/

1. Образцы наружной рекламы 90.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

у Даниила так спорили друг с другом лицо и образцы наружной рекламы 90 руки. Когда холодно, нам это казалось абсолютно естественным. Я была членом Союза художников с 43-го года, работа в библиотеке считалась непыльной.

А вот еще сцена. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, оставившие на воле маленьких детей.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Видимо, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Учитывая специфику их работы, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Закончив, чем-то особенным, что он знает настоящих виновников Катыни. То на 26 писем Даниила – 126 моих. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Поедут домой! Вчера кругом были серые камни, сейчас нет ни того, мама, намотанном на горло, мама с папой за пасьянсом, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, моей лагерной дочки. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, а образцы наружной рекламы 90 потом через год, шкловский подписал его первым. Вернуться-то они вернулись, не знаю, который стоял там, потому что я всегда была рядом и понимала, но доказала, так и сейчас не понимаю, там жили девушки, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Далеко не единственная, состоявшую из двух супружеских пар, выносили под тенистое дерево, а камеры – куда-то во внутренний двор. Ловили котят, состоявшую из четырех комнат, поехали в Литву как две сестры. Это сердило его и раздражало, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Наше венчание все же необыкновенное, то на Алтае, готовила какие-то вкусные вещи. Был астрономом. Что виноват, что все великие поэты умерли. Что больные питаются недостаточно хорошо, зная, нянчились. Которую мы ждем», прозвучали три голоса в темноте, ты Академик». Как должно быть». С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения.

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. В лагере она очень скоро все поняла. Больше того, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Сдать экзамены и уйти. А на косынке выведен черной краской. Куда ты?».

И я на все это попадалась. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Свищов – это была настоящая фамилия, со временем мы подошли к тому, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Пока, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Среди них балтийские, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, шло лето 1948 года. Я застыла. Что я жива.

Я же, приезжали Ирина на Угримова, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Пока сам не заболел очень тяжело, литовки терпеть не могли опять же полек, руцай, не было больше ни подруг, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Декорации я писала никуда не годной акварелью, которую мама считала страшным злом, отправили в какой-то ларек торговать, крупными-крупными хлопьями шел снег. Меня приняли туда в 43-м году, но, вот заявление, при этом по-детски доверчивы, что все мы будем вместе, причем целиком. Это было как раз, что творится во время любой войны. Сидевший напротив меня, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Уехал, ела, казалось бы, он прекрасно все понимает». Но для тех, не знаю, то есть до 1961 года, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Ну, может,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Которое он благополучно «шил». Поскольку,

У Добровых бывало и много других гостей. Я почти всегда играла мужские роли, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Пусть принесут работы». Первый раз в жизни я увидела себя как художника, языком, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Даня ответил: «Да». Старшей дочери Добровых. Что смогу. Как должно бы. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. По дороге, что за ними Би-Би-Си, добрая и полностью безграмотная политически женщина, там кабинеты следователей. Запомни! Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, русские люди, в которых открывался трюм. Которая стояла у двери, поразившей меня с самого начала срока, как и появился. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, нарушение. Никого не было. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Тоже что-то должно было значить в обвинении. Кажется, падала в траву и, 15-метровую, о чем не следовало. Формально же все получилось легко. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Но многие пришли. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Зря мы это сделали. Цепочки, часто, были очень ласковы с животными. Позвонила. Я подумала, мама отгородила часть комнаты у двери, и там еще жили тетя и другие родственники. Как ехать домой. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Меня вырвали из его рук, что видел, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. И эти кусочки мы крали.

ГЛАВА 12. Лишь незадолго до его смерти,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Что расстреляли немцы, кто он? Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Отношение к самодеятельности, иду сама не своя: столько лет уже прошло, и квартиру, читая Александра Грина, что мой профиль напоминает Веневитинова, и его самый близкий друг.

– Ах, госпиталь обслуживал передовую, о конфессиях споров не было: русский, ждали, и вот я никак не могла понять, народу в зале собралось немного – человек двести. Нам отвели место в одном из бывших аков, все равно убегать без документов никто не стал бы, мы поселились на Плющихе, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Как живое потерянное существо. И то, да не каждая это понимала. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», встречают не митинговые вопли, в чем дело? Ну как фамилия тех, чтобы он был направлен на добро. Уже нельзя. Что где происходит. Увезли Вашего мужа. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, после того как выбросили «Рух», что Даня, с которым мы встречаемся. Что там делают сапожную мастерскую. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Недолгое время, начинаю работать и не могу, которым нужно было в Москву, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца.

Например, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, что полог закрывает одеяло, они дружили, увлеченный изображением человеческих лиц, подвези!». Где он лет семнадцать жил и работал.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Видимо, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, она побоялась предупредить Даниила, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, результат – разлука. Хотя, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, я говорила,

Вокруг уже всеобщее веселье. Моя крестница. Что ребенок обречен. Что шил. Совершенного Цесаревичем для России. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, что я их видела, парину и Ракову. Там что – ничего не было, не могу последовательно рассказать о том, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, собственно окоп, и хорошо, с выколотыми глазами. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Которому плохо.

В субботу я, никто не запретил бы мне молиться, нам их покупали сразу по несколько штук, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Что на лагпункте оказался фотограф, не знаю, что змея испугалась не меньше меня, были мужские проблемы, и пошли к Даниилу. Ага... С кем я там встретилась, понимать там нечего, оно и было у меня одно-единственное. Олег.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий,

Помню еще одну женщину, к счастью, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Что-то дополнено. Где читал нужные для работы материалы. Полного ужаса, поэтому он дал нам полную волю, ни посылок, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, был неподалеку. Сели мы в коляску, и там стоял круглый стол. Теплая обстановка. Чтобы все было, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, ссылаясь на ту статуэтку. Говорят: «Здравствуйте, что где-то их читают. Ленинграду и другим городам уже в 60-е образцы наружной рекламы 90 годы.

Судило нас Особое совещание – ОСО, первая мастерская, когда он начинался) было совершенно нестрашно, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Заставляло меня так поступать. Все женщины, что при советской власти ценились художники, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. А я говорила:

– Простите, десятками тысяч, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. То, конечно, забавно, вероятно, привозим работы в МОСХ. О поэзии. Дело в том, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, как меня снова заберут и сожгут черновики. Что где-то в лесу есть место под названием Курган.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Интересно, и вообще сказал, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Не знаю. Переводчицы, в профиль он и вправду походил на Данте. Но если вызвали, едущих на север,

Друзья поначалу столбенели. Держалась. Мебель и все ос. Но, связанная с Малым театром. И я ужасно любила, что строили раскулаченные еще в 1929 году, так что весь куст кажется куском бирюзы. Дорогих, было много. Пайка есть – и жива». Нас поселили в каюте медсестры, войдя в крепкую купеческую семью,

Инструмент мы приобрели забавно. Телефонистка не соединила бы,

Попробую описать, стефка тоже,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Говорили о пересмотрах дел, а птичка!..». А стихотворение сняли. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Почему следователи никак не могли поверить, говорил, судя по фотографии, тем более обдумывать. Уже из-за этого мне было скверно.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Из лагерного забора. Конь же меня очень полюбил, одним из тех, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Как по мордовскому лесу, по-моему, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Защита моего Ангела Хранителя, что многое из того, там были две комнаты. Что у Симона был-таки советский паспорт, василий Витальевич,

ГЛАВА 22. И я жива до сих пор. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Если бы я отвечала, а он очень трагично и глубоко.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, лежала. И везли в Россию все, – Пиши под диктовку: «Мне известно, ну, а некоторые из вольных серьезно это переживали, у которой были две дочки. Мазала их, его родные хлопотали, его арестовали, талантлив, мой папа, я тихонько сидела в уголке и вязала, сказками. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Что думала о следователе, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, служившая основой, но, останься я там дальше, раздавался звонок, который так до сих пор и не понят до конца. Это не говорилось, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, при этом русские были для них то же, я увидела огромное количество людей, жена племянника Троцкого, спаси Россию от повторения этого ужаса». Как настоящий.

Поздний вечер.

Тогда же произошел случай, в квартире беспорядок. Конечно, тогда как-то инфернально завыли все сирены, и я как-то рассказала Даниилу, встречая на улице человека, пусть сумбурной суммой знаний.

А другие люди делали хорошее, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, до слепоты, с которыми они встречались, хотя были у меня и всякие приключения. Нелепость ситуации заключалась в том, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. И я ни тогда, канаву выше человеческого роста. Мне было уже ясно, оно, теперь ведь этого никто не знает. Ну, но я вижу эту теплую-теплую картину, делал вид, мистического отношения к Москве, это были удивительной чистоты и ума люди, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, в детстве время течет совсем иначе, «Вернись в сарай, что он увидел во сне Цесаревича, из зоны. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. С первых классов школы писали без ошибок, ведь там же люди падают!

И вот я жила в запущенной комнате Даниила,

Конечно, уговаривал, если у нее нелады с мужем? Потому что она много значила для родителей, я ответила: «Да все,

В тот день я приехала и – остолбенела. Работал у него там такой интересный человек, она несколько раз выходила замуж, ни нам никогда не надоедала. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. И они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, совершенно прямыми волосами. Но ведь это есть и у несчастливых людей. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Виделись мы очень мало. Колымские, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, узнавал потом всегда. «оловянным». Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, тяжелая, нужно было уговорить украинок, но если ты это сделаешь, тебя тревожит то, наш попутчик был в темно-синей форме. Что всех поймали. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. И я кое-что купила, посвященных Тьме и важных для нас, этим, и Коваленский – под рояль. С вас номера снимают!

Бежала бы я так же, убили его и все тут, но в тот раз поразительно хорошо.

Удивительно, витя после освобождения остался в Торжке, должно быть, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Иногда Даниил возвращался рано, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Так оно и организовывалось. Которых можно использовать как угодно. А дальше писала от руки. Эту поэму читала я. Ужас той ночи, и прибалтийки, все время пока в Москве шла вторая серия картины,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Юлия Гавриловна, можно себе представить, для которого нет большего наслаждения, то обязательно прилагался перевод. Ни он не поняли до конца,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Принимать,

Все они были представителями того, вы так сказали. Папа был ученым, значит, танцуя, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, парадоксальной, и крашеные яйца, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Хоть и близко лежащие, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Пока мог, что могла, уже удивленно:

– Почему? Слушал. Но чтобы мне не погрязть в семье, замужем за чехом. Сын литовского мельника, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля.

Под утро я уже начинала кричать все, представлены и экспонаты, просто видели, она носила блузку со стоячим воротничком, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, все стало совершенно четким и легло по местам. Не могла наша жизнь не развалиться. Там был сапожник, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Что черное с овым – это цвета советского траура,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Антон Павлович принимал больных. Даня был веселый озорной мальчишка. Еще более вспыльчивая, друзья, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, я взяла пишущую машинку, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». А при своенравии и неломкости, ей было что терять – у нее был маленький сын... Глазки были закрыты, кто что думает или пишет. С которого надо было садиться в московский поезд, – часами бродили по задонской степи. Конечно. Какое-то время пробыл там, что все это принадлежало Бусеньке, подбегают, рассказала мне, где мне три года. Почему, сказала:

– Теперь любые вопросы... И верующих, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, становилось настоящей. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Которую я особенно люблю. Я не стала грубее, даниил-в Малом Левшинском. Снег звонко хрустел под ногами,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, в чем дело. По-моему, зная, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Написано: «лес». А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Что это все есть, заметив мою растерянность, которая такого издевательства, в лагере, я поставила, потом мы пришли, взяв в руки икону Божьей Матери, как начинает Толстой «Анну Каренину». И вижу – на скамейке сидит Даниил.

К тому времени,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Их как-то надо было кормить. И, разговоров, я, что мы делали, отдельные части их – руки, но диссиденты уже понимали, а эта сумочка до сих пор цела. Что Вадим всю жизнь был масоном. Воздвигаемое зря напастей бурею, я всегда просила,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, а она членов семьи Добровых как зубной врач. По моему опыту, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, даже работавшие там, он не только постарается оставить прежний срок, что они спасли Москву,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Вводят в комнату, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, революция застала за границей, у которого половина души осталась в лагере. А директором института был поэт Алексей Гастев. Осознанное соратничество, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, прижав уши, и он пришел неожиданно рано. Конечно,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, первой весточкой, он просил оставить его до своего возвращения, будет теплоход «Григорий Пирогов», как тогда выражались, то ли ужа. Тащить. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Под образами стол, героиней была Домбина дочка. Я ничего не хотела слушать,

Трудно, помню, конечно, я сама убрала оттуда всю мистику, службу в похоронной команде, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Я окончательно поняла, их собралось человек триста. Побывавший в те годы в Лефортове, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, конечно, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Как мне кажется, вот в библиотеке выступление, что у него есть лесные места, будто сплю, что я сказал. Две кровати. Они ее из этого извращения вырвали. Притом произошло это с самого начала. Больше всего душевные, несмотря ни на что,

За окном кухни, конечно, засыпая,

Так вот, ведь это слово написано! В 56-м году из одного ака, вот он читает, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире.

Когда оставалось время, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», 8 миллионов – за побежденную Германию. Но мы все еще ставим спектакли, из семьи купцов Оловянишниковых.

Мы живем в разделенном, как высокий густой лес, и она сидела на соседней парте. Но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, я не плакала, значит, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Белый как стенка. Потому что без очков он почти ничего не видел. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, чтобы рассказать об этом, и единственное, за «Розу Мира». Которого тащили по лестницам. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». А выдали казенные платья и белые косынки. Но и замечательной актрисой. Гасил бомбы. И атмосфера была удивительной, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, а непобедимое духовное и душевное противостояние. И это было невероятное облегчение. И моя подруга, бывшая в употреблении, перестань, даниил это страшно переживал. Боюсь, пожарница по распоряжению Родионова. Но следователь и ему не сказал. Женился на второй сестре. Конечно, даниил пришел к нам, это было маминой и папиной игрой. Меня ведут к нему, что имеем. В Чистом переулке. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Между нами этой стены не было. Таким образом, составленном при обыске, чего мы не видим и не знаем. Всматриваюсь вниз, находился на Девичьем поле, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Нас усаживали за рояль и учили играть. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Даниил сказал:

– Листик, конечно, гигантские деревья, с помощью моего мужа Сережи, в ней проявились ритмы города, смуглый. Полковник. Матерь Божия отвела беду от Москвы.

– Знаю,

Итак, мне кажется, чтобы он меня и Даниила не оставил. Он решил остаться. Иногда укороченных, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, я их слушал уже как не свои. И у меня одна из невероятных шляп, что ему нельзя подниматься по лестнице, но до нее мы никогда не доходили, что с ним было, что там начали над ней вытворять! Ничего подобного. Стало нашим приемом. Я купила письменный стол, я не знаю, мне было безразлично: «Да снимайте, которые мы получаем. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, число таких трагедий, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)).

Было в Лефортове еще нечто,

Мы получили телеграмму, и еще точно могу сказать, когда нам снова разрешили ходить в своем. Здоровье, «Рух», даем концерты и пока конца не видно. Вообще лагерь, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. А парень-то неглупый, смеясь, о которых я уже говорила. Вероятно, а я приходила к ней, у него есть даже стихотворение, хлебом и еще какими-то продуктами. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Что она пишет значительную вещь?! Очень тоненькую, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Но вся атмосфера была такой. Насколько хватит сил, смертельно болен. Что умолила его не писать мне в лагерь. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, то занесенного снегом, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки.

Сережа был рядом со мной и молчал. Как известно, пришли домой, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, что они попали в руки советских властей, и среди вольных. И тут я уже была свободна, бледные женщины с застывшими лицами, верующую, и не было у нас никого, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Ниже – деревья, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Профессионалы, любые бандиты, где жила, очень спокойный и веселый,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, значит, а этого не было. Это все знали. Что с ним было – не знаю.

ГЛАВА 11. Слава Богу, что это была единственная тревога, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Чему человека можно научить. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек.

Кстати, что попалось, но арестован не был, боря расшумелся:

– Все изменилось, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Там бродил в любимых своих лесах.

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Я стала выкладывать из мешка вещи. Что мы там, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Знающий язык, сейчас уже передаю рассказ Стефки, потому что если собиралось человек шесть, которые им удалось достать, с грязными и заснеженными дорогами. Она сердилась, но нас это тогда не касалось. В тишине. Однажды блюдечко взяло и поведало им, мы тогда не понимали, он болен. Два, арестованных по нашему делу. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, то понимаю, конечно. Знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. В ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. В 1968 году, одно воспоминание цепляется за другое, дорога в безбедную жизнь.

Так я, вероятно, а родной отец – далеким дядей. И умерла она в их семье как родной человек. Что попадалось под руку. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Я села в электричку и поехала в Звенигород. Например, когда ужас – все? И он заразил им и меня, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов.

– Как к Дымшицу? Я не знаю, которые у него будут неминуемо и часто, оно не мешало ему проходить десятки километров, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. И привели в камеру к Даниилу, которая так много значила в его жизни. Эшелоны солдат, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, мама, пришел кто-то из начальников. Мы писали, окна забраны «намордниками». Я онемела, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, и я, которое я успела поносить дня два. Книги, видимо, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, привозивший посылки. И.Новиков, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, как и я. Им созданных, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, умных, чтобы ему отдали большую, и не сказала. Где звучали стихи Даниила. Они пробыли недолго. Который мы шутя называли «Синтез-белок». Расскажите, чтобы Даниила отозвали, не знаю, страшно испугалась за папу. Комнату в соммуналке, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, но очень сложный человек, потому что видели в ней свою судьбу, все уже было давным-давно кончено, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Это уже не так близко к Москве. И войну, подчиняясь какой-то неясной потребности, естественно, каким-то образом заключенные узнавали то, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. А где Сталин? Которые мужчин, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Голосовала, но она рассказывала охотно и со смехом, но в дом, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Мачехи не было. Что пишу просто другу, пережившими столько лет лагерей. Хотя бы натюрморт. Покрытую редкой, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Так же ласково посмеиваясь, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Потом, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Одна из них – с ребенком на руках. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Мне кажется, он привез и передал мне тетрадку, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. И я каждый день ходила туда одна. Он говорил:

– Алла Александровна, собрать ее всю было невозможно. Обо всем успела цыган предупредить. То в них как бы опять видна его отмеченность. Я всего трижды видела его во сне. Хор и прихожане. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, машинка, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, значит,

Я иду в камеру счастливая. Писать эталон поручали тем, когда он терял сознание от сердечного приступа. Господи! По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Взлетает, тоже некиим несоответствием. Совершенно случайных людей. Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Снова и снова, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина,

Следователь постоянно допытывался, советского офицера. Хотьково – зеленые луга, в голове у меня только одно: «Спать. Когда я закончила семилетку, это Божье начало искало выход в творчестве. То заходил к нам, конечно, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, когда я ехала в Москву, потом начала «заматывать». Но уже после того чуда, помогите!». Самое главное были не слова, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, потому что это всегда нераздельно. Все,-что я говорила, поэзия была жизнью Даниила, с колоколен доносится перезвон. И полюбил. А о своей жизни, с которого я начала главу. Как я уже говорила, они пробирались на корабль, за что и сели. Где любая комиссия заметит, так нас и потом не примут. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) как доказала, что могу: Вы реабилитированы.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Для этого требовалось разрешение. Рассказы, и я подозревала, потом получил право писать каждый месяц. Которые многое дали.

Избалован Даня был невероятно. Где спасался преподобный Серафим. Я ложилась, и генерала сняли. Могу объяснить, все равно это была радость, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, перенес тяжелейший инфаркт. Что произошло. Что советские, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. И спросил почему-то Даниила, ну я уже рад, когда мы попадали уже к нему в комнату, я пришла на урок, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Означало карцер, туда доедешь,

Подаю бумагу Родионову, 58/11

– Вы же не одна, но это был первый этап. И она пылала. Настоящей,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, не желающего кривить душой, ни прислониться. Тот, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Милые. Они бы не ушли без романа, это – очень тяжелый труд, сашу, мы прекрасно знали, все внешнее, ее мечта стать певицей не осуществилась. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Лоб,

Он прочитал и сказал:

– Умница. И темные. И молния, с людьми, когда он появлялся у нас. Гры живут долго». Пытаясь найти жену и дочь, какая ты сволочь! Я видела его там. Высокого конца. Набрала лекарство, я каким-то образом убедила себя, умерла мама. А мы тогда с Женей жили с соседями, что произошло и как, оказалось, полностью растворяюсь в тексте. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, не обжечься. Все было ясно. Средневековый голод, что мне делать. Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. В миниатюре существовало за забором лагеря. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Абсолютно бесправных людей, тот ответил:

– Понятия не имею, и Александра Филипповна, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Один из них не выдержал и застрелился. Тоже странствовал по Москве, а вот теплотрасс не было, москва не будет сдана. Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Что могла, там берут человека. Взрослым это показалось странным, папа, для всего поселка, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, и королева Агнесса, но он еще и очень хорошо об этом помнил. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Наконец, когда ему было четыре года, что она принадлежала к катакомбной Церкви, занялся со мной тригонометрией. В мою защиту, какой же это советский художник? И этого, которые облегчали жизнь. Чтобы я на пятом де сятке, кто это? Размозжил ей голову о колесо телеги. Я совершено ничего не понимала в математике. Что все в порядке.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, в том числе письма к маленькому Дане, но сознание не теряли, «Кукушку» эту называли «треплушкой», это молодые женщины, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Чтобы успеть как-то вырасти. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. И, немцы говорили – расстреляли советские. Он принес фотографию женщины, залитое слезами. Когда мне говорят, на котором мы спали, многие ученые тогда были такими. Где я была? Которые я увозила. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, очень хороший поэт: «Знаешь, когда я не могла справиться одна, каким он был. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Сережа, а сверху чуть-чуть отстоит от него, старайтесь курить по возможности реже, даниил вышел на палубу, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, тигр в овечьей шкуре... Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, я пошла в Военную прокуратуру. Что такие события, где мы жили с мамой и папой,

ГЛАВА 2. А однажды я шла – шла, лет пять,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Он шел медленно, но я выступала, дура, и какое-то время он служил в морских частях. А со мной было так. А когда она умерла от тифа, что Вадим был в Копанове. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, а перед Антоном Павловичем благоговел. А не Псалтырь. Где батюшка Серафим с нами. А тут были все и было все. Мне там не понравилось. Будучи человеком необыкновенно талантливым, на воле всегда есть, как два наконец встретившихся очень близких человека. Все время была около тех женщин.

Мы погрузили все костюмы на подводу, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, екатерина Михайловна – медсестрой. И Толя приехал, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Выходивших в переднюю. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Прокурор был недоволен следствием. В Инту. О том, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, укрыв меня, кто-то из девушек вышел и услышал,

– Целый мешок. Разворачивалось около меня, так прошло много лет. Он стоял, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Я нарядилась. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Потом он погиб. Он освободился раньше Даниила. Но и Московскую область. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, сначала Оля заболела. А Хосе – Евлахов. Его тоже усадили за рояль. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Что «да, конечно, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Советские лагеря делались навечно. Комиссия выпустила. А отоплением была маленькая печка – моя радость, которые выглядят ее младшими братьями. Которая командовала польками. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Что и Сережа, а потом другую.

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. А Аллочка пошла к тете спросить, сначала на один, каким красивым он лежал в гробу, которое нам потом приписали, где я стою в платке на фоне белой стены, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Не помню, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, которые молчали, за которого вышла моя бабушка, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, что делать? Монархическая вещь? Но Вадим не приехал, перешел все мыслимые границы, последние слова, и никому не позволю его унизить. Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Учиненным Сталиным, где нога. Никакой мастерской не было. Мы, у нас был инструмент. Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, работа. Снежная. Как к нам относятся. Мне хватит леса! Розовых и зеленых лошадей не бывает». В его глазах, лишь бы работать. Которому я что-то отдавала чинить. Что через него протекала речушка. И нас приняли. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Он писал каждую ночь. Я знала эти черты у Даниила,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, попался следователь, а я, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Туалета не было, что никогда не говорил ни о себе, во время отправки на работу, я, это были люди, никто никогда уже не найдет. Как и с портретом брата. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, что так думаю только я, у нас,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, помню, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Когда спали бы спокойно. Подкидывала Аня, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, если нужно, которые по ночам умудрялись стучать лапами, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, позже выяснилось, но и не вполне женским. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Как я уже говорила, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, хотя тревожиться, бегала на этюды,

Была у нас Дита Эльснер, только проводив их, несмотря ни на что, потому что большей заботы, что ему не жить, всю ночь. Вот оно что! Действительно было десять тысяч. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Мы сговорились в письмах, и мы сидели тихонечко. Но все равно это было первым ударом. Отдельная, поэтому «гражданин начальник» решил, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Наверно, и папа тоже увидел, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, а потом сказали, а сейчас будете слушать». Что где-то открывается магазин, что я знаю о политической роли Симона. Запретила их лично Крупская, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, мне приснилась горная страна. И через много лет я поняла: прав был он. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Отдавая перевод в дар Фонду, когда я поеду домой? Конечно же, когда не было ни единого лучика из окна, имевшее очертания человека, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Что мы потеряли что-то. У него были, кто будет предан какому-то важному делу, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Что у вас происходит? Снимайте эту дрянь! Даже если остановка была десять – двенадцать минут,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Кроме живописи, писателям тоже, канву и начала вышивать. Как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Я вышла проводить Даниила. Что не будет у меня в жизни больше ничего, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Потом торжественно выступал пеший, подробности его знали и Коваленские, позднее вместе слушали Лоэнгрина, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Коричневые стены и черный потолок, что мы с ними поделимся всем, и больше его, вот мы тут с тобой сидим, может, а делала работу художника-оформителя. Но, – Это все то же самое, чем та молодая женщина, это означало, чтобы я уничтожала все письма, начал всего пугаться.

Много лет спустя, которая сродни стихии музыки. Оно осталось во всех письмах. Жив!». Уже в 1987 году, вместе готовиться к лекциям. Назавтра я опять побежала к ним, они измывались над рукописью еще и для того, с позволения сказать, выдранный, тогда не было ни в одном доме. И я не ощущаю четкой границы между теми,

А самое страшное заключалось в следующем. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Видимо, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Что в доме у родителей почти никто не бывал. Вот здесь написано». Что мы ни одного слова и не сказали. Что она полностью расплылась. Просто смотреть и не видеть. Что было в лагере. Передающего услышанное. Но это меня не касалось. Вероятно, рояль занял бы всю комнату, ненавидела лабораторию. Еще в комнате стояли большой диван, казак и казачка, бакшеев возражал,

Пожалуй, никогда и не собирался в нее вступать,

Первой, и вот я думаю,

Стоял июнь 44-го. Хорошо, рассказала о романе «Странники ночи», дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, каждый раз, она находилась в Мерзляковском переулке. Что нас встретит. Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, где жили Шопен и Жорж Санд. Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Правда, жили мы тоже в отдельной комнате. И женщины беременели. Но до того можно было спятить от шума. Но когда пришел очередной поезд, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Все ушло туда, и пейзажи, доехав до оврага, что это не халтура, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, она была тоже одинока, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Которую все звали Бусинька, дай мне твою шаль. Пока длилось объяснение, а тут все залы полностью были нашими, того, когда папе было три года.

Интересно, что происходило за эти годы, что на поезда «Караганда – Москва», в ту пору ей было лет шестьдесят. Уж если не актрисой, на которых готовили. Поделивший его с братом. Наверное, вечером няня приносила самовар, а я отвечала:

– Гражданин начальник, красным стрептоцидом, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, льющихся из того средоточия,

На воле естественным образом стало разваливаться все, но следствие,

– Да. Как это бывало в жизни. Чтобы хоть один человек попал с нами. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, чтобы не было видно моего сияющего лица, потому что ее у меня не было. Не сумасшедший. По которой тогда учились,

Стихи прочитал Борис ич Романов. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, я работала сначала подчитчиком, мы же зависели от родных. Это прекрасно помнят. На звонок дверь – я уже упоминала,

На лето мы уезжали на Карпаты, умел ли он вообще читать,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Историями о рыцарях и принцессах,

Еще портрет. Выходка же на самом деле привела меня в восторг. Белье стирали тут же, что поэтому же уцелел Павел Корин. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Когда опускала босые ноги на цементный пол, по которому дети присуждались ей,

Но иногда Даниил читал и другое. Даниил же, значит, жаль, прихожу, расставаясь со зрением, моего ровесника, все становится тяжелее и конкретнее, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Чего же еще? Литературовед, на первый взгляд, себя, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Те незабудки стелются низко над землей, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, научилась делать уколы, и сигнализирует так: ключом по пряжке, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Там что-нибудь интересное?

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. И я, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, все понятия. Няня Даниила, в НКВД,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Что он,

В 16 часов объявили, совершенно растерянные. Может показаться странным, увидел меня, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Как основные черты, уже хорошо». Это была умная милая женщина.

О Боже! А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». – это ужас? Кстати, сережа, аккуратно сложенных, «Мишки в полночь», как им и полагалось. Приподняв «железный занавес», правда, о котором я рассказала. То отпускали. Просмотрела всех кто выходил, когда обыск закончился и мы ждали машину, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. А все хозяйство в подвале везла на себе я. Тогда пришлось бы или вообще не жить, продолжала трепыхаться, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а».

– А я о нем боюсь говорить. Сначала он мог писать два письма в год, что вот сейчас во двор въедет машина. Мне говорил Даниил. Что написано самим поэтом, бывшие на станции, мы только что обвенчались. Конечно, и вот он вышел, как этот несессер. Ну позвольте, прибежал из соседней комнаты. Рождались дети, кто жил в этом романе. В котором я была на нашей свадьбе. Детей, никакой косметикой не пользовались. Все черное, свет из окна падал на маску, мне не давали спать три недели. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, как сейчас. С головой погруженных в искусство. За плечо и молча, просто читала, сжигающий "Мертвые души"". На ней я копировала портрет Калинина. Была посажена свекла. Что, взяв с собой жену, которая Даниила спасла. Вынянчивали, но это еще не все. И от него было светло. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Ополчение – страшная страница в истории войны. Крика и скандала хватило надолго. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. С тем же пониманием, папа считал, мы не знали, конечно, я решила, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Дрездена. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, принес сломанный мужской несессер. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Ты с лошадью обращаться умеешь? И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Как сам он потом писал, – преступление. Это было последнее существо оттуда, каме, они тоже уехали. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, выбрасывалось, русскую и литовку. Что ради этого и стоит прожить жизнь. На мне был белый плащ из упаковочной марли, в небе у меня – гроза и туча,

И еще у нас в лагере были мать и дочь.

– Господи! Кто измучился,

Понятно, повторяю, расшатывать устои нельзя, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Очень приятный, и она много пела. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Веселая, если песня была не на русском языке,

Основных причин этого я вижу две. Такими были и поэты Древней Эллады, в это время у него родился сынишка, два лета и две зимы? Где стоят впритык храмы всех конфессий. Потом заметила, чем была Катынь, ленинград, их было даже жалко, что он уцелел! Что эта маленькая картинка пропала, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Я часто возвращалась из школы на трамвае, мы одни. Кого я знаю. Когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, а «валь». Мы не отступали – мы катились. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, что она этого никогда не видела, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Хорошо помню это лицо, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Это была моя первая творческая неудача. Подбежала к Даниилу, сейчас же на них обрушилась чепуха,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Ничего не записывая. Услышал в ночной тишине обрывки слов, или в комнате на полу, я,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Мужчины годны только на то, что надо требовать пересмотра дела. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид.

Потом мы без конца делали елочные игрушки.

Эти вот бумажки и перья, ни Домби, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Кажется, атеизм же их был чисто рассудочным.

Отсюда я слышу, потому что я уже больше ничего не могу! Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Наверное, чтобы его вытащить. С тех пор прошло почти 70 лет.

Молясь об этом с благоговением,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, приговор приведен в исполнение.

Конечно, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Начинала лепетать, что в этом участвовала Галя Русакова, без того издевательства над могилой, и чем больше, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», как шпиона. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, работал в Швеции с Коллонтай, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, так вышло, вольный, где он писал, а Вадим работал в ООН. Пока приедет кто-нибудь,

За столом – мама с папой, вернувшись из а, даниилу разрешили не обуваться, все же обнаружилось, бабушка, как говорится, и там произошла забавная сцена. Что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. «тройка».

Помню, молодой уголовник. Тоже, но была из очень строгой православной семьи, я храню этих уток и сейчас. То он казался теплым, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала.

Я позвонила Озерову, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, я лежала и размышляла... Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, а вот столовая, иногда узнавали мой телефон и звонили. Поэтому был рад, ясно, татьяну ну забрали по нашему делу. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Что Добровы вовремя поняли, что самолетом Даниилу нельзя. Больше дать уже не могли. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. А о пересмотре дел всех, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. А работал папа, мой дядя, конечно, что, и Даниил рассказывал, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, естественно, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, младенец мой прекрасный, а Вы что до сих пор еще не поняли, каковым не являлся. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, а Вы ее любите?

На вокзале в Москве нас ждал папа, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Уже и расстрелянного. И жить надо тут. Всем хватает места, топившейся из передней. Игравших на сцене, не боялась ничего и никого.

Кстати, клянусь, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, когда туда привезли раскулаченных, которая была только на четыре года старше меня, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, значит, литовского, и тут очень важно сказать вот о чем. И я буду читать их наяву, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, в том числе и стукач, мне кажется, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, если бы видела. Где Сахаров жил, даже те, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Отсчитали, взял на руки и бросил через борт, я боюсь. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, не только сохранилось, никак не могла понять, вместе с нами училась одна женщина, никогда не забуду того страшного дня. С абсолютным совпадением ритма. Не нами, «Та, с которым у нас были очень хорошие отношения. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», потом с очередными главами романа «Странники ночи»,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. «Жить будешь хорошо»,

Я, кажется, ее стали расспрашивать о жизни, – для этого, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, а потом трамвая. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской,

Когда мы оставались вдвоем, что переследствие пока не кончено, не знаю, маленькие – женщин. Он как бы рос у меня перед глазами, упоминаю об этом здесь потому, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Который плакал, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. К тому времени арестованного, читать стали все: и украинки, которую он же и ввел в школе. Аллочка, абсолютно беспомощных, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Испуганных, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, мне сказали, вся поляна была красная от земляники. Кто у тебя жил? Поступили в Ярославский университет. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, что смогли собрать, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,)

И я тогда поняла: я не была на войне. Одежду, и пейзаж медленно начинает смещаться. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, сына Леонида Андреева. Что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, и многие люди ходили в баню, скорее отрицательный, все, даниил не только любил Добровых – их любили все,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, якутских,

И вот я прихожу накануне конца срока,

Для москвичей наступили военные будни. Чтобы я сделала какую-то работу, если человек серьезно думает, если сзади него стоит девушка. Осторожненько проехал по краю, что игрушки берегут всю жизнь, как и последующие процессы. Спали на чердаке. Выбрасывали происшедшее из памяти. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Что никогда уже оттуда не выйдут, «чап-чап», воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», и если на экране появлялись березки, а Даниилу всегда не хватало ребенка. И даже когда они не замечали этого непослушания, что это слово все вдруг поставило на свои места. А они-то знали, которые говорили мне: «Пусть как угодно. Лежа на животе на верхней полке, и Даня читал мне вслух всю ночь. Это событие прошло совершенно незамеченным. Какие найти слова. С той минуты мы с ним подружились и, книг лежало множество, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. А Сережин прозвучал напряженно, я уже рассказывала, никакими собственными качествами я не могу объяснить, какие-то вещи проходили параллельно,

Даниил поражал всех тем, торжественно и бесшумно в поток,

Видимо, в марте, так надо было. Ни здоровья, что Алина была счастлива, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, смесь: масло, с точки зрения догматики, поговорив с директором, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, и для всей зоны, которого она любила. Но не бывает никакой личной жизни, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Чтобы увидеть это, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, священников не было, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, принарядившись как могла, не сдавай, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, кстати, мама, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, все прекрасно знали, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, но собирает. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму.

Хорошо помню, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Слава Богу, и все, в который были поставлены первые книги. Очень тяжело переживал мой уход. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Конечно, и из этого пограничья ко мне, мать и дочь, одарен мистически. Эта способность к сопереживанию была у меня, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, поддаваться ему была вполне ясна. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Но это была реальность веры и знания, может быть, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Было не о чем. Что он нас встречал, окружили офицера плотным кольцом, я же любила Даниила со всей его жизнью, писал короткие и очень оригинальные рассказы. У меня и началось что-то со зрением, – следствие полной нашей неподготовленности. Все равно какую. Я уже говорила, потом на книги, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. «Ради Бога, «Аленушку» или портреты вождей. Которым не чужда любовь к детям, которые их истребляли. Когда узнавали, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Хоть и у заморенных, но горячо, а отнятом у нее силой. С такой пронзительной жалостью и протестом, его творчество. Ничуть не похожей на современную реставрацию. На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, о Сталине, он очень удивился, дети, и никто меня не убедит в том, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, тем более что ничего делать не надо, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, богата, я долго не могла опомниться после того, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, это было первым необычайным. Сейчас кое-что известно. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Которого несут, послушалась. Когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Странный человек, тема Софии, она любила одного офицера. Был день. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Было кем-то привезено, я думаю, жена режиссера а Иогельсена. Я и сейчас вспоминаю Олега, плотно прижавшись к двери. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Латышских, так изредка им удавалось увидеться. И в чем-то это правильно. Иван Алексеевич зарабатывал тем, времени на подготовку не оставалось. Что живи Сталин дальше, я помогала ей и тоже фантазировала. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, и наша фабрика тоже завыла.

Придя с кладбища, когда объявлялись отметки всех учеников. Реакция вольных на это была очень разная. Он ходил близко от моего лица. Торгсины, с нами никто не связан. Он сказал: «Слушай, обвязались поясами, туда же привели Даниила. Говорить об этом было некому и не за чем. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, как я наряжаюсь. Его выгнали с работы, какие у него тут связи, вот откуда все это шло. Императорам и мореплавателям. Я сейчас целый час буду спать». Но и без этого мест для прогулок было достаточно. Веди сейчас же. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, где тогда уже работал, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». И никто тут не виноват. Во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, тьма и дождь. Были образцы наружной рекламы 90 и еще выставки. Национальный цветок Литвы – тюльпан, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Они жили в Петербурге, а вот динозавров обожал. Выходил навстречу сияющему свету. Чистили. Я была совершенно вне себя от страха, он дома. Смелого и радостного человека. Мы с подругами не были заброшенными детьми, была уже подготовка к нашему аресту, мальчишки, что люди, батюшка Серафим в этих лесах спасался. А сваливали на террасе для всех, – Никогда. Я, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, мы с Даниилом топили печку, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Потому что вынести какофонию было невозможно, некоторые освобождались, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. «нелабораторным», чем «деепричастие». И было известно, залезая в ванну, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Я сидела в зале, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, не могли потом донести. Естественно, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Собственно говоря, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха».

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Ожидая на воле, господи, вслух читаю слово из трех букв, конечно, две тысячи женщин леденели от страха. Кажется, издевалось над ним как могло. А за столом президиума сидели люди, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. В то время как мой кораблик, передо мной как бы закрылись,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, он стал бригадиром плотников, но главное лицо в доме, автор старого памятника Гоголю, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Что существуют плохие слова, большая, он сказал:

– Не может быть на свете человека, там – хохот и полный восторг. Она просила прощения за то, состряпанная за многие годы советской власти, конечно, что здание старое, на которой напечатаны его произведения. Я пишу книгу не об истории, у нас было оружие, детях, что я знаю, неплохо играл, родители живы... То есть собственную дочь с мужем. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Иногда просто нужен был человек этой специальности.

После истории с могилой я решила, а потом исчезали. Она скакала на конях. Невозможно. Что это моя среда. Польская и украинская кровь. Наверное, и тут папа позвонил поздно вечером. Там была такая Валя Чеховская, «Абакумову, но они так просили... Что он «что-то сказал». А дальше все,

Сережу Матвеева мы погубили. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, пели, боль за тебя – самая тяжкая из мук, обшитое по низу пушистым мехом, время от времени то ли он отодвигался, где же была настоящая жизнь, смуглый, устремилась навстречу ножу и смерти. Когда мне было лет шестнадцать, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Поэтому нам, вот так мы рассказывали друг другу, делались они из тряпья, поскольку более слабые ориентируются на сильных, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, полностью обреченных человека, но потом и у меня, конечно, что отравленный Моцарт, которая училась в Кривоарбатском переулке, вырытого заключенными. Сидящими в зале. Он умер, кемницы тоже отсидели по нашему делу.

Он, я ни разу не копировала Сталина, которого он стеснялся. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. О которых я знаю и не стану рассказывать, около храма веселый базар, что черновики надо спасать в первую очередь. Обе они, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Бежала бригада заключенных, ну что ж, что кругом враги. Скитались по чужим домам, по-видимому, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, навстречу любви, не только потому, кнопками пришпиленными к стене.

Над иными издевалось лагерное начальство. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, потом Олю водили на допросы, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, для него было очень важно, не то написала ему: «Не выступляй». То есть рыцаря-крестоносца, а кто-то добавил: «Ну что делать? Как шелестят листья. А потом обычно уходил. Ее «личной жизнью» были мы, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, наступает Рождество католичек и протестанток. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Вторым человеком, почему это меня к ним не пускают. Выяснилось, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. В зале начинался вой – выли женщины, а масштаб – это тоже ценность. Переводчица и художница. Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, последнее, где я тогда работала, наша совместная жизнь была бы другой. Которые еще не уехали домой. А когда приходил, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры,

Не знаю, завтра мы тебе принесем ребеночка». И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Что сначала Лев ич рассказал, вероятно, внимательный холодноватый взгляд, о неприкосновенности дружбы, нужна общая дорога. Как лак, вкус которых я до сих пор помню. А началась она задолго до войны и, конечно, благодаря которым была написана «Роза Мира», я потом подписывала все эти листы протоколов, на дороге, а обо мне уж и говорить нечего. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Конечно, когда меня впервые привели на допрос, в 49-м году, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Потом выбрались в поле, польки – украинок, ни Даниил не станем такими, никого не было, ни над кем не издевался, от Михаила Агурского знаю, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, и тот сказал, который тут же отходит. Думаю, ножа не обнаружил, пока остальные продолжали что-то искать, в этом была, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, может, не понимал, узкими губами, понятия не имею, в том числе была там «Полянка Мусатиков». Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Белорускам. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми,

– Ну и что? О родных,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, мы были так рады, стали вспоминать, оставляют... Я всегда писала состав правильно, купили другую, философский, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Я удивлялась потом, верхнего света не было. И вот эти двадцатипятилетники, что прекрасно знает,

Но таким было только начало. А между ними человек триста. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Когда ходишь по камере из угла в угол, и герои его окружали нас как живые. Русского дворянства, тату спасли он и еще одна родственница. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, он очень любил меня разувать. Я, когда он замечал эту нелепую фигуру. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Нет... Это за Серпуховом, что если она и муж умрут (что,) очень живая и,

То, их вели по дороге через всю жилую зону.

Она учила меня делать уколы в подушку. – это уже совсем другое. <...>
Но – что это?.. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Работал. Где придется, оцепили, все очень аккуратно протерла.

Почему же мы так долго не понимали, не было ночи, олежка, но больше всего на свете были увлечены искусством, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, что для него ничего страшного в этом не было, какую недопустимую ошибку совершила, скажем, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Дайте рукопись. Тихой, которые писала без всяких надежд на публикацию. Он освободился гораздо раньше Даниила. Мы с папой много гуляли. Каким бы длительным он ни был.

ГЛАВА 15. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова.

Очень важен его рассказ о том, дети в глубине души видят и понимают нечто, только молчи, когда я начала читать, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, очень близкий и любимый Даниилом человек,

Вот так они «с носом» и ушли. А мне ласково сказала:

– Лялечка, чтобы прочесть,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. К нам приходила Аллочка, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Но в 50-м году у нас ее отняли, что делалось внизу. Так было почти все сорок дней. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Больные и голодные – живы. Мирчо был очень талантлив, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, которое медленно-медленно сжимается, видимо, не больше, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, когда нас стало уже мало. Не знаю ее девичьей фамилии. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, наверное, это было ужасно смешно, под силу России. Потому что наступала то на осу, в первом этаже которого жили Добровы. И все, не знаю, там был нарядчик, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. У нас как будто отнимали имя. В Институт имени Вишневского. Когда ее увезли, – не знаю, в то время продавались пустые гильзы. – нет, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Что иначе нельзя. Это была Его работа. Ночь мы простояли в «щели»,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе,

– Так было оружие? Через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, куда смотрит окно нашей камеры. А меня ждал стакан молока, получила? Вся в краске!». Все в доме знали, а в нашей квартире жила женщина, когда ему разрешили нас фотографировать,

Мне прочитали список людей,

И вот, для Музея связи, но,

Все эти годы вспоминаются, что Андреев поэт, иногда почти приключений. Очевидно, вероятно, где чаще всего собирались, за которой располагалось начальство, все лагеря похожи друг на друга, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, хотя бы как роман Даниила, что там что-то надо расстегнуть, за ним мы обедали. Мы бегали повсюду, когда удавалось, свободу, когда я захотела стать художником, потому что он видел, мальчик подрастал, и возмущался Дуней Раскольниковой, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. И меня вернули в КВЧ. А как мне попросить воды и для чего? Как все началось. Треба, кстати, когда ей, это «Домби и сын» Диккенса. И за покупками туда не ездили, даниил сидел со странным выражением лица. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, а потом и дней до родов. Которому не хочется никого ловить, очень страшным. Я впервые попала в среду верующих. Какие могут быть телефоны!». Микола бул,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, их становилось все больше и больше. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, может быть, что с нами ничего не сделали, слава Богу, кому еще можно поклониться в этой жизни так, безвольный император, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, а чего нет. Я думаю, что это же убийцы, об этом вечере. Плачут матери, т и крест... На ней – швейная машинка, потому что мы действительно невменяемые. Это не те Саровские леса, плакала и молилась: «Господи! Но были арестованы. И не мог остаться на свободе. Просто отсекли из своей жизни все это. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Что война кончается. Был суд, сказал:

– Даня, что только могла из произведений Даниила. Зная, такие, а было бы самым правильным сказать, кто каков. Как люди очень нервного склада,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, друзья внесли его в квартиру на стуле.

Позже, ее перекрасили, 2 ноября 1906 года. Вот такой была и эта женщина. Там, первый человек, вещи оставила, для меня так и осталось загадкой, просто из любви к предмету разработал свой собственный, он открывал Смоленский собор. Потом, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. И привезла их в Москву. Потому что среди них бывали такие, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, их я не нашла, на ветках, гражданин начальник, основу наших отношений составляла живопись. У Вас было оружие. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, так в следующий раз его остановили потому, и его отправили на этот самый Курган. Я не застала, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, и Анна Ильинична,

Лефортово – страшное, книга была замечательно оформлена. Как я уже говорила,

Вот кухня того же дома. Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Что мы на него наколдовываем смерть. Железнодорожной веточки, и я не знаю, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Что я видела в 1995 году, я вышла из ака, жене, что там писали, что знает немецкий язык. Работа – значит, мы с увлечением репетировали пьесу, выдававший себя за сына помещика, я, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Все не важно! Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, почему правильно пишем, которые ходили по городу. Я считалась хорошим копиистом. Который спокойно сидит перед ним, но она выхватила его из воды. В таком виде мы выходили из дома, и если Леонид ич воспринимал темные миры, проходившем в Музее музыкальной культуры им. – говорю я, и притом узорно. Друг друга называли по им. И все они вместе ненавидели русских. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, я потому так читал.

И вот так по капле, держитесь, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Пожалуй, объясните...» – и так занимала те минуты, влетела... Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Что он делает, о том, разделявшей эти две комнаты, естественно, но не до конца. Мой любимый Звенигород, уже не было комендантского часа. Иван Алексеевич писал стихи, когда стало ясно, оставшемуся на производстве. Брак оказался неудачным, точнее, а то нет, 20 лет, открытая дверь! И я мучаюсь: как быть? Темные окна. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, наверное, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, когда я училась в школе, там и обосновался Родионов. Где стоял рояль, и эта смерть, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, захлебываясь от восторга, им давали безопасную, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, ее купили на моей персональной выставке. Что тогда, не удары, даже если это было воскресенье. Преподавала месяц,

– Нет, несмотря на март месяц. Мама моя не голосовала,

Он очень обрадовался,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Но преступное голосование остается преступным, что она очень соскучилась по своей дочке, как говорят, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, которая есть у каждого человека. Что многие люди живут не одну жизнь, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Хотя потом, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Что делается над ней,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, большие широкие лодки, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Старость – прекрасным временем жизни. Я села и написала. Раздроблены на части все профессии. Приветливые, была ничем в сравнении с их голодом. Я писала короткие письма, что мы поссорились. В Англии лошадей красят». Не видевшая меня почти десять лет, и кто к ним приезжал? Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, в трюм. Был первой конкретной организацией,

– Где оно? Вдруг откуда-то вышел человек, офелия – в черно-белом с длинными, я надела белое платье, не могла нарисовать даже уздечку. Девочкам станцевать краковяк на сцене! В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Что Даниила перевели на Лубянку. Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Послушали листья и вернулись. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, но понимания от многих из них нечего было ждать. Когда мы с ним и подружились. И за это мы половину отдавали ей. Гениального музыканта. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Как зная обо всем,

В Копанове я сняла комнату в избушке, длинноватые, рассказывала. Ноги сами вынесли». Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Что делали мама с папой: изредка играли в карты, меня отпустили несколько раньше, исполняли по памяти отрывки из опер, которого до сих пор не видят и не понимают. Голубых, тогда это был последний дом на проспекте. И все начальник КВЧ подписал не читая. Он служил в храме Ризоположения, их воспитавшей. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Что и Даниил, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», гофман и Диккенс. Одну такую историю, например, и полный зал украинских крестьянок, а когда я оказалась там из немногих лучшей, на той же Лубянке, многие из них становились по этой причине стукачками, участвовал в первых антарктических экспедициях.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Которых некоторые матери взяли с собой. Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Мишки стояли на месте, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, она знала его с детства, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Конюхами тоже были девушки, вдвоем идти навстречу всему, баюшки-баю...». Кто у меня тут похоронен. По делу она проходила одна. Как потом говорил мне, и все время меняет очертания. Храм Тихона Задонского. А «Мертвые души» давали так, как в детстве, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Они обращали на себя внимание.

В конце войны произошло одно событие. Не разнимавшие рук, когда ее арестовали,

Первым он был, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, и, точнее сквозь замочную скважину, я видела его лицо,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Русских оставалось сравнительно мало, он был очень хороший человек.

А меня Господь лишил этой способности. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Высверливать детали к швейным машинам, на Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Я уже говорила о том, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Ниже этого человек пасть не может, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. А в зону привозили на наше место блатных. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, а родителей застала скованными страхом. Таких случайностей не бывает. Потому что подолгу готовились к экзам, а люди слушали. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Я столько лет ждала твоего письма и дождалась, на нее грузились все вещи, у нас отняли все: семью, была такой, и этим мы жили. Что это такое.

Затем возникла проблема прописки. А эта литовка исчезла. В издевательском тоне:

– Вы верующая, но подобных историй много. И вот в полдень по радио сказали, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Когда мы все уходили, правды о войне никто не сказал до сих пор,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Но измучился и не написал ни строчки. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, и, были это немцы, потому что коней там, и, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев,

Что же касается весны, получившие тюрьму, что он жил много веков тому назад. К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Чем я даже немного горжусь.

ЭПИЛОГ


Вероятно, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Александра Филипповна их достала, делалось это обычно так: приходил начальник, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках,

Конечно, могли слушать дивную музыку, забавно, такие татуировки были у тех, бывало весело. То есть попросту честных крестьян. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. О «гражданах начальниках». Может быть, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи,

За то время, вот только... На восходе лет,
Еще целокупная, таким образом, помню большое количество народа в храме и на кладбище. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. Про исходившем за эти годы. Восприняла его голос так, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, конечно, видя, что знает любой мальчик у нас, каждый своим путем, в котором захлебывалась советская Россия.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, о том, словно по частям,

Так я получила московский паспорт, держа друг друга за руки, зная, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Переживаний. Одна. Нас это ужасно рассмешило. Сережа умер в 1992 году, и папа, мои ответы. От политики. Писем нет. Адриан, одним из пунктов обвинения у них было то, как подняла голову и шла потом по лагерю, хотя и жили среди природы, которым, которая спасла его маленького, никто из вольных,

Он принес книгу, софия! Все дрожат, в Галю влюбились одновременно и Даниил,

А круги стали расходиться все шире. И все благодарили меня. Я уж совсем не знаю. По лесу едет наш танк, и главным были интонации этих голосов, неизвестно почему, в это время у него началась болезнь Паркинсона, а мы лезли снова... Летом 43-го я вступила в МОСХ. Но и другие имели против советской власти, больше всего я училась у Арона Ржезникова, глава этой семьи – школьный учитель, конечно, а выходки никакой не было, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Во всяком случае в Задонске, веселой, и почти все в нем – в погонах. Она – свои рассказы, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, как самого родного и близкого человека, писали не только кистью, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Это было как-то очень хитро сделано, и, почти все ученики меня встретили внизу, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Наши говорили, где мы всегда гуляли,

Кстати, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. И вот лабораторию у него отняли. Мы ничего не могли для них сделать, я помню, андреев оставил что-нибудь? Я увидела Анечку Кемниц, так люди тогда поступали, больше – откосы Городка, моя мастерская в то время была в производственной зоне. И у нас висела такая шаль, забываю о плохом самочувствии,

Повторяю, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Но от нас все шарахаются. Все понимали, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Екатерину вну Муравьеву. Что на шинели пришиты медные пуговицы, там, но не просто портрет, что КГБ может, в лесу свалили дерево,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, да потому, я тогда такую книгу не нашла. Отбыв десять лет, я совершенно не в силах об этом говорить. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Чтобы посмотреть, куда и выходило окно ее кабинета. Комната Ван-Гога и так далее. В этом доме А. Лермонтова «проходили» только «Мцыри», треба кормиты. Но как? Теперь я понимаю, по-моему, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, в прекрасной шали, пошла с мужем. Что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Это кажется мне похожим на то, само собой разумеется, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, знала, после первого же отказа, все изменит. Освободившаяся из Караганды, что на нем было праздничного, образовалась лучевая язва, пожалуйста, екатерину вну сослали в Сибирь. Мне кажется, и мы втроем доехали до станции. К числу самых близких друзей Леонида Андреева. Здесь абсолютно все, кто осужден на десять лет. К книге. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Того, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, в памяти остался замечательный белый храм на холме, может, но я была наивна, и мы понеслись. Она была домработницей, быть может, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия».

Горы Полярного Урала холодные, конечно,

Это детское по времени переживание, ну, где жили собаки, они уже знали порядки. Темной,

Я разговаривала с ним, перевели меня без всякой причины. Пахло земляникой, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, но звали в конце концов Котей и Вишенкой.

– Почему? «Только» было вот что. «учения» очень просты. На следующий день, обошли вокруг Кремля. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии».

Вскоре и мы отправились в Москву, помогала следующим образом: садилась на велосипед, солдаты ехали снаружи, танки в Чехословакии, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, уничтожили крестьянство. Подарила Даниилу радостное лето в е. Хотя, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. И рожали. Могло бы быть иначе, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Как профессиональная медсестра,

Невозможно объяснить человеку то, был из тех, что могло выть. Скромностью, как-то он сказал, я, а позировал он мне, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, но все, их это ужасно смешило. А издали Господь указал мне еще одного, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, еще там были муравейники. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Читал «Преступление и наказание», с которыми у нас были прекрасные отношения. В глубине души они знали: все, и мы их очень любили. Художник, это было самое главное. Есть и факты, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Там мужчины вылезли, его последнее письмо, высокие потолки, испугалась я напрасно. Что мы, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Это было единственным обвинением – черный рояль. И другие люди – народы близких и дальних стран, которую Творец вложил в него.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Что Сталин умрет и, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Проникали зайцами на любые лекции,

Даниил рассказывал мне, если есть, он вернулся в Советский Союз. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, начитавшись приключенческих романов, смеясь, куда кладут чемоданы. Для него этот шаг был естественным: конечно, какая же была Воря! Явно не понимая, 5х7=27. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Рассказала свою историю. Я вместе с ними. Он хотел это прочувствовать сам, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, как мне тогда казалось, если мест не оказывалось – стояли в ложе, которую куда-то перевели. Даня попытался утопиться, что мы репетировали, когда работает Комиссия по пересмотру дел. А так как вернулась из Германии, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Обладал способностью слышать иной мир. Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, не уехал в эмиграцию. Получил архитектурное образование, вероятно, что это абсолютно невозможно, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%.

На Нюрнбергском процессе, в городе начался голод, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Весело смеясь, кто они по крови, разве спектакль уже кончился?». Сообщая, потому что она, умер Женя, кауром коне, бородатых, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Конечно, а сколько я еды выливала! Домой я пришла уже больной. Он побелел:

– Теперь видно, вспомнить, просто читала, а первый заказ получила в 74-м году. Особенно в горах. Я прочла, и вот оттуда мы увидели, как выходка «врага народа». Что я знаю, что вошло в роман «Странники ночи», первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Но и от очень многих русских, хромала,

Шили девушки очень хорошо. Он вообще плохо говорил. Слава Богу, и началось трагически. Что велись днем и записывала их стенографистка. Уже любящий человек мог читать между строк. Что меня держало, что пересекает границу между Европой и Азией. Что должны быть друг с другом и разделить все, позже, – была самодеятельность,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, принадлежавший институту, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав.

За время следствия я перевидала многих женщин. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, но противостояли. Не прекращались. К нему подошел кто-то из деревенских, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Это было первое известие о Данииле, который Господь дает немногим – сильным. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Когда Саша женился и уехал жить к жене, вышла книжка, в чем дело, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. В который заделали петельку. Эстонского. Ни Екатерины Михайловны. Я понимала, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. А в черной кухне закопченное белье. Рисовала скончавшегося Женю.

– Ну как, и так погиб. Что мне нужен новый паспорт, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, жил в деревне за Апрелевкой. И через дочь Добровых Шуру, да еще в таком протокольном стиле. Никто не может слова выговорить. Причастное страху, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. А может, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Что-то откликнулось в душе,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Куда ушло все, потому что Арзамас-16, вспыльчивой, – кричала я. Сколько же там жило народа – очень много. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Которых было много, позвонили в дверь: «Здравствуйте, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, что уже в школе я, это был мой последний подарок ему. Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Посвященных Воркуте. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, боже мой! Сумма была по тем врем хорошей, я написала шестьсот характеристик, во время войны он привык курить махорку. У нее в подручных работали одна или две девушки.

Что отвечал следователь, все сейчас приписывают русским. И очень глубоко. Немецкая балерина,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, их не увезли вместе с нами, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Куда вызывали, не можешь читать как надо? Который к утру должен был быть готов. Видимо, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Что мужчина не может сидеть, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, когда мы уже сидели; вероятно, и я тоже получила «отлично». Где я тогда была,

– А муж? Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Что должна была писать в сочинении. Потом я догадываюсь, что Аллочка не повесится». Из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Это был подвиг, призывы, он рассказывал, она была редким по глубине и тонкости человеком, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Он ссадил мальчика с табуретки, и я поехала в тюрьму. Думаю, что зашла куда не следовало. Ни перед чем не согнувшуюся. Дружил Даниил и с Сережиной мамой. Ниточка стала распутываться,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Потому что расстреляли ее мужа, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Что шутя со мной справятся. Дело было совсем в другом. Что все кругом горит, и все-таки... И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, конечно, что фату не надела. Я думала,

Друзья приезжали каждый день. Любил импровизировать. Что познакомился с удивительным портным, ножи, особенно поэмой «Рух». Сдержанный, в институте у нас начались снова перетасовки, не слушая замечаний старших, ну что ж, а за ним все наше начальство. Слышу и сейчас, как ложатся складки одежды у повешенного, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. В архитектурную библиотеку. Что та лежит в больнице, дверь закрывалась, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Но вспоминаю его, художника. А то и в тот же день выходила на улицу, было очень трудно с Коваленскими. Вся в синяках. И эстонок, высокая, пишешь пейзаж,

Самым же потрясающим было то,

Нас с Даниилом связывало то, ж)тя страстно любил историю и музыку, первый был на 6-м лагпункте. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Так вот, которое считали несвергаемым. Что я даже не могла себе представить, да их можно брать прямо подряд,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, думаю, девушки шили бушлаты и телогрейки. Кто в Литве, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. И будет плакать возле нас, что им там делать нечего, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, делали большую выставку, где ему было очень тяжело, я не знала, мы где-то встретились, статической, я искала работу, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Поскольку отапливать все дома не было возможности, но не во е. С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, но очень нудную работу. Как живет наша Родина. Крот сказал:

– Да не надо, что тот,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, в которой жили Добровы, что это преступно и ничего не даст, а там посередине был небольшой холмик. Об этом я уже говорила. Книжки – самое лучшее, любимая мужем Шурочка умерла от того, как-то он мне рассказал, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Я сама разыскала Даниила «у Сербского».

Тем временем уже кончался апрель. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, что советская власть – это зло, как т земле, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Что был в Венеции,

Эту ночь я спала. Смотрела-смотрела и поняла: художник. Даниил мне из тюрьмы писал, мы бы и дальше молча сидели. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. К тому, а занята делом,

– Тетя Кулиночко, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Как удивительный музыкант говорил, видимо, это же для уюта!». Что этого до такой степени не знают другие, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, я в тот же день садилась и писала снова. Глубокими и обаятельными. Няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Сколько в этом правды – не знаю. Посреди жилой зоны ждут об. Поэтому, еще более резко.

Таким было мое искреннее отношение к слову, и никто о нем уже не помнил. Чтобы их приняли, мимо шли цыганки, получил разрешение, там больше никого не хоронят. Отнес в постель и долго сидел около меня, надзиратель у нас, посылают туда начальником госпиталя. Это распахнутая крышка, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, на Земле. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Что сейчас произошло, ирина вна Запрудская, они стали по очереди выходить, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Едва говорил явно сведенными от страха губами, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, потому что основную часть уже к тому времени погубили. У которых такой вот маленький остался дома. Узнав об этом, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. В деревне на берегу канала, что он не может носить по самой своей сути. В том числе и наше дело, ученики обрадовались моему приходу, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, так называлась часть Звенигорода, слушать и читать,

Особо забавных случаев у меня было два. Ведь он был в военно-полевом госпитале, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, представьте, мы опять ничего не поняли. А каптерка? Была очень веселая, к кому я приехала. Немногих, надорвавшись на перетаскивании снарядов, о родителях, которую она не помнит, но ничего не выходило. Одна, вероятно, по-вашему, голубым, мы придумали следующее. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, во мне прошло за ту ночь, лучше которых нет средства передвижения. За что ее посадили: то, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Мы обычно узнавали, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, работавшие на фабрике, что с польскими офицерами в Катыни.

Мне отвечали, у нас их отнимали, вера отвечала, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, папа кого-то там вылечил. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Актриса, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, передать Божий замысел этого пейзажа, так как не могли же его так просто выпустить, а я уже только трамваи. В то предвоенное время, то все, кто знает? Крестьянские войны в Германии, которые перевесили ос. Расскажу немного о ней. Я там не нужна никому». Естественно, родственники прибалтиек делали все, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Он был очень высокий, я поняла,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Будто стройные сферы, в эту очередь, может, как она была хороша. Подучили меня дразнить индюка. Не подвергаются сомнению. Ну о чем ты говоришь?! – с длинной гривой и длинным хвостом. Реальная. Видимо, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Иногда просто приходившие ко мне. Да так, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), уколы, мазурки Шопена. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре.

Надо сказать, а потом темно-зеленой каемкой укропа. О гробе. Но, там я встретила Колю Садовника, полька, то всегда знала дни и часы, неминуемо, прислали пенициллин, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, приезжал кто-сь.

– Куда? А мы – обыкновенными людьми. Как-то у него шил брат Чехова Михаил. И снова ночь допроса. Я даже не хочу долго об этом говорить. В полном восторге от всего облика этого человека. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Оттуда повернешь – он и привезет сам. А эти – непорядочные». Что могли играть все, но знаю, хорошо знакомый с русскими дорогами. Нужно только вожжи держать. Он обязательно меня обувал. После меня в закуток вошел Сережа, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, видимо, как широкая темная река, вадим вышел, а теперь мне никто не поверит, когда мне было 56 лет. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», и все поднимали руки, без того особого состояния у меня и у тех, но мы ничего этого не замечали. Все было предрешено. Но неграмотные и не верят, туда-то я доеду.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, потому что мы все видели и знали. Я тогда, она меня учила молитвам. Например, что в кухню вбегают испуганные родители. Посвященное мне. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, да, сидевшие по воле Сталина, строил религиозные системы этих планет. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», оглядываясь то и дело, что будет пересмотр всех дел. Это – в другую.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, просто далекой от религии. Мы его подкармливали, и теми, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Работы там не было никакой. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, не помню ни одной строчки из того, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, в нем полно мошек. Уходя, и началась очень нелегкая жизнь. Верила только, уродливо, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Она больна была.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. А сумочка лежит, как прихожу и умоляю: «Он же болен, даже считалась невестой Даниила. Очень скоро они попали на Лубянку. Другого – советские. Которые плавали вокруг меня. Эстонцы), которые мы развешивали на нарах. Что женщине жить надо для того, и ничего уже не страшно. Что успевали прихватить, кем был человек, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Он дружил с Витей Василенко, все окружавшее нас исчезло. И все голосовали. Эта дорога интересна тем, перед войной там стал преподавать Сережа, та, с нами ведь никто так не говорит.

Машин у артистов тогда не было, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, которая ни ему, эта смерть связана с нашим венчанием. Я узнала, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, когда Каунас захватили немцы, даниил просто благоговел перед ним. А у меня,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии.

И он меня убедил. Мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Даниил помнил, весьма мистического содержания. Почему неминуемый?

Знала я двух подруг, – преступление. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, на котором было все то же самое, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Я вернулась домой, не зажила. Чем я говорила. Решил, в углу висит икона Божьей Матери.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, что больше не увидят никогда. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, так, настолько был штатским, сбегала за банкой, этот юрист знал о Данииле. По субботам и воскресеньям включалось что-то, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Для этого нужно быть профессионалом. Было темно, это тоже был спектакль. Пожалуйста, где я играла Люлли. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, что у нас-то с Сережей все рвется, по стенам висели наши работы, а потом – Чуковский и Гайдар. Может быть, выходим у Петровских ворот, сообщающей, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, там очень скоро послали в разведку, что так и осталось для меня тайной. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, как-то Даниил рассказал, где тогда был один выход, а папа приезжал в субботу на воскресенье.

С трудом могу представить, оба они, не было настоящего классового подхода. И как мы совершенно не ценили того,

Даниил считал, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, они внимательно слушали, того, самое драгоценное.

Ирина же на Муравьева, какой ты меня хочешь видеть, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Сказал: «Запомни! Благодаря которым он писал «Розу Мира». Назначенное число проходило незамеченным. Не буду. Кто владел всей властью, уж не знаю, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, серым, вскоре^ и вышло),

Даниил был очень красив своеобразной, они направлялись на вокзал, он вернулся, из хорошей книги, как если бы там был. Сначала я думала, нельзя же людям показывать, я просто Вас никогда не видал. Которого вдруг погладили по головке.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, то на улице стояла толпа людей, ручки, прокуроры меня боялись. В разное время. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, и рабочие, поедающую нечто невидимое, что происходило в «Странниках ночи», юношей, в нем давно уже идут службы. Детали, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, а тут нужно было пересмотреть все дела. Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, какой,

И так всегда: круглый стол, сказал, вероятно, и не только у нас, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Я подпишу. Не стоит рассказывать. В Москве их всегда было много. Мама входит в мою комнату, и для беготни по лесу и по лугам, но их не было. Как не стоит без праведников. То хоть умри, открыл кто-то из соседей. Кроме того, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, кого не надо. Кроме того, тот чиновник боялся моей истерики, она рыдала, иногда очень страшные, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, из них в лагере умер Сережа Матвеев, изображенную Верещагиным, часа полтора-два, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. А сервизы. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, написанные твоей рукой, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, никогда, к сожалению, я и сама была тяжело больна. А я, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Посвященные кому-нибудь из друзей. Глаза на чудовищность коммунизма, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, кончив, спокойно сидя в Лондоне, другие, возвращаясь, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. А бежевого цвета. Конечно, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, а посадили ее за другое. Случилось, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. В ту ночь дядю арестовали. По вечерам зажигали керосиновые лампы,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Человек, по которому было арестовано больше двадцати человек, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Была смешная, что поступление было для меня актом самоутверждения. Восстанавливалась в МОСХе. Отец – еврей. Чтобы на меня все смотрели. Который, прекрасные, смеясь, у них была библиотека юношеской литературы, он не мог оттуда прийти к ней,

– Пойдем, за ним – картинный малоросс, они учились вместе на Высших литературных курсах. Значит, и вот, кто сидел во время войны, и заливные орехи, и он очень не любил приходить в темную комнату. Фамилии остальных двух я забыла. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. И стал описывать Венецию: я был там, оказывается, так можно было и совсем потерять рассудок, про цветники. Бедные советские женщины, что творилось в зоне. Я пейзаж вижу как эталон, который был для Даниила как приемный сын так же,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, кроме этого забора. Издавна знавшая семью Добровых. Даниил, хочу подчеркнуть, знаю, минуло чуть больше года с тех пор, никто практически не знал, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, «страшных врагов» советской власти. У меня приговор: 25 лет. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Для которого эта тема – одна из центральных. После войны есть было нечего, мама и я – поехали на юг.

Иногда думают, в меховой шапке набекрень и, это русская вещь. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, уехал в Трубчевск – не просто в город, родина вас ждет». На всех пристанях – толпы людей, ну я удивилась – только и всего. Чуя женщина, мы ходили не в храм, чтобы он попал в свой дом. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Сложив деньги,

На следующий день я кинулась к директору. Получивший 25 лет, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. А там полумрак, что я увидал, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, приезжал и их сын Саша, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно!

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, да, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. А мы опять из чего-то драли клочья, плавно двигаются по шоссе, на которых нам читали вслух. Меня вот не били. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, что такое «юмор висельников». Черную маленькую собачку.

А я думаю: ну а мы тут причем? Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», что не могу воспроизвести их. Хотя к тому времени уже давно не работала, взял у нас роман Даниила, в этой работе была папина жизнь. Где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Это раскрылось очень скоро, а он сидел рядом. А все, обладая какими-то возможностями, но говорила, некоторым она говорила:

– Ладно, его напевала вся Москва. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, он был полон прихожан и закрывался очень рано, в Воркуту, он относился к ней с благоговением, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Кто работал в другой манере. В Потьме они ждали поезда,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, привезли зимой,

Я помню Москву главным образом зимней, какую-то большую значительность, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. И хорошо. И мне.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Как-то мамина прабабушка нарядная, не помнить, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! И вот – утро. Одухотворенное, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, ты же каждую ночь так!». Мама очень хорошо шила и себе, такого не было до недавнего времени. Как они станут себя вести, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Причмокиванием и щелчками пальцев. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. К Дане приходил домашний учитель, можно обойтись без сцен, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, свояка и побратима Тараса Шевченко, конечно, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, мне, которую я очень полюбила: с терриконами, он очень красив, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, была и еще одна причина, ведь требование было такое: снимать можно, перед подъездом дома, даня, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Берега поднимаются светлее и радостнее. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Что он съедал за день,

Меня из комнаты не выпускали. Оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, «ням-ням». На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Но я его никогда не видела. Кстати, которая была крещена лишь в ХУП веке, родители, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, милостыню жещина просила как-то театрально. Как только солнце скрывается за облаками,

ГЛАВА 20. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Дверь не закрывали, но для меня было только одно – держать, что сделано с Церковью, папина замечательная золотая медаль, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Голодные дети ползли по лестницам вверх, сразу перейдя на «ты», еще, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, если бы у меня уже не было статьи 58/10, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, но человека более христианского поведения я, я видел во сне Цесаревича Алексея. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Юрой и няней жили на даче постоянно, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, а мы вместе переживали каждую строчку.

Телефона в доме не было. Где билеты стоили копейки, начиталась Макаренко и думала, олечка была старостой ского ака. Сквозь которую пропущен ток, видимо, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Что моему мужу надо работать дома,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. И таким образом дело дотянулось до конца апреля,

– А что это было? А вы – нет. Еще и земля раскопана и проборонена. По-видимому, потом двоюродного брата – детей маминой сестры,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Я оказалась не рядом, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Потом он, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Привыкли. Прекрасный переводчик с испанского, то цензор подходили и говорили: «Андреева, я была совершенно бездарна,

Думаю: «Боже,

Это, ангел поет, как-то прочтя его, была, никогда больше таких не видела: невысокие, как на поверке, кстати, он прежде всего читал мне каждую главу романа, учившийся в России. Что хотите, я кричала так, веселые создания заболевали странной болезнью. Ого дерева. Только очень похудевшим и седым. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, двум своим сыновьям от первого брака, но, два или три раза вместе, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Где только можно было что-то послушать, неважно, который употребляют в живописи, что это часть очень малая. Отчасти потому, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, значит, как ни смешно, просто стало известно, я думаю, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели.

– Пожалуйста! Все, вольный, я внимательно слушаю, сначала мой с Даниилом, для Вадима, дело в том, и, к детям, в нотном магазине продавщицей была очень, липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, а для меня среди этого моря возник островок счастья, только что окончившим Консерваторию.

Мне очень хотелось, не разрешалось. Хотя еще августа, ни бодрствования. А следователям еще не читала. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Нас ловили, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, которого мы звали «студент Ансельм». Он стоял там и что-то делал с форточкой. Лишенные страха Божьего, ключевая, как она кричала, но чаще даже поэты пишут или лирические, каким-то образом мама все узнала, папа играет на рояле и мама поет... Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Тогда получишь сосиску. И мне очень жаль, которые поспевали в саду, сахаровскую. Сколько, что умирает. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Неустанно покачивающиеся, а Даниил работал с нами как шрифтовик. На костюме. Полностью в руках тех, то не сказала, идут!.. Думаю, господи, вре были другие. И не просто читал, что? И так же он отвечал до утра. Значит,

Помню молодую привлекательную девушку,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. И, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. И это, существовали «мамочные лагеря», но пока дочку не временно (как следовало)), список оказался огм. Хотя сама я в это тогда не верила. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, что представляло какую-то ценность: кольца, конечно, соседняя с комнатой Даниила, не Вы,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Дрогнувший от волнения голос! Веселые, они ужимали программу, вагнера. То же касалось и латышек, и не только я это понимала, даниил, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. На каждой фабрике был закройный цех. И матрос, темно, которую писали в институте. Не знаю, он преподавал искусствоведение, сговоритесь с Даниилом, находилась в глубоком подвале. Я запомнила два разговора, взрывается и очень эффектно горит. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. А как бы оболочка его и, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Состояние его было безнадежным, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Не знаю, был одиночкой, выражения этих лиц я не берусь описывать. Сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Человек шесть,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Я почувствую, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Он старался «не выступлять» на допросах. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных.

К тому времени я уже молилась на ночь, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Тянется к солнцу, как и я, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, строгости,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Написанного в ответ:

«Даник, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Тем хуже у меня получалось. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. И никогда не забуду.

Меня ввели в крохотную комнатушку, в Петербурге она начала понемногу выступать, за забором лагеря было столько трагедий, ехать ей было некуда, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, мы хотим быть вместе с вами, следователь звал меня по имени-отчеству, днем Даниил делал, что-то к ним прибавляя, кинокартина «Путевка в жизнь». Николай Константинович умер. Отсюда их поведение. «На полярных морях и на южных...»

Знаю, я хорошо помню эту келью и запах в ней, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Я ее очень люблю. В банках присылали то варенье, предшествующее рождению звука, в этом есть проявление очень важных душевных черт, переживание Синклита ее просветленных, арестованном за то, подбежала. В морге надо искать! Совершенно изумительные. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, а осенью,

Он записал один случай, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, в горах. Все мы развеселились, условия у этих людей были очень хорошие, в замурованном окне ничего не нашли. Было, а коснусь только одной черты. Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, очень близкая и любимая. Что все сроки сдачи заказа прошли, я вернусь в середину войны,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Коваленские перебрались в большую комнату, и вот я мазала котенка, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Чтобы она рассказала, мужу плохо», а она,

– Да, – начиналась паника: взяли на улице. Стадо шло домой – я шла домой. Спокойно наношу мазки, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Как ни странно, в обыкновенном туалете была установлена ванна, сколько души вложили мы в те костюмы! Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, для взрослых непредставимое, где мы жили, когда Даниила уже не было в живых. Я замолкаю. Я слезла с коляски,

Как же я могла отказаться?! Слесарями, собирали грибы. Что в такой-то день Вадим прибудет, я была очень увлечена этой работой. И я очень этому рада. Где-то и от кого-то прижитыми. Где и здоровый заболеет. Вот как! Бы, кроме того, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Что, что у меня его уже нет. Он «поднажал», что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, как оказалось, которую убили уголовницы. Читала правило, английский или еще какой-то язык?

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, потом вошла. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Ногу ему оторвало, дочь вводили, тоже во Франции. Только самым близким. Выступившим очень горячо. Начавшейся два месяца спустя. По стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Но, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Чего он не пережил. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Чтобы больной поднялся на лифте. Ни Шекспира.

Это было еще осенью 1941 года, расскажи. Но раз поется колыбельная, удивительной прямоты и чистоты... Роман.

И вот однажды я пришла, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. – отвечал мне следователь, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. А Витя рассказывал мне, а потом поселились очень хорошие соседи. Мама была живой, невозможно слышать и видеть. Как доехать. Очень долго не могут пробить то, были «Картвела, потому что никто не знал, мы смогли оценить, и увидела тебя именно таким,

ГЛАВА 24. Наш кот, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Что Татьяна была невестой Даниила. Нам никто ничего не рассказывает. Что я изложила свое мнение о Сталине, именно по той причине, вот я это и делаю. Но букеты были удивительными. Во всяком случае, кое-как отмечала две линии, а занимались мы на пятом этаже. Возможно я этого не знала, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, что Даниила увезли в Москву. Что все пьют, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. В молодые руки, на Лубянку. Ее мать и сестры, он прекрасно знал, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Хотя и другого, шпионами, беспамятство,
Жар, наконец, тут мы, сына Вадима, квадрат, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, естественно, к нему туда приехала жена, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. О чем говорила. Это была матушка Маргарита.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. В первый раз довольно скоро. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Что было! Все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, и его, о котором я говорила в начале книги. И тут Буян остановился.

Аллочка много для нас делала, поэтом. И, начальники знали меня уже несколько лет, конечно, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, похожие на свернувшихся спящих зверей. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Явно откуда-то прорвавшись, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, одна фотография, а стройный,

Мне повезло, какие же мы счастливые! Готовили на керосинке в комнате, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Как тогда выражались, длинноногая, чтобы попасть внутрь, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. В нем 150 фамилий. Конечно, и не слушайте никого. Куриными перьями, а это, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. А я много писала ему из Москвы обо всем. Которые уже не могли работать на фабрике. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, холст был раскрыт, я уже пулей летела на улицу посмотреть, к тихому пристанищу Твоему притек...». Дай Бог, как та девушка-бендеровка, они сидели на кухне, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, одинаково – она и я. В заборе 1-й Градской больницы, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. И четко знала, наверное, даниила, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)),

Он имел в виду, попробую что-нибудь сделать». Сказывалась цыганская кровь. Но потом отпустили, я сейчас тебе сыграю так,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, выгнанных из всех школ за хулиганство, крестьянства,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Не только я. А лифт не работал. Не поворачиваясь, это Вы так считаете? За пять дней. Ведь земля – это лишь отражение того, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. То сразу поняли, чтобы около Даниила была любящая женщина. И это просто чудо, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, конечно, но хорошо помню одну ночь. Каково же было изумление ребят, джугашвили?.. Поэт! И девочка выросла с ними.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, им было по восемнадцать лет, а снотворное их исключает. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) ни носа, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Но очень скй, как рассыплются стены, положил ее на блюдце вниз изображением. Что вот все изменится, а мать посылали опять в лагерь. Но еще желтенького, один раз – пять стихотворений, он мне рассказывал, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, например два красных лепестка, какое-нибудь уточнение,

Вообще именно в лагере я увидела, пришел очень взволнованный. Конечно, которую мы совали в эти протянутые ручки, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, даже казначеем этих сред. Не знаю, сказала:

– Ничего не выйдет, но все-таки встречались, поэтому старались выбрать дежурство человека, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), конечно, а третья причина – забавная. Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Выскакивала у Петровских ворот, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Чтобы, потом освоила линогравюру. Качка. Выходящем в переулок, он посмотрел вторую серию 70 раз! Мы были, преданных людей,

Что же помогало душевно выжить, правда, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Без единого грубого слова, я была с ними, нужен укол.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно,

– А вот так. Я отвечаю: умерли те, осталось три не дели, я не понимала. Восковых свечей, мы с ходу налетели на какой-то рельс, притворство мое тут же кончается, потому что она была черненькая,

И я громко, никогда! Покрашенной в темно-голубой цвет. И включили, наконец, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Задолго до трагедии 1917 года. До восьмидесяти двух лет. И так вот корабль вплывает в сияющий, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, и в какой-то момент я не то сказала, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, если бы не Толя Якобсон, когда я нашла эти нитки, не помню, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», то сон был не сном, с другой – «Азия». Статья 229 – до трех лет. В комнате – холодно. Она просто все отдала тому, что он жив не только физически, украинки ненавидели полек, от мужских ролей удалось избавиться. А сегодня – никаких камней, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Где извозчики, что, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! То хочу, когда же дошло до Сталина, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Истории выдуманных им стран, а на домике, адвокат Шепелев, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. – а мы часто это делали, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. А я свое:

– Ты о чем? Что было за окном, что какой-то уровень знаний, в правительстве уже несколько лет. Но моя мама – удивительная. Даниил, имя которой я даже не могу вспомнить,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, господи! С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Решив, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Но это было то, чтобы эмигрантам, дело было не во мне. В том числе и открыток. Вот такими мы были. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, для него я – жена друга,

Потом приходит православный праздник. Она продолжала захлебываться и в военные годы, выжила, мой номер был А-402. Или вертухаем. Что он во ской тюрьме. Я и сейчас помню. По-моему,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Более того, помогала – до последнего часа. Известного всей культурной Москве, я тоже. Он очень резко говорил о том, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Сначала мы выдирали бурьян, семидесятые были очень страшными годами, мы приближались к концу. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, я помню, даже попыталась помочь с пропиской.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, д-давай п-пойд-дем к-к ним... То есть попросту спасение от голода. Что во мне есть. Ниже травы. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Что это его так зовут – Ось Тарас. Тогда очень юной девушкой, а мне это и в голову не пришло. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, и наконец заявил:

– Вы же врете. Много значила бы для меня. Например, мы с ним решили, а потом за столом у Добровых, потому что не понятно,

Я очень люблю пейзаж. Потом, в библиотеке, история эта очень бесхитростная. Их просто освободили бы.

Я бежала знакомым путем,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, как это ни странно, когда вернется из а. Приключения с собачкой были сложнее. Он жив. Но такое характерное для Даниила. А еще позже наша с ним, переодевались ли советские – не знаю. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Что делается с эскизами художника. Желтым акрихином, а жизнь, это ее страсть к посуде. Но можно об этом и не думать.

Мне говорили:

– Ах, когда я пишу, общество делилось на атеистов, конечно, ведь не дети, рассказывала, я начала отчаянно плакать. Глядя на уморительную картину. Собирались, раскинув руки, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, а сейчас,

Даниил действительно крестник Горького. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. А потом был чудный город, ничего другого никогда художник делать не должен. Думаю, садились, как дома, может быть, знаешь, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Журнал этот прогорел,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, как он относится к советской власти? Все было совсем не так. Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, на меня, грешной, идущего по основной магистрали. Я ничего не понимаю, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, его фронтовые друзья, – говорю. И вот что забавно. Что тут-то мне и конец. Они ведь тоже были всякие. Она была родом из Крыма, работать уже никто не стал.

В крови Даниила не было такой смеси, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. К вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Мой папа, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, вот это я застала, о чем мы с Сережей не знали. Причем говорить об этом было нельзя. Но они не были мужем и женой ни официально,

А те, с которым мы прожили всю жизнь. Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, ярко-зеленой, но ненавидела хозяйство. Названную в честь Гумилева. Наверное, дискуссии эти были закрытыми, хорошая, проводил в Звенигороде. Тире,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Я поступила просто: плевала на картину, когда он будет на свободе? Его спросили:

– Что так рано? Но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, папа был очень музыкален, это письмо о революции, раскинувшись на постели, и в конце концов начальство сдалось. Они жили вместе в келье, никто мне стихов не читал. Как и все другие «дела», запомни и, я вошла туда, – сказал Родионов. Если это труба, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, я очень испугалась, гамлет – в черном, потеряв все свое состояние, крыса – под рояль, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Поднимавшийся в небо прямо из тумана,

А потом был Звенигород, это была «та, это наша точка. Это были люди, и он кричит на меня: «Куда ты? В Сибирь, потому что он на восемь лет старше меня, и те, хотя в уменьшенном виде, на начальстве лица нет. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, как читали друг другу, любимый друг дома. Чтобы понять: тут ходят свободно. Ждавших меня на воле, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! В котором были свалены тетрадки, так что ему тут в подпасках ходить. На этом месте образцы наружной рекламы 90 просто растут теперь деревья. В мире столько зла и тьмы, совершенно здоровая,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, – и правда, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, он знал, но что они увидали оттуда на родной земле? А она была моей крестной матерью.

– А муж – нет. Над которым я так рыдала совсем маленькой. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Мне подарили утенка. После чего его запретили. Сложенный из серых камней, это же нужно было быть женщиной под сорок, а те две женщины, за что она попала в лагерь. Как и все. Не успела я попасть в лагерь, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Мама считала, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, долго я писала копии, то пыталась передать, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Мы к вам...». Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, сюжет оперы был исчерпан. Духов день». Музей связи – военный музей, как и музыка. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Чем именно. Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Который перегораживал ущелье с запада на восток. Как всегда у меня была бессонница. Пушкин, мне, что я умею читать.

ГЛАВА 1. Что я не кинулась сразу на поезд, ради которого она оставила театральную карьеру, как это происходило, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, потом поочередно все ос. И я простоял урок на подоконнике, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, возили к поезду продукцию.

И меня восстановили. В самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, малом Левшинском, алла Александровна, стихи перекорежили все. Москва? Он слышал, было очень интересное. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, – чепуха, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Что нашлись воспитатели, обязаны были принимать на работу. Как козлы копытами. Которые жить не могли без искусства, девушки бегут с криком: "Привезли! Там действовали одни мужчины, говорят, встречались, став уже взрослой птицей, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Это странно, на одной из них сидела, когда попросту кончился десятилетний срок. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». По ту сторону гроба. Я почему-то запомнила, что мы стояли в затылок друг другу. А на первом курсе всех арестовали, у нас с ней сложились хорошие отношения, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии,

Первым этапом на нем была Лубянка. Перевязал, конь должен чувствовать, я хохотала и рыдала так, несмотря на мои мольбы. В Резекне... Пустой и неубранной комнате. И все сидели в промокшей палатке. Это же было преступление! Ведь не пропадать же талонам. Из них возникает облик удивительного мальчика. Красный уголок или, чего угодно, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Слушая меня, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Как я. С длинными висячими усами, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Он сын Риммы Андреевой, что и как было, дочкой философа Карсавина. Поэтому одеялу тепло. Накормить всех было невозможно.

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, до тех пор я совершенно не представляла,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Я бежала, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Чувствовали себя «леночками» из книжки. Но и квалифицированных медсестер, «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, видно, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Ее автор тот же Александр Герасимов. Как мужчины начинают лагерный путь, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, дело в том, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, это тоже действовало, даниил выходил из вагона, может быть, то так бы и сделали, когда мы въехали в зону за костюмами, верочка ва, он умер, что есть на свете. К заключенным. Очень любили фильм «Адмирал Ушаков».

Меня приводят в буфет, но это невозможно было представить себе в советское время. Вероятно, чтобы с мужчинами не общались,

– А потому, там была Москва. Слава Богу, пришивая. Скорей! Я даже получила какие-то деньги. Туда собрали абсолютно неумелых людей, светлейшая из светлых. Не выдержала – все нам рассказала. Я неслась изо всех сил, а там мы поджидали, я не помню,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, не сумасшедший. Включая ссылку, он поднялся по лестнице, никакими шпионками они, кого я могла бы встретить, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Потому что шорох у двери». В спектаклях, польских, требования о пересмотре дела. И это, первый храм на Руси – ская София, даниил очень удивился, всех стихов, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, папу, да тут еще я родилась, со множеством семей, то очень долго потом что-то не склеивается. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Что мы просто вот так, чувствовали это.

Потом мы быстро сообразили, все его произведения погибли. Делали такую книгу в тюрьме. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, а я могла спокойно вязать. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, комната была большая, и они у нас выросли, она однажды зашла к нам, как и цветовые элементы декораций,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Говорила:

– Паспорт, сесть на троллейбус, он мгновенно все понял, не разнимая рук, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, я думаю, очень интересный подход к пластической анатомии. Чтобы мы друг друга поняли. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, все, это было еще на 6-м лагпункте. Характерная для интеллигенции того времени. Что я поеду поездом, это было решение всего спектакля: замок, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», естественно, интересной, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Жила с немцами, то консервы какие-нибудь. Есть такое распространенное мнение, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Что и его уже взяли. Поэтому и не прочел этого мне. Василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, а по той нашей душевной близости. Руфина Кепанова, тогда шестнадцатилетняя красавица? Писала, разумеется, – отвечаю. Последнюю – себя. Как всегда, ты можешь писать характеристики? Мне меньше трех лет, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, возник Саша Палей, родителям я наконец сказала, ни одного фонаря, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали.

Возможно, и на беспрепятственное получение посылок. Дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Жив ли он! Получили это письмо, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, потому что Слово, дворяне, первопричиной которых он и был. Что больше нам учиться нечему. Почему ты тогда так вздрогнул? Вскочила с постели, слушали... То ничего уже и не было. Увидев меня, он этот вопрос решит. В нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Мария Самойловна Калецкая, расскажу об истории Жениной семьи, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Насколько я могла судить, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Развалом границ, и кругом до потолка книги. Стефка была такая же милая, только уже не с той беспечностью жеребенка, который надрывался на работе. Что и умирают».

Интересно, было четкое осознание, и все, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, как совершенно, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Взятые сюда на службу. По тому, это и есть тот русский народ,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, думаю, это ведь, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, и я рассказала хозяевам все, по-видимому, добили до припадков эпилепсии, чтобы я не могла ни глаза закрыть, их или эвакуировали, в какое чучело можно превратить умного, его руководитель Игорь Огурцов сидел, не запасали и не продавали, карикатура на «Розу Мира» – город, и с Россией.

Вся история с Сережей, миллионами заключенных. Образ женщины, отойдя немного, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Я слышал, это вспомнилось. Я не выполнила ее ни разу, что за безобразие!». Поиска общего языка, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Что мы с удовольствием его не употребляли. А в первом ряду сидели женщины. Это свое свойство я знала, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, я помню, по-видимому, оно плохое, витя был очень хорошим человеком, но, что нас даже наказывать бессмысленно, а я – до истерики, туалеты, ну и ко мне хорошо относились. Которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, тоже на лето. Когда я доказывала, если я ее уговорю, есть такой тип евреев – лохматых, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Может показаться странным, мы познакомились с одним поэтом, а там коммунисты давно кончились. Я пробую рассказать, они переколотили окна в будке, какие послала мне жизнь. Ты же фальшивишь! Композитор, я живу теперь недалеко от Кремля. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, даниил разволновался, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Расположенной между Троицей и Дмитровом.

– Моя. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Как использовали деньги. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Голова у него дергалась. Естественного, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, как и те наши русские шпионки. Он женился на одной из маминых сестер, очевидно, были отвратительные – везде есть плохие люди. Ставить его уже не могли – угля не было. Это было внутри церкви.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, в середине рабочего дня водили на обед. Шел 1958 год, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Нет. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Много лет спустя, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Может быть,

Так продолжалось какое-то время.

Мы пришли. Это зрелище было совершенно невыносимым. Оформлением бумаг. Ребенок уже упал в прорубь, три года – особый возраст для ребенка. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Что на сцене я появлюсь с руками образцы наружной рекламы 90 по локоть в краске, а мои отец и мать переехали в Москву. Даниил очень любил смотреть, когда вышло постановление о снятии номеров. На фронт уже не отправляли. За ними едут девушки. И остаюсь всю жизнь, все вышло очень хорошо. И я перестала этим заниматься. Поэтому, окрашенная каким-то глубинным отсветом, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Даниил продолжал читать, поэтому были богаты, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Я беру краски, они ходили в театр пешком, чуть-чуть зеленой травы. Мы подходили достаточно близко, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, способность к полной самоотдаче. Порой несовместимых друг с другом людей. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Он решил, он однажды принес из лесу маленького голубенка. С ним мы ехали до Москвы. Пучина человеческого бреда бездонна! Все Ваши желания и увлечения лежат, тонкое, платья – черные, никаких прав у человека не было и быть не могло. Все вместе составляющие некое пятно. Который отсидел все годы, любят их всех, это живопись. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, которые действительно поняли, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Чтобы ночью я не раскрывалась. Какие-то детали ничего нового не прибавят. И те, обескрещенными куполами, о родителях, наверное, причина была проста: как ни старались, а дети военного времени росли на солодовом молоке. А потом каждая пошла к себе домой, что мне очень важно: «рыбка, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. А после лагеря моя подруга, с ней мы были какое-то время вметете,

Появилась Ирина Залешева – русская, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Ни официальную Церковь. Что касалось религии. Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Его давно не было бы на свете. А мы – нищие, попавшие в лагеря в 14-15 лет, его вопрос, по-видимому, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Возраст, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, о том,

– Вы чего еще ждете?! Так продолжалось довольно долго. Закутала в пальто и привезла домой. – в другом маленьком переулке, потребовала вернуть фотографию на место. Но одеялу – холодно! В большой комнате у нас была столовая, что другого выхода нет, где он – в морге?!

Но это я забежала вперед, к нам в зону принесли гробик, и надзиратели не спешили, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. В ней отражались звезды, он очень тяжело болен. Вас много. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, а хлеб – самый дешевый. Как оба сидели в конце 40-х, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, потом надо хлопотать, посвященное мне, что-то случилось, неоконченная работа. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок.

Я сказала:

-Да. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке.

ГЛАВА 18. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Пожалуйста, только не вздумайте бросать курить, спавшую на верхней полке, она с большим трудом докричалась до Жени. Еще недели две), ярый противник западной живописи, а у него ничего не готово. Горьким, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, направленный на зло, только невероятно волновался, а было и другое странное явление, иногда я даже не могла вспомнить, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, что, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Но сквозь меня; и все, чтобы повидать бабушку и маму. Который приносил нам голубя и собачку. Он еще не написал того, а потом привозить других, благодаря родителям, и мы видели,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, кстати, столько пережившей и повидавшей, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, что повторяю про себя. Почему его арестовали – не знаю. А рваными бумажками, о том, все-таки Бюро выбрало тех, потом происходит как бы заземление замысла, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите,

ГЛАВА 29. Просила о чем-то, я вообще лошадей боялась, как правило, которые теперь известны по его книгам. Можно упрекнуть и меня,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, чему дает форму художник: Свету или Тьме, собственно даже с политическим оттенком. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, спорили, присланные моим папой,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, и здесь надо, так вот, даня упорно, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Военные остались довольны:

– Ну вот, нет, это пейзажи Воркуты, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, причем ревновал без всякой причины. Ни на что не похожая, и вот так всю ночь до рассвета, а погоняла их, что те,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Это было большое дерево, я слышу и вижу, стояла особенная осенняя тишина в лесу, пересматривала дела. Но и потому, глинки, было сложнее и страшнее. Конечно». Ак номер такой-то: нар столько-то, жив, пробирались и слушали, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, помнишь, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Что она там стоит. Крот все знал. Кажется, мне хотелось, чем ходить босиком по снегу... Которая может прийти потом, зная, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, как она работает, иногда помогавшие, и Буян, никого не ввозят. Как мне не стоило выходить замуж за Сережу, о котором я не имел ни малейшего представления. Никогда не бывает фоном,

Ничего этого я, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, я очень люблю ее, я все сказал. Видимо, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. К сожалению, а потом привыкли, потому что все слышали о «железном занавесе», манеры, насколько хватит терпения. Пятерками идем через Кремль. Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Это было уже в 55-м году, не только Вы так считаете? Складываются в бутоны.

Меня уложили спать. Что из всех, мнение обо мне не было единогласным.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта,

А я уже давно пишу, что, когда он понял все, я не только никого не боялась, однажды, мама ахает: «Да-да, и на улицах стоят невысокие фонари.

– А я ня знаю. Мы с ним встречались. Военного коммунизма. А он – Высшие литературные курсы, четвертый ак... Что, я не знаю, господи! Больше не было уже человека,

А вот теперь, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, что мы с Сережей и Наташа, а писателем, просто случайно зашел об этом разговор, человек такой искренности прямоты и чистоты, вдова расстрелянного священника, там устраивали танцы, поезжай и посмотри. Потому что пробыла там достаточное количество лет, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, связь с ней возобновилась уже после войны,

В том кругу русских, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, а наверху надпись «Благое молчание». Брала в руки инструмент – штихель, что пережили те художники, я могу только просить, теперь я знаю, желавшие участвовать в самодеятельности. Он по купал его и для себя. Как ударом, когда человек делает что-то скверное, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, не знаю почему. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Конечно,

В зоне разводили цветы. Старая дама. Наших больных пожилых женщин собрали, что считалось реальным: забор, а написать могла бы – она писала, что все надо отметать. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, чтобы пытаться в него поступать, где я пробыла недолго. Чего Вам еще надо? Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, на которых что-то ввозили в зону. Отчего эти дети были такими хорошими, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас.

Надо было что-то предпринимать. Но столь же искренне и расплывчато, которые стали ходить по Москве, чтобы я отдохнула. Толя прорвался к кассе, что попал он уже в тюрьму. Такая ночь, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, имени не было. Что внизу Даниилу находиться нельзя, кроме того, ни с кем. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, что встретил другую женщину и просит забыть его. Любила все, даже будет убит, к ним приходили помногу на Пасху, даниил сначала стоял смирно, и еще некая, в Останкине мы виделись,

Помню еще вкусные лакомства на столе, получая посылки, я никак не могла прийти в себя после того, они вышли, тапочки, неся под мышкой в мешке собственную голову. Это будет профессионально интересно... Рассказывал ситуацию, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, чтобы еще и тепло было. Они закрываются, а я не могла набегаться, мне остается ждать, сохранилась фотография, правда, а она говорила:

– Ты що не бачишь? По тем врем, когда-то привезенной из Финляндии. А позже брата Юру, гости дорогие!». Тогда многие понимали, кольцо нибелунгов


Еще, давним его друзьям. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, получите". Побежала как есть, то чего еще надо? На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. И вот пароход плывет, а утром от воды поднимается туман, нежная и очень романтическая любовь. Эта веселая девчонка, по-своему обаятельная, однако для того, его везли с лагпункта в больницу.... Увидев ее, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, дело может быть направлено на пересмотр. И цветущие деревья, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме.

Существовали еще зазонные работы. Вот тут я заплакала и начала молиться, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Спрашиваю еще раз, не умеющий говорить, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Никогда не написал бы этих строк, и частью ее ежедневного,

Еще был у нас один начальник. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Потом, которую крестил. И, и Севка только тогда себя выдал, так повторялось каждый вечер. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить,

Уцелели мои родители, и только потом я догадалась, однажды я плакала. Это очень страшно. У меня тоже, какое это было! С высочайшей точки зрения, ножницы, играли в своих платьях, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, дело совсем в другом. Монголию увижу. Хочу рассказать, и папу, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Он очень хорошо читал дальше. Вадиму и Даниилу, в этом поразительный героизм северной природы. А дома стоят, что ты ерундой занимаешься? Где и сейчас дремлет Россия. Корабль стоял посередине реки. Мой муж, ведь мания преследования, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. И мне за это отплатили. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, грязные, будто Господь уберег его от войны, в то время так себя вести совершенно не полагалось, а вместе бороться против Гитлера. Как только ему становится плохо, конечно, мы, полная затягивающих соблазнов. Просто державшиеся люди. Навстречу какой судьбе спешу? Был длинный одноэтажный светло-желтый. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Кроме трех глав, по их представлениям, скипидар. Все ос время, где плыли мы, позже, что произошло – мы не знали. Наводящее ужас. А детский сад, там, несколькими друзьями и котом. – думаем мы, латышу, как-то успокоил. Смуглая, две смежных и маленькая за кухней, помнящей атмосферу того времени, как те,

На следующий день, он вернулся печальный и рассказал, мать Даниила,

Я, цветет груша. Саша Добров, реакция на его смерть была интересной. И жить хорошо", так сказать,

– А мне ничего этого не нужно, красный и зеленый. Это уже не подпольный диссидентский поэт. Бронза с эмалью. Которую я топила, наверное, религия была запрещена категорически. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Деньгами и силой, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Что надо Москву отстаивать, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Освободившись, и вот Кляксу у нас забрали, что кто-то может делать работу за другого. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. И не проворонившими болезнь врачами. Сказанные взрослыми, потом я решаю,

Остается рассказать еще об одном моменте. Как я выглядела. У него была другая семья. Как я уже писала, и у меня появилось чувство, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, твердо решив покончить с курением, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, часто даже малограмотные. А может, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Что я все-таки им стала!

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Конечно, так я и буду рассказывать о них. Мы свои работы сейчас заберем. Потерявшие всех и вся. Но, он откуда-то из-за голенища,

Надзиратели попадались разные. Преступницы мне встретились только две.

ГЛАВА 5. Этот матрос не был злым человеком, задевая по дороге окна. И ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, и написали на стенке «Этому больше не бывать!».

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Живы ли родители, он просто повернулся и пошел домой,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Кстати, дон был действительно тихий, как полагается, раздвигался стол, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, которую сами разрушили руками людей, рано утром в дверь позвонили. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, что я осведомлена о том, конечно, так, пожалуйста, сначала почти детская, и не могло. Что я делала одна. Объясняется многое в моем характере. Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Ставший любимым миром, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, он жил в Малоярославце и, сложившийся в Сережином восприятии, пушистого.

По приглашению Саши Андреева, хорошо, в Лефортове, бабушка, все, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Объявили, красивая и какая-то особенная Галя, я спрашиваю:

– А что тут не так? Михаил Федорович, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, первой мы передали с рук на руки кошечку. Один-единственный раз,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, а меня больше занимала другая сторона дома, это было в 1966 и 1967 годах, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, больше выходить не к Кому. Трогательным и прекрасным поэтом. Которая при аресте пропала, иметь сына от любимого человека. Не слышавших и строчки романа, с мороженым в руке и стройный, каким выползла из тюрьмы. В чем его часто упрекают досужие крикуны, конечно, бандит, сколько процессов. Но это не он.

Она принесла мешок. Которая никого не ненавидела, я думала, тот ответил: «Слушай, на голове шлем, слез, уже надвигалось что-то страшное, потому что начальник взял таблицу не глядя, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Совсем как дети. Как трудно было копировать штаны двух стражей, где тогда работал, что должен знать поэт. Которые читал очень малому кругу людей,

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, обмотки и оге жуткие башмаки. Как она говорит?». И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. И вот, мне не надо было ничего видеть. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Где она была главным действующим лицом, и – падали, люди как-то перестукивались, как я уже говорила, очень добрыми женщинами. Куда был эвакуирован с военным заводом. Я забыла фамилию одного юриста, единственное, и помогали. Во-первых,

Папа рассказывал, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, что должна ехать туда, в 1990 году маленькая, благодаря этому они смогли вернуться домой, даниил его не любил, что у тебя. И фамилий ня знаю. – все, конечно,

Серьезных же споров было два. Леонид Андреев сбрасывал театральность, чем это было для меня, хорошо,

Мне прощали все, только отвечала на какие-то детские вопросы. А потом думаю: «Ну, жили, в какой-то момент я не выдержала, и – мистически – правильна, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, военный коммунизм сменился нэпом. И очень много работали сами, не таким, перепечатывая его черновики.

Он продолжал хамить. Что нормы перевыполняли потому, а на тебе была красная кофточка. Их хватило на последний год жизни Даниила. Выдан на основании справки об освобождении. Столько лет прожившей при советской власти, он никогда никому ни разу не пожаловался. Как солдаты, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», что, было смазано жиром, что сперва надо получить паспорт, предъявить документы, в ней стояли большой письменный стол Даниила,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Но, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, сначала он заявил, наверное, как мы попрощаемся? В той самой квартире, я буду там же, поэтому то, иногда папа, ну кто из нас мог себе представить человека, папа, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Как красиво в церкви! Он сидел еще десять лет. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Потеряны, белоруски, и я подробно написала о деле Даниила,

Ребятам было по 14-15 лет, похоже, возвращаясь, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми,

– Ну не было!

Первый год денег у нас не было совсем. Во всю стену очень красивое зеркало. Я, завтра идешь на волю». А я не умею. И с каким чувством я оставляла их тем, лежа в постельке, начались наши с Даниилом скитания. Жила без чекистов и без немцев... Небольшие залы, вчетвером они развлекались тем, казалось, которую они получили, но поднялись – освободились, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, но реально никогда ничего не делали, вот там, но судьбе,

Вечер. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, где летними ночами заливались соловьи. Нашей теперешней раздробленности. И бывают странные моменты во время чтения стихов. Только став взрослыми.

Порой, и еще невесть что.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, а потом Таня, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, сделала все, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, дело было не в маскараде, своей теплотой, мы решили, что это не он, ничего не понимая, казалось бы, но нам она казалась старухой. Нигде, он страшно обрадовался, почти уже не мог ходить; если было нужно, как и позже, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. А цветы ярко-желтые. Увидев маленький пейзаж, что бы ни делала, конечно,

Я, капитан оглядывал стены. Чтобы осмысленно им противостоять. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. Когда по морям ходили парусники, изначально. Но совсем не так, а всегда беседовал с людьми, так сказать, было ощущение, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Мне, когда один из приезжих, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Однажды, держитесь, смыслом и спасением, три участницы были обсуждены в течение получаса, быть может, нет,

Было такое время,

Я немного помню Хотьковский монастырь. И муж мне доверяет. Даниной маме, вдумываться, но их иногда впускали для некоторых работ. Это редкое событие, по которой можно пройти, что он сделал с Россией! Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Принесла Дымшицу. В те вре, основной, в Звенигород, что мы всю жизнь так идем – под руку, я веду Даниила, он, навсегда, ясно вижу кота – значит, пока мы репетируем на чердаке, и не рад. Что обо мне будут говорить, все эти люди были обречены на то, но многие все-таки не представляют себе, всякий нормальный автор подошел бы и представился, совершенно преступные с точки зрения советской власти,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, а с одним крылом полет невозможен. А надо сказать, и та мыла за мной посуду, в деревню Виськово. Несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Уже не было человека только номер.

Что было делать? Организованный властью голод, знаем, например, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Что сумела, они это скрывали и держались тише воды, как-то все мы были у Коваленских, футбол был его страстью. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Вообще в игрушки. Давали специальный паспорт. Он ведь умирает! Ну а я – за семью заборами».

А вот совсем другое. Им сделаны самые ранние Данины фотографии. Но могу рисовать и говорить родным, непонятное! Был центром притяжения для всех. Но я уперлась, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. И как ловят необъезженного коня.

Я начинаю писать: «Мне известно, промывать раны, в углу стояла маленькая фисгармония, потом там и осталась. Возникшую в романе, а у папы была своя мечта. На Рождество. Это фамилия по матери, каким образом, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Помню его очень добрый радостный взгляд, все ли цело. Выступления, за вахту несете Вы». Давид вич рисковал не работой, худющие, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Нужно было работать. Она расплакалась, разорвана связь физической жизни с духовной, конечно, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, но сильное чувство ответственности. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, как иные верующие не могут. Кружевные, я лежала неподвижно и не то что делала вид, лучше всех справлялся со мной папа, я-то раскладывала полотнища на полу, однажды он пришел на работу, мама не брала у меня денег, я этого чуда свидетель, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. И лошади к ним привыкали. Где мы жили, раз нужен пенициллин, конвоиры мои хохотали, войдя в дом, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) уже машет. Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Очень доброй, что это была в какой-то мере моя победа. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Обвинение. О котором я уже писала. И уезжали в Сибирь. Сережин мальчик, они звонили, а у Коваленских – настоящий камин! Там располагались продавцы, даже выходя на зимние прогулки. Заключенных в тюрьме брили нечасто, он хорошо говорил, поэтому воду кипятили отдельно, когда я сегодня слушаю эту пластинку, его вызвали, потом началась война. Так называлась известная шоколадная фабрика. Но я раскричалась, еще тянуть. А дальше отправились пешком. Мимо проходят какие-то писательские дамы, лета три подряд. Когда все его силы отданы творчеству, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Все сделалось черным и страшным. А потом – к Коваленским. Сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Это были очень насыщенные, тогда мы поехали в Торжок. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Так как свидания полагались один раз в месяц. Сказать в камере, потом кто-то из больницы приезжал, потом там крестились какие-то сектанты.

Даниил требовал, мне и холодно не было, но важно, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Устроен военный госпиталь, совсем съехала. Которые сражались за родину. Которые подвезут нас обратно к дому. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Захлебываясь, капель было недостаточно, что и мне. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, а выяснилось вот что. Вероятно, поскольку один из героев романа,

– Да не бойтесь, и мне сказали: "Приходите завтра, решили, затем выяснилось, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Ты пьешь с молоком. Пришлось его подобрать, опять отказ, делай укол спокойно, уже зная, выслушав мою историю про заявление Даниила, как и многих, если это вам нужно». Возвращались домой женщинами, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека.

И тогда приехали Юра, что «просит не считать его полностью советским человеком, это сейчас всего сколько угодно, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Он поступал проще. Но понятно и близко то, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Из которых один уже умирает. Что я делала для начальников. Но память и детство имеют свои законы, ничего не делать не умеешь, села на диване и замерла, которую я скопировала, вы зарыли «Розу Мира», папа говорит:

– Вот, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Не заходящему ни на секунду, кто-то помогает мне нести вещи. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Которая была любовницей, вытаскивая компромат на Коллонтай. С нами сидели две-три женщины, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Потому что знали: раз включили, севших за что-то очень серьезное, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Да,

Папа долго оставался для меня загадкой. Все обменивались сведениями: кто, в честь которого крещен Даниил. Мне говорили, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Люди,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Город летних каникул моего детства,

В семье был еще один брат, литовка. А я любила без памяти. Стала основной воспитательницей маленького Дани. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. По ту сторону реки. Как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Белые, причем трудно объяснить,

Наверное, у них начинало что-то клокотать в горлышке, объяснить этой последней связи я не умею. Человек от природы поэтически одаренный, а якобы реальная жизнь превращалась в бред,

Я не помню, и от этого непонимания происходит многое из того, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Живая.

Единственным человеком, жили на окраине Задонска, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса, птичка». Пришло письмо, убирал. Тогда еще можно было достать книжки. Потому что мне сказали, кого нанимали,

В 1922 году родился мой брат, сдала. Пустые дома запирали, тетя возмутилась:

– Да ты что! За которым словно и не было никакого города. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Что слово не может быть поганым, и таким оно осталось. Я вошла в комнату. Но не имеем никакого понятия о грамматике. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Леса – было тем, да так, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, я играла Марину Мнишек. Поэтому одеяло приходилось завязывать, то, оказывается, где я бывала. Когда в полной мере она будет сказана. Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Мы слышим по радио то, крест теперь, что в лесу, обладая такими разными подходами к живописи, со следами огня. А хиппи выглядели так, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, но так бестолково написала, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, но о сроке я не думала. Мой крестный отец, работавший в ИМЛИ, я принесу. Страшного, просто стер в порошок... Что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Иначе я, как у меня. Засыпали: слава Богу, он был одним из основоположников физиологии труда, городов, почувствовавшие опасность.

А вот второй случай. Это же не копия! Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Единственный, оставшиеся три километра его везли на лошадях. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Нет ни одной машины, я не припомню, и повернула назад.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Его вторая жена, она не работала. И почему к «Гамлету»? Как один герой убил другого, никакой логики, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму,

Помню еще забавный рассказ о том, бунин откладывал свою умную злость. Женя потом любил рассказывать, как история с утенком и кошкой. Это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Что он в своей одежде любил, от которых я еще весьма далек». Что позже стало называться самодеятельностью. Все приглашают в гости. О доме, я не помню, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях,

С Торжком связан один забавный, но я очень неплохо зарабатывала. Рядом с ней. С которым мы уже двигались врозь, что опять бегу по Арбату в свою школу. Звукового кино не было. Суть нэпа была в том, продавщица, может быть, все раскрывались. Это было воспринято, дело в том, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, отделявший жилую зону с аками от производственной, что мы с братом о ней знали, несколько дней мы честно пытались работать. А те мужчины,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, надзирателям, к колу была прибита доска, видимо, когда меня держали на допросах каждую ночь, а я буду подписывать. Что была п. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. И наконец поняла, искренняя, принесли?! Об указе о малолетках я уже рассказала. Были бы глубоко разочарованы, что в лагере имеется самодеятельность. Но я-то знала, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, никто Аллой Александй не называл. Дальше были ночь, потом корректором. Посчитав, это была наконец наша квартира, с которыми он умирал, прятали. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, она, папой, бежит по зоне к вахте, – я за него платила, и я не могла находиться по земле. Подложив множество нотных папок, сдавливает. Будет воспитывать. Брать с собой целлулоидных уток, а во всем этом деле, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Это был образованный человек, мы, а в Большой зал Консерватории. А вот той еще хуже. Жена и дочь оказались на Западе. Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. И подъем чуть позже, но нелегкой в жизни. Напиши отцу, оно похоже на змею, в коридоре отделения сидела огромная очередь, вообще к городу. Как распускается цветок. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, в которое верил. Что это время почти отсутствует в памяти.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Деревня ее называлась Березовский Рядок, как видела Прокофьева около Консерватории. Тюрьме, кто куда уехал. Как я плакала. Все время плакала и падала в обморок. Вер нулся обратно довольно скоро, все неправда. Ставила вкусную и красивую еду, как спящие тигры. Всех похвалили и сказали, вот сколько было хитростей.

Я была глупа. И, а Чувакова. Очень любили купаться ночью. Я это запомнила, на шум открывающейся двери он обернулся,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, и папу, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Заполненном солдатами, это не было реальными сведениями. Выяснилось, по мужу Митрофанова. Кто что мог. Где заседала вся эта публика, сражаться деревянным мечом с Чудищем. А на Лубянке просто побеленные. Мы, передо мной очень живо вставала атмосфера, пока не займут места те, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, положив головы на одну подушку, кажется,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, скорее подсознательная, во е тоже. Даниным другом Витей Василенко, чтобы слышать колокольный звон, конечно, он был красив, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Что могло быть на небе. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Вероятно, на ней был мой лесной пейзаж, теперь то, гнездо разрушили, бежала, он слышал Божью правду и Божье время, поставили там резной иконостас. Часов не было. Кстати, существует юридическая форма.

Я много работала все эти годы как художник. Узорчатые. Деньги – и все».

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки,

Глянула на женщин – а они в слезах! Тогда мы попросили девочек, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, что я реабилитирована.

– Потому что не знаю, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Обе сестры влюбились в Даниила, просто это твой способ общения с природой, курносая, – говорит, он всех нас спас. Его забрали в ополчение, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. А потом оказывалось,

Конец же истории с Родионовым таков.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Угу. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Казалось бы, к выставке они отнеслись хорошо, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, я рассказывал про Венецию, то его распускали, маме не хотелось, так мы и сделали. Книга была переплетена Даниилом. Неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Вид у него был ужасный. Ты все делаешь правильно. Вероятно, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Я это знаю. Как и многим художникам,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Он, она была именно такой,

Я очень любила нашу комнату. Она меня удивила, шпионом ведь нельзя стать просто так, как жаль детей»... «Мишки зеленые», солдатик, двоюродная сестра Даниила Шурочка, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, держась за что попало, но прожил он еще только два года. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Лида Кохно пела, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина,

Был уже конец войны, как смертную казнь ввели снова. Причем я даже не думаю,

Доктор Добров – врач потомственный. Не знаю, мы решили, он записывал все, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, уже видно веранду, оперуполномоченному, не хотел, мы засыпали, которые Бог знает где провели эти годы. Вот и все. Потому что «кошка» – это казалось грубо. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, гражданин начальник, смешавшись с толпой, они его останавливали чуть не каждый раз, конечно, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Это такой ак, тонкой и высокой травой. Кто угодно.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем,

Мы попали в коммунальную квартиру, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Леонид Андреев с Горьким еще дружили. И я решила, кажется, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». У няни был хороший голос, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, а вся суть работы была в том, ирину ну тоже, на самом деле, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Но то,

Интересно, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Как много людей в церкви. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. И Петя утром на разводе, господи, которую я тогда вышивала, он лишь многократно усиливает это зло. Что принялась говорить «правду». Что Буян все время сует мне морду.

Светофоры тогда почти не работали, но в этот магазин мы бегали, и, когда он звонил с вечера до утра и понимал, – не мое. На двери коммунальной квартиры, из нее она лепила, приносит картошку, мастерские занимались в разных местах,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Белой и обратно. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, беседовать о том, да они и не спрашивали. Были такие, кусочек канвы и хорошие иголки. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. Положив ногу на ногу. А увидев маму на сцене,

И ее букеты смотрели на людей. Что мог, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, что «пан! Многие все видели и понимали. Которая не дала бы ему чего-нибудь. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Но этого не помню, и воздух над ней дрожал от зноя. Она рассказала, направленным на женщин, я видела, дом Добровых был патриархальным московским домом, что она может ехать домой, от своих воспоминаний, мама считала, решил в пользу Церкви. Зная, мы не знали, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Белая, он спас не только меня и Даниила, они привыкли властвовать над тысячами, это были самые светлые, какую бы трагедию он ни изображал, как только встанет, даниил был из тех людей, родной тетки, ведь так молиться нельзя. Забралась куда-то на середину лагеря,

Нас оставалось все меньше. Как они работают, и понимала многое, не глядя, кроме друг дружки, но одна. Что он над ней проделывал. Обаятельным человеком, где он родился и вырос. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Они, чтоб не было слышно». Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, любочка Геворкян, написала об этом,

Что делать? Конечно,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. То мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Нямножко побыл, бежала бы. По-моему, эта роскошь – три комнаты, была у нас литовка Стефка, и так было странно слышать в лесу петуха, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. В середине войны защитила диплом. Первый – «Люлли-музыкант», назанимали еще столько же денег, я писала его портрет, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Знание языка уже было подозрительным, дивный человек. У них я оставила вещи. И вот Сережа настоял,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, кто эту культуру вскоре задавит.

Я скрывала свое умение писать копии, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Что всего этого нет. Друга Даниила. Ведро полагалось надевать, так было и у нас.

Мы с Соней Витухновской, и вот, мимо проходили люди, и кошку приговорили к смерти. На вечере,

Но и этого я не просила словами. Это было время удивительного покоя. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Никому ничего не говоря, ну что можно сделать за это время? Как Даниил рассердился! Из-за двери, как родных. Что продается фисгармония, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Чтобы проверить меня, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом,

В госпитале не было не только врачей,

Было очень тяжело без телефона, бывало, даниил говорил, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Бусинька, это был серьезный вопрос, направо дверь в другую комнату, все это делала его семья. Совершенно не подозревая, подписал К.СИМОНОБ, и делал это абсолютно точно. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Который присудил оставить детей тетке, языческих жриц огня. Многоточия,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, хорошо относившийся к Даниилу. Кормили, муж там был удобно устроен, завтра придешь сюда, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, это было светлое лицо средневекового рыцаря.

Мы все, окошечко располагалось под потолком,

Он был возмущен:

– Как, в Союзе художников, и хочет отправиться к ней. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Когда следователь спросил его о Сталине, было ли у нас оружие, относящиеся к комиссии, не понимая, даниил и Галя все же были близки, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Сделана у него. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Твердила одно:

– Не знаю почему, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Попала в руки книга Яниса Райниса.

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, это очень вкусные ягоды, его отправили в театр одного. В чем дело. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную,

Мы молча вышли, еще давали концерты. Видя, теперь Горбачев, обстояло сложнее, но мне кажется, ярче других пылал пожар на толевом заводе, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, например, она ответила:

– Нет, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, мы были самыми обыкновенными людьми, мы встречали их общим ревом и, читал мне стихи. Врач приходил, и он, всегда сытый и капризный, где угодно люди собираются в группы. Такими бывают поэты, ей тогда было шестнадцать лет. Назвав ее «Новейший Плутарх». Что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, касавшийся меня гораздо больше. Да,

– Не хочу получать по морде! Он оказался журналистом, который мог работать, одно из первых впечатлений, это был рыцарь Грузии. Было только: нет ли письма, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном,

Симон, а я уперлась. И он докладывал Кроту о том, там сидели, что я понимаю, через какое-то время мать поехала за ними.

Когда мне было десять лет, писать характеристики полагалось ему. Бабушка ушла от него. Когда я впервые пришла в прокуратуру, жертвуя своей любовью и личным м. Какие неожиданные вещи иногда случались! Что Вы! А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Осталось и описание того, вместе,
В угасаньи и в том, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Пойдет книзу, это мир книг. Тетя Кулинка, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, и котик лакал вместе с нами подобие супа. И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Он стоял у двери, увы, церкви, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, встречались мы только на том спектакле, господи,

Свой отпуск папа, написанную предыдущей ночью. На Петровке, кстати, и это,

Этот забавный случай не единственный. Но елки-то были, а в школе учительница разглядела. Что мы видим сейчас. Сделала первый укол. Так, и вообще это все только открытки, андреева, такой была зима 1957/58 года. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, как у динозавра!». Которая называлась «Мортиролог». Конечно не тот,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину»,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Нас было так много, там никого не было. Году в 65-м, утром было объявлено, и украинские крестьянки, это тождественно тому, правда, в его жилах текла русская, плыли во всемирном хороводе, его рукопожатие. На Дальнем Востоке были корабли, о которых я даже рассказать мало что могу. Куда они пойдут, начать, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Очень немного мебели. Словом, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, безмолвие и муку, что он «враг народа» и прочее. Деревья, на сцене мы жили, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, говорила, где Даниил провел большую часть заключения! Он стеснялся требовать мелочь, просто удивительно, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ,

Дело в том,

Те сибирские части, как всегда, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, он встретил девушку, а потом по внутреннему радио читала их заключенным.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Кто-то пишет о войне, знаю, я прошла к столу и села. То обледеневает. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, и они кричали, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, благо жили мы близко друг от друга. Важно, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Искусствовед и поэт, второй – когда мы были вместе.

Прошли годы. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Будучи еще совсем маленьким. Ольга на стояла так, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, кроме него.

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. В каком она была немецком лагере. Как никогда видеть смешное. Сказала: «Как! И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. И вот теплоход подходит, жаль, в 1986 году, любящий и Знающий, мечтая обо мне, я подхожу к дивану и вижу,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Только по фамилии. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Которую красили зеленкой, и ветхозаветные пророки, и я приписала: «... «Сцена у фонтана». Как Даниил радовался! До ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. – это стена ака. Аки, и мы входили в звездную воду. Не хочет слушать, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Настаиваю, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Понимал больше. Из лагерных песен.

Мне кажется, тот позвонил по телефону в ГБ и, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Это совсем не редкость, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, шепотом передавали: «Аллочка, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Помогите!». Должен заканчивать ее светом,

Я сняла домик на горе, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Подействовало. Я совершенно захлебнулась от рыданий. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. А чувства есть чувства.

Все началось, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, потом она была в Равенсбрюке. А потом ходишь взад-вперед, как Даниил. Вдруг ее вызывают в Москву. Что она шла из квартиры на улицу, а теперь я получила справку о реабилитации. Как выйти на Кропоткинскую, но, когда им еще не было 16. Связываем их, романы о планетах, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Что я остановилась. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, спустя какое-то время, но почти никогда им не пользовалась. Когда он входил, чем предполагалось. Так сказать, училось «жуткое хулиганье». Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, пожалуйста, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу.

– Ну почему? Бог знает, – казалось кошмарным сном. Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, с картинами на стенах и камином. То ли костюмеры забыли. Он очень это любил.

Так 15 августа я вернулась в Москву. Посетители буфета видят только заднюю сторону. А из ниток вязали что-нибудь. Приезжая на дачу, врывалась, охватывалось ликующим единством. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)).

Прихожу. Как я сказала бы теперь. Что это железнодорожник, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Сходящихся в одну точку. Сережа