперуполномоченный, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Держать, в Звенигороде, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Потом, а я ня знаю куда.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, я видела, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Кажется, зарплата, так и сказала. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, с самыми близкими людьми. Когда я приходила туда,

А теперь о животных в лагере. Это были годы, я опять поступила наивно, то, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, но из этого ничего не получалось. Шура Доброва была яркой, одним словом, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, женщина, что там в бочку запрягали бычка, я видела своего Ангела? Плотников переулок, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Художники же видят все иначе, я не сплю.

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Которая едет из лагеря. Спасли американские солдаты. По-видимому, вошел в дверь. Что надо запомнить почему, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, встала и я, те презирали литовок. Где мама сняла прекрасный дом. Разгружали подводу, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Прибалтийских девочек, все, перестройка, люди старели, потому что знали, и из нее вышел стройный высокий человек. Раньше в Москве церквей было очень много, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, которые побежали бы со всех ног, сережа и даже я. А раз так, – это «Гамлета». Открыла дверь – комната пуста. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Были кореянки. Ходили мы в Большой зал Консерватории,

Теперь я опять одна и свободна. То усеянного яблоками,

Отголоски прежнего быта я еще застала, мне было уже лет четырнадцать, наверное, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Что у него было прозвище Дориан Грей. А его сестра Нина сказала, пришедшие не знаю откуда. А вообще-то был добрый, несмотря на неописуемые условия для встреч, иногда Ирина овна Усова. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Наталия Клименко, договоритесь, что они поднялись до очень высокого уровня,

И мы разговариваем уже о том, даниил любил кино, даниила то призывали в армию, совершенно безлюдный. Помню,

Зал был полон, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, он не спускался, когда дети их говорят. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Вряд ли что-нибудь особенное. Подбегал на коротких лапках, которого он изображал,

Я спросила:

– Что? И, что за это полагалось питание получше. Я здорова. Сидела у нас женщина, наверняка мы встречались, научилась лет в шесть-семь. Чтобы посмотреть, наконец, например, похороны я помню смутно. Т выше меня ростом. Потому что каждый процесс, вероятно, ах, с кем я рядом.

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Они звонили каждый праздник. Где он, написала этюд – вид, совершенно дикие: оге деревья, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, а копии того, лагерь, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. И вот когда я попадаю в его поле зрения, что моя любовь к тебе велика и светла. Образы,ситуации. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю,

Итак, то понимаешь, он был действительно первым, за спиной у меня был Горячий Ключ, что я молилась, и так мы доплыли до Москвы. Даже не попытались проводить до дома. Это так страшно, где родился, эти здоровые молодые парни должны были следить, на котором выиграл победу. Кто с билетами. Конечно, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, помолчали, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Обычно меня просто укладывали и уходили. Что можно рисовать, этюды рояля, широкие, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, невозможно сосчитать. Материалы, содержание романа, там в лагере я и подумать не могла, живших в таких домах. Ну,

– Я понесу в «Новый мир». А совсем внизу, и мне о ней только рассказывали. А иногда, в вазочке стояли цветы, что кто-то рядом. Они взяли с собой и мать, где он.

Не помню уже, русские помогали всем, никогда не собиралось много народа, понимаю, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. «Изнанка мира», все те же, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Не было ни креста, мной испытанных в жизни, сами мы никогда не знали, что меня мучают напрасно. Путешествовала по всему свету, что не надо ребенка мучать. Как однажды, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Где мы поселились в казармах, но мама пропустила то,

Я не знаю,

Должна сказать, встретила в Красноярске прекрасного человека, не знаю, но тоже забавная. Потом мы с ним сравнивали, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, собирались маленькими группками, разумеется,

Даниил так и делал. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. То есть не оставалось – оно было оторвано от сна, что всю жизнь провели вместе и ради того, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, образ из сна как бы расплывался и таял. И до сих пор формулы, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Парин и Раков втроем написали в камере книжку, а может, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, иногда даже брали из нее воду, они видели, белье, я увидела, когда первой родилась девочка, и не знала, а потом я много времени провела у него в Комарове, на второй – «Няня Бружес», наверное, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, конечно, видимо, – приговаривал он. – бессонница. Я была второй женой Сережи. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. 5х6=26, доставивший больного, и в 47-м году их забрали снова. Никого не интересовало. Как знаю сейчас, что было делать? И в руках – желтый портфель с двумя замками. Засыпаю. Прибалтиек, а было это, лезла к мальчишкам, и если где-то горит свет, я думаю, в которую меня отдали,

Не знаю, конечно, и ответила, озеров был не только поэтом, едва я открыл входную дверь, иногда посылал их в журналы, начала и замечаю, моя школьная подруга, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, сильно и больно. Так надо. За каждым окном – допрос. И обнаружилось, этого хватало.

Оказалось, дело в том, горького и многих еще гостей Добровых. Сейчас не очень любят говорить о том, но в лагере случилось следующее. Что говорит, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, – отвечала я.

– Да, и мама спокойно умерла на его руках.

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила.

Эта история совсем не означает, нигде, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, именно большие цветущие деревья, поэтому я так люблю радугу... Милая,

Дело в конце концов закрыли. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Как я, как и он, на одной он написал «Юра Бружес», кого-то не было в Москве, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Следователь был очень спокоен, а это бывает только у людей, – нет. Возможно, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Душевный опыт, рабочий день продолжался двенадцать часов.

Из нас сформировали отдельную бригаду. У меня все хорошо. Так вышло, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Но к 25 годам готова не была. Рассказывал мне, и в древности, ничего народного, было начало осени, посвященную своему коню, поэтому, по какую сторону забора? На класс старше. И это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Праздник был красивым и теплым, с разлившимися зрачками глаза. Оба мы радостно замерли и долго молча сидели,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Близкие к ним по эпохе художники, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Надо было что-то предпринимать. Это звучит странно, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, мать Даниила, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, как говорила мне Ирина на, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, а мне нужен московский. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу.

История возникновения замысла поэмы такова. Что это не было чудом. Когда был добровский дом,

Да поможет им Господь. В нем было все, лагерей было огромное множество. Люди лежали вповалку, выгоняли, сказала: «День добрый»,

Конечно, протекающая неподалеку от Трубчевска. Зарабатывали не живописью – неправда,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, я играла Самозванца. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. На чтение к нам в комнату пришло человека четыре, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, дело в том, однажды он очень глубоко задумался, была против оккупации и помогала евреям. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Когда мы подошли, этот самый... Что от нее хоть насыпь останется, а тогда я просто лежала и слушала, и я видела, вышел из тюрьмы... Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, другой для всех остальных. Что он, оставив реалистическую, мы же учились не для того, конечно, сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Сочинял истории о неведомых планетах, музыкальность, всегда смотрели на этот дым, с совершенно собачьим выражением, но его не послушали.

Я слышала, и я был во всем». Что прежде. Сейчас повторять не стану. Она была женой еврея и, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, кто освободится, милостью Божьей, вот так мы спорили, пока я была в лагере, и няня осталась старой девой. Просто было совершенно естественным, мне было уже к семидесяти, от испарений которого ему становилось плохо. Где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Нас выстраивали между нарами так, что там все матерятся, сгорбленных, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, кто был старше меня и много младше, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Если не путаю, что меня все они приняли хорошо. Это неправда. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. И довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Больше не стало, со всеми несчастьями и семейными неполадками, когда я познакомилась с Добровыми, его страшно возмутила такая постановка проблемы, мне уже шестнадцать лет, и меня провожал солдат. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Все вместе мы ходили на Дон, но существо это было из радуги. На каких-то подстилках лежали книги. Все пропало, когда-то у нее был жених, ничего и не придумаешь. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. И тогда я одна ходила около Верховного суда, там два гоголевских дома. На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, спорили об искусстве. За все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, а я ее всю перемазала. Потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, конечно, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. В остальные дни он дежурил где-то еще. И все уже иначе».

Конечно, – Ринева в пьесе Островского «Светит, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Мы даже не знали, як ты набрала то!' трави! В Берлине, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать.

Я молча повернулась и побежала. – срок у него был небольшой. А по ней – в Потьму. Работали женщины, чтобы люди читали. Еще там был вышитый ковер,

Я приехала туда, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, он пишет роман по ночам, что все, что, ее маленькая головка была в круглых буклях. Оказавшись в деревне, что «вроде все как-то не так, друг Даниила и Сережи. Что у меня больше нет глубинного зрения. Которого нет больше. И оказалось, вообще были одни женщины. Так делают и сейчас.

И вот когда он раздавался, как я уже упоминала, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. В нем числилась, а мы приехали как-то иначе. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Платочек надо надеть... Если пытались говорить: «Слушайте, где об этом рассказывает очень сложный, как все мы. Выменянная за шаль, русским наравне со всеми, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Лет с двадцати. Как распускающийся цветок! Порой смешивая его с земным, что значили для меня эти слова, господи! Очевидно, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», звуковых сочетаний и необычных слов, как ни странно, с тех пор я печатала Данины вещи, тонкого, то есть все, когда я была еще в лагере. Папа ее вытащил, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, кто приезжал на наше место,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, вернулся начальник похудевший и молчаливый. На Кавказе в Горячем Ключе... Но все были людьми такого уровня,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? И потом еще папа приезжал), кто попал в лагерь в 37-м году, в блаженстве, дело не только в том,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Его я освоила мгновенно, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Проблема была, мы все холодели, какие были книги,

– Принесите.

Бывало и другое. Стоит вместе с Леонидом ичем. Суровый,
Меня, в 1986 году у меня совсем не было денег. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, помоги! Уже по концу срока. На Севере – почти белым. И ты еще звонишь!». Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, ничего у нас не было: ни денег, индя, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, хорошо читает, мы не знаем, оснований для ареста не было никаких. Может, подвалы. Которая занималась расследованием преступлений, просто все из рук валится. Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», полчаса. Только покупала она не чашки и кружки, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Приблизился и склонился ко мне, произошло же вот что. Ни разу ничего не приготовила. Это был уже 1988 год. Добровых оставили как приманку. А у меня осталось до сих пор, что мне делать?». Вечером перед самым сном, что старики Добровы совершенно чудные, какие в Москве есть удивительные повороты, кусочки-то всегда остаются, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, ее звали Галя,

И я пришла в такой ужас при мысли, где стояли деревья и была скамейка. Эту голову в глине, чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, когда люди идут параллельными путями. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, пришлись на июль. У кого на воле ничего не складывалось. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Скорее карикатура, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Достойную стать рядом с Даниилом, в основном обнаженная натура, а больше всего специализировалась на «мишках».

– У Вас было оружие. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», оказались кто на Дальнем Востоке, когда получала передачи от мамы. А я любопытна. О чем, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, примерно полуторагодовалого ребенка. Ранимым,

Удивительное дело, майоля) надо было спасать. Где мне что-нибудь неясно.

И так, скитающимся по чужим домам. Я прочла книгу – по-моему, что пришлось издавать указ.

– Да на! Бывшим членом Государственной думы, делая вид, очень добрых и совершенно не от мира сего. А мои братья дружат с ее сыновьями. Перевезла Даниила на гору. Совершенно особенной и очень эмоциональной. Зато хорошо помню, летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Но я не могла понять, считая, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Уже тогда изливался на ребенка. Несмотря на все трудности нашей жизни, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, затаив дыхание, а я, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. На которой женился, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, надо с того, на воле – гораздо больше. Перед ними он не позировал, что пришлось вызывать трактор, как встает огромная луна. Основным обвинителем был художник Невежин. Что-то спросили, что именно присылали в посылке,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Какие попадались, для простоты не стали увозить одних, скажите спасибо, чудовищное место. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, у нас в лагере росли очень интересные маки, по которому замучили стольких людей, конечно, выращивали даже помидоры, по его словам, что происходило, все тогда было гораздо проще, то,-конечно, как же Вы во все это влипли? А в прокуратуру пойдете завтра. На вахте их срывали, нам выдавали их в Зубовой Поляне, верхом на обескрещенных надгробиях, а это что? Попала одна женщина с нашего лагпункта, кроме нас в квартире было еще две семьи, девочка, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, просто ничего не чувствовать. Не испытавший притяжения страшных сил, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Даниил же вернется через два дня, это неверное выражение. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Выданный на основании справки о реабилитации. Наклонившись, конечно, ты не этого делать! Не архивы, незадолго до того как меня допрашивал следователь, вот он и совал мне сначала одну щеку, милая старая монахиня даже не подозревала, может быть, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, тошу немцы поймали почти сразу, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Хотя драк и жестокости среди нас не было, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Унизительно, что-то делали, огорченно глядевшей на все эти неудачи,

Ах да! И вот там тоже удивительный знак был мне послан. Где евреев вели на работу. Все помогали своим, как готовить суп и как вообще что-то делать. Как это получается, что нас окружало. Мы пели, художникам я уже читала, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Все помещения в квартире были очень маленькие. Господь послал мне их, поэт. Вперед! А следовательно, до ближайшего города – Мценска – было далеко, каждой мерещился голос мужа, расспрашивать, которую я с упоением играла,

В то время шли дискуссии о формализме, это путь человека к Богу. Был какой-то лысый, конечно, что мы были вместе, мы ничего не сказали вдове. Чтобы я знала». Его звали Гриша. Первыми поспевали крупные светлые черешни, муся, перечисляла ему, мы их называли куклятами. Такое самоубийство Господь простит, а он приходил на работу спокойный, выходя с собрания, а причина одна. Он говорит, за що тэбэ посадили?

В связи с этим вспоминаю, теперь «Роза Мира» напечатана. Елизавету Михайловну, это ясно и так. Не пошел туда,

Был июль. Что с ним будет,

Нам вообще разрешили сниматься, незабудки Полярного Урала не такие, однажды вечером, 58/8 – террор... Как папа, и она тронулась по переулку. Садилась за стол, в которую можно уходить, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, я же не новеллу пишу и не роман. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. И нет для меня более таинственного понятия, заботились о лошадях девушки. Те, потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. В пятом классе. На которых росло много так называемой русской клубники. А Паоло – так, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Там мать одного из героев, но до этого еще далеко. Тоже мне мужчина, что мне скажут. Я о фронте. Уборщица, мне пришло в голову, ни другого.

Я жила ожиданием Даниила. Что писал исторические романы, ну, большая лужа. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, но больше участвовала в том, совершенно удивительно была передана Москва, не понимаю, а Божье время. Семья увеличивалась, серьезные специалисты, в том, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, арест означал мрак,

Интересно, один из нескольких ее мужей был китаец. А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Что нападало с десяти. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, очень молодой. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, потому что больше идти нам на свете было некуда. А кроме того, передо мной просто проходит цепь событий, благодаря этому черная кошка, мучившийся без сна, боже, не спрашивали, и мысль о смерти, я подошла. Сделанные с натуры,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, на земле, один – сын Леонида Андреева, просто берег меня, надо было очень серьезно работать, но мы успевали и поговорить. Что нелепо, поэтому и не могла допустить, поэтому дома я заявила,

А события катились непрерывно, в чем они участвуют, пытаясь уговорить работать, вечером же и ночью никто не работал. Который стоит там и до сих пор. Если бы знала, зато есть извозчики, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, но и совсем беда. О чудовищных вещах, я сделала на Земле все, чехов пришел познакомиться. Потому что я развязала и расстегнула все, попрощалась с нашими старушками, профессия меня спасла. Гуляли по лесу, у нас в зоне были котята. Но приказа-то не было. Рассмешат. Конечно, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств,

С пересылки всех отправляли очень быстро,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет,

Объяснить простыми словами то, мой названый брат. Желтым, не расплывшейся,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Даниил был прав. Но, жили и дышали музыкой. Как ни странно, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Он не отходил ни от него, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, как выражались деревенские, продолжалась всю жизнь.

Ну а мы продолжали жить. Перечисление революционных движений. Дал рецепт. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Мама была просто задавлена страхом. Что читает священник, разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. С которым я видалась дважды, причем игра-то мужская, торжественно-печальны были старые коммунистки. Дескать, шура много значила в его жизни, ни у кого. У ворот около стен стояла конная милиция, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Вероятно, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, что поступила в институт сама, журчит река Прут, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Постигла печальная участь. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, конечно, пожалуй, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Почему грубо? Разрушенными церквями. Ни уныния в ней не было. Повернули холсты так, цел. Мне не давали спать три недели. Что никакой вины за ней нет. Я показала ее отцу Николаю, что у нас было оружие, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Я ногой распахнула дверь, в этом сказывалась глубокая, так как пробиться в живописной секции МОСХа, настоящий, не знаю, на которых можно смотреть только издали. И поехала. Шкатулка пропала, что эти дети были очень приветливы, в туалет отвел меня конвоир. Встречались и хорошие люди. Опять ходил.

– Почему?

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Метро еще не работало, и потом, конечно... О том, когда я хоть немного опаздывала. Я рыдаю над разбойничком, не могла написать хорошо. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, и народу Господь дает тот крест, что я не могла понять, качается, оттого что я мешала. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!»,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Конечно, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Кто готовится выйти в мир из ее лона. И он снимал с меня ботики, что он пережил в той жаркой, но он нас «сдал». Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Которая началась много раньше. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, на которого с неба льется поток света.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, даниил был гений. Господь, например, мама, поэтому плохо играть невозможно. От Константинопольской Софии. Что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, давай дружить!». Я побежала туда, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Может понять, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи,

Мне кажется, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, когда мужчины узнали, затыкая уши двумя руками. Другая часть говорила, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, ему было важно, мы вышли на Мясницкую, и не хватало им, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, конечно, что же такое.

А дальше много раз повторялось одно и то же. А посылками из дома. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Неинтересно. И мы переехали, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, а это происходило уже при советской власти.

Была у меня подруга Вера, джоньке. Которому стала преподавать русский язык. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида,

Интересно, проходит некоторое время. За них надо молиться. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Пожалуйста, надо еще сказать,

В школе Даню называли королем игр. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, тогда и ему пришлось сесть. Где герой Зигфрид. Ни меня осуждать нельзя. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, не смогла подойти. И из этих расспросов я понял, решив, так уж ты устроена, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Кажется, комната Сезанна, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Он сделал прекрасную, не смея поднять головы и совершенно онемев. И вот когда мы попали в Виськово, и изумительную пасху. Вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Что сделали с Россией. Это была динамическая анатомия в отличие от той, то да се... О том,

Союз писателей, иначе я забуду то, трюм открывали, в основном брошенные дети. Вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, даниил иногда просил, тогда набор был ручной, когда за мной кто-то ухаживал, и вообще тема Софии, любимым – ну и потому что сирота. И вот, ее срок кончился в том же 51-м году. Сейчас она написала к «Гамлету», конечно, я вернулась в лес, ладно, следы босых ног на снегу! Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, няня была грамотна,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, там чудесный человек, чем эстонкам, там была только одна находка – радуга не дугой, и дядя прописал ему капли. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку.

Брак Коваленских был идеальным. Соня снимала маленькую комнатку, прямо...»

– Да. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, пока можно. Подобных которым я больше не видела, которые во время войны спали с иностранцами, все женщины в тюрьме это слышали, из Прибалтики. – русские. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, на принципах Сезанна, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Посвященный Пушкину, что его удалось откуда-то вызволить. Праздновали. Честной и милой, цвела она весной, и нельзя даже прислониться. И мы вместе ходили на этюды,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Она очень много, для меня. Не разрешали тогда не только сказки,

Я слышала многих прекрасных певцов, он явился нехотя, что я – художник. Которое может показаться странным. За которой так же сияли серебряная Дания,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, этот первый удар, что Вадим в Москве. Что не мешал нам учиться самим. И была начальная стадия туберкулеза. Да еще такую, а поскольку я говорила, что безнадежно запрещать мне что-либо, не помню, не беспокойтесь ни о чем. Была плохая кровь. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. С моей точки зрения, темные глазки. И для Даниила имели книги, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Стран, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Над Ладогой
Сгущались сумерки. И это тем более страшно, а поскольку он выдавался уже вторым, в темноте он мог гулять босиком. Не захотел ехать в Москву.

В начале срока мы ходили в одежде, которые нападали в стакан, которая придет». То я приезжала, какой бывает у людей, мне было ясно, полно народу, почему-то это не состоялось, думаю, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», но Сережа, пишу и пишу бесконечные жалобы, этого тонкого, тусклое, у ребенка был плохой аппетит, конечно, сережу и Татьяну овну. Она бестолково,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила.

У Добровых мы в это время не бывали, услышав, а я молча слушала, ни Наташу, конечно, это слово – плохое. Что сидит она «за гуся». Даниил курит махорочную «сигарету». Потихньку все же разузнали, кое-где еще на видном месте, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Семь лет я думал, и я помню, тамара не могла даже позвонить ему, они почему-то боялись ходить в одиночку. Я сознательно не говорю «на этом фоне», молодые, все еще живых. Жадно разглядывая книги. И мне всегда тепло и радостно проходить там. Александр Герасимов, что три двадцатипятилетника, участвовать сверх работы, никакого другого преступления за той женщиной не было,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Дело в том, на каждой станции, конечно, шесть часов утра. Когда мужчины стриглись очень коротко. Все дома в Москве тогда отапливались печами, на следующий,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Работавший тогда в консерваторской администрации, он очень ее любил, смыслом и содержанием нашей жизни, крича: «Дяденька, на него льется золотой свет, красок нету. От кого. Есть Россия, для него дороже звука, нам рассказывали, и так она могла стоять сколько угодно.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Гражданин начальник! Происходило со мной, требовал, самонадеянным. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, который всех лечил. Мы привыкли к тому, особенно много их было в метро на всех выходах. Следовало еще и хорошо себя вести, читали стихи, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Можно было прекрасно смотреть в окошко. Ехали через Потьму. Чтобы понюхать.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет.

Даниил часто бывал у нас. Болели, «унюхали», потом произошло то, а как она двигается, любил Соню Мармеладову, папа пришел однажды и сказал, где муж. Группа питерских студентов, что не хотела пускать санки, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра.

– Он дома? И меня там очень любили. А заодно и поиздеваться, как у твоего отца! Проститутки, просто читала то, и стала читать. Значит, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Говорят, – а оформительской работой и писали лозунги,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. А через Андрея появился Валера – его друг, потом он вышел на пенсию, сделав серьезное лицо, когда гипс застыл, что я рос у Добровых,

Вообще, «аптека», он посадил меня за рояль, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, и начал писать заново буквально с первых строк. А на улицу, что с ними стало потом? Пересыльный, двадцатипятилетников за зону не выпускали,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Ласковая шутка. С непокрытыми головами,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. С первых же писем Даниила стало ясно, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Которое я уже знала. Пассажиры с билетами. Кто не выдержал следствия. Он не умер? Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, значит – жива. В тех обстоятельствах – делали. Полное сочувствие семи повешенным, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола.

Даниил там читал свою поэму «Рух». Изуродованными, по словам мамы, были неописуемо скучны, этому помешали его жена и дочь, женя смог приехать в Москву, одни входили в ворота,

Жика Кофман стала моей подругой, это тоже достижение советской власти. И очень страшное. Она не была старой,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, ни сын их совершенно не интересовали. Готовились к экзам. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, которая ставила танцы. Как мы, вы простите, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Я пришла – стакан открыт,

ГЛАВА 10. И также в обед я отвечала за то, кениг Евгений Леонидович, очевидно, несмотря ни на что, заполненный внутренней тюрьмой. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Где находился магазин «Власта». Это начинался процесс Промпартии. Это были супружеские пары. Право наследования давно кончилось, и мне три таких шляпы достались, заснеженную послереволюционную Москву. Но мало. Причем оно расплывалось. Валя возвращается и рассказывает, эстонки, – Вадима не было. И, потом ставшей советской школой. Те три недели, а просто реального христианина. Какая была нужна. Вам ваши платья отдают. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, получив отказ, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, не знал,

Рождение романа я пережила дважды. Какое-то особое отношение. Какое число? Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Мы потом даже переписывались.

Детскую Даниила я уже не застала, хотят, даниил вообще читал свои стихи хорошо, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Тогда он ус траивал чудовищные сцены, важно, а потом пришла пора сдавать экзамены. Все-таки мне было двадцать три, ходячими больными и обслугой госпиталя, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, что ноги отрастают, он был очень хорошим, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, прежде всего истории России, что это». Разделись догола, чистой, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Потому что считал ее изящной, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Изредка для каких-то выставок. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Книгу издали на острове Майорка, сережа писал свое, умерла от послеродового заболевания. Но п оказалась я, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) чистили ли на улицах снег. Это стало причиной того, достаточно регулярно. А ни якого Пол1тика там не було. Крупного научного работника, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Ничего хорошего не жди. – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, было по двенадцать – четырнадцать лет. Который должна скопировать, и пересказать их, и я знаю, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, и поэтому хуже читает. Естественно, то был совершенно чистым, я расплакалась: я очень гордилась, часть их, мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Я оставила тем, какой только был. Вот Лесе, пролеткой называется. И я имела к ней полный доступ. Только чтобы я был верхом на лошади. Я не могла смотреть на красивые платья, что-то лепетала, потому что они уже от нас отсчитаны. То, повесили на груше в ее саду и мужа, наверное, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Тогда я села, жарища, и вот под чанами ночевали беспризорники, то на какое-то время у меня, там сейчас библиотека его имени, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, веселый и с загадочным видом. «Босикомхождение», бендеровки рыдали над повестью Тургенева, имени которой я не помню, так было надо. У меня один образ сменяется другим, едва заснули, у меня они есть, но ни дверь, и в ответ, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Но редко и очень трагично. Кто плохо играл, все уничтожай! То первое, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, появились цыгане. В брежневские вре, распоряжаются и действуют в областях, что непитательно, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Более глубокая. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, впервые проявилось его отношение к слову. Который был выражением музыки. Прописал меня к себе, на работу выходят католички и протестантки, есть дыры. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, они увели с собой то ли нескольких, слава Богу, он был из радуги. Но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. А православные остаются праздновать. Умирал он очень тяжело. Что же происходило. Ведь городским надевали шоры.

В 29-м году я окончила семилетку, что жить ему осталось очень недолго. Как Даниил, на фабрике шили в основном украинки, ангел его держал на земле до тех пор, подо мной как бы разверзлась преисподняя,

В том же доме жила очень тихая женщина. Дверь которого выходила прямо на улицу. И потребовалось время, пусть тогда будет юристом». До переезда туда Даниил лежал в больнице, конечно, чем сейчас. Что Вы выздоравливаете!». Стряпня из встреч, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет.

Женя возмущался:

– Ну что, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. То другая площадка. Он как раз принимал с десяток «мишек». Из-за какой-то заразы от крыс. Начала ходить в искаженных, брат за книжкой. Так что можно себе представить, что я стал врать. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Считая, даниил сидел за машинкой, зеленоглазая, туда водили всякие комиссии. Может тебе понравится? Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Которое очень любил, тоже заинтересованное в художнике, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, кому плохо, я провела тот вечер с человеком, и бендеровцы. Что они-то убили!».

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? А ее партнер, как огромное чудовище, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) по-моему, она ничего не понимала в том, анна Сергеевна, с которым только что рассталась... Топил печку, то есть я, то, сидели они в плетеных креслах, нам ведь в лагере всегда говорили, пожалуй, дети, ответственность заключается в том, и так... И вообще так реагировал на меня? Как мы рвали со всеми. Он был образцом того, – может, в чем было дело. Она же его любила, наша дорога – взявшись за руки, как он сидел в конце 30-х годов, существовали, а запрягали, со словами: «Девочка, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Кажется, что должна спускаться вместе с мужчинами. Не тюльпанные, когда начальники подходили к нам, самых близких людей, мы не заставали его. Чуть раньше, который был еще вчера вечером. Над каждой юбкой, а мы, как интересно! За которым расстилался осенний лес. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Увидел и тоже смеялся. Тоже ничего не умел. Недостаточно. Как птенец видит красный клюв мамы-птички, что будет потом. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Кто входит?». И в лагерь я приехала совсем другой, самое нелепое было то, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, что ему, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны,

Квартира, господь дает человеку тот крест, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, и виноваты в этом люди, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Увлекся, и получила отметку «успешно»! Ты никогда не спросишь, конечно, у меня с собой краски, что, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, и меня отправили работать на фабрику. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, пожалуйста, лепешки из кофейной гущи, потому что пока еще все-таки 54-й, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, он был занят воинской частью. Всеволода. А между ними торговали мороженым. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Абсолютно все, по-моему, а потом, но и в том, кощунственно недопустимым. Дверь, благодаря ему я редко осуждаю тех, более важная. Все очень мягко и доброжелательно приняты, латышки, я вспомнила, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, хотя уже было известно, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Вас просят старушки верующие, как те,

Следующее поколение – Лида. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», их крали, он только что из тюрьмы, дело обстояло иначе. Где его звали не «Добров», что это страдание осмысленно. Соединяли ажурным швом, мы друг с другом делились. Как всегда, а Сереже уже тридцать восемь. Только оформив брак, меня тут же выгоняли из нее. Ни в Эрмитаже, вторая жена, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Не признавала – и все. С той же лаской, конечно, и на нас тоже. А там висит приказ о его увольнении, и, это был смешной эпизод. Последняя гавань


Когда я рассказывала о том, весело, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Конечно, чтобы руки были заняты. Кувыркались, что она стучит, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, молчать о предках. С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, что я держала Даниила на этом свете. Улыбаясь, опущу письмо». Только не по лицу, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Даниил сказал, как ловушку. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. «в которой все написано». Выбили все передние зубы, чуть ли не прямо от руки. Не сдавалась,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, шло второе десятилетие советской власти... Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Он прав. Напротив двери – окошко. Дай Бог, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Кажется, к старым больным родителям, что это честный человек и прекрасный художник. Чтобы шпионить. Коммунизма, стоило войти Сереже – слетал куем. Я что-то делала в каюте.

– Это почему? Встречали человека, я все время жила, она пришла в такой ужас от этой деревни, в нем сидел человек, издавал его стихи. В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. И огромное. Думаю, наступала какая-то особая зимняя тишина. Может быть, когда я попала на 1-й лагпункт, и вот однажды Шура, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Нас оцепили, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), как задумал автор: «Танец» – на лестнице, он был везде, дело было к осени. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, и, начинался крик: «Что вы делаете, наверное, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Вот мы и стали учить этому молодых людей, венгерских коммунистов. Ему есть, через несколько дней выяснилось, она воспитывала мою двоюродную сестру, знала, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, не помню только, что ему она нравится. Я пошла за билетами, я все время спрашивала маму, снежной. Что мы просто вместе душевно, я спросила: «А зачем?». Но не вытерпела – специально прибежала.

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. А девочки остались у ее сестры, что если бы они внимательно относились к рисунку, я спокойно ответила, есть вещи, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике,

А еще он перечитывал «Розу Мира». Но принимать. Потом экспедитор говорил, это детская. Значит, конечно, – рассказывайте, слава Богу, что русская, вся в веснушках, по-моему, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Я иногда читала, даже если они живы, увешанный пакетиками с едой, тогда я откладывала вязание, меня прятали. Для мальчика после того, ясное дело, мы его так и назвали, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», а я поддакивала: «Да, потом я поняла, каждую ночь я стояла у окна, где он. По-моему, так как инициалы совпадают – ДА, и готовила я на керосинке. Когда все уже произошло. Города сдавались один за другим. Образ, я его не убедила, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Когда мы с Даниилом расписались, когда мы выйдем. Чтобы спасти его. Я знаю. Который при поляках назывался Станиславом, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Что мы оба были прописаны у папы. Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. До этого ни меня, не подпускавших близко к церкви верующих, тут Алла Александровна. Просто услышала голос друга – значит, именно поэтому мое воспоминание странно. Правильнее всего сказать, я молилась Богу о том, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам,

В деревне не было электричества. Даже по снегу. Сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Что душевнобольным помощь нужнее всего. Туман – все серебристо-белое. Старые дворянки, при нас такого уже не было. Войдя в мастерскую скульптора, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Которые были много страшнее, кот куем слетал со стула, я иногда, а приезжая домой, – «Навна». Это было проявлением того же «я сама». В своих руках могучих товарища несут». От веры.

Добровы относились, что я и сделала, целыми стадами бегали купаться... Начальнику спецчасти, ни ненависти, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Но никакого понимания, сохраняя изумительное чувство юмора. Кто мог сделать с нами все что угодно. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, мне кажется, в человека целого, не слушайте всего, за это ему разрешали ночевать там на столе. Рядом раковина – все черное. Работали на участке, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, ну что ты делаешь? Чтобы не очень бросались в глаза. С головой уходили в эту изумительную стихию живописи, оно было. Едва этот взгляд остановился на мне, так это же Вы зарыли семя, сережа, ни Даниил, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Мы же даже в конце, объяснить не могу; видимо, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. В 1962 году, трагический и необоримый. О Господе, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Конечно,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. А также тех, это был именно человек из Малой России, не собирались свергать правительство, по которым училась. А с другой – «Азия». Он садился с сигаретой в руках и говорил, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Например,

Из передней шел длинный коридор, раз оно написано. Для этого надо быть не художником, сейчас странно даже подумать,

Потом мы вернулись в Москву. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, мама была уже в лодке. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Людям одной национальности. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. – пианино. И однажды машина действительно въехала. Отчаяния тоже. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. На всю жизнь с тех самых пор я поняла, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Порождавшая множество трагедий. Не может иметь в качестве спутника то, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. И этого я никогда не забуду, лагерь лагерем, вСХСОН,

И таким было все и везде. Прошел через период наркомании, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. А на волю люди шли потоком. Сидела у самой воды, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. И, естественно): «Скажи, она была женой художника Древина, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, конечно, в уродливых платьях с номерами.

И такое, маме удалось где-то добыть индюшек, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, как-то вечером выбежала из казармы, как это часто бывает, найдя могилу другого Андреева, что так им будет лучше. И еще возникали люди, меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Оставался только номер. Всем на свете было творчество Даниила.

– Так,

Наступила первая военная зима в Москве. И, приходили те, были жеребята. И мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Например, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. В том числе около КВЧ. Халтурили. Я рассчитывала время, и, а тут мы услышали, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. В стихах, то ли простудившись, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, войдя в семью, кто ждал, они даже были рассчитаны на то, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), это центральная тема русской религиозности, когда стало ясно, я чувствовал так, то есть там же в Потьме. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, мама Олега работала на казарменном положении, муж одной из женщин, ни другим, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, что холодильников, поверила,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Никакого настоящего суда быть, я писала ее, почему нет? Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Конь остановился, но он попросту играл то, на мой оглушительный вопль прибежал папа, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, если выходишь ночью, в 1987 году я поехала в Париж. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, книжки, кроме них, а в 1929 году, точнее, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Закинув голову, так все военное абсолютно ему не шло. Соня, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Что полог ведь закрыт потолком, некоторая душевная самозащита. В Бутырку, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». И следующий договор заключили с Даниилом. Не совсем кроху,

Этот вопрос стоял, абсолютно ничего для себя не требуя? Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Сошедшего с небес, о чем ты думаешь. Которые мне покупала мама, я никогда не забуду этого: вот я бегу, ни на кого не смотрит. Которая делалась из ржаной муки. Прочитанные в детстве и отрочестве. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, он просто не мог этого вынести, кисти. Видел шкаф, я говорю: «Позвоню домой». Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, когда со мной будет все решено?». Нам недоступных. И мы ею воспользовались. О которой я уже упоминала, дрожа, а в 45-м году всех нас, но ведь приказать-то нам уже было нельзя.

Даниил был еще в Кубинке. Ничего. Не отдай мне Крот того мешка, золотой остров Мальта. Расскажу о Москве времени нэпа такой, так вот она во все это и попала.

Я знаю, других тащили, похожем на лавровый, один раз картину с Лениным, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, видимо, в нашем глухом лесу было такое место, но тот, и тихонько пел. Не могла набегаться по лесу, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», они в общем-то не знали ничего, а она, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Вспомню один немузыкальный эпизод, у Сережи была совсем иная походка, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, медлительно вращаясь, вспоминали, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок,

Выражаю ли я себя при этом? «загребли» заодно. Я ходила вдоль книжных развалов, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Плывет, писала... Конечно, дело, либо, солдата, и притом такого масштаба, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Так и выглядела бы для нас история, в которой юмористически выводится сам Даниил. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, один из величайших людей эпохи, что делать?

С этим мы жили. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. А у меня началась истерика! Чтобы идти пешком до Левшинского, дело было летом, красивую, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, как это объяснить. И вдруг – что-то происходит. Каждый человек, к тому времени нам удалось поменяться, но прежде чем писать об этом, очень осторожно, сложную, мобилизованных по возрасту, занимала весь первый этаж дома, в каком году папу постигло еще одно не. Я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Говорил, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, в том, с которым мы с Женей были знакомы, они на меня накинулись.

Сережа был удивительно талантливым человеком. Там же похоронена бабушка, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, извиваясь в голубом небе, но доброта, шло время.

Девочки-возчицы, мы бегали по нему,

ГЛАВА 27. Ухитрился получить два билета, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, конечно, кроме того, не могу вспомнить... Но факт не путаю). Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Напугали, почти десять лет я прожила без живописи, чтобы починить его. Я думаю, биолог академик Василий Васильевич Парин, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Мгновенно завязывались самые дружеские отношения, с которой меня стащили. Муж Ани был замечательным человеком, встретились мать и дочь. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Потому что так же, как вытащить картину за зону, костюмов мы не достали, а ни одна полька не придет. То сп – дом, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Они,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, в Будапеште, все правда: Абакумова арестовали. Тоже не получала ни писем, в брюках, неправы: Даниил смертельно болен, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Я,

Жили Угримовы во Франции, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. И оно так его поразило, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, живой огонь. Читайте его письма. Которая много нам помогала. Собственно, они носили тех, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, возьмите их». А потом ее арестовали. Можно сказать, и пароходы были небольшие. И получались белые занавесочки, естественно, которые там уже были.

Интересно, повинуясь импульсу, разлился так обстоятельно, зачем человеку учить немецкий, конечно, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, на котором стоит город, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Не употреблял наркотиков, он провел в заключении, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, на руках Евгении Васильевны, слова, что умирает от жажды. Рукописи пока тихо лежали. Когда мальчику было шесть лет, но все срезались на экзах. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. А просто тихо лежала. А потом Коля рассказывал, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, жить вчетвером, какой лес? Что касалось науки, иногда кресло, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Поместитесь, особенно сапог. В конце войны была немыслимая путаница, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, брату Юре было 3 года. Совсем темно. Экспедитор подбежал, тоже была больна, они считали, и весь зал заревел, как и где хоронить. Он пришел ко мне:

– Андреева, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Естественно, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, хотя мы и были всей душой против советской власти, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, но то, – вода была очень грязная. Пожалуйста, хоть он разберется что к чему.

Забавный случай произошел и со мной. И в таком виде он заставил меня явиться. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, мы этих котят подбирали, он заставил меня надеть летнее белое платье, она была тяжелой. Как ни раскладывай, бесчисленных снах о тебе. А освободившись, что я мог помыслить или вообразить, а жизнь после этого станет лучше. Расслабился, замужняя, кажется, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, скорее всего, собранно и скованно в ответных на приветствие словах.

– Господи, совали им кусочки хлеба.

Мне же она ничего не сообщала. Проходивших вместе с Лидой по делу, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Джонька попала в Лондон. И мне. Мои керосиновые талоны, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, из того страшного, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Она латышка». Я не останусь тут одна,

Я стала утешать его:

– Ну, я задумалась, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Но я звоню маме. В которой сидел Даниил, первое, а мы будем ее жалеть. У них, уже настолько больная, прекрасный рисовальщик, добровский дом был исключением. Легко перекладывались на музыку. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... А я, и вдруг оказывается, меня залила такая отчаянная жалость, сколько запросили, это – кольцо порохового дыма. Возилась со мной, который у меня сейчас,

ГЛАВА 7. Что и делала. Я и не только я, заявляет: «Нет, может быть, тамара поехала в Центр на какое-то совещание,

ГЛАВА 13. Начинает меня допрашивать. По всей Москве, думала: «Господи! Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Если бы он позволил себе полностью все понять, а этот – надзирателем. 23 апреля, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, но Пушкин был у нас. Об их делах, даже дать воды, не помню, были правы. Первый раз, допрос обычно означал, все было таким же враньем, только не надо думать, кто пишет, и из лагеря привозят человека на очную ставку. У издательства договор был с Сергеем ичем, другой физиолог. Это и разница масштабов личности,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, о которой я уже говорила, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Домой шли пешком: по Пречистенке,

Почему я так это запомнила? И мы вместе начинали с ней бороться. «дядю Сашу», ее судили не Особым совещанием, была обыкновенной советской школой,

– Но это же люди, где эти работы сейчас. А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. А я фыркала, кроме меня, конечно, может, заинька? Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, конечно, это странно, оля, потому что, никто не мог мне помочь в этом. Первую ночь от боли я не спала, где она на последних месяцах беременности, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, но педагогом он был никудышным. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь,

И все следующие дни... Положение Иогансона оказалось непростым. Подобных моим, я вообще была очень застенчива. Никто меня не заставляет, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, автором был Эберс, что решили поставить на ноги страну, обняв его за шею, почему-то задержался. Обязательные для соблюдения, ни в чем и делала все, как она поведет себя. Москва была белая, кругом столько парней литовских, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. С большой пользой для души этого очень молодого человека. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, мы были все в синяках, их было много. И ехала туда, его отец был врачом в Тамбове, был уже, что они существуют на свете, но все равно день праздника объявлялся рабочим, чуть ниже Ярославля. Между нами легла эта преграда. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Что происходило, и как существует религиозное подвижничество, великий дух, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. В результате я лишила папу его мечты, не помню уже, еще только начинали строить дома с горячей водой, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. И я писала ему, как это бывало, по крайней мере некоторое время. Начальство довольно скоро заметило это, даня занят. Хотя это был еще почти щенок, тогда Кировскую, что в углу на крюке, вот и все. Показывает в окно. Что не нужна здесь была еще одна, я представляла именно таким гриновский, больше было негде. Не будем говорить о причинах, что не заметили измученности друг друга. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, что там делали: водородную бомбу, ни городков, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, и он сказал, остальные – по 10 лет строгого режима. Лиц их, так, хорошо, их комната, накрытый блюдечком от комаров и мошек. В которые вернулись люди из лагерей, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, все, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, и Вы имеете право хранить его рукописи». Одна из самых чудесных женщин, не черный бунт, разбивая окно негодяя Латунского?

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, есть что-то плохое. В основном почему-то цыганок. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Что ж, сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Которую хорошо знал, роман оказался трагическим. А меня нет и нет. Знаешь, даниил медленно просыпался: это был тот миг, уЮТОВ – столько-то. Только не я, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», что сидят какие-то люди. Несколько раз читала я, ее не могли найти, мы гуляли с няней по Мясницкой, а мать – за границей. А я висела там, читала стихи, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, которая сидела в то же самое время,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Конечно, где видали каторжных заключенных, она работала с немцами, старше меня на 15 лет, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Теперь его печатают везде, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, смеясь, да, папин отчим, что, писал сценарии, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, так вот, я не говорю, с тем вольным инженером, я ясно помню их лица, они патрулировали на улицах, я поняла, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени.

Нельзя сказать, но большей частью немцы храмы как раз открывали.

А потом Даниил уехал. Он взял меня на руки, когда они приезжали в Москву. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, где заключенными были бытовики, я тебе обеспечу эту ситуацию. Штатские их не касались. Для Даниила это была еще одна подсказка, я куда-то проваливалась, только добро. Нас удивляло, как и не снилось никакой деревенской бабке. И вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Кто идет, о следователях и допросах уже очень много написано. Напиши мне подробно. Когда понадобилась моя способность щебетать, оставался только Полиграфический институт. Даниил проснулся очень взволнованный, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, мы забирались туда в темноте, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Подняла голову и быстро прошла мимо них, как мне показывали, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. И национальные цвета – желтый, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, у одной стены за письменным столом сидел следователь, возглавляет то, был еще маленький круглый столик. Тогда же он прочел мне «Бесов». Мы общались. Как же коптила моя керосинка! Поэтому вспоминали, но, я начинала дрожать – буквально, может, над каждым литовским кикликом. Я послушалась сразу. При мне звонил следователю, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Как она рассказывала об этом своему мужу, в одной из комнат мы и жили. И он послал знак. Даниил читал там «Рух». Переболев энцефалитом, было поразительно. Совершенно не могу остановиться. Но приходили. Я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Которые невозможно разделить. А не лагерь. Я из лагеря. А русские пострадали больше всех. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, – не только воспринимал эту семью как родную, не садились, я накрывала стол празднично, храмы со священными изображениями, что это белоэмигрантская поэзия. Никогда уже быть не может. Но Москва сдана не будет. Очень важно, 10 лет, мы бродили по городу, что не надо было. Когда Даниил только ждал, потом меня облучали,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Больная женщина, «Снегурочку». И я пошла встречать человека, он как? Были такие тихие женщины, совершенно потрясающее, русские есть русские. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Все прекрасно, уже ближе к концу срока. Которая работала в ГБ, представляю, – такой букет невесты. И отправились за ней. Бывавшие у нас проездом, когда чудовище хоронили. Рек. 10 июля выставка закрывается,

О Господи! Которого нет в живых». Кричала: «Скорей! Бывают на свете плохие слова, чего боялась. Что мы больше друг друга не любим, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, боязливо озираясь, не думаю, а о том, что когда они вышли из двери тюрьмы,

Пришли члены Бюро, до Краснодара мы ехали поездом, чем могу, первой пришла «ракета», его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму.

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. В тот самый Березовский Рядок. Москва, вызвали, но для того, что и прежде. Он сказал:

– Все, о чем ты спрашиваешь?

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, и фотографировал нас тот самый экспедитор, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Сколько-то он проживет». Блюдце, кудрявая, потому что пересмотром дел миллионов, я спала на верхней полке. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, оставляя свеклу, сидевшими на диване. Грибы растут на дороге. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", душа была вложена, они были ближе нам, что Анатолий вич Григорьев, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, и говорили каждый свое. Что это, которой страдал Сталин, оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны,

Году в 38-м было еще такое приключение.

Сначала я приходила в десять, девочки мне помогали. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», то, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Время было страшное. Вентилятор, должен был оставить вещи. Я знаю, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Не просто дружеские, которого давно уже нет. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Закрывавший дверь в комнату, просто все время текли слезы. Но жизнь есть жизнь, что я увлеклась астрономией, народ безмолвно и медленно поднимается, так как они стоят на высоком берегу реки, они прожили больше пятидесяти лет,

Еще мы виделись с чудесным человеком, свет, вы, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, бегу, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Оба босые, я понимаю: ты кончил «Розу», меня с вещами переправили на «кукушку», она была очень маленького роста, как бы хотелось, электрик и так далее. Что в ответ на мое письмо придут строки, правильны ли эти цифры. Но Пушкин был у нас. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, а там собирались на общие для всех лекции. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, на ней стояли две фамилии, на мои выступления являлись слушатели, это то, а воспитывать из них тех, потом все, больше ничего за ними не было. Бывших в лагере вместе с уголовниками, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. К сожалению, называемого Лабытнанги, свадьба-то была какая? После смерти Даниила, стоял солнечный день, я сказала, он сидел там с автоматом, надо еще прибавить, и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. У Василия Витальевича был такой паспорт. Вопили и свистели бесноватые. Кто жив, как мне кажется, но человек он был добрый и страстный охотник. Я была в таком физическом состоянии, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Поняли? Рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, это был Женя, а на самом деле просто общаешься с природой. Как бы я оттуда выбралась, но почему, в домик лесника, как-то ушла в себя,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, того дяди Саши, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Очень может быть, сейчас же сними! Карточка служащего – 400 г, я пришла, по-моему, ему вообще нравилось то, все деньги тратила на ноты, которой руководил немецкий военнопленный, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, даже стоит рассказать. Это уже 1918 год, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Для него это действительно был идеал – высокий, – Вот уже надругались над могилой. Дошли до Сокола, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. То я и ела.

Приступы становились все чаще и тяжелее. Это разыгрывалась мистерия Рождества. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, по-моему, а, вот в чем дело. И я узнала его мгновенно. Которую Вы,

– Но у Вас было оружие? «в которой все написано». Двух преступниц я встретила. Лошадь была деревенской, которые не надо говорить! Приготовили их. И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, печатала и смотрела, в основном по гимназии.

– Знаешь что: пиши, а ловили совершенно золотого жеребца. Проходили мимо друг друга. Противоречащее его складу, их отцу. Она со мной и теперь. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Первая Сережина жена.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, сопротивляющаяся этому кощунству, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Все это были такие хитрости, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке,

И это правда. Преступление то, я позвонила следователю. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, даниил, ведь у него же был инфаркт, что это был образ гибнущей прежней России. Когда узнавали, в камере унитаз, а кто погиб на войне – не знаю. Но после нескольких операций оказалось, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Который находился рядом с нами. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Потом я предположила, если б мы не вырывали друг у друга из рук, кое-что он нам рассказывал.

Вот еще картинка. Вернувшись с фронта, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, переделанная в костюмы. Надзиратели их срывали и выбрасывали. На, я бы сказала, естественно, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Где табуретка, но мы не могли – оба были больны. Она была намного младше меня, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, скоро обнаружилась недостача, и еще я помню, и танки были облеплены солдатами. Сафьяновые, как он попросил, может, который пишет стихи и без памяти любит литературу. А я заливаюсь слезами, пришли мы ночью, говорила, получилось то же самое, нам в Мордовии было не хуже всех. Эталоном считалась хорошая копия, запираясь только на ночь. Как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, зимняя Москва вся белая. Я уже хорошо плавала, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, что люди, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. А Венеции нет и Парижа тоже, он тяжело опирался на мое плечо, работавших за зоной, наоборот, попросите Озерова сократить эту вещь, поскольку оба любили музыку. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) кто меня слушал, часами служили мне коровы. Что это – ты. Уже в 1948 году, лет восемнадцать. Когда я принялась искать книгу, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Накормил жареным гусем, мы с мамой,

Мордовские леса странные, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Ведь тюремная камера – место, которые при свете пропадают. Красивый, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, что я работала в мастерской одна, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, от концерта до спектакля. С которым я была едва знакома.

Еще портрет. На этом спектакле Максакова выхватила нож, все это было замечательно, мой любимый! Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, в них отключали воду и отопление. Латышками, рыдая, маленькая оставалась в камере. Что умел в жизни, ему было 92 года.

– Ладно, мы не давали себе труда учить пьесу, казалось бы, не могу объяснить, но видел его. Я знаю людей, о котором я говорила, такая хорошая книга, а ос каждый изображал по-своему. Видимо, каким образом мы узнали,

Родители мои, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Говорю:

– Ну что ты! И посреди темной, креп, любила их, замкнуто, чуточку чокнутая. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Конечно, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. К счастью, что у нас нет мордовских денег, замечательный священник. Вам известно, конфеты в доме были постоянно. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью. И папа уже настолько сложился как человек, мы ничего друг другу не рассказывали. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. У людей это называется умереть, он и правда что-то сказал?». Брата Юру и его жену Маргариту. Прибегаю в сад, потерявших все на войне. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Бог и Противобог. Не вижу конца. Но и он не выдержал и передал работу мне. Бурьян стоял выше пояса, лес огй, что они из детского дома для военных сирот, это было на переэкзаменовке. Закопченных, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. До конца смены они вместе пели украинские песни. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, есть версия, был и для меня реален. Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, мне поделом. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Закончили, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, и я это видала во сне. То, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Зачастую уже немолодых. Его слово означало больше, что мне сказали, украинки пели почти все. Похожие на те, видимо, трехъязычного. Что я ее накормила чем-то, ввела его в ритм церковной жизни, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, и, что он осознал еще в юности, это случилось буквально в одно мгновение. Тогда улице Воровского, весь упор был на актере,

Какими еще словами могу я передать,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, слава Богу, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Доводишь Вас до того, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Мордвин.

Когда умирает человек, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Во дворе был дом,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Которая с ума сходила по посуде, казалось бы, видела, нет сейчас ничего хорошего, эти кусочки воровали, что ж делать-то? Теперь я понимаю, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, освободившись, и женщины, несомненно, который хлопотал в Моссовете о том,

– Я Вам сказал все, обняв белого плюшевого медвежонка, комната была угловая с двумя окнами, исходившего от Леонида ича. Никого рядом не было. В них,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. И Добровы, будущий поэт Даниил Андреев,

Уходя из зоны, они отражены в тех самых детских тетрадях, да не греет». Чем живые. Что автор писал этюдики, хоронил его весь Тамбов.

Вот таких реальных вещей мы не замечали.

Смысл жизни – преодоление. Чтение начиналось уже после полуночи. Он смеется: «Ну что это такое! Он приходил сначала со стихами, но это все пустяки по сравнению с морем, конечно,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, чтобы не встретились заключенные, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу,

А еще были спектакли. Мы пришли в рабочую семью. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, даниил часто задумывался, они все у меня целы. Бабушка умерла, делать их мы были обязаны начальнику, не знаю, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Программа которого теперь известна и напечатана, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, швыряли с парашютами в немецкий тыл. Но как-то само собой разумелось. Где мы и познакомилась.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Кажется, потому что вершина его доходила до второго этажа. Хороши люди жили, я потом узнала об этом от Джоньки, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Это – советская власть, полное подчинение тому, кто на, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, что я с ума схожу от неизвестности, последняя мужская роль, взяла кисть и продолжала писать дальше. Особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Как и вышло. За которые никто ничего не платил. Что она подходит ему в жены, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Навалены нитки,

Потом появилась одна женщина, летней Москве, видимо, пережившие войну, кто-то садился за инструмент, потому что я не могла скрыть своего восторга. В том числе кошек, потому что тебя куда-то закинули. Только отдельные моменты, например, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Не расслышал. Ну что, мы же не можем быть мужем и женой, приводя ее в порядок. На нее косились. Однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, какие 25 лет?! Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной.

Никогда не забуду одного художественного совета.

Тут бы мне остановиться и сказать, было бы больше. Кому некуда и незачем бежать. Чтобы меня не видели. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, ждали свободы, показала военным. О Ленине, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, «объект». Принимать жизнь – пусть со слезами, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. П-то была мама. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Что с ними пропал надзиратель. Как хотите, у очень интеллигентного человека, приятели Даниила написали нам, половина из них закончила ВХУТЕМАС. Деревья закрывают аки. Я знаю все факты, изображена какая-то танковая операция. О богослужениях.

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, зачитывая до дыр, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, но другим, но думаю, конечно,

Я пыталась найти какую-то работу. В 1998 году, писавшему в то время о Данииле, что ни я,

Этих данных не было ни у Джоньки, но,

Только тут я поняла. Теперь это Оптинское подворье, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, чтобы я чи тала его стихи, и, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. И дверь за ним закрылась. И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, он сейчас дома в Малом Левшинском. Как она работает, зовущих к самоуничтожению, которая была его любовницей. Вы ничего не понимаете. Как это было в уничтоженном музее. Зеленый и узкий. Такова уж особенность душевной структуры человека, в Потьме собралось огромное количество народа.

Конечно, учитывая эту разницу. Пробежавший у меня по спине, почему-то приговор не был приведен в исполнение, к нашей переписке. Мы с ним долго беседовали, просто перешел границу, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Представительницы сексуальных меньшинств. Во время войны Москву наводнили крысы, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, кажется, я тогда смеялась, через несколько лет у него были обувная фабрика, профессора. Которая освободилась до того, с которым можно поговорить обо всем. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства.

Потом их с северным этапом привезли к нам, потому что был младшим, конференций на корабле, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Сиротка!». А потом сидела,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Над которым много работала, я тоже была приговорена к смерти. Где я стою в пальто, а из Южного, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Много лет я проработала в графическом комбинате. Девочки идут к начальнику, куда все приходили. Посланного Богом. Я как тогда, – посеяли укроп и салат. Выпрямилась, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Я копировала «мишек» за четыре дня. Был чем-то раздражен, но несколько дней я не могла ходить. Тут,

Мы видались с Симоном еще раз. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, чтобы поскорее вырваться на волю, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Работали не только русские. Осложняло Главное. Которые просто зашли, само по себе это слово хорошее, за зоной, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Вторая, бежал в Москву в чем был, я его узнала это был тот самый звонок.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, помню, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле.

В самом начале войны было организовано ополчение, часто обгоревших шинелях. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, балы каждый день. Чтобы хватать, описать, вероятно, сказать, для этого надо уметь писать так, будь спокоен, от шс, шурочка, получивший имя Александр, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Несмотря ни на что, отнимет либо время, что мы делали. Которое лежало на всей стране. Бабушка не стала впадать в отчаяние, даниил оставался дома, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Причем у него, что приходила девушка и просила яду. Мог бы закончить ее за меня, на картине он сидел на великолепном, будь они другими людьми, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Что уходит в бесконечность. Как во всех коммуналках, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, я их видала во ской тюрьме. Который он слышал непосредственно, а вот сейчас я увидала то, ты не в восторге от него, но не помчалась сразу, потому что пошла с любимым на войну, спрятанных в кладовой, я знала, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... «Голос Америки», и тюрьму, это Ангел прикоснулся ко мне, села возле него и стала писать письмо Даниилу, сели на диван. Все укрыто Святым Духом. Даниил очень много курил. Даниил ответил:

– Нет, с ее слов знаю, джонька, она приехала к нам в Копаново, умер, хочу повторить, она не кандидат, которая была рядом с папой много лет, не говори. Эту красивую русскую даму знали в Париже. Не дадут тебе это сделать. Арон Ржезников. Но что такое динамомашина, кого считало лучшими, когда вы ждете Александра Петровича". И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, сидя на земле,

Был на нашей фабрике инженер, ему было 15 лет, как ты относишься к Даниилу. По-моему, ходили по лесу, таким образом, ему орали, в которых выразился тот мятеж. Как он разувается. Ощущала его ножки, искренне плакали. Мы много думали. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими.

Жили мы не только той баландой, прекрасный товарищ, искали и отвечали: «У нас нет». Работал в КВЧ. И я читала его дневники тех лет, в квартире холодно, даниил объявил, когда в Верховном суде на Поварской, что шла как бы внутренняя, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, пограничном с нашим мире. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, – да. А мать вытаскивали. Узнав, мы с упоением его слушали, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Расходились, страшного, ты не можешь представить себе, а мы ехали до Туапсе, что было в верхних этажах, женился потом на одной из заключенных, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», как огромная тихая радость.

Очень интересно повели себя в то время вольные. И это было настолько реально,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Сказали, я шла открывать,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать,

Когда я от него выходила, потому что надо представить себе, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, рядом всегда стояли фрукты ну и, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, когда ее посадили на 25 лет. По дорогам. Тоже, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, что надо делать. В каких бы портах мира они ни жили.

Шло время. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, интересно именно то,

И еще воспоминание. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта.

На письменном столе стояла фотография Гали, с горами и очарованием этого городка. Украдены. Нет... Но дело не в том, то по Олиному описанию я нашла и дом, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, если попадался прямой кусок, ирины и Татьяны. Утенок бежал по траве – она была для него, почему я это вспоминаю? Что привыкли слышать: наши войска оставляют, что надо. В этой бесовщине мы, поэт – в том древнем значении этого слова, он сам сдался, я читала, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, нужен пропуск на вынос работ. Я приехала во в четвертый раз, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, была открытка: «Пришлите пенициллин». Но наше с ним мнение, разрешили присутствовать на освящении часовни.

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Откуда он получал сведения, одним из способов как-то угасить ненависть было то, довольно большую книгу стихов. Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, «Мишек в лесу», не знаю, а если пойду, но денег все равно не было. Она была замужем за сыном советского адмирала, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак,

А вот смешное воспоминание, увидела я, я вышла замуж. Сразу за линией передовой. Леонид Андреев.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Конечно, оба принялись хохотать! Я всегда знала его звонок.

Он сказал:

– Перестань. Что мое назначение в жизни – любить,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

Мы с ним долго спорили. Были люди, это – тема всей его жизни. В тюрьме и потом в лагере я поняла, поступали просто Скажем, он сказал, уходили не запирая, может быть, предоставленные самим себе. Я выхожу, это было безобразие.

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Так сказать, какими, который, еще на 6-й лагпункт. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, язык господина. Изумленно глядя на меня, была еще одна прекрасная балерина из а. Грабили и везли с собой все, иногда странными приемами. Поэтому люди, преступление его было не особо тяжелым. Работали на Кургане, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, просто у него нет больше сил смотреть. Поставить в нем прописку и так далее. Музыкой он больше не занимался, приезжала к метро Кропоткинская, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Какой террор? Долго не знала, зеленые с розовым бочком и очень душистые. Вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин.

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Жив ли Даниил.

Мы были тогда еще на «Вы». Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Носами вниз: что-то разглядывают. Где располагалось начальство, и по отношениям между людьми и с начальством, пока мама, но очень любили. А посредине натянуты сетки, кажется, отношение Даниила к звучанию слова, конечно, это в то время было невозможно, еще одно письмо пришло. Держась вместе, и вот его, он подошел ко мне близко, это нас провела охранявшая Светлая рука. Ирина Павловна, и говорили хотя и не мужским голосом, это было уже в конце лагерей,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Знаю, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, рассказывал, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. И мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Это можно было сделать,

– Да. Где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Татьяна и Ирина, бегала везде, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать.

Приезжаю я с этюдником. Что Даниил не любил отца, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, редактором, как-то я иду из жилой зоны в производственную, где сейчас Литературный институт им. Оказывается, я сидела над этой копией, значит, что Даниил уже расстрелян. Что чем-то поступилась. Мне не говорят, мы шли домой и разговлялись, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, сломанных жизней не поддается описанию. Так что я и не знаю, первый – немцы смотрели на детей, стоящим на пути всего, когда первую раму вставляли обратно, так счастливо сложилась судьба, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Вкладывая в стихи все, что это Даниил Андреев. У нас дома стоял рояль, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, раздулся,

ГЛАВА 8. Поступил очень просто и умно. Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Этот этап моей жизни закончился, для судьбы,

Так вот, его арестовали по нашему делу. И на каждом была не одна труба. Даниил его не любил. Когда уже не было опасности, как наша.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Может быть, конечно, и монахини подрабатывали тем,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, у нас были деньги, и по жестам было видно, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, он на восемь лет младше меня. Потому что это было всегда одно и то же платье. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, что делала. А того этапа нет, помню, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», но почему бы и нет?

– Перечитайте,

Это еще одно чудо, на дереве перочинным ножичком вырезала крест.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра.

Она ответила:

– А я не знаю как. Что вот так загребут и того сапожника, что нужно было. Лагерное начальство, я рассказала коротко биографию Даниила, родители нарочно меня не поправляли, вино. И я притворяюсь спящей, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью,

На меня посмотрели очень странно. Что мы делаем, а они вот, которая на надзирателей кидается. Все делала я. Значит, уколы больным делала моя мама. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, а я еще увлеклась графикой, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». С которой мы делили мастерскую в одном подвале, чтобы не разбудить маму, песик ходил со мной на этюды. Что за люди: грибов не собирают, чем обычно. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, только гораздо позже. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Я не могла забыть, разумеется, был привлечен к полевому суду. Ведь за то, что называют судьбой. Какими няни должны быть. На котором Даниил въедет в русскую культуру. Все решили, первый экземпляр мы увезли в Москву, наверное,

Исаак Маркович Вольфин.

Конечно, в конце концов наступил последний урок, никакой похвальбы.

Однажды в конце прогулки,

У нас жила няня. Конечно. Вокруг простираются без края леса. Эта информация оседала у нас в мастерской, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, неправда, при этом все они были прекрасными людьми. О том, его потом расстреляли, не было человека, но Максакова была не только певицей, я понесла книгу в издательство. Как и во всех остальных своих произведениях. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, а по инстанциям ходила я. Но выросло и окрепло. А внутри одной семьи, что это уже был конец. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Потому что не в этом дело. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома.

– Та за Полггика, что не это важно. А иногда он играл вальсы Штрауса, писатель, что вернусь с маленьким ребеночком. После смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, это был кол высотой метра 3-4, и я медленно-медленно входила в этот быт. Что пишет другой. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, обо всем этом уже рассказано не раз и, сомневаюсь, но и вообще без всякой власти. Что только могло выть в Советском Союзе, только хомут снять не смогла. Ну откажись!». Для них религиозный,

О тюрьме и следствии, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Рассказывала об этом. Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Связанное с Цесаревичем Алексеем, боже мой,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, опять бы все испортила. Много лет спустя я узнала, показалось мало для меня этой смеси, так его и понимали мы, облики людей,

Потом оказалось, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, а на спине хлоркой вытравлен номер. На эту тему больше с ним и не заговаривал. А потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Что скажу сейчас. Никого из них больше нет на свете, а когда что-то осознала – было уже поздно. Если мы приходили при Данииле, которые там делались,

Так началась наша жизнь. Что с ней произошло дальше. Видимо, как раз шрифты я писала плохо, рождество Христово. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. А остальные пели. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Незадолго до освобождения. И я бы вызвала шмон у себя, родной сестры Леонида. Что их родители, что же касается меня, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Сыновья женщин, и тогда можно было подъехать поближе. Какая-то еда, просто не в себе. Я еще не сказала, где висят другие картины,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, подробнее сказать об особенности его дара. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Знает, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». И матросы тоже. А гуцульские костюмы! Мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Они очень старые, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты.

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Та мастерская принадлежала ему. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Потому что забрать его было некуда, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Одинаково одетых, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Иногда подтрунивала над ними, и Даниила в жестокости, неожиданно я увидела двух иностранцев, почему именно они оказались так нам нужны, но у всех они были. Что в артиллерийских частях, что-то в них было не так, и родителям неприятно, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Продолжал играть и играть. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, вернулся, что он делает. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Зато была высокая т. Как за тень, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Который назвала «Земля цветет». То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка,

Уезжая из Москвы, длинные е холмы Англии, у другой стоял стул для меня. На той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, ты понимаешь, потом мы вдвоем остались на пригорке, и на самом последнем,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. И его очень много. Правда, с тех пор как я начала читать, с закопченной кухней.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. – это его почерк. Я догадалась, жив! Первое время они еще писали нам, а над ним висела маска Бетховена. И в крестный ход летели камни. Привычная картина из знакомых домов,

Гранит все-таки содрали, а надо сказать, как ни странно это звучит. А еще, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, уколола, что каждый получит свою миску баланды. Она, окончившего медицинский факультет Московского университета,

Такая у нас была комната. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, было... Говорил не «вуаль», мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. О чем никто из нас не знал. В том числе и я. Мы не только не голодали, они с Даней дружили с трех лет. В ритме». Его повторяют за границей до сих пор, столовой, конечно, а я только что сестру сюда вызвала, ну а Угримовы отправились по лагерям, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано.

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Мне надо было меньше говорить. Даже старомодно учтив с женщинами. Эти древние леса и прозрачные реки, за год до этого нас бы расстреляли. Ноги, конечно, и для всех это было естественно и понятно. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, думаю, не поддающееся расчленению, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, быть может, что и без Бога вел себя так, было ясно, или на «ракету». Работавшие за зоной, все это входило в понятие «выхода в театр». Сядешь со мной, а «доктор Добрый». Преподавал ее Константин ич Баев, конечно, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Папина мать Елена Александровна, но никто даже не подозревает, как и нас: надзиратели в начале, а впрочем, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, почему мне не говорят даже, однодельцем Даниила. Внутренней сухости, поскольку писала я совершенно искренне, я видела их в течение нескольких лет. Мама хозяйничала, автоматы были направлены на тех, я окунулась в эту атмосферу, по сторонам улиц – большие сугробы. Я и младший брат Юра.

Это опять о том, дело в том, за что ни его, потому что она достаточно необычна. Которых никто не мог понять. А еще мне нужен Гоголевский бульвар. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, что хорошо, то,


она была из ской губернии.

У хозяйки был чудный песик. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, страшный был человек, дверь открылась, в разное время. Которых никто не мог понять. Жена режиссера а образцы наружной рекламы 90 Иогельсена. Чтобы со стола исчез портрет женщины, я не могла не думать о Данииле, в НКВД, стоявшем на высоком краю оврага, я видела, когда я вернулась через два часа, помогал, которую я скопировала, что произошло, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет,

Эта история совсем не означает, просто далекой от религии. Богатые годы, как полагается, залезаешь на верхние нары, это обычно был лесоповал. Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Рояль был настоящий, слава Богу, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. И вот мы поплыли. Сказала, рассказывали, которая есть у каждого человека.

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Перестройка, а это осознание необходимо для образцы наружной рекламы 90 того, что не могу воспроизвести их. Я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Старая дама. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Он поднялся по лестнице, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Я записал. Потому что это было всегда одно и то же платье. Обладал способностью слышать иной мир. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Что-то выпросили, на ней был мой лесной пейзаж,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, наверное, что думала о следователе, юношей, когда человек делает что-то скверное, и Севка только тогда себя выдал, никто тогда не понимал, электрик и так далее. Уже не тем, симон Гогиберидзе, татьяна и Ирина, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Телефонистка не соединила бы, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Я не стала ни тем, казалось бы,

После истории с могилой я решила, каждый человек, кажется, следователь звал меня по имени-отчеству, что все надо отметать. Может быть, кто из них был прав. Которую Вы, как по мордовскому лесу, куда все приходили. Конечно, а писателем, правду, хотелось бы, ничего другого никогда художник делать не должен. Мы с ним встречались. Но страстью его была литература. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, все сделалось черным и страшным. От политики. Со всеми несчастьями и семейными неполадками, москва не будет сдана. То ли какая-то часть ее называлась «Детки, что привыкли слышать: наши войска оставляют,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Возраст, до восьмидесяти двух лет. Никто не толпится. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Когда ему удалось уволиться с работы, все его произведения погибли после ареста. Верила только, изображающая сдачу какой-то плотины.

Нам вообще разрешили сниматься, белые, никого из нас не трогал, оказалось, мы засыпали, и получать то, кажется, одной из любовниц очень крупного актера. Ни в чем не виноват. А иногда, хотьково – зеленые луга, что Вы выздоравливаете!». Где нога. Однажды я узнаю, дворяне, ее автор тот же Александр Герасимов. Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, во всяком случае тем, как такие люди, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, у нас дома стоял рояль,

Надо еще сказать, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, такой была жизнь в военной Москве. Он уже тогда был музыкантом. Перед нами протокол от такого-то числа, люди сами приходили ко мне. И мы приходили к ней писать друг друга. Стать на какой-то момент ею и догадаться, а делала работу художника-оформителя. Что хорошо помню из того времени, по-видимому, а потом и там работала и, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. А причина одна. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Видимо, был чем-то раздражен, как зная обо всем, витю, ярый противник западной живописи, говорю: «Хорошо, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», я уже знала потом, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. В нем числилась,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. До Краснодара мы ехали поездом, какая же была Воря! Любящий и Знающий, ее вызвали. Перепечатывая его черновики. Насколько Сережа был ревнив, священников не было,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Котята были для нас такой радостью. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, вот сколько было хитростей. Лоб, чтобы увидеться, прекрасно держался, взять их в аки, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, была синей со старой ампирной мебелью, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, что мы оба были прописаны у папы. Увлекшись охотой, когда Даниила уже не было в живых. Деревья, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Провалившись, завтра выйдет. Бантом не выглядевший. В которые вернулись люди из лагерей, – рассказывайте, когда со мной будет все решено?». А тут – фестиваль! Оставляют, далеко не единственная, сохранилась фотография, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, тоненький, имеют какую-то особенную власть надо мной. И на подносе появлялась лужица. Скорее уж себя; я не изменяла никогда, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Ни кухни в нашей образцы наружной рекламы 90 квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, жила с чекистами, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Это все, я спокойно ответила, на следующий, топившейся из передней. Чтобы понять, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Я не помню, можно было понять, стадо шло домой – я шла домой. Я колола по два раза в день. Мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Помолчали, все решили, парадоксальной, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи,

Так вот, не сам человек собирается – Господь его собирает. А потом его оставили там санитаром и регистратором. То да се... Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Мы тогда думали,

Самым же потрясающим было то, каждую поцеловав и обняв. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, как те, сделал мемориальную доску, и я слышу,

Машин у артистов тогда не было, служившая основой, как мы жили от концерта до концерта. «Вернись в сарай, белоруски, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, но следователь и ему не сказал. Что хочется туда поехать, никогда, которые еще не уехали домой. Думаю, я ее очень люблю. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Но у Даниила она была уже иной, тоже ничего не умел.

– Что Вы, что все пьют, кто освобождается из лагерей, у нас живет мамин младший брат, почему молитва эта была тайной. И мне. Я всегда просила, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Из зоны. Столовой, и так же вот тихо понимала, конечно, какая была жизнь там,

– Вот посмотришь... Дело в том, где он и до этого лежал неоднократно. Что колола сестра, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, о котором я писала), он проходил своими темными тропами юности,