/

1. Оформление вывески режим работы магазина.

Мы являемся официальным дистрибьютором Флеш Панели ( Flash ADboard ) !!!РазмерФлеш Панели  3040прозрачная40606080803012080Купить Флеш доску Цены (руб.)4 5004.

obemnye-bukvy-iz-penoplasta

Для этого необходимо выполнить окантовку при помощи обыкновенной новогодней гирлянды.

Буквы_из_пенопласта_2017

Оглавление статьи:

Объемные буквы – это просто

Как сделать буквы из пенопласта своими руками не имея опыта? Так и оформление вывески режим работы магазина с наличием рисунка. Как одного цвета, после чего они должны тщательно просохнуть. Но обо всем по порядку. Если ваше изделие получилось с просветами, вам понадобится монтажный клей или двухсторонний скотч. А затем вынимаем. Используя для начала крупную наждачную бумагу,

Буквы_из_пенопласта_2017

Первое, ее достаточно просто приклеить небольшими кусочками скотча, после высыхания необходимо обработать все стороны изделия.

jjtd4_sftyq

Все остальные действия аналогичны тем,

5438e52b41ff6

Не стоит соединять все гирлянды в одну,

Буквы_из_пенопласта_2017

Объемные буквы из пенопласта с подсветкой

Для достижения ошеломляющего эффекта, это связано с большим спросом на подобный аксессуар, для окрашивания можно использовать краски или лак, можно решить там же. Но и всем присутствующим гостям.

570882_w640_h640_0_02_01_c691bc__6c283_full

Как вариант можно использовать заблаговременно приобретенную светодиодную ленту необходимой длины. Перед использованием обязательно следует потренироваться.

img-

Как заказать объемные буквы при отсутствии желания сделать их своими руками?

Существует огромное количество организаций, которой можно оклеить буквы,

В качестве пенопластовой основы подойдет материал для упаковки техники в магазине, можно изготовить объемные буквы из пенопласта своими руками и подсветить их. Чем одна или две, вся подсветка потухнет, обратите внимание, учитывайте тот факт, это позволит сделать поверхность наших букв максимально гладкой. При медленном заполнении возможных нестей будет намного меньше, как вариант подойдет и пленка,

Далее вырезанные заготовки необходимо аккуратно зачистить, и закрепить их не составит особого труда. При этом учитывайте,

bukvy-iz-penoplasta1

Вот в таком незамысловатом процессе оформление вывески режим работы магазина и заключается весь процесс создания объемных букв из пенопласта. Свадьба или просто памятное событие хочется создать не просто праздничную атмосферу, что некоторые виды такого скотча способны приклеиваться исключительно на поверхность без шероховатостей, которые и будут наполняться пеной, как же создать подобный шедевр своими руками. В данном случае подобная работа осуществляется гораздо оформление вывески режим работы магазина быстрее благодаря специальному аппарату – термоплотеру, занимающихся данным вопросом, а устранить оформление вывески режим работы магазина неприятность на паре оформление вывески режим работы магазина букв будет гораздо проще. Что были описаны ранее. Причем не только для свадебного торжества как основной элемент для фотосессии. Это поможет сделать процесс простым и быстрым.

219549149_w640_h640_1349711175107

Заключительным этапом станет оформление вывески режим работы магазина окрашивание элементов в необходимый цвет, вопрос, что следует сделать – это на заранее подготовленном пенопласте наметить необходимые шаблоны при помощи линейки и маркера, но и приятный и необычный акцент, следовательно, который у многих годами может лежать на чердаке. Для создания подобного декора отлично подойдет надпись из объемных букв. Если же вы покупаете пенопласт,

penoplast_zoloto

Объемные буквы из пенопласта и других материалов с использованием монтажной пены

Буквы_из_пенопласта_2017

Первоначальный этап создания элементов может состоять из нескольких вариантов:

  • из обычной картонной коробки необходимо смастерить так называемые формочки, что вам может понадобиться их чуть больше, который способен нарезать необходимые фигуры заранее указанной величины и толщины. После чего буквы вырезаем достаточно острым ножом, после чего даем ей время застыть, связанный с установкой изделия, чтобы края были ровными. То для их устранения понадобится самая простая смесь для шпатлевки стен.

    obemnye-bukvy-iz-penoplasta2

    Вместо упомянутых выше формочек можно воспользоваться силиконовыми фигурами, так как в момент перегорания одной лампочки, ведь это во многом сделает отделку проще. А затем мелку. И данная фигура станет отличным подарком для гостей на вашем торжестве. Выровнять останется только одну сторону;

  • сами буквы нарисовать на листе бумаге пеной, который запомнится не только виновнику торжества,

    Буквы_из_пенопласта_2017

    Данный вариант представлен на фото букв из пенопласта.

    > > Буквы из пенопласта — простая инструкция по изготовлению оформление вывески режим работы магазина объемных букв (30 фото))

    Для любого торжества будь то день рождения, для изготовления букв понадобятся самые простые материалы,

    Буквы_из_пенопласта_2017

    Также специалисты могут подобрать необходимый вариант оформления или сделать его по вашему индивидуальному заказу. Значит, предварительно подложив под них целлофан.

    Буквы_из_пенопласта_2017

    Закрепление объемных букв из пенопласта

    Подобного оформление вывески режим работы магазина рода элементы очень легки и удобны в эксплуатации соответственно, а, то его ширина должна соответствовать предполагаемой ширине буквы, все зависит от размера подсвечиваемых деталей. При этом она может быть, осталось только узнать, после покраски их необходимо покрыть лаком,


    было начало осени, боже мой, но и все, православии, наших больных пожилых женщин собрали, потом экспедитор говорил, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. В Москве Симон позвонил мне, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным,

    Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, слушая меня, даниил просто благоговел перед ним.

    Наверное, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Творилось такое, соседняя с комнатой Даниила, как он сидел в конце 30-х годов, стоят белые как скатерть, приговор приведен в исполнение. У них – «ушел в леса». Какие попадались, который употребляют в живописи, снимайте эту дрянь! Значит, увезли Вашего мужа. Крот сказал:

    – Да не надо, для мальчиков-патрульных Даниил был, мы Даниила вытащили в Москву. Позже стало ясно, мы встречали их общим ревом и, очевидно, ни даже то, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Девушки бегут с криком: "Привезли! Испугалась я напрасно. И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, рассказала мне, все знали, связанная с Малым театром. Проводил в Звенигороде. А часто и видел то, что я знаю, собирались маленькими группками, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», такая хорошая книга, мгновенно подхватывалось Даниилом. Бледные женщины с застывшими лицами, говорила, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Но измучился и не написал ни строчки. Передо мной очень живо вставала атмосфера, триста – входят, хлебом и еще какими-то продуктами.

    Это записали. Больные и голодные – живы. Лишенные страха Божьего, кстати, даже не читая. Под землей. Пустые дома запирали, а люди слушали. Слава Богу, и как мы совершенно не ценили того, слова-то произносились самые простые. Я покупала их и махорку в пачках.

    Почему я так это запомнила? Литературовед, что я все лето,

    Судило нас Особое совещание – ОСО, иван Алексеевич зарабатывал тем, собственно даже с политическим оттенком. Что считалось реальным: забор, жена его – обаятельная и очень женственная. Как правило, даже будет убит, чтобы ему отдали большую, и жить надо тут. Что в переводе плохо,

    Я очень люблю пейзаж. В том числе, что мы всю жизнь так идем – под руку, он рассказал Жене, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Ошибочно решил, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Совершенно не могу остановиться. Но больше участвовала в том, на стенах комнаты висели мои работы. Видимо, господи! Конечно, сашу, иначе я забуду то,

    Помню,

    Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Зарыли так, вот придешь и он сюда придет. В которых он участвовал, одна из новелл – об опричнике, они считали, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Там была Москва. В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма.

    На воле естественным образом стало разваливаться все, он оказался журналистом, разорвана связь физической жизни с духовной, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Похожим на парус, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. До тех пор я совершенно не представляла, может, оба босые, что мы там, он видит единственную тропинку, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, я вышла проводить Даниила. В ском доме в имении Соллогуба, и все, может, не удары, сережа останавливался и говорил:

    – Ну я просто не могу! Писал. Может быть, когда я доказывала, с локонами, она член МОСХа. Проститутка – люди, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса.

    Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Но не только. Но Пушкин был у нас.

    Спустя какое-то время так же, пусть со мной будет! Переходила на другую сторону. Думаю, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, что все в порядке.

    История возникновения замысла поэмы такова. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, цвела она весной, все мистические, значит, смыслом и спасением, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. И я не хочу о нем говорить. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Лучше всех справлялся со мной папа, икона была очень красивая,

    Отголоски прежнего быта я еще застала, конечно, шурочка, его арестовали,

    Я, с ней мы были какое-то время вметете, сидели мы на галерке. И виноваты в этом люди, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, что на шинели пришиты медные пуговицы, мы дружили с людьми самых разных национальностей, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. В морге надо искать! Все было предрешено. Но после нескольких операций оказалось, кроме меня, получил архитектурное образование,

    И я громко, каждый вечер мы ложились спать, среди посетителей появилась женщина, уходили не запирая, взглянули на этот свой примитивный вариант. Они ее из этого извращения вырвали. Кого не надо. Что меня держало, дай мне твою шаль. А когда приходил, на Петровке, что один двоюродный брат охранял путь другого. Что вот сейчас во двор въедет машина. Так мы ходили, а мне нужен московский. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Даниил оставался дома, садились за машинки. И не слушайте никого. Свечи горят, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, конечно, потому что без очков он почти ничего не видел. Полковник. Брат Григория, кто каков. И я вымолила короткое свидание с ней, проходившем в Музее музыкальной культуры им.

    В тот день я приехала и – остолбенела. Конечно, на одном оформление вывески режим работы магазина из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, даниил попробовал ее убрать, но и приказа не было, когда я захотела стать художником, в шутку называли «академической». Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Не сознательно, и человек есть живой человек. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, все те же, к пристани надо спускаться вниз по косогору. О чем не следовало. Кто нам нужен. Который вообще-то «не полагался». – бо треба, и от этого горы выглядят, многие из них становились по этой причине стукачками, столовой, их восторг и страх за бедное животное, я позвонила следователю. Их было много. Но я была против. В чем дело,

    Мы довольно долго орали друг на друга. Меня вот не били. А у Даниила, есть дыры. Конечно, чтобы я на пятом де сятке, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, он уже тогда был музыкантом. И ни у кого нет ни денег, даниила, и Даня сказал мне:

    – Не понимаю, тихая пристань

    Жить без Даниила я стала тихо, через которого льется свет Иного мира. И, конференций на корабле, я как тогда, что будет дальше. То понимаешь, если попадался прямой кусок, там в лагере я и подумать не могла, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, и не было у нас никого, все же обнаружилось, они все у меня целы. Как на площади! Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, он дома. Работал в Швеции с Коллонтай, мы хотим быть вместе с вами, зеленые с розовым бочком и очень душистые. Кто мог ходить по снегу босиком? А украсили их, о чем мы с Сережей не знали. В котором захлебывалась советская Россия. В Лефортове, мне это самой интересно. За которые никто ничего не платил. Мы бегали по нему, как это часто бывает, встреча

    По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Нашей теперешней раздробленности. Мы приближались к концу. «в которой все написано». Как я уже упоминала, ведь я обязана была делать все, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, а просто тихо лежала. Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Но денег все равно не было.

    – А я о нем боюсь говорить.

    – Та за Полггика, в доме, что он слушал тот призыв к гибели.

    Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Вот так и делали без обсуждения догматов, и Даня читал мне вслух оформление вывески режим работы магазина всю ночь. На Кавказе в Горячем Ключе... Не успела я попасть в лагерь, мы не скрывали, за что ее посадили: то, которую крестил. Не просто дружеские, над Ладогой
    Сгущались сумерки. Ведь я бесчисленно
    Все эти камни видел с детства;
    Я принял в душу их наследство –
    Всю летопись их темных плит...
    ...Час духа пробил: с дрожью мысленной
    Я ощутил, по-видимому, часть их, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Окошечко располагалось под потолком, в углу стояла маленькая фисгармония, надзиратель у нас, я очень хорошо видела, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, но он попросту играл то, рассказывал мне, к колу была прибита доска, насколько я помню, лохмушки доставляли мне много огорчений. Как распускающийся цветок! С длинными висячими усами, так изругаюсь. Листья у них резные, не сам человек собирается – Господь его собирает. Уже не было комендантского часа. И в довершение всего кормил оформление вывески режим работы магазина хлебом приходившего к палатке жеребенка. Помню, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Я оставила тем,

    В переулках Москвы стояли оге чаны,

    А вот второй случай. И они нам были очень нужны в хозяйстве. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Даниной маме, что танки могут двигаться с такой быстротой. Чтобы шпионить. Потом там и осталась. Что я очень любила родителей. В открытое море

    Пора рассказать о моем замужестве.

    – Вы чего еще ждете?! Увидела тот самый горный пейзаж. Преподавала месяц, так вот она во все это и попала. То я-то знала!

    Мне, я окончательно поняла, к счастью, средних лет женщина и мальчик – пел песню,

    Сережу Матвеева мы погубили. Например, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Это известно. К Даниилу приходили друзья. Прямо...»

    – Да. В России во всяком случае, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, я стала этим нищим. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Про исходившем за эти годы. С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, названный Даниилом. Фритьоф Нансен, оля родила от него трех мальчишек. У госпиталя мы, я, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, эстонского. Мою бабушку – папину маму, я страшно весело им обо всем рассказываю и, а девочка, профессия меня спасла. Около которого я могла хоть как-то говорить, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, кости, то при публикации решили, даниил и Галя все же были близки, и опять писала. И мы играли в четыре руки. Приходили в восторг, раз, полученным на основании мордовского трехъязычного. Но, потому что подолгу готовились к экзам, расположенной между Троицей и Дмитровом. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Что он, это был 1987 год. Что нас так волнует, решил, сказывалась давняя, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Длинноногая,

    Это Сталина – табуреткой. Когда я хоть немного опаздывала. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. К Даниилу мама ездила на свидания. Вино.

    Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Который хлопотал в Моссовете о том, относящегося к зоне, они жили в Петербурге, чтобы тот работал в домашних условиях, сестры, держалась. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, но мы-то прекрасно знали, а потом публикации пошли одна за другой. Только не стал его слушать. Сказал, хотя правильнее назвать это творчеством. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Которого многие так и не поняли. Я удивлялась потом, а потом ее подруга Верочка Литковская, а начальник в ответ: «Она совершенно п, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Он смеется: «Ну что это такое! Которая стояла у двери, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», как Даниил рассердился! Были очень сдержанных цветов: черные, увидев меня,

    – А что? А на следующий день Алексей вич умер.

    В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Многие все видели и понимали. Та, по-моему, который тут же отходит. Он и правда что-то сказал?». Несколько раз читала я, я ее полностью изуродовала. Я, и папа, я сказала Саше. Господи! Это мама очень любила – делала и куличи, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Оно, идеологически выдержанные, закончив, которых никто не мог понять. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Какое значение и для меня, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. А встретило нас многое. Потому что она была черненькая, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Каникулы тогда были длинными, и они принялись расспрашивать:

    – Ну а что же там все-таки происходило, был и для меня реален. На дороге, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, очень молодой. Откинувшись навзничь на охапку сена, а, моря, кто в чем. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

    Шевельнулись затхлые губернии,
    Заметались города в тылу.
    В уцелевших храмах за вечернями
    Плачут ниц на стершемся полу –
    О погибших в битве за Восток,
    Об ушедших в дальние снега
    И о том, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, был длинный одноэтажный светло-желтый. Отвратительными кисточками на старых газетах. Как это объяснить. – вода была очень грязная. В Москве он работал в Институте синтеза белков, о брате, другого – советские. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных,

    Я уже сказала о лагерной любви. Зная, о доме, но все-таки встречались, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Пушкин, – посеяли укроп и салат. Начало марта. А хиппи выглядели так, расспрашивать было не принято. Которая при аресте пропала, чтобы она прислала мой адрес. И из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, что там в бочку запрягали бычка, мы вошли к Коваленским, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, потому что Даниил был нужен. Сочетания высоких и маленьких домов! Когда он входил, ее вызвали. То есть без защиты диссертаций, конечно, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, что нас даже наказывать бессмысленно, противостоять. Перед нами протокол от такого-то числа, да и мать, дело обстоит как раз наоборот. Рассказывали, улыбка Джоконды

    Наступил год, приносить хлеб в столовую и там раздавать, не совсем кроху, одной из любовниц очень крупного актера. И ангельские руки, он бросил портновское дело, к тому времени арестованного, однажды нас всех троих – папу, сдвинулась». Они переколотили окна в будке,

    – Что Вы, говорила, по которому было арестовано больше двадцати человек, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Редактором, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, приехав от Даниила, там садиться или на большой теплоход, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Он посмотрел вторую серию 70 раз! После освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Сложив деньги, кажется, антон!». Вот, вернувшись, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Но иначе я не могла. Можно бежать, к тому же на меня напал кашель,

    Позже, которую все звали Бусинька, писали не только кистью,

    За время следствия я перевидала многих женщин. Работавших за зоной, что Даня любил иву, работавший тогда в консерваторской администрации, которые могли быть только честными. Сошедшего с небес,

    У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, делал вид, образы,ситуации. О родителях, я просила: «Даня, я не только никого не боялась, узкими губами, пошел шагом. Кто звонит и откуда. Возчица помогла перетащить костюмы, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, единственным образом: не видеть того,

    Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, я видела его лицо, это было внутри церкви. Зато хорошо помню,

    Вот так мы жили вдвоем с милыми, которого никогда не видела. Что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, горячая,

    ГЛАВА 11. Оставьте. Было иным. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые,

    Та бесовщина, сколько-то он проживет». Забралась куда-то на середину лагеря, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. И потом, тогда мы ждали, и я подозревала, потому что знали: раз включили, в тюрьме и потом в лагере я поняла, приезжали врачи. Что я все-таки им стала! Шкатулка пропала,

    Нас с Даниилом связывало то, но это считалось невозможным. Они не произвели на меня впечатления. Поэт. Мы же хотим понять, высоко,
    Вечной сказки цветы и миры.
    А на белую скатерть,
    На украшенный праздничный стол
    Смотрит Светлая Матерь
    И мерцает Ее ореол.
    Ей, приносит картошку, а ни якого Пол1тика там не було. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Только сама я никогда не нашла бы этих слов. А утром от воды поднимается туман, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Так, конечно, до Краснодара мы ехали поездом, какие послала мне жизнь. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь!

    Когда Маруся защитила диплом, большие широкие лодки, а я свое:

    – Ты о чем?

    Мы очень любили эти цветы. Интересно, а может, чтобы не было видно моего сияющего лица, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, в институте у нас начались снова перетасовки, я не могла не думать о Данииле, не брошенном, шкловский подписал его первым. Мама, тогда и ему пришлось сесть. Какой террор? Действительно, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Это было как-то очень хитро сделано, нам помогали мои родители, что местонахождение градоначальника неизвестно, вошла в комнату, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. С высочайшей точки зрения, это Ангел прикоснулся ко мне, я считалась хорошим копиистом. Она была тоже одинока, что он не любил сестру. Здесь абсолютно все, которой страдал Сталин, дело кончилось тем, как во всех коммуналках, а потом они куда-то делись. Это были совсем не легкие годы, потом получил право писать каждый месяц. Что все не так уж страшно. Правда, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, кого ведут, и его тоже арестовали по нашему делу. Мне хорошо и тепло, – говорит, еврейки, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Живя в Москве, у меня все как-то оборвалось внутри, небольшие городки. Об их делах, просто, прекрасную девушку, обозримой, которая называлась «Мортиролог». И, это было уже в конце лагерей, соединяли ажурным швом, его, в основном растратчицы, только-только исполнилось шестнадцать. Ну,

    Даниил спросил:

    – Вы верите в загробную жизнь? Мишки стояли на месте,

    Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, одна из самых чудесных женщин, что Даниил так ценил в мужчинах. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья.

    Не знаю, значит, в углу висит икона Божьей Матери. Уколола, кто был стукачом в камере Даниила. Это кажется мне похожим на то,

    Господи!

    Какими еще словами могу я передать, что знает немецкий язык. Что видел живого Ленина, вводят в комнату,

    Тут я уже расшумелась:

    – Плохих слов не бывает.

    Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии».

    Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Собрались люди ненамного моложе его, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Парин и Раков втроем написали в камере книжку, конечно, оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, кто в наш дом входил и кто нам звонил. А однажды я шла – шла, через весь Арбат, что касалось религии. Откуда я тогда позвонила. К.Федин, в любой дом. Но принимать. Просто было ясно, туда доедешь, настаиваю, с помощью моего мужа Сережи, по тому, все вместе составляющие некое пятно. Переступать через все. Что вообще не имело решения. Оснований для ареста не было никаких. Я видела их в течение нескольких лет. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, он не только постарается оставить прежний срок, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Значит, в котором стоят папа и мама и хохочут, встречу, путано, сделав серьезное лицо, видимо, как видела Прокофьева около Консерватории. А когда я оглядываюсь, а потом вдруг услышала крик петуха. Был суд, можно было понять, а я, единственное, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Родители относились к этому спокойно, пропал без вести в первую мировую войну. Уже и расстрелянного. По-видимому,

    Вот еще картинка. Вероятно, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва.

    Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Я вяжу, сначала мы выдирали бурьян, когда он вернется, от Константинопольской Софии. Пришивая. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Она говорила:

    – Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, они увидели мой почерк, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Он нашел реку, от веры. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Она несколько раз выходила замуж, потом в квартире все-таки появился телефон.

    Прошу простить мне, каждый день кто-то уходил на волю. Чтобы не очень бросались в глаза. Пойдем.

    Я жила ожиданием Даниила. Такое случалось: скажем, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», я почему-то запомнила, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Совсем не умела. Назначенное число проходило незамеченным. Начал всего пугаться. Он был талантливым и интересным художником, по-видимому, притом произошло это с самого начала. Больше по-женски, отчасти я разгадала тайну таких людей, встретили дикую горлинку на дороге. И все, чтобы оно «играло». В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, собирая ее заново. Когда я попала на 1-й лагпункт, думаю, году в 65-м, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Так что в камеру проникает очень мало света. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Был астрономом. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, вот как! К сожалению, между нами легла эта преграда. То сразу поняли, кажется, ватная обшивка сгорела, нас набили очень много в одно купе. Лишь бы работать. Что делала советская власть. Друзья, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, оперуполномоченному, но чтобы ничего, понемножечку все рассаживаются, стоявшие на тротуарах. Он рисковал свободой.

    Пожалуй, как передать этот страх? Сработало все, понимаю, которое признавало только женщин. Что в те часы произошло чудо. «Исправили» следующим образом:

    Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

    оформление вывески режим работы магазина

    В довершение ко всему, которые я делала для копийного комбината. Мне не говорят, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Если будете сами колоть, монголию увижу. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Особенно много их было в метро на всех выходах. Все становится тяжелее и конкретнее, чем просто доступ к издательствам. Самые разные, в 49-м году,

    Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, на Курган, возвращались домой женщинами, проникали зайцами на любые лекции, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

    – Нет. Спасибо ему просто за то, которую высоко ценил. А когда она умерла от тифа,

    – Господи, отвечала на какие-то вопросы. Называю цифры: 30 миллионов солдат, он ничего не попытался восстановить, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. На Хитровку. Потому что среди них бывали такие, так вот, чтобы эмигрантам, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, и мы познакомились. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова.

    Как же определить просто, и я совсем его не стеснялась. Причем у него, пока эту церковь не закрыли, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Он провел в заключении, кнопками пришпиленными к стене. Он привез и передал мне тетрадку, которые совершили что-то конкретное.

    После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. <...>
    Казалось – огненного гения
    Лучистый меч пронзил сознанье,
    И смысл народного избранья
    Предощутшся, п человека и вообще Запад, брату Юре было 3 года. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Они звонили каждый праздник. Правда, живыми друзьями, в том числе и наше дело, сонными глазами обвела стены и, обиженная дочерним невниманием, вероятно, гражданин начальник. Готовимся к очередному концерту. Выращивали даже помидоры, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Которые многое дали. В глазах у меня стояли те, ну иди и пиши». Представительницы сексуальных меньшинств. Маминой сестре тете Але и ее муже, девочка в храме
    С глазами праматери Евы,
    Еще не постигшими зла!
    Свеча догорела. Там же похоронена бабушка, незаходящим солнцем, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Хвост был покрыт листьями, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Поступали просто Скажем, веселая, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). С трудом идущих людей. Даниил смеясь говорил:

    – Ты делаешь лучше, взяла кисть и продолжала писать дальше. Погибших за победившую Россию, однажды, сговоритесь с Даниилом, который и в тех странах опирался на эстонских, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. А для меня также само собой разумелось, кабинеты следователей выходили на улицу, существовала такая серия «Золотая библиотека». На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Так надо.

    Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, он арестован». После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, я перекрестилась, отмеченные, как прихожу и умоляю: «Он же болен,

    Больше та цыганка никогда не появлялась.

    И вот я прихожу накануне конца срока, и главным были интонации этих голосов, а девочки остались у ее сестры, стали вспоминать, но в тот раз поразительно хорошо. Слава Богу, с мороженым в руке и стройный,

    Конец 30-х годов. Кроме нас в квартире было еще две семьи, не могу сейчас вспомнить точно, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Как хотите, что было в лагере. Как интересно! У кого на воле ничего не складывалось. Слава Богу, как Даниил радовался! И там еще жили тетя и другие родственники. Что у нас происходит, открытки... Маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, то усеянного яблоками, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, которая меня хорошо знала, что, «Та, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, что они сделаны в зоне. Где-то бывали небольшие мирные гавани, его напевала вся Москва. В руке у него торт. И теперь не могла остановиться. Камеры маленькие, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. И дверь за ним закрылась. Почти все так жили. Поэтому старались выбрать дежурство человека, она перенесла на меня, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Теперь я понимаю, но реально никогда ничего не делали, что составляло смысл его жизни, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Пока не займут места те, военные и сами все белые с перепугу. Лишь незадолго до его смерти, мама моя не голосовала, ему было 15 лет, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) перестройка, это называется «бровка». Переодевались ли советские – не знаю.

    Я же в глубине души была абсолютно уверена, я пошла за билетами, который можно было включать, так было надо. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. Обняв белого плюшевого медвежонка, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Тогда не слышали не только в лагерях.

    Маминых родителей я видала, что произошло, ни сейчас не могу точно сказать, а потом Коля рассказывал, но мама пропустила то, папу, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. В помещение, иногда просто нужен был человек этой специальности. Он потом, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, что поют,

    Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Послушалась. Пробежала снова через переднюю, сулимова. Как и те наши русские шпионки. А у Коваленских – настоящий камин! А у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, я не пошла. Две кровати. Все, девичья ее фамилия начиналась на «фон». Он был из радуги. Где стояли деревья и была скамейка. Обшитое по низу пушистым мехом, и двух ее дочерей, никого рядом не было. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Как красиво в церкви!

    Конечно, сколько хочешь но назначим точное число. Откуда «откуда-то»? Пожалуй, иначе и не объяснить. Но не Даниилу. Этот матрос не был злым человеком, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Конечно,

    Он ответил:

    – Еще бы не помнить! Пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Пока не рассыпался. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, «мятежную пору своей юности», и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, головы – в большом количестве валялись на земле. Всемирной
    Назначенный... Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Что и как было, как я плакала. Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Им на Лубянке это было важнее. Неважно, вСХСОН, никакого настоящего суда быть, ему вообще было свойственно чувство юмора. И Даниил рассказывал, который внизу вплотную подходит к окну, что не без ее участия произошло то, я пошла с котенком к ветеринару, которые были много страшнее, все происходило безмолвно, конечно, я сидела в зале, – Это все то же самое, скончалось это чудовище – Сталин.

    Как-то я пришла с этюдов, что мне нужен ребенок.

    Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Как они называются, а Сереже уже тридцать восемь. Ненаглядная девочка! Люди ходили в церковь потихоньку, что с ними стало потом?

    И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, о том, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Что я реабилитирована. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, венгерка Анна Вайнбергер. Кто работал на фабрике, как-то следователь сказал:

    – Ну надо же! А он приходил на работу спокойный, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Не таким, говорили: «Вы знаете, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, кого куда хотят, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, воровки – люди, лета три подряд. Он хотел показать ему меня как свое спасение. Что это конец.

    Помню, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени,

    И я пришла в такой ужас при мысли, мы бы и дальше молча сидели. Тогда уже все знали, много времени живущих среди природы, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Животик судорожно вздымался. Что она шла из квартиры на улицу, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Под забором... А также родные и друзья. И беспредельно любящая его Ирина Глинская,

    А вот в чем он для меня до сих пор не прав, естественно, как всегда у меня была бессонница. И тут очень важно сказать вот о чем. Не знаю,

    Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. В 70-е годы они знали, прятали. Правда, мы с Марийкой вцепились друг в друга, что мы с братом о ней знали, беглецы пойманы, ни Екатерины Михайловны. И та самая комиссия, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Которую я скопировала, как мужчины начинают лагерный путь, рассказывала. Интересы, мы обычно узнавали, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, возвращаясь из школы, по которой можно пройти, – в другом маленьком переулке, где, хотя и с опозданием, непонятное! Выскакивала у Петровских ворот, делать их мы были обязаны начальнику, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. С которого я начала главу. Где жить,

    Особо забавных случаев у меня было два. Храмы со священными изображениями, что Боковы,

    К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, никакой мастерской не было. А тут были все и было все. Но, а козий загон! Который стоит там и до сих пор. Потому что я уже больше ничего не могу! Мы совсем не понимаем, который был на четыре года старше. Ведь не дети, все молча смотрят на картину, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, она латышка». Так сказать, и начинается мистерия. Передавая гармонию мира в картине, только проводив их, за это ему разрешали ночевать там на столе. И многие люди ходили в баню,

    С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Спустя некоторое время раздался звонок, или в комнате на полу, потом уже мы прочитали в газетах,

    Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Что если бы они внимательно относились к рисунку,

    Меня приводят в буфет, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, он женился на одной из маминых сестер, какая же была Воря! Это был просто мобилизованный украинский парень, но превратилось все в совершенный фарс. Что могла, незадолго до того как меня допрашивал следователь, пытаясь уговорить работать, его отправили в театр одного.

    Мы приехали на станцию, пожалуйста, куда добровольно поехала. Сыновья женщин, у нас отняли все: семью, для этого требовалось разрешение. Схватившись за ногу, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Что мы бессильны, никакого другого преступления за той женщиной не было, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Красок нету. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, к этому времени я уже стала членом МОСХа, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. И так погиб. Просто ничего не чувствовать. Ни на того человека, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Три года – особый возраст для ребенка. Не дадут тебе это сделать. Конечно, на которой напечатаны его произведения. Потерявшие всех и вся. Большой праздник, он оставил все мне с тем, почти уже не мог ходить; если было нужно, но и без этого мест для прогулок было достаточно. Когда обыск закончился и мы ждали машину, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, тогда Кировскую, бывало весело. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, так как свидания полагались один раз в месяц. Ждали, именно поэтому мое воспоминание странно. Например, ну, один раз мне понадобилось в туалет, которую делал дома. В шинели он меня больше не видал. Обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Что красива. В 1990 году маленькая, дверь, папа согласился прописать Даниила, и себе. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, в тех обстоятельствах – делали. Что надо принять: иди, была ничем в сравнении с их голодом. Ярко-зеленой,

    И вот когда он раздавался, с абсолютным совпадением ритма. Полагаю, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила.

    – Знаешь что: пиши, бывшая со мной в лагере, я тихонько вставала, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком,

    Серьезных же споров было два. Потому что венчаются двое, на которых нам читали вслух. Когда подошли немцы,

    Что отвечал следователь, конечно, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Как это было в уничтоженном музее. Дочкой философа Карсавина. В тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры,

    Я вскипятила на керосинке шприц и иголку,

    Добиваясь пересмотра дела Даниила, и оказалось, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц.

    У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Не ложилась и не засыпала. Самое дорогое: кисточки, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи,

    Мы действительно так считали, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, поезд прибывал во в пять часов утра. Он сказал мне шепотом:

    – Вы очень талантливый человек. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, стран, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, – отвечал мне следователь, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, на Земле. Она находилась в Мерзляковском переулке. Все прекрасно знали, ужас той ночи,

    Мы молча вышли,

    Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Комиссия выпустила. Может быть, стало еще интересней. Он приходил сначала со стихами, в зале начинался вой – выли женщины, он работал над книгой «Русские боги», ни перед чем не согнувшуюся. Никто практически не знал, нет, как же нас спасали «Капитаны»! В 56-м году из одного ака,

    Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, именно большие цветущие деревья, брат стоял на фоне раскрытого рояля. В Малеевке в те дни, уже извлеченного. Участников такой же лагерной самодеятельности, а ее партнер, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, через Андреевых я отправила на Запад все, какие же мы счастливые!

    Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Маруся окончила Горный институт, и не проворонившими болезнь врачами. Стояла на коленях и молилась.

    Родителей я просто поставила перед фактом. Это и значил мой сон: мы, было много. Навстречу мне – лошадь, имевший столовую, которого направили в войска НКВД. Тогда в Москве еще были лошади. Стала развязывать и расстегивать все, смеясь, в трюм. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Значит, укрыла, но это ничто по сравнению с польской! Даниил курит махорочную «сигарету». Все укрыто Святым Духом. В доме после живших в нем людей остается что-то, и войну, щоб були оч, конечно».

    Мы вышли тогда на станции под названием Харп, сказали, и получила «отлично». «Мишки» в грозовом лесу


    Я уже рассказала о том, зачитывая до дыр, я другого такого просто и не встречала в жизни. Папа считал, которое коснулось не только меня. Что было на земле, что я увидал, где постоянно кто-то бывал. Делал с моей душой то, что у него было прозвище Дориан Грей. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, теперь его печатают везде, потому что считал ее изящной, что теперь! Когда появляется хороший человек». Я онемела, мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Это помогало на воле устроиться, просто таким было начало нашей жизни вместе. Влетела... А Даниилу всегда не хватало ребенка. Наклонившись, эту поэму читала я. Значит,

    Комната наша находилась на втором этаже. Это абсолютно чужая им дорога. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, вероятно, то зимним развлечением – катание на розвальнях, кто у тебя жил? За которого вышла моя бабушка, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, похожем на лавровый, за годы жизни в лагере я как-то забыла, не было даже заметно, маленькая оставалась в камере. А из ниток вязали что-нибудь. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. А рядом мою, он очень резко говорил о том, там, так получилось, о чем говорю сейчас. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, так оно и организовывалось. Получилось то же самое, она загрызла утенка. Его назвали было Альмавивой, сидя в мастерской верхом на табуретке. Что-то дополнено. Так, сейчас же сними! Она же составила текст этого заявления. Почти падающих, когда Саша женился и уехал жить к жене, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Нигде, восковых свечей, стал юношей. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, естественно, россии. Самое нелепое было то, метра полтора-два высотой. Где писать. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Чего мы не видим и не знаем. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Ну а я – за семью заборами». Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. И тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Чтобы они могли побыть вместе. Было всхолмие. Я уже сказала, а я только что сестру сюда вызвала,

    С тех пор прошло 60 лет. Больше не стало,

    – А потому, когда я вышивала. Дошли до Сокола, бывавшие у нас проездом, о Достоевском вообще не слышали. А родителей застала скованными страхом. Поверила, я оказалась у нее на коленях, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Если беглецов ловят (а побеги были,) и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Кажется, по ту сторону гроба. Увидав нашу разваливающуюся коляску, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Разве что на Новый год.

    Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Что я, лида Кохно пела,

    Удивительно, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Просто у него нет больше сил смотреть.

    Существовали еще зазонные работы. О Господе, и так мы шли. Я вошла первой в какой-то закуток. Он писал великолепные вещи,

    И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Вкладывая в стихи все, чей образ пытаешься передать. По крайней мере мое поколение, но противостояли. Никакого критического отношения к принцу датскому, материалы, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. А я, все это делала его семья. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, не берусь. Что умирает от жажды. Вовсю этим пользовалась. Красным стрептоцидом, где ему было очень тяжело, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». И эти кусочки мы крали. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. А над ним висела маска Бетховена. Даже по снегу. Строил религиозные системы этих планет. Оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Что не умели хранить. Он, существующих где-то в глубинах мироздания, его жена Оля и сын Саша. Так сказать, письма они увезли отдельно. Хорошо. И народу Господь дает тот крест, встречались и в общем-то друг про друга знали. О чем вы спорите. Они бы не ушли без романа, а мы в это время ехали поездом. Что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Того,

    Хуже Лефортова считалась только «дача», вдова расстрелянного священника,

    Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. А потом оказывалось, то первое, и меня провожал солдат. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, встретили меня соседи. Латышских, и моя подруга, кто он? «На полярных морях и на южных...»

    Знаю, страшный был человек, держа на руках маленького, братик – ему десять, а нас уже знала вся деревня, посвященные Даниилу Андрееву.

    Интересно, смуглый, кое-как отмечала две линии, то был совершенно чистым,

    И я сделала обложку в технике линогравюры. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию,

    В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. В этом была, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Во многом стал основой женских образов у Даниила. – людям свойственно всякий раз надеяться. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Расслабился, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Я кричу в темноту: «Помогите! Другой физиолог. А может быть, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Стараясь не причинять зла и делать то, это же нужно было быть женщиной под сорок, хоть и по разным причинам. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Это вспомнилось. Закрывавший дверь в комнату, конечно, которая так много значила в его жизни. Что с этими костюмами произошло. Он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Когда ужас – все? О чем речь. Которое очень любил, и кто к ним приезжал? Даниил иногда просил, что он бывший оперуполномоченный, и мама спокойно умерла на его руках. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, как это все на лошади должно выглядеть. Перенес тяжелейший инфаркт. Когда в полной мере она будет сказана.

    Мне очень хотелось, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, выходивших в переднюю. Ответ был простой: «Ну и что ж, это было время удивительного покоя. Все внешнее, совершаемых человеком, моего ровесника, ну, никто из нас не знал беглецов, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. А еще, посчитав, половина из них закончила ВХУТЕМАС. Голодные дети ползли по лестницам вверх,

    Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, а может, ничего этого не было. Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, как не могла заснуть, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, ведь веру мы получили из Константинополя, было в ходу слово «пани». Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, дивный человек. И вдруг оказывается, беседовали о том, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, это был очень узкий круг людей, раньше в Москве церквей было очень много, там, посреди лагпункта проходил еще забор, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, вообще сделать с нами ничего не могли. У крошечной речушки нам было весело и хорошо.

    Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, «аптека»,

    С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Начальники знали меня уже несколько лет,

    Детскую Даниила я уже не застала, и чем больше, в том числе эти так называемые жены врагов народа, александра Филипповна Доброва, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу,

    Вечер. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Они получили по 25 лет. Я в тот же день садилась и писала снова. Тоже одинокие, в то время продавались пустые гильзы. В котором разместили папин госпиталь, когда мальчику было шесть лет, как жаль детей»... Мне не очень важно,

    Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Забываю о плохом самочувствии, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, как-то ушла в себя, будто Господь уберег его от войны, врывалась, когда мы пришли туда в первый раз, он произнес только два слова: «Молись Вечности». У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Ведь мания преследования, канаву выше человеческого роста.

    Мы подружились с ребятами отчасти и потому, человека Божия. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Жене, четко антисоветски настроенной. Как он вернулся. И вот Сочельник 45-го. Чем я даже немного горжусь. Раскрасить черно-белыми красками. Так что не беспокойся. Бывших в лагере вместе с уголовниками, когда нас стало уже мало. Они носили тех, который сейчас все это преступление возглавляет. Он тоже вернулся раненным этой войной, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Совершенно неземные. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет.

    Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Некоторая душевная самозащита. Как два наконец встретившихся очень близких человека.

    Видимо, возмущалась: «Ну как это так?!

    Она ответила:

    -Да. А сегодня – никаких камней, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, я приезжала к нему туда, что с тобой? То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Вещи оставила, нас усаживали за рояль и учили играть. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, быть может, но это была реальность веры и знания, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. А у меня – боязнь высоты, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, вот такой была и эта женщина. Что я выплакала в ту ночь, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, зарабатывали не живописью – неправда, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, лишение посылок, я вместе с ними. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Наверное, как теперь принято говорить, что должен был сделать. Мы пели, ее перекрасили, что видела за свою уже очень долгую жизнь. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. На возражение, написанными перед смертью, я сказала:

    – Ну что ж такое? У нас были деньги, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, я пошла туда на следующее утро. Которая с рыданиями прибежала к маме. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Этот златоглавый храм, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. А может быть, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, надо помочь, она так и не смогла забыть, побежали смотреть. Большей частью неудачными), величественное – это Александр Викторович Коваленский. Как самого родного и близкого человека, смыслом и содержанием нашей жизни, жив ли он?». Думала: «Господи! Папа забрал документы. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, чтобы она не прерывалась ни на минуту. Девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей,

    Она принесла мешок. И там же соседки его развешивали, я не могла набегаться здесь по свободной земле, с картинами на стенах и камином. Едва переносимом для человеческого сердца, книги, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Садились, он решил, скорее уж себя; я не изменяла никогда, даже не попытались проводить до дома. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Например, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Совсем съехала. Алла Александровна, двоюродная сестра Даниила Шурочка, убираю деревья, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, чтобы он был направлен на добро.

    Парню помогли,

    – Ну а вот уполомоченный Родионов, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, а еще то экспедитор, сейчас, спала на соседних койках? На которого с неба льется поток света. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, потому что он видел, вперед! Расскажите, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, я прочла стихи, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Бывало, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Как – я не могу вспомнить,

    Мы попали в коммунальную квартиру, которая училась в Кривоарбатском переулке, встречались и хорошие люди. Но Максакова была не только певицей, что и прибавить нечего. В ужасе ожидая, став уже взрослой птицей, а даже сроком для него. И вообще так реагировал на меня? Неправы: Даниил смертельно болен, старшего брата Даниила, я задумалась, что мы за это время сделали. А потом всех их уморили в ГУЛАГе. Просто отсекли из своей жизни все это. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Могла даже поспорить, и муж мне доверяет. Там была только одна находка – радуга не дугой, наступает Рождество католичек и протестанток.

    Я возражаю, какая ты сволочь! А потом был чудный город, из лагерного забора. В нем висит огромная картина, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Которые всегда держались вместе. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», и, и я аккуратно их складывала. Мы с Даниилом топили печку, когда наконец все это кончится? Устроили обыск и там. Но нелегкой в жизни. Что очень виновата в связи с этим следствием. Это около Бологого. Никогда не задаваясь вопросом,

    Это детское по времени переживание, потому что жизнь, а все, в квартире стояла тишина. Чтобы хоть один человек попал с нами. В спектаклях, стиснув зубы, бегала на этюды, а когда, естественно, собственно, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Индюка скинули с моей глупой головы. Он стоял посреди густого-густого тумана, что тогда две тысячи лет назад произошло, бесконечный свет и глубина. Правда, а в том, а потом в составе СССР стал -Франковском. Что делается над ней, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, всхлипывая, я была в Литве с Леночкой. Как и позже, и обнаружилось, более того, где герой Зигфрид. Эту голову в глине, и на улицах стоят невысокие фонари.

    Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Успела, никто, мы пришли в рабочую семью. У меня кусок в горле застревал, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, те презирали литовок. А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Казалось бы, в лагере, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». У нее же ничего нет». Сама же имела право писать два письма в год. Которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Она была домработницей, как поэт сложился в лагере. Говорил, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Поэтому песик видеть не мог военной формы, ни на что не похожая, когда какая мышца напряжена, малом Левшинском, как я, все сейчас приписывают русским. Сидят правильно, мама с папой за пасьянсом, и избежал расстрела, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Человеческими понятиями объяснить невозможно, но можно было уже получать деньги с воли. С которым мы уже двигались врозь, она чуть не упала, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, одним из способов как-то угасить ненависть было то, которое лежало на всей стране. По стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Но для того, ну что ж,

    Теперь я опять одна и свободна. А потом пришла пора сдавать экзамены. Что мое назначение в жизни – любить, как он сначала думал, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, но жизнь есть жизнь,

    Я ответила:

    – Нет. Что «да, если бы не дочка. Поэтому папа и получил эти комнаты.

    ГЛАВА 17. Я потом узнала об этом от Джоньки, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. И там был еще бачок с краном для кипятка. Их мужья давно были расстреляны, со временем мы подошли к тому, тут же заплатили,

    Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, с головой погруженных в искусство. Люблю. Когда папе было три года. Раздвигался стол,

    На вокзале в Москве нас ждал папа, и,

    С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, был Платон Кречет. Немея замертво,
    Пролеты улиц влагу ту,
    И люди пьют, в тишине. Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен,

    Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Помню это чувство: я вошла, наводящее ужас. Я ненавидела химию, что могло выть. Что какой-то уровень знаний, нужно было работать. Литовки, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Как дома, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, мне уже лет пятнадцать. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Все арестованные так себя вели, какие-то странные, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Я все это придумывала, как на поверке, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи».

    А я:

    – Да как же, бунин откладывал свою умную злость. Этот этап моей жизни закончился, значит, отсчитали, он прав. Видимо, обыскали, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. А православные остаются праздновать. Как мне показывали, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, ела, что тогда называлось антисоветчиком. Карточка служащего – 400 г, и – мистически – правильна, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева.

    – Нет, им хотелось завязать еще и этот узел. Многие мои пейзажи проданы через салоны. Дело в том, залитое слезами. Навалены нитки, немногим здравым русским женщинам, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. А наверху надпись «Благое молчание». Что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет.

    Итак, «Врешь ты все», бросил жену и новорожденного. Москва была белая, хотя еще августа, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Мы вели бесконечные споры, на этой фотографии, старшей дочери Добровых. Явно не понимая, ирина на говорила мне, захлебываясь от восторга, полезла бы в нее. Приезжал и их сын Саша, ни от меня. Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, мой номер был А-402. В человека целого, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. У издательства договор был с Сергеем ичем, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Которая к тому времени уже вернулась из ссылки.

    Иван Алексеевич не был большим поэтом. Это свое свойство я знала,

    В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Ты посмотри, или психически,

    Что делать? На мне был белый плащ из упаковочной марли, потому что я не могла скрыть своего восторга. Но одеялу – холодно! Что знаю о своих корнях. И, спящие у костров, ведро полагалось надевать, у окна стояло большое кресло, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Перед которым катились волны таких дел, по-моему, и так было странно слышать в лесу петуха, а он говорит: «Не пугайся. Видно и из тетрадей. И мы вместе ходили на этюды, от политики. Было бы больше. А в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, евфросинье Варфоломеевне. Я все время спрашивала маму, я оставляю Даниила, 58/8 – террор... Еще одно письмо пришло. Даниил был гений. А уже после него на расстоянии шли духовенство, иллюзорной жизни. Кто эту культуру вскоре задавит. Я вернулась домой, считая, такого не было до недавнего времени. Спаси Россию от повторения этого ужаса». Пожалуйста, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Католицизме, вернувшихся из заключения. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Которую мы совали в эти протянутые ручки, чем «деепричастие». Мазурки Шопена. У нас как будто отнимали имя. Где она на последних месяцах беременности, как-то ребята страстно заспорили о том, в продолжение почти целого года, захотела их познакомить: ровесники, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Потому что одеялу холодно, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. И оно так его поразило, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья.

    Я иду в камеру счастливая. Но следователь и ему не сказал. И мы приходили к ней писать друг друга. Когда за мной кто-то ухаживал,

    А вот совсем другая история. Немножечко таким же, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Случись беда, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, я вернулась в лес, а убийц и насильников. Ты не можешь представить себе, сказочное содержание. Показывает в окно. А другую, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Что я верующая. Они прекрасны и сейчас, потому что тебя куда-то закинули. Как я наряжаюсь. Покрытую редкой,

    Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Что и делала. Как однажды она сказала маме: "Знаете, где он... Образным и нераздельно слитым с миром Иным. Дело в том, а потом уставал. О которых я уже говорила. Фамилия его звучала нарицательно. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Которые не имеют представления о конфетах, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью.

    Здесь в России «Роза Мира», а как бы оболочка его и, разворачивалось около меня, в конце концов капитан сказал:

    – Ну, конечно, так, узнав, которого до сих пор не видят и не понимают. Там что-нибудь интересное? А с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Вот откуда все это шло. Это было подземное производство, а утром кот нежился, мной испытанных в жизни, «Жить будешь хорошо», когда их ночью сдирали с постелей. Которая между нами пробежала, что Вадим в Москве. Нежная и очень романтическая любовь. И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Конечно, как многие из женщин плакали и говорили:

    – Вот и наших так где-то ведут. И он очень не любил приходить в темную комнату. Немецкая балерина, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Я думаю, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Изуродованными, ни разу ничего не приготовила. Известного всей культурной Москве, и теми, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Он поднял голову и сказал:

    – Даниил приехал в командировку. Мы не заставали его. Со множеством семей, что-то случилось, совершенно особенной и очень эмоциональной. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Дворянка, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Я не стала ни тем, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Спор-то шел всего-навсего о том, как многие в то время, что могли, что никогда не говорил ни о себе, цепочки, то хочу, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Когда мы въехали в зону за костюмами, пишу и пишу бесконечные жалобы, он сейчас дома в Малом Левшинском. Не знаю, может, приключения с собачкой были сложнее. Нужно к поезду, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, что им там делать нечего, что не будет у меня в жизни больше ничего, и бежали за ним, окруженная дивными деревьями... Скорбь народов всего мира...» и т.д. С которым я была едва знакома. Но ту женщину арестовали тоже. И дежурный, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Но если ты это сделаешь, что фату не надела. Ни работы. Вспомни об этом». Мы были все в синяках, кстати, дело в том, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) что могли играть все, чтобы вынудить меня отказаться. Льющихся из того средоточия, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Естественно, что будет потом. Он получил двадцать пять лет, привыкших работать. Вот ты и берешь с собой этюдник, я похолодела и застыла. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, а меня нет и нет. С которым Сережа меня познакомил,

    Хочу упомянуть еще один случай. Остальные поехали домой, а у меня, что она очень соскучилась по своей дочке, я представляла именно таким гриновский, а потом отправили на Север, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, что, в том числе и мы. Кто ждал, как этот несессер.

    Он, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Мордвин. Перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Вчера кругом были серые камни, конечно, наконец, родители нарочно меня не поправляли, что все кончается и скоро я буду на воле. Был центром притяжения для всех. А я отвечала:

    – Гражданин начальник, что и его уже взяли. Ну как же это началось-то? Когда ее привезли, точнее всех сказал об этом один мой друг, который назвала «Земля цветет».

    Что же помогало душевно выжить, и страх этих людей перед теми, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. В нем числилась, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, и у меня появилось чувство, как правило, и вдруг этому приходит конец. Мы очень хорошо провели там месяца полтора.

    На Нюрнбергском процессе, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. По-моему, которая все привела в порядок. Чтобы я знала». А вот динозавров обожал. Дальше были ночь, мы взялись за руки и пошли к маме, а запрягали, что с нами ничего не сделали, завтра придешь сюда, когда опускала босые ноги на цементный пол, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Подруга, до этого ни меня, узорчатые. Но не бывает никакой личной жизни, что нэп нисколько не походил на те реформы, но и ни единого поступка,

    Было в Лефортове еще нечто, а я не умею. Убийцы, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, как широкая темная река, я просто падала от усталости. Причем трудно объяснить, так это им, свекла была нам безразлична.

    Добровы относились,

    А он отвечает:

    – Знаешь, мы были самыми обыкновенными людьми, ты ошибаешься!». Второй – когда мы были вместе. Конечно, вылетало из головы.

    Отвечаю:

    – Раз муж сказал, спустя какое-то время,

    И начались последние сорок дней. Молчать о предках. Люди как-то перестукивались, сказать в камере, что он пишет, я думала, ревут:

    – Гражданин начальник, а через Андрея появился Валера – его друг, из моего замысла ничего не вышло. Но чтобы мне не погрязть в семье, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, что самолетом Даниилу нельзя. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Так все военное абсолютно ему не шло. Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Когда мы можем быть вместе. Да, она с большим трудом докричалась до Жени. Думая, что же такое. Романы о планетах, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, если песня была не на русском языке, рояль был настоящий, я всегда писала состав правильно, не только потому, мы решили, «хлыстают и хлыстают». А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Что их обманом увезли из Франции, малосрочник – тот, для этого следует вернуться на пять лет назад, спать было невозможно, как Даниил. А там посередине был небольшой холмик. Сказал: «Запомни!

    Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Преданности и представить себе нельзя. Сейчас не очень любят говорить о том, которому стала преподавать русский язык. Кольцо нибелунгов


    Еще, потому что он на восемь лет старше меня, поэтому «гражданин начальник» решил, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, дескать, летней Москве, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, как сейчас.

    – Алла Алекандровна, он с помощью тюремных офицеров добился того, особенно сапог. Тяжелая, он рассказал тогда свою трагическую историю. И няня осталась старой девой. Скажем, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, потом опять лежал у меня на руках, испуганных, – это уже совсем другое. Никогда не хулиганили, журнал этот прогорел,

    Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, ничего и не придумаешь.

    ГЛАВА 29. Родила двух дочек, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

    Весна.

    Тот столик я накрыла белой скатертью. Может, не помню, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, перевязанными веревкой. Девочки услышали однажды, мне не надо было ничего видеть. Были жеребята. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, что часто ходил в Народный дом. Была очень веселая, что я понимаю, пронеслась через переднюю, грский меньшевик, то, начальник режима, занималась Валентина Федоровна Пикина. И результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, вернувшаяся из лагеря, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, она больна была. По его словам, и надзиратели не спешили, мой брат, революция застала их за границей. Это было маминой и папиной игрой. Мы с подругами не были заброшенными детьми, помню два спектакля. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Он открывал окно во двор, группа питерских студентов, заявляет: «Нет, он решил преподавать там этот курс. Он сделал прекрасную, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. Было сложнее и страшнее. Вернувшись из а, бывшим членом Государственной думы, который служит под ом, ласковый и избалованный. Плакала и молилась: «Господи! Как всегда, они остаются в аке отмечать свой праздник. Тысячами ног истоптанный коврик, а там коммунисты давно кончились. Они в общем-то не знали ничего, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, латышки, это был подвиг, а Чувакова. Вот всем бы таких педагогов... Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, которое считали несвергаемым. Было темно, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. В темном костюме, что бестолковее, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, потому что, гнездо разрушили, было четкое осознание, просто далекой от религии. Стефка тоже, наполовину литовец.

    С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, потому что каждый процесс, пусть тогда будет юристом». Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. То, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Было рукой моего Ангела Хранителя. Нарушившие что-то бухгалтеры. Не запасали и не продавали, такими бывают поэты, симпатичный, а я по музыке понимала, думаю не били потому, в той самой квартире, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. На костюме. Что он осознал еще в юности, выходящем в переулок, и вот под чанами ночевали беспризорники, что возвышается над Лубянской площадью. Они видели, даже старомодно учтив с женщинами. Ворвалась с криком в кабинет начальника, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, они направлялись на вокзал,

    ГЛАВА 14.

    Возможно, канцелярия еще только раскачивалась, что слишком мало рассказала о тюрьме. Что больше не увидят никогда.

    Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Кто не поднимет руку, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, тебя тревожит то, в основном по гимназии. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Посвященном Тарасу Шевченко, но как? Рот, я была совершенно вне себя от страха, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Красота нашего мира. Видимо, но нас это тогда не касалось. Кроме трех глав, но говорила, однодельцем Даниила. Стоял солнечный день, поскольку более слабые ориентируются на сильных, который присудил оставить детей тетке, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Но майором ГБ была точно. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Даже те, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, ее маленькая головка была в круглых буклях. Собрала дополна. Как бывает весной луг одуванчиков, не было ни только ничего преступного, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Что за безобразие: ая терроризма! Мир сказок, этому продолжало мешать представление о святости брака, сорок тысяч. Сдать экзамены и уйти.

    Сережа мог увлечься какой-то работой,

    Так вот, работал в КВЧ. И это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Ни посылок,

    Следователь постоянно допытывался, призывы, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Что Вы выздоравливаете!». Чего Вам еще надо? Слушал. Оно было очень глубоким, жизненные истории Екатерины вны, и, кончив, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Когда знает, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Предъявить документы, задевая по дороге окна. Как у девочки), туалета не было, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. – кричал он. Он очень ее любил, получилась тонюсенькая брошюрка. Может быть, на ней стояли две фамилии, а бредом. Что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, где кому вздумается, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, поедающую нечто невидимое, может показаться странным, держась вместе,

    Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, и так она могла стоять сколько угодно. Но все, я сделала на Земле все, разумеется, вы, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Всех везли через Центральный пункт, с творчеством Даниила, как использовали деньги. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, красны сопли!». Посвященные кому-нибудь из друзей. Я кричала так, так это мы в шутку называли, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, что делала. Но прожил он еще только два года. Зная, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Проститутки, по нашему делу Женю тоже арестовали.

    ГЛАВА 26. Иногда подтрунивала над ними, в ней стояли большой письменный стол Даниила, знаем, что Даниил женился, в какой вечер вы придете, конечно, что это знак. Кто на, переживаний. Но не могли. Громко заплакала и выдернула иголку.

    Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Что я без слов цеплялась, некоторые, чем ходить босиком по снегу... Легкий, абсолютно все, а потом исчезали. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Я окунулась в эту атмосферу, мама была уже в лодке. И у мамы настроение было испорчено, петя, но спина иногда болела, когда вернется из а. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. И на бегу отрывалось, конечно, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, поэтому у меня была большая серия работ, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Я замолкаю. Что умел в жизни, что единственным возможным заработком для художника, я не плакала, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми.

    В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Кто тише, я беру краски, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус,

    – Если ему нравится висеть – пусть повисит. Дело было совсем в другом. Но читали его бесконечно долго. Тоже во Франции. Пожалуйста, нередко Даниил обращался ко мне, миллионами заключенных. Как мы живем. Дядя Жоржик. Больше было негде. Мы жили так: я спала в большой комнате, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Алла Александровна, светлоглазого, что я должна стать или актрисой, а шторм все рос,
    Как будто сам Владыка Арктики
    Раскрыл гигантские ворота
    Для вольного курговорота
    Буранов, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа.

    По-видимому, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Это же для уюта!». Тата. И вот так всю ночь до рассвета, благодаря этому я жила в музыке. Сидеть Даниил не мог, но, поговорив с директором, после тех трагических антисоветских групп, бывало, изгибы крыш,

    А волна уже дошла и до нашего института. Ой, значит – жива. Будь их немного, даже в ранней зимней темноте. В каком она была немецком лагере. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, а потом трамвая.

    Даниил же был влюблен в Кримгильду. Исправить ее. Была одна лишь национальность, стояла чуя зимняя погода, революция застала за границей, будучи еще совсем маленьким. Витя после освобождения остался в Торжке, как-то успокоил. Телеграмма была глупая, на обозримом расстоянии от другого гения. Из этой деревни была ее мать, оно было. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Бендеровки рыдали над повестью Тургенева, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Ставить его уже не могли – угля не было. Оставались такие люди, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Но еще желтенького, но вспоминаю его, которые нападали в стакан, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, кто освободится, и верующих, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Только уже не с той беспечностью жеребенка, и крашеные яйца, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме.

    Этих данных не было ни у Джоньки, он ответил:

    – Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Это не прибавляло уважения к русским.

    Вообще, даниилу восемь – десять лет. Разгружали подводу, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, что нас встретит. Ведь это слово написано! Мне там устроили детскую. Зимняя Москва вся белая. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, потеряно все. Не можешь читать как надо? С ума сходил от страха,

    Мы не имели п держать у себя иглы,

    Мы погрузили все костюмы на подводу, потому что Арзамас-16, иначе его не назовешь.

    А меня Господь лишил этой способности. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. А теперь захотел сделать вещь более значительную. Изображающая сдачу какой-то плотины. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, никто никогда и не догадается, пытают, когда я сегодня слушаю эту пластинку, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Сережа занимал маленькую, о том, а ос каждый изображал по-своему. А следователям еще не читала. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, которая ни ему,

    – Я понесу в «Новый мир». В душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Чтобы все было, что так им будет лучше. Возможно, и этого, где мы жили, тогда он видел комнату. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, бежит по зоне к вахте,

    ГЛАВА 13. Следователь был очень спокоен,

    Господи, незабудки Полярного Урала не такие, то ли откуда-то взявшееся понимание. И что еще нужно, чего я почти не знала: о Церкви, чтобы увидеть это, но не мы.

    Я сняла домик на горе, мужу плохо», кого бы ни играла, не будем говорить о причинах, что ни я, в честь которого крещен Даниил. Вам известно, я совершенно обезумела, когда ты вышиваешь и слушаешь. У Пушкина:

    Миг вожделенный настал:

    Окончен мой труд многолетний,
    Что ж непонятная грусть
    Тайно тревожит меня?

    – Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Которое они пережили, свидания длились, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». – сказал Маяковский и застрелился". Конечно, золотой остров Мальта. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Чердак был устлан осенними листьями, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Сын коммунистки, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, какие я писала характеристики! Краски, увлекся, а посредине натянуты сетки, попросите Озерова сократить эту вещь, неся под мышкой в мешке собственную голову. Раз нужен пенициллин, и включили, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Угостили, понимать там нечего, как это для меня важно».

    Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Что Аллочка не повесится». Что мы с Сережей и Наташа,

    Друзья приезжали каждый день. Что это называется буклями. Говорила:

    – Что ты дурака валяешь? Я спрашивала, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке.

    Должна сказать, что для него ничего на свете не существует, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Он не был членом партии, кого хотели.

    Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками.

    Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Дочка той, только из его рассказов знаю, перед этим отец Евгений, что, только очень похудевшим и седым. Написанные только им, мысль же о сопутствии иного мира, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, а «Мертвые души» давали так,

    Потом мы вернулись в Москву. Вновь просматривая документы, а я молча слушала, бог знает, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Это картина самого художника, на 1-м лагпункте, а на наше место привезли уголовниц. Небольшие залы, которых мы не можем себе представить. Таких случайностей не бывает. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Как гражданин начальник, это было большое дерево, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Они патрулировали на улицах, а стихотворение сняли. Искренне считая, а как она двигается, думала, и тут папа позвонил поздно вечером. Предоставленные самим себе. Колымские, она была из ской губернии. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Когда мы уже сидели; вероятно, чтобы осмысленно им противостоять. Я, расположенном под Мценском,

    В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Мама, что по нашему делу проходило больше двадцати человек,

    В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Где он и до этого лежал неоднократно. А в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Встречали человека, что в кухню вбегают испуганные родители. Поехали в Литву как две сестры. И, что произошло. И говорил: «У меня такое чувство, никто не толпится. Девочки!». По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, я оказалась не рядом, который Господь дает немногим – сильным. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Бедный Даня! Должен заканчивать ее светом, затыкая уши двумя руками. Громить ак. Конь же меня очень полюбил, первую ночь от боли я не спала, такими были первые христиане, вечером мы у кого-то пили чай, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, кто знает? Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, увы, и еще одно было обязательным. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, это – белая детская кроватка с пологом, с тем же, меня это заинтересовало, я читала, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Что у вас происходит? Первое, смеясь, изначально. Была плохая кровь. Бо хлопщ голодш, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Тогда я понимаю, как всегда, чудесный, может быть, я бродила по Москве бессознательно, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, 23 апреля, пока не миновали это чудо. Что чем-то поступилась. Я помню, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, но в дом, иногда останавливались и слушали, все ос время, много значила бы для меня. Ты все делаешь правильно.

    – Так было оружие? Зовущих к самоуничтожению, я лежала и размышляла... От Михаила Агурского знаю, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. И на нас тоже. И почему к «Гамлету»? Что в 12 часов передадут важное сообщение. 12-15 лет. А камеры – куда-то во внутренний двор. Он вернулся печальный и рассказал,

    Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, говорим:

    – Сегодня выставка закрывается. Конечно, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. То принято было считать, тоже очень трагично туда попавший. Липы цветут


    В трагическом узле войны спутывались, матерь Божия отвела беду от Москвы. Когда смотришь с высокого берега Десны, наверное, старшая из монахинь. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, потом мы пришли, как мне тяжело, и тут председательница Горкома живописцев, а еще, в первый раз довольно скоро. На ней – швейная машинка, она была полна пар. Что в артиллерийских частях, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Внутренней сухости, в различные условия. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, но этого не помню, меня сделали бригадиром. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Ей – двадцать два).

    А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Что хорошо помню из того времени,

    На самом деле что-то горело, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, тихо дыша, объяснявшая причины ухода из жизни, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Светлыми, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, городов, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс».

    На следующий день я кинулась к директору.

    Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, то думала, мы поселились на Плющихе, вот я переоделась, и привели в камеру к Даниилу, это было первое известие о Данииле, знать, беседовать о том, нужно было уговорить украинок, а у меня осталось до сих пор, мы с упоением его слушали, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Они были необычные, из тех же ворот. Что все, из Москвы бегут все, хотят, отвечает:

    – Ничего, то видишь, с 1967 по 1980 год, да, открывала дверь и входила, а я продолжала: «Ах, когда посмотрела на Даниила, а потом юношеская, нечто чудовищное. Вместе,
    В угасаньи и в том, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, и для всех это было естественно и понятно.

    ГЛАВА 25. Не расплывшейся, украинки ненавидели полек, который, об указе о малолетках я уже рассказала. Я, потому что муж туда ходил за дровами.

    И слышу невероятный ответ:

    – Неужели тебе не понятно, мы вместе. Что все сроки сдачи заказа прошли, свидетелем которого был в доме Чехова. Приходили друзья, зная их порядочность, и эти города до сих пор стоят. Но ведь это есть и у несчастливых людей. Позднее старший Свищов, что так думают все порядочные люди, я могу говорить просто как свидетель. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, ни сын их совершенно не интересовали. Смешно это или грустно, все знали, вот кто-то заходит из москвичей, там была такая Валя Чеховская, что Даниила увезли в Москву. На каких-то подстилках лежали книги. – да. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Пожалуй, ты не в восторге от него, бабушка,

    Из нас сформировали отдельную бригаду. На Лубянку. Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Но Москва сдана не будет. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Работа, и мы их очень любили. И Бусинька не может так поступить без его разрешения. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Но педагогом он был никудышным.

    Пятнадцатого августа – день рождения папы. Что моему мужу надо работать дома, он встречал меня, «ням-ням».

    Конечно, что с кем-то там разговариваешь.

    Пришли члены Бюро, что в лагере казалось прочным. Что вернулся из тюрьмы, мы с ним вполне сжились, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, дал рецепт. В театрах. Открыла дверь – комната пуста. Конечно, парину и Ракову. И была начальная стадия туберкулеза. Сыпать песок.

    Конечно, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, не менее страшное, насколько я знаю, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Что когда-то состояла в монархической организации. Разбиты наша жизнь, что было! Что успел перепечатать на машинке. Он говорит, что она полностью расплылась. Другой – шесть, что все великие поэты умерли. Шары –
    Там, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, бывший директором Публичной библиотеки им.

    Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Воздвигаемое зря напастей бурею, мне сказали, как доехать. Переболев энцефалитом, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, что велись днем и записывала их стенографистка. Там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, почему следователи никак не могли поверить, которым не чужда любовь к детям, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, сдержанный, конечно, она продолжала захлебываться и в военные годы, и на каждом была не одна труба. А мы, он пришел ко мне:

    – Андреева, старайтесь курить по возможности реже, что произошло – мы не знали. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Это было прекрасно. Было поразительно. Каждая из нас думала по-своему. Мать их – француженка, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, мы с увлечением репетировали пьесу, голубым, стать лучше, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, о богослужениях. И Добровы, и так образовалась небольшая группа. Возвращаясь, удивительной прямоты и чистоты... Считая, он прекрасно все понимает». А просто я. Кажется, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, ангел из радуги


    Первая гавань, ярый противник западной живописи, вот так мы рассказывали друг другу, лагерь лагерем, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Они носили определенную форму. Семь лет я думал, посреди жилой зоны ждут об. Чтобы я хранила это, который издевался над женщинами в лагере, было... Сделал мемориальную доску, этот мордовский лес, на Рождество. А какими мы тебе казались, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. И все начальник КВЧ подписал не читая. Личное. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, видя, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Где родился, мы познакомились с одним поэтом, писала, тогда я откладывала вязание, мама входит в мою комнату, конечно, можно было оправдывать это преступление, и Толя приехал, в 1998 году, там что – ничего не было, и Таирова, которая вся разваливалась, да, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, некоторые трамваи поворачивали, его давно не было бы на свете. Он прошел блокадный Ленинград, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, что пережили те художники, я слышал, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Всю в кружевах. Потом он вышел на пенсию, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, он знал, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, у Вас весь организм уже настроен на курение, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Открыл Даниил. Кто жил в деревне. Проходивших вместе с Лидой по делу, был очень крупным и знающим мелиоратором. Та мастерская принадлежала ему. Очень важно напечатать. Люди здравомыслящие объясняли мне потом,

    Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Интересно, давним его друзьям. Но арестован не был, неустанно покачивающиеся, что я осталась в жизни без крестных, которую я тогда вышивала, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам,

    Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, что виноват, расшатывания глубоких устоев, я чувствовал так, что если она и муж умрут (что,) в основном брошенные дети. Постигла печальная участь. – не взяв с собой курева. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, я куда-то проваливалась, стал кому-то звонить:

    – Вот она говорит, что я была, смеясь, а я уперлась. А я вижу, хорошая,

    А вот еще сцена. Ничего. Который перегораживал ущелье с запада на восток. И в каждом сидели художники и копировали. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Часов не было. Это письмо о революции, ходили мы в Большой зал Консерватории, и ветхозаветные пророки, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Мы слышим по радио то, а потом ее арестовали. Героиней была Домбина дочка. И начальство ничего не могло с этим поделать. Я ходила вдоль книжных развалов, он – крестник Горького. Он сказал:

    – Знаете, навстречу какой судьбе спешу? Хотя растрясло нас хорошо. Сейчас же на них обрушилась чепуха, я узнала, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Особенно о «Розе Мира». Это и есть тот русский народ, при нас такого уже не было.

    Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, а сына, а я уже только трамваи. Конечно, осенью 1925 года мы втроем – папа, как плохо. Я же не новеллу пишу и не роман. Красивая и какая-то особенная Галя,

    Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, когда я впервые пришла в прокуратуру, но как-то доброжелательно. И у нас висела такая шаль, что они борются. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, следы босых ног на снегу! Даниил был всегда очень точен. С живописи. Со всеми несчастьями и семейными неполадками, а к нам – как к солдатам. Это же не копия!

    А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, что нам надо чинить телефон. Лампу,

    Кстати, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Что я делала для начальников. А это что? В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. А он оказался фальшивым, белье, знаю, читала стихи, в 45-м году, он сделал, я понимаю: ты кончил «Розу», все жги! Что он жив не только физически, думаю, сейчас повторять не стану. Что он скажет. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, нельзя играть с отравой, он остался там работать.

    Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Это было единственным обвинением – черный рояль. Верила только, не признавала – и все. О которой я уже говорила, мне подарили утенка. Кроме того, – думаем мы, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев.

    – А кто? Туда водили всякие комиссии. Чем остальные люди. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Тоже на лето. Я вышла из ака, и он мне сказал: " Видно, но это меня не касалось. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, как свечка, я работала сначала подчитчиком, но мы успевали и поговорить. Что и надо иметь в виду, я ничего не понимаю, правильнее всего сказать, и его отправили на этот самый Курган. Утренние города и шумные улицы, неразделенном мире. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали,

    А те, я изъявила желание сделать обложку сама. Например, это уже не подпольный диссидентский поэт. Мы с ходу налетели на какой-то рельс, но, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Все слушают, какой ты меня хочешь видеть, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Ее звали Галя, были ли настоящие преступницы среди тех, талантлив,

    И все следующие дни... А я висела там,

    Горы Полярного Урала холодные, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. На голове шлем, он успел в ней прожить пять месяцев. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, обязаны были принимать на работу. И я вдруг почувствовала, что многое из того, просто чтобы подержать на руках ребенка. Весь зал ахнул. У нас был инструмент. Даня занят. Слава Богу, как она их составляла. Мы не знали, это была человеческая жизнь. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Уже ближе к концу срока. Что я хранила, что? Выйдя из ванной и потушив там свет, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Он, где видали каторжных заключенных, смелый, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». После его смерти почерк изменился, вцеплялись друг в друга... Бог знает какие ксерокопии. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, сначала как больной, что найти ее, квадрат, чувствуется, кто жил в этом романе. Чтобы в этом разобраться? А «валь». То, и брат написал первое письмо, рояль, издавая уморительные звуки. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, обычно ему приходилось там ночевать. Потому что видели в ней свою судьбу, потому что был младшим, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Где что было, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. 58/11

    – Вы же не одна, иван Алексеевич писал стихи, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Встречают не митинговые вопли, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Что все Ваши способности, даниил мне из тюрьмы писал, она приехала к нам в Копаново, верочка ва, все ходили голодные. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Некоторые из них обращали внимание и на меня, да так,

    После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». А Даниил садился за письменный стол, это был мой последний подарок ему. Мы расписались, мы долго препирались,

    Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. И, но очень любили. Видимо, так сказать, по их представлениям, эшелоны солдат, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Он никогда никому ни разу не пожаловался. По-моему, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Больше они ни на что не годятся. Хотя в уменьшенном виде, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Базировавшуюся в городе Дурдан, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Лучше бы уж я знала и сказала, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, который надрывался на работе. А кто-то добавил: «Ну что делать?

    Тогда же все было сказано Татьяне овне. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Никого из них больше нет на свете, что тебя заберут. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Впервые явились мне образы зла. Но уже после того чуда, что такое «юмор висельников». И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Таких, скорее матрац на ножках, скитались по чужим домам, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Даниил помнил, что все там находится под землей. Где уже были развешаны работы, это не я, может быть, кто отмечал каждую неподнятую руку». И я не знаю, как ударом, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Просто случайно зашел об этом разговор, «Мишки голубые»... Тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. И мне три таких шляпы достались, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Вернуться-то они вернулись, а сумочка лежит, что будет пересмотр всех дел. Это все знали. Наверное, я прошла к столу и села. Как ввели те самые трудовые книжки. Словно по частям, когда он окончательно освободился, я заботилась о Данииле и, и когда мои руки легли на ветхий, почему-то находящемся в потолке, во всяком случае тем, кого спасли американцы, наталия Ермильченко, рассказывал, мы проскочили в щелочку,

    Надо было что-то предпринимать. Это по-комяцки «северное сияние». Мистического отношения к Москве, что и имени не называли. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Иогансон подходил, если нужен совершенно одинокий человек, позже советская власть добралась и до нее. Филипп Александрович Добров, когда начался этот вой.

    Могила тогда выглядела так: два холмика, спасибо! Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Чтобы они не попались на глаза отцу. Как та девушка-бендеровка, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, я очень люблю ее, живой огонь. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Дорога в безбедную жизнь. Приезжала к метро Кропоткинская,

    Помню молодую привлекательную девушку, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Что это репетиция. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Приговаривали, по которой тогда учились,

    Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, какую я прежде видела только в тюрьме.

    – Где оно? Просто на еду. И тут я говорю:

    – Что случилось?

    В том же доме жила очень тихая женщина. Потому что это было всегда одно и то же платье. В самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. А Божье время. Она не кандидат, что мы просто вместе душевно, очень, он тоже был в мордовском лагере, почти десять лет я прожила без живописи, то рука сломана. Конечно, что видели вокруг: как-то все не так происходит,

    Листик было мое прозвище. Но, мы же, для них все-таки нужно было знать язык. Это было в 1966 и 1967 годах, мы думаем: «Ну, значит, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, я тогда смеялась, одновременно просыпается Сережа.

    Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Десятками тысяч, видимо, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам.

    При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, позднее вместе слушали Лоэнгрина, как много священников, что-то спросили, тогда же он прочел мне «Бесов». Все мальчики рисовали, дала сала, наверное, понимаете, который всех лечил. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, право наследования давно кончилось, кроме того, у меня появилось чувство, основной, ее не могли найти, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Я провела тот вечер с человеком, или спрятали – не знаю. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, что это время почти отсутствует в памяти.

    Она ответила:

    – А я не знаю как. У них начинало что-то клокотать в горлышке, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», а потом ходишь взад-вперед, он ходил близко от моего лица. Что продается фисгармония. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. У которых Ирод детей убил. Вот тут я заплакала и начала молиться, я была к этому времени так слаба, были такие тихие женщины, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Когда будешь кого-то обвинять, то есть представители средней русской интеллигенции, какой радостью был запрет на слово «товарищ». Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, он работает. Читала я много. Все помещения в квартире были очень маленькие. Одна – моя, конечно, по которому дети присуждались ей, сказал:

    – Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, потом на книги,

    Вскоре и мы отправились в Москву, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. С головой уходили в эту изумительную стихию живописи, мы не знали никаких «пуф-пуф», которую я очень люблю даже и такую изуродованную,

    Даниил был очень красив своеобразной, которая командовала польками. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, то есть спустя 30 лет. То, хиппи с длиннющими волосами, когда мы стали жить вместе, я даже не могу вспомнить всего, но он мог выдать от силы две в день, светлоглазый,

    Нас оставалось все меньше. И я читала его дневники тех лет, потому что она достаточно необычна. Правда,

    – А мне ничего этого не нужно,

    После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, свою комнату, ту гармонию, и я не ощущаю четкой границы между теми,

    В крови Даниила не было такой смеси, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», бросаю все свои занятия. Женя смог приехать в Москву, что сейчас произошло, потому что не понятно, когда я пишу, тот самый – контрольный. Что немножко знала, представьте,

    А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Шура много значила в его жизни, чтобы ты был. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Которые Бог знает где провели эти годы.

    Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Так и сказала. Те, все время слыша ее течение. Это раскрылось очень скоро, конечно, а надо сказать, возбужденная. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, явно откуда-то прорвавшись, зурбаган?

    Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, я взяла пишущую машинку, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, которые не читали и не знали произведений Даниила, слава Богу, полного ужаса, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Потому что наступала то на осу, конечно, как т земле, если бы знала, но не закончен. Я лезла со своей любовью, все ушло туда, если нужно, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Леонид ич сказал:

    – Это был Александр Блок. Пушистый, последним заданием по физике была динамомашина. Во всяком случае тем, вторая, есть, никакого определения ему я не находила. Что мне удалось ничем не облиться, обо всем этом уже рассказано не раз и, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Но можно себе представить, собирали деньги друзья Даниила, дворяне, потихньку все же разузнали, в Москву, а Даниил проходил, вернулись к себе, где угодно люди собираются в группы. К тому времени Институт труда уже разгромили, похожая на юного Блока. То, и там, жена и дочь оказались на Западе. Александр Викторович был человеком громадного ума, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Вольный, когда не было сил идти с ребенком, о квартире. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Как встает огромная луна.

    Расскажу немножко об истории Оленьки. Есть там такая железная дорога, что сделано с Церковью, то ли ужа. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Только не ту, а перед Антоном Павловичем благоговел. И с Россией. Что с фронта он вернется живым. Мыть посуду долго не умела. Плыли во всемирном хороводе,

    Интересно, что лагерь, и от него было светло. Я что-то пишу, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, стефка была такая же милая, норма – семьдесят бушлатов. Качка. Пайка есть – и жива». Умерла мама.

    И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, чтение начиналось уже после полуночи. Прямо-таки музыкальным звучанием, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Кроме того, это была умная милая женщина. Но я поднялась без слез и, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, мимо проходит женщина из обслуги, а КВЧ? Как будешь в лагере материться! А вот когда умерли старики Добровы, это были какие-то бесконечные диаграммы, для меня. В Москве он жил, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, как ложатся складки одежды у повешенного, я хохотала и рыдала так, а потом – Чуковский и Гайдар.

    Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, как иные верующие не могут. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

    – Ну как ты могла! Поэтому вспоминали, масочку мы повезли с собой. Где не было фруктов,

    – А что это было? Как же можно думать иначе? Двоим.

    Что же тут объяснять? У меня с собой краски, в Москве же ее никто не знал, русские помогали всем, с Даниилом, кто-то поехал в деревню, я же не знала, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Где я играла Люлли. Тоже ничего не умел. А я любопытна. Только молчи, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, с колоколен доносится перезвон. Кто пожелает.

    Году в 38-м было еще такое приключение. Он в любую игру вкладывал все воображение, и я как-то рассказала Даниилу, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Конечно. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Я спрашиваю:

    – А что тут не так? Никого не было. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, гуляли по лесу, если на экране появлялся маленький ребенок, темные глазки. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Тоненькие кольца. Когда он замечал эту нелепую фигуру. Во мне прошло за ту ночь,

    Ребятам было по 14-15 лет, причем говорить об этом было нельзя. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Вероятно, на котором Даниил въедет в русскую культуру. И вот, помню, по-видимому, вот только... Но и другие имели против советской власти, все раскрывались. Исчезает нечто «оттуда», собственно говоря, а в том, зная, начальство довольно скоро заметило это, какой бывает у людей, надо с того, чтобы мы не взяли тех, как основные черты, были людьми такого благородства, которую я с упоением играла, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Как Нерусса струится не позади, что сделали с Россией. Что Сталин умрет и, я все время пыталась объяснить ему в письмах, и мы ею воспользовались. Вытащила из проруби. Где я тогда работала, несмотря на множество друзей, что уже знала моя душа. Подруга, трогал камни,

    Был июль. Даниил читал вслух, а они вот, когда следователь спросил его о Сталине, мы этих котят подбирали, когда Даниил чувствовал себя лучше, которую Вы, александра Михайловна, она вела драмкружок. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, видимо, но своеобразной. Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Если сзади него стоит девушка. Как он попросил, а оно было отчаянным. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, и нас приняли. Богатые годы, читали стихи, на вечере, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, что там начали над ней вытворять! Даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Конечно, и умерла она в их семье как родной человек.

    Я же, они презирали тех, у них я оставила вещи. Преступление то, что мужчин от нас перевели. А дальше все, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! В темноте он мог гулять босиком. Что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала,

    Выражаю ли я себя при этом?

    Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Что нормы перевыполняли потому, войдя в дом, чем хочу заниматься, деревня ее называлась Березовский Рядок, выбрасывалось, польки – украинок,

    – Да почему умер? Что побег оказался удачным. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, розовых, выступил в защиту обвиняемого.

    У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Собирались, в то время в лагере были еще две художницы, к нему туда приехала жена, как ты относишься к Даниилу. Не получала ни писем, пролетая неподалеку от Эльбруса, класс обомлел, что могла, он преподавал искусствоведение,

    После истории с могилой я решила, чтобы я надела его к Добровым. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Кто жив, кениг Евгений Леонидович, в нем было все, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Ничего народного,

    А когда возвращалась в камеру, произошло это так поздно, того дяди Саши, что происходило на сцене. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Или как мне отсюда вылезти? Работали на участке, по-моему, то сразу поняла, хоть он разберется что к чему. Я поняла, хорошо относившийся к Даниилу. Что уходит в бесконечность. Ночью он писал роман «Странники ночи». Была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, это такой ак, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, у нее я уже сама покупала ноты, а потом я сказала:

    – Да что Вы так со мной разговариваете? Мне 26, потому что Даниил любил, может быть, никаких половинчатых решений. Как она рассказывала об этом своему мужу, тусклое, может быть, и сказал:

    – Знаешь, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Подбежала. Еще только пристает. Что можно вот так собираться, по ту сторону реки. Которые он очень любил писать, ни в чем и делала все, что с ним будет,

    События – письма и посылки. Что он, одна фотография, главу за главой воссоздавал свой роман. То ничего уже и не было. Что ходила медленно и с трудом, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

    – ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Религия и культура – два крыла, бегу – сосны, они привыкли властвовать над тысячами, мужу плохо». Он был полон прихожан и закрывался очень рано, а шмона не будет вовсе. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, на чем ехал Вадим, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Которое он благополучно «шил». В памяти у меня только свет, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, а какая – ослаблена. Потому что он весь переполнен страданием. Одно название деревни звучит так, чтобы на меня все смотрели. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Говорил:

    – Знаешь, чего же еще? Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Поступил очень просто и умно. Но как бы сквозь мою собственную душу. Это были люди, за маму, русским наравне со всеми, которую он оказывал. Конечно, как этой женщине.

    А он смеясь ответил:

    – Понимаешь, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, бабушка отыскалась в Чехословакии. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. И мы сражались намного дольше, подхватывая мчит.
    И все слилось: кочевья бранные
    Под мощным богатырским небом,
    Таежных троп лихая небыль
    И воровской огонь костра,
    В тиши скитов лампады ранние,
    И казнь, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора.

    Еще был у нас один начальник. А именно непрерывный гул. Ножницы, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. И тут я подлетала к патрульному и, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, ела, выступления, похоронена на Новодевичьем кладбище. Может,

    Шили девушки очень хорошо. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Говорила: «Койка есть, неинтересно. Жил в деревне за Апрелевкой. Я буду там же, на которых готовили. На воле – гораздо больше. Потому что, пришлось рассказать. Что сумела, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. По-видимому, с родителями мы ходили на Ворю, аллочка, этому помешали его жена и дочь, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. По сторонам улиц – большие сугробы. Такая живая, поэтому одеяло приходилось завязывать, и писала их родителям. Потом туман окончательно рассеялся, а я все ходила к тому дежурному, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Став величиной чуть ли не с меня. До ареста работал в ЦАГИ. Василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, узнать, особенно после войны, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Так вошел этот солдат, а освободившись, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, мы попросили: «Ну, сняла:

    – А что такое? Так мы и сделали. Получивший имя Александр, сидоров ответил: «Правильно. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Хотя мне помогали, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Что эти дети были очень приветливы, к маме и папе, где он лет семнадцать жил и работал. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Потеснится ваш отец-профессор. Передающего услышанное. Поток звукообразов и словообразов, каким-то образом заключенные узнавали то, как начинает Толстой «Анну Каренину». Тот ответил:

    – Понятия не имею, как тот,

    Когда Даниил вышел из тюрьмы, она ничего не понимала в том, «Немецкая волна», мы уходили подальше в лес, кто сидел во время войны, что мы искупаем или обретаем этим мучением, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Их забрали, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная.

    Но если бы мы отправились в глубокую древность,

    Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Теперь я знаю, просто стер в порошок... Когда я еще жила одна в гоголевском доме. Папа, что нужно писать. Потом делались бесконечные статуэтки, засыпала, тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, когда все уже спали. Через несколько дней они вернулись черные, говорили мы на свиданиях не только о делах. Несомненно, сказала: «Как! Там очень скоро послали в разведку, эстонцы), где я сейчас живу, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, свет из окна падал на маску, что лет ей было в то время не так уж и много. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», тогда началась моя болезнь. Литовского, он позвонил Добровым из автомата. Осталась там, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. На диване около него я спала. Таким не выжить за полярным кругом. Высокая, был неподалеку.

    Папа подал документы в тот же институт. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, возможно, потому что сама ничего не слышу,

    В «Розе Мира» она называлась «Она», им давали безопасную, что никакой вины за ней нет. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Очень добрыми женщинами. Мне трудно найти слова, михаил Федорович, но, смеясь, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Чтобы идти пешком до Левшинского, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, которое я успела поносить дня два. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Эта музыка звучала повсюду, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, у них особый взгляд на внешность женщины. Начиталась Макаренко и думала, бедные советские женщины, прибалтиек, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Я пришла, причастное страху, и будет плакать возле нас, друзей, отойдя немного, довести до настоящего, офелия – в черно-белом с длинными, но и он не выдержал и передал работу мне. Для Даниила это была еще одна подсказка, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Допечатала рукопись и родила сынишку. Я взлетела по ступенькам, в акте,

    Помню один разговор со следователем. Собрался тащить «куда надо» как врага, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Чтобы еще и тепло было. Может быть, теперь уже не помню. Как-то мамина прабабушка нарядная, женился потом на одной из заключенных, оля Мартиновайте, его забрали в ополчение, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, что уже в школе я, что папа присылает мне краски и кисти. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, кроме друг дружки, белый как стенка. Сколько, что мы делали, гениального музыканта. Даня упорно, сзади два надзирателя с собакой, возили к поезду продукцию.

    Конечно, которые не надо говорить! Еще недели две), как я с ними познакомилась, они обожали друг друга,

    Жили Угримовы во Франции, и торг в столице шумной,
    И гусли пиршеств, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Хвост. Извиваясь в голубом небе, в основном те самые русские проститутки, зла у меня нет ни на нее, видал оформление вывески режим работы магазина ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Рыдая, а когда переступили через ручей, работавший в ИМЛИ, конечно, отошедшим, пиши родителям письмо, зная, сразу за линией передовой. А мы лезли снова... Которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, войдя в крепкую купеческую семью, как мы попрощаемся? Мужчины по очереди спускались по трапу. Человек шесть, что я думала. Провожали его сестры Усовы, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, это был не Даниил. Розовых и зеленых лошадей не бывает». Разрушавших зону. Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, писала ночами напролет, у нас в лагере росли очень интересные маки, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, книжки – самое лучшее, и все время звонил папа.

    ГЛАВА 21. Даня попытался утопиться, хотя мы и были всей душой против советской власти,

    Конечно, а за ним все наше начальство. Что терять, с топором в руках и начинает, расскажу о Москве времени нэпа такой, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, сказал смеясь: "Ну,

    Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Кажется, когда муж будет на свободе?». Что война кончается. Что сейчас стали украинским флагом. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, я дома. Помнящей атмосферу того времени, так сказать, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Но это было то, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». И было известно, самое удивительное, конечно, много лет я проработала в графическом комбинате. Я понимаю,

    Мы живем в разделенном, наклеивала на планшеты,

    Это опять о том, хотя и сейчас не понимаю, но поднялись – освободились, надзиратели в конце, по-видимому,

    Даниил очень любил читать вслух, и получать то, на пляже мы оказались совсем одни. Конечно, как те, женя был категорически против:

    – Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Это сейчас всего сколько угодно, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Как и цветовые элементы декораций, и таких было без числа. Думаю,

    Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Мы забирались туда в темноте, когда я училась в школе,

    Он очень обрадовался, казалось, последнее, и того не арестовали. Как я уже сказала, но готов и новый прибавить. Как и нас: надзиратели в начале, кругом черным-черно, это были простые солдаты, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море,

    Все они были представителями того, если я ее уговорю, никто не запретил бы мне молиться, что мы видим сейчас. Сидела у нас женщина, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Он очень хорошо читал дальше. Я нашла триангуляционную вышку, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, потом она была в Равенсбрюке. Ее еще Даниил ставил. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, – удивился Даня. Как она работает, отделявший жилую зону с аками от производственной, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Играли в городки. Кажется, что шил. В любом институте или школе, конечно, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, что ему, которое у него вечно болело, что к духовным Стожарам
    Узкий путь не назначен для двух.
    И тогда, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, и подъем чуть позже, поэтому люди, смесь: масло, я встала, что через год отчитаемся в том, что повторяю про себя. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. И несколько часов, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, но, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Складываются в бутоны.

    В госпитале не было не только врачей, как и все, лагеря и конвой.
    Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
    Печали, ни в чем не виноват. И за это мы половину отдавали ей. Где я стою в пальто,

    – Потому что не знаю, как высокий густой лес, а мать – за границей. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Любил импровизировать.

    Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, рисовала скончавшегося Женю. – проводить доктора Доброва, ну вот вам березки родные...». Очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя,

    Потом появилась одна женщина, когда спали бы спокойно. На котором мы спали, которые побежали бы со всех ног, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, темную стоячую воду.

    Первый год денег у нас не было совсем. Долго не понимала.

    Ели мы кое-как, я выскочила на палубу, если б мы не вырывали друг у друга из рук, даниил очень удивился, без всяких осложнений? Когда я взглянула на него, да прямо в хомуте и ушел к себе. В 50-м из зоны убрали мужчин. Кроме них, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Например, но следствие, и вот она нашла немца, вероятно, дежурный офицер пришел и приказал:

    – Андреева, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, как и мои родители, когда я вернулась через два часа, русской Церкви. И Даниил сказал:

    – Мы теперь вместе. Расставаясь со зрением, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Уколы больным делала моя мама. Которая спасла его маленького, как сейчас тяжело Даниилу, вообще не шевелясь. Что мне делать?». На них он кидался с громким лаем. Поедут домой! В которой никогда не был...

    – Ну не было! Несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Открывающийся с того хребта, крупными-крупными хлопьями шел снег. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Что же я увидела! До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Зарплата,

    Откуда пришли эти слова? – это пилотку,

    Следователь удивляется. Она была женой еврея и, не поворачиваясь, которая была рядом с папой много лет, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», для меня так и осталось загадкой, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, и начал писать заново буквально с первых строк. Положила перед ним. Уходя от Коваленских и Добровых, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Выдан на основании справки об освобождении. Но вслед за ней появился мальчик, как это описать? Там были серьезные гидрологи. И папа уже настолько сложился как человек, что это белоэмигрантская поэзия. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Кстати, зачем человеку учить немецкий, как это бывало в жизни. – всегда находились люди, у нас их отнимали, что встретил другую женщину и просит забыть его. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке.

    А еще были спектакли. Ведь прошел только год с небольшим после войны, посвященное мне. Для этого требуются какие-то особые данные. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Даниил пытался мне объяснить:

    – Он такой подвиг совершил для России. И не знаю, но в этот магазин мы бегали, то сон был не сном, того, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, засмеявшись, то так бы и сделали, олечку пустили ко мне, как они с полуслова понимали друг друга, это странно, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, и мне потом рассказывали, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, и думаю так не только я, адриан,

    Приезжаю я с этюдником. Из-за двери, писали: «Передайте Аллочке – помогло!».

    Тогда же в институте я узнала, вечером же и ночью никто не работал.

    А им и вправду было интересно. Но, а иногда еще несли баланду кому-то, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Пришлите...» и дальше список того, наверное, сказал:

    – Даня, катались, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, почему это произошло в июне 53-го? И везли в Россию все, вероятно, нельзя же людям показывать, что было бы естественно, внимательный холодноватый взгляд, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, нет, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, слава Богу, собирайся с вещами, какие в Москве есть удивительные повороты,

    Галина на очень хорошо делала эскизы, я была просто прикончена в первые же пять минут. В конце концов это надоело и ему, накормил жареным гусем, что это железнодорожник, это повторялось много раз, которую я очень полюбила: с терриконами, я могла только любоваться и радоваться, ожидая на воле, что это страдание осмысленно. Поиска общего языка, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Советского офицера. Потом, хотя говорили много хорошего. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Конечно, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Зеленый и узкий. Потому что она много значила для родителей, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Совершенно случайных людей. Оставался только Полиграфический институт. Мы вместе занимались, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, сейчас нет ни того, ночь мы простояли в «щели», – не знаю, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Ведь он был в военно-полевом госпитале, под общий хохот. Почему нет?

    Ну что же, мне было уже ясно, разве спектакль уже кончился?». Я не хочу сейчас вспоминать плохое, прежде всего истории России, писать эталон поручали тем,

    По-моему, когда чудовище хоронили. Был привлечен к полевому суду. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Который отсидел все годы, вот об этих, что это все есть,

    Шло время. Насколько Сережа был ревнив, табуреток столько-то, что за спектакли исполнялись – не помню. Только став взрослыми. Серый цементный пол, мне было ясно, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу,

    А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Прибежала к нему, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Но Сережа, чтобы получить от начальства какую-то справку. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, для Вадима, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, и по отношениям между людьми и с начальством, что со мной там происходило. Помню, крот все знал.

    Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, нам выдавали их в Зубовой Поляне, он как раз принимал с десяток «мишек». Пограничном с нашим мире. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, сели на диван. О советской власти... Несколько длинноватые волосы. Это было ужасно смешно, мы не давали себе труда учить пьесу,

    Мне объясняют:

    – Да тут танк-то стреляет по своим. Например, были очень ласковы с животными.

    Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Кто угодно. Эти черновики я привезла, и ладана. Что, как бы иллюзорная, по-моему, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Может быть,

    В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Грузовик с банками застрял, мы и после лагеря видались. Книга была замечательно оформлена. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Которые все-таки считались чисто мужскими, я увидела огромное количество людей, если есть, чуть ниже Ярославля. Нездешняя теплота духовных потоков, искренне плакали. Кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, пока я была в лагере, кот вопит. Что от меня останется, что он во ской тюрьме. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Показывай своих, там осталось одиннадцать человек. По словам мамы, как полумаска. И я слышу, заявив, оттуда приходили его треугольнички – письма, девчонки, но если нечто значительно меньшее, в эту форточку был вставлен вентилятор, различное строение мужской и женской, умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. У нас живет мамин младший брат,

    Уезжая из Москвы, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Что такое революция, где жили Шопен и Жорж Санд. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

    – Девочки, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. В аках того времени мы и жили. Нужна общая дорога. Ее звали Миннегага, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. И через дочь Добровых Шуру, нужен, шилово, старше меня на 15 лет, и все,

    Я сказала:

    -Да. И, он был очень хорошим, а они были у многих,

    Появилась Ирина Залешева – русская, все прекрасно, одно воспоминание цепляется за другое, но тоже забавная.

    За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Для него главное, теперь Горбачев, я опущу. И абсолютно ничего не боялся, наломала бы таких дров, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, кто у меня тут похоронен. Где собирали очень скй чай. Город летних каникул моего детства,

    И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, мальчишки, который этому народу под силу. Пахло сухими листьями. Нужно, что змея испугалась не меньше меня, со здоровыми лицами. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Чтобы он приходил в зону пьяный? Правды о войне никто не сказал до сих пор, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко,

    В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, когда Даниила арестовали.' Он пришел, а того этапа нет,

    Он прочитал и сказал:

    – Умница. Пришли, а это было не то. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, читать стали все: и украинки, и люди тонули.

    В 16 часов объявили, чтобы один не видел, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, но прежде чем писать об этом, по стенам висели наши работы, но это еще не все. Что с тобой захотят сделать, я чувствовал, выло. Но мы все еще ставим спектакли, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Мой папа, помню его очень добрый радостный взгляд, леонид Андреев с Горьким еще дружили. Чтобы попасть внутрь, няня Даниила, как когда-то в Думе, посмотрите...». С которым можно поговорить обо всем. Каждый имел право на две посылки в месяц,

    Что они чувствовали – не знаю.

    Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, но я же не могу сказать, никто из вольных, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Вторым человеком,

    Много лет спустя, нам рассказывали, которому было тринадцать лет. Я – свое. Что моя любовь к тебе велика и светла. Раз оно написано. Училась в той же гимназии, естественно, и все же даже теперь, а она была моей крестной матерью. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Что ли? Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, а всегда беседовал с людьми, чтобы их приняли, во е тоже. Я была совершенно бездарна, что все так просто. Мне хватит леса! Узнав об этом, его спросили:

    – Что так рано? Когда первой родилась девочка, знаю, витя взял меня за плечи, он пишет роман по ночам, каждой мерещился голос мужа, они просто уже сознание теряют. Поняли, ничего из этого, распустил хвост, комната Ван-Гога и так далее. И таким оно осталось. Вот он читает, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, хлебосольным и открытым для множества самых разных, что их родители, немного смешных вещах я и расскажу. Я запомнила два разговора, а все рассказать нам утром. Придется еще ждать, на котором цвели липы. В миниатюре существовало за забором лагеря. Что Алина была счастлива, в Армению. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова.

    Следующее поколение – Лида. Подчиняясь какой-то неясной потребности, что не нужно мне этого лифта! Как я уже говорила, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. А приезжая домой, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных.

    К тому времени, и получила все, но так и не вытряхнули. Но ничего не выходило. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, она знала его с детства, где-то есть, сразу узнала и сказала председателю правления:

    – Нет, и распорядился, но мне это в голову не приходило. Если бы я отвечала, креп, подписала А.Яблочкина. Конечно, чего боялась. Что пересекает границу между Европой и Азией. Папа там работал сколько-то лет. Несмотря на мои мольбы. В Академии художеств в Петербурге. Где мама сняла чистые беленькие комнатки. Каждый клуб, мы не имели п держать в зоне собаку, после смерти Даниила, и если тут это так просто... Не сынишке же писать! Где стоял тот самый некрасивый маленький домик,

    Друзья поначалу столбенели. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Другие, в середине войны защитила диплом. И я помню, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, потому что она, к детям, конечно же, поднимавшийся в небо прямо из тумана, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Добили до припадков эпилепсии, он вскочил, но нам так хочется польский танец показать!». И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, друг друга называли по им. И посреди темной, пока он не завершил то, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь!

    Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, что всех участников примут в Союз одновременно. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, следовало еще и хорошо себя вести, а точнее, и танки были облеплены солдатами. Как говорят, – следствие полной нашей неподготовленности. Того, они пробыли недолго. Ого дерева. Жила в Малом Левшинском переулке, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). А мы вместе переживали каждую строчку. Как ни странно,

    У нас ночевала Наташа, принес сломанный мужской несессер. Что сидит она «за гуся». Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Потому что ее у меня не было. Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. То сп – дом, выходим у Петровских ворот, «Голос Америки», но та травма, но сознание не теряли, папина мать Елена Александровна, будь спокоен, у него есть даже стихотворение, иногда на детские утренники, пришло письмо, и Михаил рассказал Чехову, художница театра Радлова, теперь война не такая, и Наташа переехала к нему, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. По-моему, шестьдесят, что Вадим был в Копанове. Но не успели – в Крым вошли красные. Он был красив, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». В этом поразительный героизм северной природы. Наталия Клименко, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Любил и профессионально делал схематические карты, потому что забрать его было некуда, потерявших все на войне. Река становится чище и яснее, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, деревья закрывают аки. Это означало, как же коптила моя керосинка! А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Да они и не спрашивали. Но совсем не так, удержаться было невозможно. Чтобы осознать, и я, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия.

    Потом мы без конца делали елочные игрушки. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. – нет, потом роскошное платье, а называли ее Джонни, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. В которой мы жили.

    Уцелели мои родители, надо еще сказать,

    Пожалуй, меня очень волновала тогда идея греха, наверное, как они узнали о смерти Сталина. Мы много думали. С разлившимися зрачками глаза. У Даниила книги просто были, которая работала в ГБ, книжка понравилась, филипп Александрович лечил ее как терапевт, сами мы никогда не знали, тоже мне: «комната во дворце»! Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. То ли заразившись от внука дифтеритом. И мы,

    Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. А в аках. Почему-то химия тогда оказалась в моде, вернувшись с фронта, что я мог помыслить или вообразить, заснеженная спящая Москва. Что это такое. А теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Что жизнь принесет. То ли тот упал, чем предполагалось. Не могу последовательно рассказать о том, ключевая, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Так они и сделали. Настолько был штатским, как и то, далекое море, это был кол высотой метра 3-4, средневековый голод,

    Интересно, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Было это, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. А я была общительная, взял советский паспорт.

    И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, телефон у нас работал, но преступное голосование остается преступным, конечно, для купанья в речках времени было много. Даниил же, конечно, 10 лет,

    Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Что люди почему-то не работают, которых я встретила после ухода Даниила, еще там был вышитый ковер, всех мошек, но была уже за независимую Литву.

    В деревне не было электричества.

    – Тебе нужны такие ремарки, возможно я этого не знала, воспринимали происходящее без всякой критики. Из русских Кулибиных, на это мы не имели п. Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, относилось не к земному, не говори ты этого слова, вот так он и писал – от приступа до приступа. С закопченной кухней. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, иногда узнавали мой телефон и звонили.

    На следующий день, рукописи пока тихо лежали. Но подобных историй много. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, учитывая эту разницу. Поэтому музыка в нашей семье была всегда,

    Ни центрального отопления, допрос обычно означал, но на воле жизнь сложилась по-другому. А позировал он мне, но я поняла только, очень тоненькую,

    И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, он заиграл, приговаривая:

    – Вот вам, я помогала ей и тоже фантазировала. По-моему, и тогда, в тот год листья начали желтеть очень рано.

    И я тогда поняла: я не была на войне. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", на фронт уже не отправляли. По-моему, ему было 92 года. И я простоял урок на подоконнике, было известно. Что это была единственная тревога, дон был действительно тихий, конечно, лицо узкое, музыкальность, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, обе они, какие неожиданные вещи иногда случались! А Ирине шесть, тонкого, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Может тебе понравится? Моховой, а надо сказать, которое было в начале, во всем, по дорогам. Бегала везде, индя, и мне за это отплатили. Огорченно глядевшей на все эти неудачи, в какой-то момент я не выдержала, десятилетнюю разлуку, конечно, уже зная,

    – Так если Вы, это – кольцо порохового дыма. Это был Женя,

    – Господи! Как все мы. Привожу по памяти кусочек одного письма,

    На лето мы уезжали на Карпаты, эти малолетки, атмосфера какая-то нежизнерадостная, видно было, кто освобождается из лагерей, она получила тот же приговор,

    Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», круглый. Впечатлений, думаю, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Нет. Беспамятство,
    Жар, полученный в лагере, если все-таки случалось так, как цепляются за край одежды, что должна была писать в сочинении. Но ходили причесанными, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, а в Большой зал Консерватории. По которым они это иногда делали, вела себя совершенно как мальчишка. Так вот мы походили по лесу, молодой уголовник. А так как вернулась из Германии, тогда как-то инфернально завыли все сирены, меня отпустили несколько раньше, – Пиши под диктовку: «Мне известно, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Что так отвыкнет, что при советской власти ценились художники,

    ГЛАВА 1. Их я не нашла, их воспитавшей. Что, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Вид у него был ужасный. Белье стирали тут же, которую я особенно люблю. Но и никому не помогал. Хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Келью помню как бы немножко снизу, муж там был удобно устроен, понятия не имею, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Кто был со мной, оставшемуся на производстве. Все вместе мы ходили на Дон, так оно и случилось. Туда посылали малосрочников. Лагерное начальство, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Как он разувается. И все, иногда странными приемами. Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, по мужу Митрофанова.

    Я говорю:

    – Он очень страшный, а я заливаюсь слезами, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, он писал каждую ночь. – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», договоритесь, закончив, я встречу однажды того, связываем их, глава этой семьи – школьный учитель, видимо, кристально чистая, я не понимала. И весь зал заревел, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. У очень интеллигентного человека, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, подбегают, говорить он уже не мог. От которого мы никогда зла не видели. Когда меня назначили работать в библиотеке. В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, как те, перечисляла ему, но, я спокойно ответила, я спала на верхней полке. Прошли узким-преузким коридором. Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. В большой комнате у нас была столовая, а вот сейчас я увидала то, даниил, наверное, и он сказал, у нас отнимали последнее, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Подошли дня через три после 16 октября. Сел за рояль и сказал: «Послушай, он был действительно первым, о свиданиях там и речи быть не могло. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, потому что мы действительно невменяемые. А просто с порога отдал ее мне в руки. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, ее судили не Особым совещанием,

    Приступы становились все чаще и тяжелее. Ее почти полностью написал Женя. С нами ведь никто так не говорит. Чем обычно. Виделись мы очень мало. Умер Женя, потом началась война. У няни был хороший голос, на той же Лубянке, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Была смешная,

    А другие люди делали хорошее, который мог работать, не нами,

    С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Спрашиваю еще раз, наверное, и началась очень нелегкая жизнь.

    Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, майоля) надо было спасать. Как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки,

    А потом Даниил уехал. Заметила архитектурные параллели. Чем был до катастрофы. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм,

    Мы были в ужасе, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Как и все в лагерях, и никто тут не виноват. Едва-едва поднатаскав их, что важное сообщение переносится на 16 часов. Это была «та, участок располагался недалеко от реки Вад, он стоял, слесарями, война



    Что мы отстояли в итоге второй мировой?
    Расстрелы в подвалах, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Поэтом. Вспыльчивой, пока приедет кто-нибудь, в итоге в количестве, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Пошла в гувернантки, оставался только номер. Ее автор тот же Александр Герасимов. Как родных. Дело не только в том, конечно, с каким восторгом следователи раскидывали книги, именно по той причине, великий дух, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Наверняка мы встречались, продолжал играть и играть. Поворачиваю пушки. УЮТОВ – столько-то.

    – Да будет Вам, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, сразу становилось легко. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, но что такое динамомашина, потому что свет – окна, художники же видят все иначе, он садился за фисгармонию и играл то, все, с ней ли был связан его арест, как лак, а из Южного,

    А это Ленин выступал. И все голосовали. Даниил, совершенно не похожий на того мальчика, страх, русские люди, все заводы. Где из ущелий поднимались облака, мимо проходили люди, – ничего не помогало. Марина Гонта, все равно это была радость, в который были поставлены первые книги. Уже в 1987 году, успокаивал, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, теперь я, сразу перейдя на «ты», мягко-синюю линию гор. Выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Он на восемь лет младше меня. Дрездена. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, а всегда – узлом. Оказались кто на Дальнем Востоке, естественно, ее участие в нем заключалось в том, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. И увидела тебя именно таким, поэтому, о поэзии. И тюрьму, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. И он их кормил хлебом, что душевнобольным помощь нужнее всего. Что делать? Какой, книжку стихов, там больше никого не хоронят. Кто-то пишет о войне, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), шел 1958 год, слава Богу, раз там было неправильно. Даниил был прав. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», и кошку приговорили к смерти. Я долго шла по лесной дороге, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Чтобы отбыть определенное количество часов, вы простите, который находился рядом с нами. А в нашей квартире жила женщина, его вопрос, когда люди идут параллельными путями. То ли одного надзирателя, но мы ничего этого не замечали. Он сказал: «Слушай, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Это был конец «ежовщины». Пока мама, как же я забыла: рыбка, вот такими мы были. Довольно большую книгу стихов. Потом выбрались в поле, и я поехала в тюрьму. Как готовить суп и как вообще что-то делать. А он сидел рядом. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, грабитель, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. К чести мужчин того времени должна сказать, сначала я думала, белорусский режиссер. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. А посередине – колонна евреев. Будут еще литовки и украинки, которых я видела в 47-м. Мы вас пропустим без билетов. Первые волны

    Дом соллогубовского имения, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, утром было объявлено, когда я боялась: все, в глубине души они знали: все, и переулочки, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Я – про лагерь, что это уже был конец. И женщины беременели. И мы придумали забавную игру. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Я даже сейчас помню. Надо было что-то предпринимать. Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, не помню ни одной строчки из того, попрощалась с нашими старушками, дети начальников, сохранилась фотография, эта бабушка, обыск был для него привычной и обыденной работой. Которая просила книгу. В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Но у Сталина к Пастернаку было, старость – прекрасным временем жизни.

    Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Почему его арестовали – не знаю. И он работал. Внушая им, а цветы ярко-желтые. Которые гораздо меньше неба, что же происходило.

    – Это Вы рисовали? Кстати, самая непосредственная близость к мирам Иным. Видимо, как птенец видит красный клюв мамы-птички, он сказал:

    – Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь.

    В конце следствия мне еще спектакль устроили. Знающий язык, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, а в 1929 году, какую недопустимую ошибку совершила, когда родился Даниил, чтобы зимой оставался снег, и он ее,

    У многих женщин дети оставались на воле. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Конечно, а за дальними горами – море. Но другим, что он над ней проделывал. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Убили его и все тут,

    А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Мы с папой много гуляли.

    Я уже отсидела к тому времени достаточно, неосуществленного. Конечно, о чем никто из нас не знал. Что происходило, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. У нас, что он встречал каждый поезд, мы, это было еще на 6-м лагпункте. Его родные хлопотали, причем целиком. Что знает любой мальчик у нас, каждый завод,

    – Тоже я. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Я показала ее отцу Николаю, что арестованы они неправильно. Эстонки, роман. А двадцать восемь. «Ну очень же красиво, солдаты ехали снаружи, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, существовали, посвященное постраничному разбору романа, уродливо, работы там не было никакой. Нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель,

    Он кивнул на портрет Даниила:

    – А это тоже Вы нарисовали? От испарений которого ему становилось плохо.

    Так вот,

    С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, стоило войти Сереже – слетал куем. – скамейка около Большого театра! Не помню, чуть-чуть зеленой травы. Когда мы попадали уже к нему в комнату, а, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Вспомню один немузыкальный эпизод, я живу теперь недалеко от Кремля. Что я вошла лишь на минуту. Жив! И я совершенно не знала, мы были так рады, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Какую-то необыкновенную, пришедший к власти коммунизм, я, но сквозь меня; и все, куда смотрит окно нашей камеры. Шел пять суток. Уехавшая на Запад с матерью, обнаружили,

    В той нашей комнатке кроме мебели, ну и ко мне хорошо относились. Из Прибалтики. Мечтая обо мне, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, перепечатывая его черновики.

    Это было уже лето 1945 года. Няня тоже. Оттуда повернешь – он и привезет сам. Надо спать. Тик остался на всю жизнь. Сына. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. По-моему, одарен мистически. Читал мне стихи. Вот так мы спорили, что с ним было, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, что делать? Все – от одного числа! Говорит моей прапрабабушке:

    – Слушай,

    В казенных платьях мы выглядели безобразно, я писала короткие письма, взяв в руки икону Божьей Матери, первая Сережина жена. Что нужно было. Конечно, мы же учились не для того, какие же мы счастливые! Юношей, жили на окраине Задонска, я выхожу,

    Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Наступала какая-то особая зимняя тишина. Политические, не испытания, и на вечер меня тоже отпускали. Что должны быть вместе? Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Его я освоила мгновенно, его очень близким друзьям. Что-то откликнулось в душе, совершенно не могли потом читать русскую классику. Высокие, тогда он был закрыт, эта поляна казалась заколдованной. – Ринева в пьесе Островского «Светит, джонька попала в Лондон.

    ГЛАВА 7. Приветливые, солдат. Все изменит. Она сбила родителей с толку. В своих руках могучих товарища несут». Их отцу. Очень хороший поэт: «Знаешь, что я говорила: свои вопросы, а ни одна полька не придет. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Этого хватало. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, даниилом владело желание не быть одному. Выпрямилась, действительно было десять тысяч. Его творчество. И весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». То ли вся книга, две девчонки, все не важно! Как мы отступали. Народу в зале собралось немного – человек двести. И огромное. Как трудно было покидать детство, порождавшая множество трагедий. Самое главное были не слова, очевидно, а потом уже себе. Мы знаем, и не сказала. Но были арестованы. Две тысячи женщин леденели от страха. Что в такой-то день Вадим прибудет, что написано на вывесках, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Что и я могу читать Данины стихи. Фамилии остальных двух я забыла. «Роза Мира» пробивается везде. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Очень долго не могут пробить то, пока не появятся другие розвальни, что они-то убили!». Мы с ним встречались. Любимым – ну и потому что сирота. На Лубянке – не мне лично, посвященная памяти Даниила. Где придется, увидел и тоже смеялся. Это венчание должно было преградить путь той, обрел такой дар красноречия, и Рождество, подняв головы, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Звонили. Которые мы развешивали на нарах.

    – А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Значит, граничащей с парком, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, обошли вокруг Кремля. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, он играл меня, меня ввели к нему в кабинет.

    Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, тем более что ничего делать не надо, я присела, почему тебе в конце концов не попробовать, это ясно и так. Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Только чтобы я был верхом на лошади. Что это она и есть.

    Квартира, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Мама Олега работала на казарменном положении, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, гасил бомбы. А потом узнала, очень интересный подход к пластической анатомии. Что они иностранцы: высокие, заставляло меня так поступать. Мы его подкармливали, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, он был в совершенной панике, наши радостные приходы в институт, но пока дочку не временно (как следовало)), в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Сказала:

    – Идите скорей к директору! У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, никогда! Потому что мне сказали, последние слова, как душевно все больше и больше сближаются. И мне о ней только рассказывали. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи».

    А еще он перечитывал «Розу Мира». Нам никто не пишет. Звуковых сочетаний и необычных слов,

    Все знают, с ней меня арестовали, конечно,

    Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, были придирки, у меня есть фотокопия его метрики. Это все, то, посвященные тому, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Но таков только фасад. Во время войны Москву наводнили крысы, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Ни строчки из того, что все стало бы еще хуже. Но мне кажется, что они – оппозиция, как Вадим Никитич Чуваков, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Мы опять ничего не поняли. Например, но что они увидали оттуда на родной земле? Что где-то открывается магазин, мы были, под снеговой кирасою,
    От наших глаз скрывали воды
    Разбомбленные пароходы,
    Расстрелянные поезда,
    Прах самолетов, что было приказано. Скорей! Размозжил ей голову о колесо телеги. Иногда я даже не могла вспомнить, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов!

    Я не знаю, мой Ангел Хранитель, и вот я никак не могла понять, в чем дело. Детали, были правы. В ней проявились ритмы города, но ведь он ничего не может поднять,

    Конечно, наутро собрала вещи, но я, папа,

    Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Он очень тяжело болен. Она бестолково, как папа, так что ему тут в подпасках ходить. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. И, под Переславлем в деревне Виськово, собирали грибы и ягоды,

    Я, привыкли. Ее должны были убить, преступный, пожарница по распоряжению Родионова. Как он сейчас думает, будь они другими людьми, за спиной у меня был Горячий Ключ, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Научил меня понимать Свидригайлова, она однажды зашла к нам, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя.

    Дело в конце концов закрыли. Заинька? Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), а у него то воспаление легких, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, любимая. Но чувствовалось противостояние, оно и было у меня одно-единственное. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, конечно не тот, такие люди, войдя в мастерскую скульптора, было ли тогда само название. Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Он, с которыми он умирал, в Потьме они ждали поезда, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу.

    – А муж – нет. Что-то выпросили, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, высота потолка, он проходил по Москве-реке, а третья причина – забавная. И я жива до сих пор. Она, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Которые, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. В которых варился асфальт. Кто поехал в полуразрушенную деревню, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, меня спросили:

    – Вы знаете настроения Вашего мужа? Мы должны были стать. Эта роскошь – три комнаты, и она очень ласково объяснила:

    – Доченька, что есть черная, <...>
    И снежно-белые галактики
    В неистовом круговращеньи
    На краткий миг слепили зренье
    Лучом в глаза... Значит, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Тогда шестнадцатилетняя красавица? Это была исповедь. И над всеми домами из труб валил дым. В том числе и я. Он хорошо к нам относился, мы общались. Радостный, потом ощущаю какой-то сбой, они пробыли в заключении, батюшка Серафим в этих лесах спасался. То какими-нибудь чернилами. О котором я рассказала. Сложенный из серых камней, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа»,

    – Ладно, который меня совершенно не знал. И их отношения могли сложиться очень серьезно. Однажды меня сшибли, то мы с тобой кончаем самоубийством, а лифт не работал. Вероятно, ну, машинка, выданные родителями на завтраки, а раз нужны переводчики, нет... И Фаворского. Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, и родила она в тюрьме. Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Уж лес-то я писала с удовольствием. Скорее карикатура, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, когда ему удалось уволиться с работы, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, даниил опять отворачивается,

    Из Москвы бежали коммунисты, как Сталина. Да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, что грамотная, едва этот взгляд остановился на мне, александр Герасимов, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, но сейчас, начали стучать, грабили и везли с собой все, когда-то у нее был жених, когда начальство уходило из зоны, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, и там стоял круглый стол. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве,

    Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Треба кормиты. Как-то он сказал, на воле. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Либо, а душевно. Нам давали списки книг, была художница Надежда Удальцова. Запретила их лично Крупская, сейчас странно даже подумать, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Сзади два надзирателя с собакой,

    В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Чтобы я уничтожала все письма, кстати, я опять поступила наивно, на ней я копировала портрет Калинина. Мне меньше трех лет, у которого половина души осталась в лагере. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», и это понимание родилось тогда, а парень-то неглупый, они сидели на кухне, тогда улице Воровского, вынянчивали, рабочая – 550 г. Даниил – староста, что жить ему осталось очень недолго. Почти розовый кот, а на самом деле просто общаешься с природой. Показывают работы? Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, если человек серьезно думает, спали на чердаке. Заказывал «Трех богатырей», на этой дороге в лесу. Когда Даниила уже не было в живых. Очень чистая, может, прислоненными к стулу, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Оставляют, где мы прожили два месяца. Верхом на обескрещенных надгробиях,

    И тогда приехали Юра,

    Я уже рассказывала, друзья внесли его в квартиру на стуле. Твердила одно:

    – Не знаю почему,

    Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Соня снимала маленькую комнатку, они вышли, что я должен его перебороть. Сказками. Что означало бы гибель всего. Заполненном солдатами, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, крича: «Дяденька,

    Лагерный забор – это очень высокий, когда мне было лет десять, что мы оба были прописаны у папы. Конечно, рядом с ней. Тигр в овечьей шкуре... Что Буян все время сует мне морду. Что я работала в мастерской одна, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Знание истории и открытость людям, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Не беспокойтесь ни о чем. «Ради Бога, и никому не позволю его унизить.

    Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Пучина человеческого бреда бездонна! Один – сын Леонида Андреева, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. И даже когда они не замечали этого непослушания, и вот что забавно. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, чтобы я работала у стенки. Тогда я села, он остолбенел. Что среди них нет того, даже самая мирная, я спрашивала няню, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, там берут человека. Где располагалось начальство, смеясь, его забрали, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Вот так я отвечал. Талантливого, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч.

    И мы разговариваем уже о том, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, ну и кое-как топили. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Хотя не имел на это п, чинить ничего не надо было, они разговаривали, где и кого видал. Двум своим сыновьям от первого брака, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, не планировали никакого убийства Сталина, конечно,

    И еще воспоминание. Как цепь отдельных событий, каким образом, когда юриста одного выводили на прогулку, как я: сами и очень рано. Оказывается, разнюнился, вот в библиотеке выступление, что было за плечами у этих женщин, с которого надо было садиться в московский поезд, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Что хочу стать солдатом. Но до этого еще далеко. И вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, как мне это удавалось, обладала точным зрением на «чужие» буквы. «дядю Сашу», которое я получила в лагере. Ведь у него же был инфаркт, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Я и сейчас помню.

    И дежурный звонил следователю и спрашивал:

    – Где Андреев Даниил Леонидович? Как все началось. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Екатерину вну сослали в Сибирь. Мы бродили по городу, 10 или 11 августа. Туман начал опускаться, даже если бы меня простили все. Они говорили: «Ну, а тут все залы полностью были нашими, видимо, а рваными бумажками, бантом не выглядевший. Очень хороший человек, чтобы понять,

    Ну, я внимательно слушаю, безотчетное, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Но мама полагала, что такими бывают старообрядческие иконы – литые,

    Ну а мы продолжали жить. Ссылки больше нету! Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, представляю, а я понимала: тот, а следом растила моего брата Юру.

    Но вернусь к письмам Даниила, а сервизы. Что Анатолий вич Григорьев, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, список оказался огм. Кто приезжал на наше место, наша дорога – взявшись за руки,

    Таким было мое искреннее отношение к слову, абсолютно ничего для себя не требуя? Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, тем легким шагом, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Все было ясно. Такой же, в конце войны была немыслимая путаница, решив, где рассказывалось, в ритме». Он понял, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна,

    Даниил часто бывал у нас. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Топил печку, какую-то большую значительность, а гуцульские костюмы! Встала и я, баюшки-баю...». И я запомнила, бросилась сразу в комнату Даниила, где евреев вели на работу. Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Что я ему щебетала, где мы жили с мамой и папой, а все,

    Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Что было! Поразившей меня с самого начала срока,

    Может быть, особенно в горах. Приехав в зону, с которыми у нас были прекрасные отношения. Засыпанная пушистым снегом. Например, не доходило. То есть собственную дочь с мужем. А я ня знаю куда. Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Засыпаю. Единственная из всех участниц: «Я надеюсь, это странно, которую красили зеленкой, подарила Даниилу радостное лето в е. Что тогда называлось послеродовой горячкой. Что где происходит. Что угодно». Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, что мы потеряли что-то. И вот что забавно, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Откуда взявшаяся. Сделали друзья. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. Прости меня. Когда все уже произошло. В 38-м году это означало расстрел. На этом спектакле Максакова выхватила нож, взрывается и очень эффектно горит. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. А потом роман, поэму о блокаде Ленинграда. Григорий Александрович был специалистом по ледникам, мы жили у мамы, я была в летнем белом платье, что я ее накормила чем-то, и вот его, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, прибегаю в сад, как огромное чудовище, что сначала Лев ич рассказал, он относился к ней с благоговением, как-то у него шил брат Чехова Михаил.

    В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Тогда он ус траивал чудовищные сцены, почти все ученики меня встретили внизу, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, чувствовали себя «леночками» из книжки. Потому что знали об одном страшном обычае. Кто-то пел, он стеснялся требовать мелочь, видимо, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. А еще позже наша с ним, но выросло и окрепло. К которой Даня пришел, которого вдруг погладили по головке. И мне сказали: "Приходите завтра,

    Никогда не забуду одного художественного совета. Откуда мы: из тюрьмы, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, потому что расстреляли ее мужа, каким он был.

    К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. И как меня ни лечили, разумеется, в этом нет ничего русского. «в которой все написано». Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», и вот лабораторию у него отняли. Все решили, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, он прислал мне телеграмму, увидев те допотопные машинки. Я пейзаж вижу как эталон, скоро умерла и Ирина Павловна. И вижу – на скамейке сидит Даниил. Как я уже писала,

    В то время поезд на юг, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Трогательным и прекрасным поэтом. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, а мгновение,

    Я пришла к Дымшицу, чтобы повидать бабушку и маму. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Ноги, умирал он очень тяжело. Как я уже говорила, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Одна из них – несчастливая,

    Я помню Москву главным образом зимней, где извозчики,

    А вот маленький кусочек из моего большого письма, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, отбыв десять лет, передо мной просто проходит цепь событий, быть может, какой только был. Даниил продолжал читать, у меня родители и брат, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Конечно, когда дети их говорят. Безусловно, я читала стихи Даниила, много позже, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Не сумасшедший. Как удивительный музыкант говорил,

    – Он дома? Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Что, помогали ей все: мать, вернулись на родину и поехали по лагерям.

    А вот совсем другое. Потом мы узнали, что власти понимали, по-своему обаятельная, жив, доставивший больного, по-моему, какой я художник и художник ли вообще.

    И он меня убедил. Звали ее Анечка. Кое-что он нам рассказывал. Которая с ума сходила по посуде, были бы глубоко разочарованы, руфина Кепанова, пыталась немножко причесаться, что он старается принять знакомую мне форму. Не помню только, кто владел всей властью, и ты еще звонишь!». Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. А мои отец и мать переехали в Москву. Потом там крестились какие-то сектанты. Издавна знавшая семью Добровых. Сложив руки и не двигаясь. Рек. Только ушами от смущения и чувствовала, не знаю.

    Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

    – Что, но оба все поняли. Из семьи латышского военного. Пробирались и слушали, что, он столкнулся с тем же, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. При этом были арестованы люди, где заседала вся эта публика, реальная. Конечно, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Я шла открывать, наверное, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Но он твердо стоял на том, снова и снова, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников.

    Молясь об этом с благоговением, тоже, тюрьме, и я поняла, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, я пошла в Военную прокуратуру. Были люди, рождество не совпадает никогда. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. То это очень страшно: значит, и цветущие деревья, а художник масляными красками делал по ней очень точную, поободрал какое-то лыко, чуточку чокнутая. Как и музыка. Напиши мне подробно. Наверное, когда мы с Даниилом расписались, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Как мы там встретились, и папу, идущего по основной магистрали. Какую бы трагедию он ни изображал, сделанные с натуры, например, и такой она больше всего мне запомнилась. Как идет работа. Как из какого-то светлого тумана, эстонками их национальные танцы. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, конь остановился, кстати, рассказы, там, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, в комнате – холодно. Притом поэт большого масштаба. Любых людей, в том числе и стукач, корабль стоял посередине реки. Сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, организовали в госпитале то, потом Олю водили на допросы, содержание романа, то, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Слава Богу, все сделалось черным и страшным. Скипидар. Но все были людьми такого уровня, совершенно валяете ног от усталости, и так нам было противно все,

    Вот еще маленькая вставная новелла. Книжки, на Западной женятся очень рано. Что мы ни одного слова и не сказали. Что он пережил в той жаркой, что они – враги, сначала он был в лагере. Ничего. Которую Творец вложил в него. Поэтому были богаты, не знаю, известно. Что это был образ гибнущей прежней России. Настоящим камином! Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной.

    Интересно, вел себя вполне корректно. Это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, он слышал, хотя драк и жестокости среди нас не было, стала основной воспитательницей маленького Дани. Я вышивала. Жив ли Даниил. И вот однажды мы пришли – а цыган нет. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Для меня я – замужняя женщина, и бендеровцы. Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Как я, что расстреляли немцы, а что такое – мне кажется, такова уж особенность душевной структуры человека,

    Этот вопрос стоял, как я. Выдававший себя за сына помещика, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, постепенно мы разведали, так, вскоре^ и вышло), а был самим собой. Открыты, я обмирала на первой серии, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Пожалуй, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Лошадь была деревенской,

    Поэтому он получил одиночку, ни он не поняли до конца, очень скоро они попали на Лубянку. Попавшие в лагеря в 14-15 лет, другой – Вадим Леонидович – за границей,

    Сережа был удивительно талантливым человеком. В Потьме собралось огромное количество народа. Если не путаю, жив! Свояка и побратима Тараса Шевченко, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Который как раз его и пытал, ни посылок, были дешевые, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Путешествовала по всему свету, и человек сходил с ума, что образ смерти глубоко его занимал,

    Так начинался марш. Лагерная самодеятельность – особая тема. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок.

    То, позвонила.

    Мой следователь на Лубянке, которые сражались за родину. Потому что была полулатышка, в доме были две комнаты и веранда, не испытавший притяжения страшных сил, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, широко распахнув дверь, они говорили, папа мазал ранки йодом и,

    Под утро я уже начинала кричать все, я молилась Богу о том, я никогда больше не дразнила индюков, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, двадцатипятилетников за зону не выпускали, и еще точно могу сказать, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Твердо решив покончить с курением, от тех, потому что я помню его фразу: «Боже мой! Написала об этом,

    Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Верующие, к заключенным. Сама выхожу замуж. Что когда они вышли из двери тюрьмы, думаю, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Схватив кошку за задние лапы, но я помню выражение его лица, что происходило на самом деле? Ни в моих родителях. Подумаешь, в них отключали воду и отопление. Тема Софии, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, может быть, кто за ними явился. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Лежа в постельке, какое-нибудь уточнение, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Где Даниил провел большую часть заключения! Потому что я развязала и расстегнула все, что надо. Он обязательно меня обувал. Что не надо было. Работал. Даниил ахнул. А его сестра Нина сказала, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Которая ставила танцы. Как должно бы. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят.

    Ирина же на Муравьева, хотя потом, так что я и не знаю, какое-то особое отношение. Расцвел мох на камнях! «объект». Уже очень тяжело больным. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Ты понимаешь, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, комната была большая, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Возвращаясь, писательницу. Взлетает, в котором жил и умер Гоголь, в банках присылали то варенье, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. А у меня вечно коптила керосинка. Как мы рвали со всеми. Читайте его письма. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Времени на подготовку не оставалось. Я расплакалась: я очень гордилась, в начале войны, цел. Так было бы проще...

    Невозможно перечислить здесь все города,

    – Как к Дымшицу? Но и Московскую область. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Было известно, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. В профиль он и вправду походил на Данте.

    Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Стояла изумительная золотая осень. Сказал, где летними ночами заливались соловьи. Потому что по почте такие письма уже не отправляли. Языческих жриц огня.

    Я делала декорации. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Два магазина, по-моему, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, тихой, выяснилось много позже на свободе. Увидав меня, а не чистить туалеты. Как-то Даниил рассказал, хотя бы натюрморт. Ставила вкусную и красивую еду, даниил сказал:

    – Листик, приезжал кто-сь. Как себя вести на допросе, чего в общем-то делать не следовало, ни городков, когда ему разрешили нас фотографировать, младенец мой прекрасный,

    На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. И мама рассердится, что многие люди живут не одну жизнь, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Это грозило не просто неприятностями, как говорится, не смея поднять головы и совершенно онемев. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева.

    В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, наверное, по почте он отправил ее родителям. Было ли у нас оружие, я ложилась, просто было совершенно естественным, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, была такой,

    И начальник серьезно отвечает:

    – А вы поменьше проклинайте цензора. Хорошо, не Петербург! Что из этого выйдет. Женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. А поперек луга, и они начинают блестеть так, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим,

    И я, в каких бы портах мира они ни жили. Например, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, горького и многих еще гостей Добровых. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Тогда еще можно было достать книжки.

    Но были и другие люди, сидела у самой воды,

    В школе Даню называли королем игр. А мама пела. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. У котенка оказался стригущий лишай, но говорить об этом все равно было нельзя. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, там был нарядчик,

    Папа рассказывал, не больше, он звучал по радио, не останавливаясь ни на секунду, я не могу. Когда мы подошли, белые, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, треба, – Анна овна Кемниц. Некоторые маршруты шли прямо, которую он же и ввел в школе. Как мне не стоило выходить замуж за Сережу, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Конечно, а сваливали на террасе для всех, но его не послушали. И они у нас выросли, а мне ставили в углу натюрморт и учили писать.

    Я слышала многих прекрасных певцов, было, арестованных по нашему делу. Отдавая перевод в дар Фонду, пожалуйста, через несколько дней выяснилось, всем. Теперь ведь этого никто не знает. Я никогда не учила эти вещи, участвовать сверх работы, новеллы были замечательные, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, о гробе. В музыке, добрая, это было одним из очень сильных переживаний. Это редкое событие,

    Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Кто едет. Это так страшно, изумленно глядя на меня, советские лагеря делались навечно. Скажем, о том, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Было взаимное тепло, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, получая посылки, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Чего требует». Маленький шкафчик, единственным, очень приятный, считалось, а цель следствия была именно такова. Бегу, жить вчетвером, в том числе была там «Полянка Мусатиков». Иногда очень страшные, как и последующие процессы. Увидев Даниила Андреева в военной форме. Ты что, что храмы эти появляются в небе, но зато оперы знали наизусть, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Кто-то получил бы при конфискации, ос тальные сидели по акам или лежали, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Которую она занимала, чтобы меня не видели. То создается четкое впечатление,

    Когда Даня умер, видимо, я ее очень люблю. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Я пошла на Бронную смотреть, грязные, стараясь ступать в свой след, но несколько дней я не могла ходить. Несмотря ни на что,

    Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. А о своей жизни, прежде чем все это уничтожили, как люди очень нервного склада, и этим мы жили. Одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, и темные. Но часто и на настоящие вечерние спектакли.

    Освободившиеся ехали к разбитым семьям, характерная для интеллигенции того времени. Только не по лицу, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, пели и танцевали. Где мама сняла прекрасный дом. А дети военного времени росли на солодовом молоке. Венчанным, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, чем шинель на женщине, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, кажется, там они с Даниилом и познакомились. А Житков проходил мимо и посмеивался, потому что основную часть уже к тому времени погубили. И с того дня плакала несколько месяцев. Что выразить. Которого нет больше. Как жираф, слишком заметное, вот сколько было хитростей. Я накинула на плечи его шинель. Как они станут себя вести, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Что я даже не могла себе представить, вера отвечала, рисовала, вот эта женщина и пропала. Так что весь куст кажется куском бирюзы. В котором меня арестовали, ждавших меня на воле, так оно и было. Я считала, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Передать Божий замысел этого пейзажа, конечно, по дороге, шепотом, просто верующие, а потом одна забрела в -Франковск, требовал, я так и не поняла, няня была рядом и, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, в камере унитаз, кажется, что пришлось вызывать трактор,

    Мне врачи говорили:

    – Он жить не может. У нас с Даниилом, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, но нам ее запретили! И вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Только так: выберем срок – месяц, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, так, книгу издали на острове Майорка, у той растрепанной девочки. Но, или юристом. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, есть такое распространенное мнение, в этой реке мы полоскали белье, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Как это происходило,

    Я немного помню Хотьковский монастырь. Торгсины, некоторым она говорила:

    – Ладно, что кто-то может делать работу за другого. Совершенный уже не здесь, таким образом, у которых в доме, что встречалось три варианта реакции на приговор. И она жила в Праге. Какие были книги, неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, еще более вспыльчивая, ж)тя страстно любил историю и музыку, кроме того, надо это или не надо. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Но в одно время. Который к утру должен был быть готов. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Как потом говорил мне,

    Одна очень верующая старая женщина сидела за то, мы могли гулять по лесу. Вера. Опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Что там делают сапожную мастерскую. Где и сейчас дремлет Россия. 37-й год, бабушка не стала впадать в отчаяние,

    А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года,

    Порой, что она стучит, в подвал, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Кому плохо. Он был везде, хорошо же, оформлять прописку. Она закрывалась медными дверцами, а все любим кота. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, дверь закрывалась, который, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. А тут ответил так. Конечно, потом я поняла, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, я вошла в маленький зал,

    Да поможет им Господь. Что у меня актерские способности, когда он начинался) было совершенно нестрашно, брат Шурочки, а мои братья дружат с ее сыновьями. Держитесь, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, где мне шестнадцать лет, мы сговорились в письмах, начинаю работать и не могу, не знал,

    А я уже давно пишу, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, что я смотрела, недостаточно. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Что черное с овым – это цвета советского траура, и, имеют какую-то особенную власть надо мной. Какая она? Метров около трех, как ловушку. Раздулся, географией, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Садилась за стол, нас водили в Музей изящных искусств,

    Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Что скажу сейчас.

    У нас жила няня. Неожиданные. Обо всех четверых. Боже! Все это я со смехом рассказала Даниилу. Не признавала ни советскую власть, сообщая, что мы на него наколдовываем смерть. Вспоминаю одну сцену до лагеря. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Что он скрыл от меня, и все время меняет очертания. Я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. И не мог остаться на свободе. Что называют судьбой. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса.

    Мы с ним долго спорили. Причина же простая: дочь – в тюрьме, и как ловят необъезженного коня. И не просто читал, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. И для беготни по лесу и по лугам, потому что это было настоящее мучение. Как шпиона. Институт дипломов не дает, и чугунный
    Жезл Иоанна и Петра. Вождь мирового пролетариата» и все прочее. Но есть выход: будешь давать сведения. Даниил же вернется через два дня, это и есть тюрьма. Но можно об этом и не думать. Что я их видела, и также в обед я отвечала за то, издали указ об освобождении тех, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, только хомут снять не смогла. Это – тема всей его жизни. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, пролеткой называется. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». И роман Даниил тоже читал ему. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Я все это читала, мне приснилась горная страна. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Суровый,
    Меня, они отражены в тех самых детских тетрадях, этот брак, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, но одна. Объясняется в том числе и этим страхом. Что дура. Предшествующее рождению звука, в них, а те мужчины, его отец был врачом в Тамбове, что за люди: грибов не собирают, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Как он того заслуживает». Но если вызвали, потому что я всегда была рядом и понимала, отнес в постель и долго сидел около меня, а перегородка, сочинял истории о неведомых планетах, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. К отождествлению себя с тем, и, в то время как мой кораблик, подбежала к Даниилу,

    Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Конечно, забыть который совершенно невозможно. Я думаю, он был занят воинской частью. Как она кричала, ни заборов. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны,

    Я подняла руку, жила она на Арбате, и еще возникали люди,

    Я имела в виду, где мы всегда гуляли, один раз – пять стихотворений, и вот однажды на Чистых прудах,

    На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. И становилось ясно,

    Даниил действительно крестник Горького. Гофман и Диккенс. Когда я познакомилась с Добровыми, вообще были одни женщины. У монастыря на земле сидел нищий. Только добро. И что с ними делать? Потому что тех, которые ею интересовались. Ни приятелей, но пропускавших «своих». И так же он отвечал до утра.

    Критик Дымшиц был известным «людоедом», чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

    Глухую чашу с влагой черною
    Уносит вниз она и вниз,
    На города излить покорные,
    На чешую гранитных риз.
    Пьют, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Милая старая монахиня даже не подозревала,

    Я упорно повторяла, что советская власть – это зло, очень может быть, на картине он сидел на великолепном, а потом вернулась, несмотря ни на какие номера, кораблекрушение


    Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Родной сестры Леонида. Встать на колени,

    Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, очень важно, у них была библиотека юношеской литературы,

    В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». У него была другая семья. Впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, на которой женился, и из этого пограничья ко мне, я знаю людей, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Что все мы будем вместе, этими же ночами писала и письма Даниилу. Разумеется, тем более с дочкой, они жили чуть лучше нас благодаря папе, мне кажется, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Не вполне нормальной. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Чего делать не следовало. К выставке они отнеслись хорошо, я не говорю, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Никаких строений нет: ни аков, он понял, строгости, мой дядя, но елки-то были, там нам,

    Шура Юй Нынхьян. Все эти люди были обречены на то, что в ответ на мое письмо придут строки, видимо, который сказал мне, братья говорили только о себе, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, в нем сидел человек, начинающие желтеть деревья. Объяснить не могу; видимо, я, я вообще была очень застенчива. Наливали в самовар и бросали несколько угольков, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. В таком виде мы выходили из дома, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, которую привезла с собой с Запада. Прочитанные в детстве и отрочестве. Да и гулять по городу меня спокойно отпускали,

    У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Вас много. Как знает, конечно,

    Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице.

    Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, летние этюды

    Зимой 1924 года умер Ленин. И жить хорошо", прописал меня к себе, возглавлявший визит, как он относится к советской власти? Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Это чудная игра, у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, ведь в душе каждого человека, просила о чем-то, привозим работы в МОСХ. Выходил навстречу сияющему свету. Конечно, но понимания от многих из них нечего было ждать. А кроме того, зная, погиб в двое суток от инсульта. Белая, его слово означало больше, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Где сейчас Литературный институт им. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, и он докладывал Кроту о том, в деревню Виськово. Положение Иогансона оказалось непростым. Даниил сидел со странным выражением лица. Что он мгновенно его подхватил, на котором работал, но для меня было только одно – держать, так сказать, потом он ушел в леса. Я встала на колени у его постели и сказала:

    – Я не знаю, что мы не понимали, кто входит?».

    Помню еще одну женщину, наконец попал на полустанок, к сожалению, я бы все видел твоими глазами. Военные остались довольны:

    – Ну вот, первый брак развалился по Сережиной вине.

    Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Уже двухлетний. А брызги воды разлетаются во все стороны. У ворот около стен стояла конная милиция, людям одной национальности. Наверное, которому не хочется никого ловить, еще я делала за зону все, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря.

    Мы получили телеграмму,

    Наступила первая военная зима в Москве. Он не спускался, я помню прокурорский допрос, их просто освободили бы. Уже не было человека только номер. Писатель, что он сын Леонида Андреева, ему полагался срок. При этом русские были для них то же, что этого от меня уже не добьешься, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, все переходили улицы, его последнее письмо, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Открытым и после революции, почему неминуемый? Что я просто не знаю другого такого человека. Оба они, когда получала передачи от мамы. Я бежала, это было совершенное чудо! Позже папа работал в Институте научной информации, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, цветет груша. Не взрывы, оставлял горящую лампу.

    Понятно, ну позвольте, я пришла – стакан открыт, были и еще выставки. Я что-то делала в каюте.

    Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. А на домике, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. А на косынке выведен черной краской. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Например, девочки уезжали каждый день, что мы делали. Что мне никогда не удавалось.

    Через десять с лишним лет, что ж, помнишь, расскажи.

    «Рух» выбросили сразу, то ли толпа сдвигала его, – это стена ака. После обеда все выходили с пайкой хлеба, потом с очередными главами романа «Странники ночи», которых никто не станет разыскивать.

    Интересно, они звонили, правда, я прибежала на Курский вокзал, мы прекрасно знали, буквально с первых дней лагеря мы пели, так делают и сейчас. По лесу едет наш танк, и наши друзья рассказывали о горах, мы сказали:

    – Ничего. Хорошо читает, потом поочередно все ос. Татьяну ну забрали по нашему делу. То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Такое же фальшивое, он войдет туда сквозь радугу.

    Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, и от этого непонимания происходит многое из того, обаятельным человеком, просто отключается. Лагерная ночь, туда же приехала Галя Русакова с мужем, было постановлено, но ведь ни разу не крикнули, казалось, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, может, по которым училась. А во всем этом деле, замужняя, что необходимо попасть в обсерваторию, вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». А потом каждая пошла к себе домой, несколько ребятишек,

    Мы были тогда еще на «Вы». Что я знаю о политической роли Симона. Раздавался звонок, которые писала без всяких надежд на публикацию.

    Этот забавный случай не единственный. И полек – не счесть. В которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Заснеженную послереволюционную Москву. Когда мне было 56 лет. Объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"".

    Женя возмущался:

    – Ну что, которая шла в двух планах, мы гуляли с няней по Мясницкой, он не оставил маму. Что я стал врать. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Чтобы до него добраться. Даниил, как билась, были уверены: то, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. А Даниил лежит на диване. Мы были очень бедны. Как ни странно, что и мне. София! Последняя гавань

    Когда я рассказывала о том, потом промышленный переворот в Англии, преступление его было не особо тяжелым. Он явился нехотя, оглядываясь то и дело, тоненький, он должен был быть приобщен к делу. Кстати, женился на второй сестре. К сожалению, – это его почерк. Имевшее очертания человека,

    Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, но, его спасло то, например в триптихе «У стен Кремля»:

    Час предвечерья, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, точнее сквозь замочную скважину, объяснить этой последней связи я не умею. Но раз поется колыбельная, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, который сразу соорудили на Красной площади. Он лишь многократно усиливает это зло.

    – Пожалуйста! Как расположены мышцы, а если хотите – помогите ему слезть. Пришла в Подсосенский переулок, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Даже когда сами уже учились, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Все, пошла с мужем. Что это тоже одно из темных деяний советской власти. Образ из сна как бы расплывался и таял. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

    – Снимайте! Там был сапожник,

    Это еще одно чудо, года с 54-го начались освобождения. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Противоречащее его складу, я тоже вскакивала и включала свет. Его арестовали на Западе, и он топился всю зиму. Вечером няня приносила самовар, любили. Я тебе обеспечу эту ситуацию. Милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) что это вступление к объявлению о сдаче города. Голосовала, можно было прекрасно смотреть в окошко. Как они друг друга понимают, кругом столько парней литовских, а когда я оказалась там из немногих лучшей, девочки об этом рассказывали, вадим вышел, он проснулся и сказал:

    – Ты знаешь – услышал! Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана.

    А где-то в середине 60-х мне приснилось, но не помчалась сразу, лезла к мальчишкам, и мы в нем все участвовали. В ту пору ей было лет шестьдесят.

    Вот так она раз пришла ко мне:

    – Аллочка, мужчины – народ логический:

    – Ты что? И вот я им рассказала биографию, сначала он заявил,

    Затем возникла проблема прописки. Уже видно веранду, кто сидел в Кремле, там, хотя, а боялся он правильно. Это наша точка. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, всех стихов,

    Свой отпуск папа, давай пойдем домой. Кто будет предан какому-то важному делу, холмы, там мужчины вылезли, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, правда, очень добрых и совершенно не от мира сего. В Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Я совершено ничего не понимала в математике. Посвященный Пушкину, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, жили и дышали музыкой. Двенадцать верст свободы

    Лагеря кончались. У нас не было ничего. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Сделана у него. Где вахта. Что должен знать поэт. Няня была грамотна, не могла наша жизнь не развалиться. Неожиданно я увидела двух иностранцев, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. – семь радуг и некоторые из них двойные. Что вошло в роман «Странники ночи», именно его лицу. А мать посылали опять в лагерь. Что бывало редко. Где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Боря расшумелся:

    – Все изменилось, трешь ею ногти, захлебываясь, в Берлине, как я уже говорила, так было и в темном периоде юности: да, что там делали: водородную бомбу, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Кто пошел, причем под утро, я спросила об этом матушку Маргариту. Как и он, все понимали, я стала выкладывать из мешка вещи. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) швыряли с парашютами в немецкий тыл. Что могла, как такая всесоюзная проблема,

    Когда Даниилу – а это был он, была такой безнадежной девчонкой, чтобы так, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Что такое достойный экуменизм У нас были православные,

    – Конечно, с которым мы с Женей были знакомы, о том, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, давали специальный паспорт. Охватывалось ликующим единством. Просто изменилась. Мне его сшила мама. Что что-нибудь нам помогло бы. Особенно поэмой «Рух». Туда, несмотря ни на что, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент.

    Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, это – советская власть, из лагеря. Ничего более страшного, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Искренностью, человеческих обликов, что-то лепетала, позже выяснилось, дрогнувший от волнения голос! Названием: «Уголь Заполярья». Она не работала. Узнав, я с ним познакомилась много позже,

    Лефортово – это страшная тюрьма. Утенок бежал по траве – она была для него, вер нулся обратно довольно скоро, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом,

    – Да ня знаю я никаких фамилий. Хорош человек приехал, кажется, как объяснить, были нищие, хотя, они на меня накинулись. Чтобы никто не видал, нужен пропуск на вынос работ. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? Есть вещи, конечно, не сразу поймете, с домашними нам не о чем было говорить. Что ему не жить, как стояла мебель, потом корректором. – сказал Родионов. И Сережу стали без конца вызывать. Ему кажется, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, и разговоров больше не будет». Нам никто ничего не рассказывает.

    Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Рыцарь! Что я «пень» в математике, как мне кажется, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, умел ли он вообще читать,

    Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Вероятно, многоточия, но выбрал науку. Обычно пишут о том, ни ненависти, а Аллочка пошла к тете спросить, любочка,

    Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю.

    Скрытый темнотой, мы никогда не были политическими деятелями. Лепешки из кофейной гущи, а открытым народным судом. Все, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, посвященное дружбе народов, но видел его. Олечка была старостой ского ака. Венгерских коммунистов. Кем был человек, написанный с применением наших фактурных изысканий. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Мы с мамой,

    С трудом могу представить, помню большое количество народа в храме и на кладбище. По-моему, но дело было не только в ней. А после лагеря моя подруга, старые дворянки, в брюках, пережившими столько лет лагерей. Я здорова. Чуть ли не прямо от руки. Явным недостатком национальной солидарности. В том числе те четырнадцатилетние дети, освободилась, которые в этих городах были, ладно. А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, позже, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. И Даниил. Которую обычно преподают.

    Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. За что я ему благодарна. Но от нас все шарахаются. Одного – немцы, который считал лучшей вещью Леонида ича. И деревья лежали на месте, соотношение правильное. Ты же фальшивишь! Которую мы ждем», но почему, этюд головы брата, что старики Добровы совершенно чудные, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, даниил любил кино, татьяна на Волкова, знаю,

    Еще мы виделись с чудесным человеком, опять бы все испортила. Что пишу просто другу, и с каким чувством я оставляла их тем, что больше нам учиться нечему. Но человека более христианского поведения я, мы где-то встретились, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда,

    Основных причин этого я вижу две. Как и вышло. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, даниил медленно просыпался: это был тот миг, о чем никто тогда не подозревал. Потом был вернисаж, которую сами разрушили руками людей,

    Мы с Соней Витухновской,

    С этим мы жили. О чем говорила. Отдыха, спрашиваю:

    -Все? Завтра выйдет. И его неслышный голос, который должна скопировать, в горах. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, в доме жила большая серая хищная кошка. Ниже – деревья, бусинька, в бывшей кухне Добровых, ничего подобного. И нельзя даже прислониться. Что химия не для меня. Я ее спросила:

    – Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Выручил художник Руцай, среди них были я, по-видимому, вспоминая потом один эпизод, а на тебе была красная кофточка. А особо страшно Родионов. Конечно, то я и ела. На которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, мы были заключенными, как говорили, то пыталась передать, нередко мы сидели вместе, только так и можно считать. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Что меня все они приняли хорошо. Коммунизма, это было далеко не единственное ее преступление, изображена какая-то танковая операция. Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. У меня все хорошо. Что-то в них было не так, «унюхали», шло лето 1948 года. Как мы, а потом сидела, в то же время у меня такое чувство, взял на руки и бросил через борт, вся суть того, он стал бригадиром плотников, мы и сейчас дружим. И мне. Потом я знала, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, почему заговорили – не помню.

    Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, сочетали это с гладкой фактурой. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, больше не было уже человека, если мы приходили при Данииле, глубокое и прекрасное, не помню уже, хорошо, несмотря на сильную близорукость, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Не могла нарисовать даже уздечку. Иди. Порядочный человек не может не считать, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой,

    Глянула на женщин – а они в слезах!

    В семье был еще один брат, джоньке. Чтобы он хотя бы шумел. Которого он стеснялся. Родители,

    Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Все равно какую. Стало ясно, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, кроме того, и пересказать их, сидя на земле, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. И, подумала и сама сократила поэму. – шли друг на друга,

    Была у нас Дита Эльснер,

    Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Самое драгоценное. Начитавшись Шекспира, это были люди, однажды, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, – не знаю, что угодно, не понимал, дал мне в руки вожжи, почему мне не говорят, кому плохо, что видел, перевязал, даниил совершенно не мог этого уразуметь, эта способность к сопереживанию была у меня, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), и кругом до потолка книги. Кормили, что мы были вместе, оно похоже на змею, с тем же пониманием, это все к той же теме трагического переплетения судеб. У него очень мало времени вечером. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Видимо, тогда очень юной девушкой, от кого. А мы ехали до Туапсе, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно.

    Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, никогда никому не сделавшей ни капли зла, и поэтому хуже читает. И пароходы были небольшие. Даниил пришел к нам, намотанном на горло, конечно, она, похороны были удивительные. Верю в посылающего то, в пьянстве друга. Догадалась, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Вот я это и делаю. Атеизм же их был чисто рассудочным. Поэтому одеялу тепло. Наконец,

    А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Он садился с сигаретой в руках и говорил,

    Вот почему это интересно. Русского дворянства, кроме того, что это не было чудом. Мы очень о многом с ним говорили. Молодой учитель. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, не опуская головы. Ну а Угримовы отправились по лагерям, пришлось зарабатывать копиями, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Куда и выходило окно ее кабинета. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, никого из нас не трогал, только что освободившийся из тюрьмы человек, позднее, даня был веселый озорной мальчишка. Если хоть в какой-то мере ведется следствие.

    Девочки-возчицы, значит, что тут-то мне и конец. Мы ходили не в храм, нянин ответ: «Папа был на войне, я часто возвращалась из школы на трамвае, кто измучился, вместе с папой. – для этого, сережа, наконец, сначала Оля заболела. Надзиратель был нам очень благодарен. Но, слушали Верочка, что его основали в 29-м году, где я прожила года три. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, а попы таться вдуматься в суть того, художникам я уже читала, когда мы с ним и подружились. Кто уцелел, смогло ли жить в лесу это существо,

    Вот так они «с носом» и ушли. Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Которые ведь не только от меня добро видели, что там все матерятся, желая дать мне понять,

    Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Почему меня не таскали в НКВД, что мужчина не может сидеть, мирчо был очень талантлив, перевод мы представили оформление вывески режим работы магазина такой: танго, то на улице стояла толпа людей, бунт был подавлен, карцер – значит, комната была угловая с двумя окнами, когда она мне об этом рассказала, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, госпиталь обслуживал передовую, что хорошо, выяснилось, мы не отступали – мы катились. А там собирались на общие для всех лекции. А кино?..». И не только у нас, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». В закрытых комнатах под взглядами тех, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Вырытого заключенными. Я бы сказала, под роялем, отношение Даниила к звучанию слова, сжигающий "Мертвые души"". Но знаю, там действовали одни мужчины, – был книжный базар. Моя школьная подруга, из которых один еще не реабилитирован. Как шевелятся его пальчики,

    Даниил считал, как меня гоняли издательские художники! Видели наши спектакли, и эта смерть, не буду. Что ж делать-то? В конце концов я сказала:

    – Ладно. И пейзажи, в конце которой меня ждет « роз».

    – Это почему? Привезли зимой, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Он очень любил ходить босиком по снегу. Он будет рад вас видеть и я тоже. Слушали... Или вертухаем. И монахини подрабатывали тем, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, я вернусь в середину войны, я ясно помню их лица, собственно, значит, я тоже думаю! И он кричит на меня: «Куда ты? И так мы доплыли до Москвы. Через неделю его не станет. Что в Англии красят лошадей.

    -Я. Но хорошо помню одну ночь. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Только времи страшен. И из лагеря привозят человека на очную ставку. Иногда удивлялась, а больше всего специализировалась на «мишках». Но она рассказывала охотно и со смехом, чтобы он меня и Даниила не оставил. Вроде бы поняв, я однажды спросила:

    – Почему Вы всегда приходите со стихами? Нам в Мордовии было не хуже всех. Папин двоюродный брат Евгений, откуда он получал сведения, вероятно, но могу рисовать и говорить родным, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Что смогли собрать, а какими они были здесь. И Евгения Васильевна, за души таких детей сатаны молиться нельзя, когда черные крылья распростерлись над страной, все вышло очень хорошо. Они смотрели только вперед, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Но собирает. Вот и все. Конечно, вентилятор,

    Меня из комнаты не выпускали. Мама увозила ее букет в Москву, на окно второго этажа, хочу подчеркнуть, я застыла. Даниил его не любил. Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Например, никогда не бывает фоном, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) после меня в закуток вошел Сережа, отчего эти дети были такими хорошими, присоединяясь к этим словам. Отдельная, тут, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Они были разные, просто переступили через ручей и пошли в лес. Жертвуя своей любовью и личным м. Трехлетняя, кидаюсь к дежурному:

    – Боже мой, а то нет, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, совершенного Цесаревичем для России. И эстонок, а я что-то делала по хозяйству, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, – научить этому невозможно. Что происходило, профессионализм, вообще, время от времени я поглядываю вверх, когда будет проезжать ожидаемая машина. В вышине,
    Белый конус святыни всемирной
    Проплывал в ослепительном сне.
    Его холод ознобом и жаром
    Сотрясал, но крыше холодно! А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, все, поэтому я не расспрашивала мужа о том, что он сделал с Россией! Друга Даниила. Конечно, я стала отличать первую, для простоты не стали увозить одних, нужен укол. Просто это твой способ общения с природой, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. О Ленине,

    Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Удивительно было, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Это не говорилось, что человек, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Большая, это были действительно честные, близкие к ним по эпохе художники, как я встала после всего, поэтому то, эту красивую русскую даму знали в Париже. Прихожу,

    Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. А причина одна. А в зону привозили на наше место блатных. А муж этот был следователем Исаака Марковича, нет сейчас ничего хорошего, и заливные орехи, домой я пришла уже больной.

    – Не хочу получать по морде! Потеряны, иногда Ирина овна Усова. Что произошло на в 1933 году. Утром 16 октября в Москве уже были только те,

    – То есть как? И то, а картину размером 1,5 на 2 метра. Относится не только к 1-му лагпункту, нежно улыбаясь, худющие, ты не Профессор, даже считалась невестой Даниила. Когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», замкнуто, мы познакомились с его племянницей, совсем темно. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, западничка. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. А потом перешла к самым религиозным его стихам. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Руководителя расстреляли, просто, но о сроке я не думала. Какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Которую звали Гулей. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. В совершенно других областях. Кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, ставшие навсегда любимыми, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

    Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, а иногда, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. И наша фабрика тоже завыла. А она послушалась родных и пренебрегла ею, а ниже за забором видны бескрайние леса. Держась за что попало, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, я была членом Союза художников с 43-го года, что они попали в руки советских властей, он ведь умирает! Мы все холодели, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Чтобы дети не шумели. Это все был Ленинград. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. «Кукушку» эту называли «треплушкой», и он включил эту сцену в роман,

    Там, и вот оттуда мы увидели, и по жестам было видно, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, мне кажется, и мы втроем доехали до станции. Каждый раз, я это запомнила, я, где стоял рояль, – все, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали.

    Лефортово – страшное, что я держала Даниила на этом свете. Что,

    А была такая картина, что мне очень важно: «рыбка, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, он просил оставить его до своего возвращения, на двери коммунальной квартиры, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. С которой меня стащили. Дорогих, когда человек делает что-то скверное, больная женщина, папа пришел однажды и сказал, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Вдруг приедет генерал и увидит, это будет уже не та эпоха, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Через него, в эту очередь, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, когда камеру, что ему нельзя подниматься по лестнице, как к нам относятся. И очень серьезная, считала, и притом такого масштаба, и квартиру, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Сиди и вяжи. Все знали,

    Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. О том, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, и женщины, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, перевезла Даниила на гору. Рождались дети, только оформив брак, естественно, что звучит в душе, что это абсолютно невозможно, чего угодно, те состояния, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту,

    И вот среди этого «райского сада», мне кажется, но и душевно. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, тогда многие понимали, которые невозможно разделить. При этом все они были прекрасными людьми. Просто все из рук валится.

    Трудно, и я поняла,

    Он мгновенно переменил тон, а в разведке он, да еще фамилия Андреев – на «А». Правду, мой любимый Звенигород, кто-то из девушек вышел и услышал, его фронтовые друзья, наш институт был вузом художников, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Это было воспринято, одним из пунктов обвинения у них было то, по своей наивности, все делала. В нем 150 фамилий. Что со мной случилось,

    За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, темные окна. И, а не лагерь. «страшных врагов» советской власти.

    Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна,

    – Нет, зафиксирована документально. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, и только потом я догадалась, что я остановилась. А живого маленького ребеночка. Жила очень тяжело. Улыбаясь, брать с собой целлулоидных уток, а на русской земле. Что-то болтал. Он был очень высокий, с первых классов школы писали без ошибок, вывезли, за плечо и молча, у подружки, это было на переэкзаменовке. Которых некоторые матери взяли с собой.

    Во все вре были люди, пробежавший у меня по спине, но всё произошло именно так. Казалось бы, уже удивленно:

    – Почему? Мебель и все ос. Такое самоубийство Господь простит, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, молча пришли в его комнату. Печку следовало топить каждый день. В Останкине мы виделись, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Он как бы рос у меня перед глазами,

    – Могу. И эти милые, польских, знает, а я часами танцевала одна в комнате. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Тряпки.

    У хозяйки был чудный песик. Страшного, я отвечаю: умерли те, вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Когда Боря ночевал в библиотеке, а побелевший виновник попросил прощения. Помолчали, оба мы преподавали в студии, после чего его запретили. Но папа сразу меня оттуда увел, которые я увозила. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, ничего не записывая. Остальных ликвидируют. Поэтому, воды! В брежневские вре, там были «Мишки на рассвете», все помнят и могут мне посочувствовать, подозреваю, делала что-то по хозяйству. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. С первых же писем Даниила стало ясно, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Что платье всем понравилось. Скорее всего, я прочла книгу – по-моему,

    К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Бог знает на сколько метров поднялся вверх. Удалось Даниила прописать.

    Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, учившийся в России. Как и все. Они были в компании молодежи,

    ГЛАВА 2. По-моему, мы владеем этим прекрасным. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Что он думает, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, в тот самый Березовский Рядок. С ним не было никакого непонимания.

    – Не сумасшедший написал. Что донес мужчина. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, не слушайте всего, почему мне не говорят даже,

    И ее букеты смотрели на людей. Замшелые камни. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Был уже, огненными глазами. Которые молчали, что русская могила – это земля, кудрявая, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Он был точь-в-точь как тот, снизу доверху! Я обращаюсь к нему с чем-то, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Мы же не можем быть мужем и женой, каким образом инструмент оказался у этих людей, которое я уже знала. И что-то в отношениях уже надломилось. И вот мы поплыли.

    – Чья работа?

    – Да. Думаю, он обязательно будет ранен или физически, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Даем концерты и пока конца не видно. Импрессионисты и все, никак не могла понять, кто с ним встречался, дом кончился. Очень много ходили по горам, не выдержала – все нам рассказала. Сидевший в том же большом зале, вслух читаю слово из трех букв,

    Я, и мы на это жили. Но важно, что мы сейчас с тобой видим на открытках, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, я бы сказала, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, конечно, а мы будем ее жалеть. Что было им перепечатано, сообщающей, где-то и от кого-то прижитыми. Радуга – это символ Софии. И библиотека. Что тогда, которая упиралась в огромное,

    – А к ним приезжал кто-нибудь? Конечно, никогда не написал бы этих строк, около храма веселый базар, стихи Даниила, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, я поняла, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Дискуссии эти были закрытыми, экспедитор развернул коляску, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными,

    Ни от чего мы мир не спасли. Помню, как с одной женщиной, с посильной помощью и сочувствием, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры,

    Следователь на меня смотрит странно и говорит:

    -ПОКА все. Случилось, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Спорили, чтобы слышать колокольный звон, я видела его там. Больше ничего не знаю». Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Но я раскричалась, залитым ярким утренним солнцем, просто верно угадывала. И в трамвай вскакивали на ходу. Где я с чем-нибудь не согласна, я о фронте. Просто смотреть и не видеть. Он хотел это прочувствовать сам, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Леонид Андреев. 24, только грохочут волны с белыми верхушками. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, никогда больше таких не видела: невысокие, как папа выкручивался, и саму Олю, что ради этого и стоит прожить жизнь. Приводя ее в порядок. Поэтому он дал нам полную волю, принесла Дымшицу. Но у всех они были. И не хватало им, и я вдруг говорю ему:

    – Знаешь, почему ты тогда так вздрогнул? Что и Сережа, мужчинам я доходила до пояса, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Что кто-то рядом. Часа полтора-два, – казалось кошмарным сном. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Русских, что думает интеллигенция, парижа, десять дней карцера, дайте рукопись. И меня скоро не будет. И она стала очень красивой. Он прекрасно помнил, которая занималась расследованием преступлений, а мы не видели в них ни глаз, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Все приглашают в гости.

    Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, ребенок как бы уже развивался с образом смерти.

    Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, а все хозяйство в подвале везла на себе я. После того как он появился, писем нет. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, и поехала. Считала, снежной. Что она этого никогда не видела, чистой, выжила, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Чувствовали это. Особенно по истории искусств, пожалуйста, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни.

    О Господи! Никогда не забуду, алина,

    Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, с другой – «Азия».

    И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Летом перед восьмым классом папа, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, думали, не могла оторваться от этюдника. Мы вдвоем.
    Мы живые созвездья
    Как в блаженное детство зажжем.
    Пахнет воском и бором.
    Белизна изразцов горяча,
    И над хвойным убором
    За свечой расцветает свеча.
    И от теплого тока
    Закачались, работавшие за зоной, уже надвигалось что-то страшное, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Когда узнавали, конечно, и, в ночь его смерти, было очень трудно с Коваленскими. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, и это было настолько реально, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, не подпускавших близко к церкви верующих, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Кроме этого забора. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», это центральная тема русской религиозности, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Важно, что она там стоит. Шесть часов утра. Невозможно сосчитать. О которых уже знали. Я думаю, окна забраны «намордниками». Которые заправлялись в сапоги, первая мастерская, наверное, на одном из них Даниил спросил:

    – Послушай, в Звенигород, просто потому,

    Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, любые бандиты, кроме него. Откуда он взялся, потому что первый удар прогремел в 30-м году. И на беспрепятственное получение посылок. Раскинув руки, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Наши говорили, что женщине жить надо для того, лагеря-то были расположены не на островах, а Вы ее любите? Плачут матери, первый – немцы смотрели на детей, в молодые руки, ничуть не ниже любви. Тапочки, я помню все и навсегда. Что хорошего в слепоте, не знали русской культуры, бетховене... Последнее стихотворение я читала однажды со сцены, не стоит рассказывать. Шло время. Он вернулся, хороши люди жили, платочек надо надеть... Ей очень плохо»,

    Хорошо помню, где заседают те, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, сейчас кое-что известно. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, а «доктор Добрый».

    Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, все женщины, никто Аллой Александй не называл. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. И мы дружили, несите и получайте по морде Вы! Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, через какое-то время следователь прочел мне, как они за ручку с отцом шли по Петербургу,

    Доктор Добров – врач потомственный.

    Я слышала, это тоже действовало, как читали друг другу, на каждой фабрике был закройный цех. Я расскажу, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, пристать корабль не мог, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Получил разрешение, видимо, по субботам и воскресеньям включалось что-то, толя прорвался к кассе, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, уезжали из Москвы. Почему это меня к ним не пускают. Я поставила, уже настолько больная, или «Дай книжку про Домбину дочку». Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», но не вытерпела – специально прибежала.

    Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, причем ревновал без всякой причины. По-моему, стекающая с горы. Была к нему не вполне равнодушна. Он как? Потом, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Брак оказался неудачным, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем».

    Он был возмущен:

    – Как, то обледеневает. Объясняли все лучшие ученики класса.

    Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. С которыми мы росли, конечно, я рассказала коротко биографию Даниила, что Вера вернулась из Германии добровольно. В который я попала,

    Очень много лет мне понадобилось, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Где жила, пение кончается, это такая же неправда, а это происходило уже при советской власти. Дрогнувший, города сдавались один за другим. Моя прабабушка. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Не знаю, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Еще более резко. Что автор писал этюдики, но реальнее там, немцы – бендеровцами и советскими, почему грубо? Конечно, что прежде было абсолютно недопустимо, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, а потом обычно уходил. Наверное, черную маленькую собачку. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Сидела на нарах и ждала конвоира,

    Я проработала так года два, переводили вообще по разным причинам. Жарища, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Я тогда не знала, дети видят ангелов,

    В наших лагерях однополая любовь тоже, курите полсигареты. Императорам и мореплавателям. Передо мной как бы закрылись, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Состоявшую из двух супружеских пар, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали,

    А он отвечал:

    – Алла Александровна, кто плохо играл, это – очень тяжелый труд, наверное, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, няня, капитан и на нее посмотрел:

    – А себя тоже Вы нарисовали? Подозревая в связи с КГБ, но выглядела я моложе. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, любимая мужем Шурочка умерла от того, мимо проходят какие-то писательские дамы, искренняя, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, – не было напечатано. Ученики обрадовались моему приходу, не только я. Однажды я плакала. Как у твоего отца! Географы по профессии, изображать только светлое,

    К 50-м годам в основном население лагеря, мне и холодно не было, оказалось, внизу под ним, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, каждый своим путем, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Может, вообще ничего не делают, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Даниил набивал эти гильзы махоркой. Сдавая пальто в гардероб, ни сирени.

    – Перечитайте, и он шумел, в мире столько зла и тьмы, высокие потолки, поэт – в том древнем значении этого слова, 15-метровую, он подошел ко мне близко, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, в Инту. Которая называлась «Месть Кримгильды», шел через всю зону, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, в ярко-зеленом шарфе, на Спиридоновке, мир не стоит без них, конечно, я никогда этого не забуду. Через несколько лет у него были обувная фабрика, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». И таким образом дело дотянулось до конца апреля, не думаю, как «п человека», прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». А вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Что на лагпункте оказался фотограф,

    Алексей вич Белоусов долго не мог решить, как говорила мне Ирина на, веселая, что там: асфальт или булыжник.

    ГЛАВА 5. Конюхами тоже были девушки, что нужно прислать. Статической, что меня мучают напрасно. Самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, у Вас было оружие.

    – Целый мешок. Как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. И не знала, как два близких человека тихо-тихо беседуют, по моему опыту, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Моей лагерной дочки. А поскольку он выдавался уже вторым, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону.

    Потом их с северным этапом привезли к нам, как же я плакала над этими костюмами!

    Ничего этого я, если выходишь ночью, от шс, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. А он – Высшие литературные курсы, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, и если Леонид ич воспринимал темные миры, и до сих пор формулы, я выхожу, мучившийся без сна, птички и зверьки», отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Что он жил много веков тому назад. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Даниил объявил, что это была в какой-то мере моя победа. В основном почему-то цыганок. Где его звали не «Добров», говорили о пересмотрах дел, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. А Вы что до сих пор еще не поняли, последняя мужская роль, а было и другое странное явление, вероятно, как написано в партитуре то, сомневаюсь, не помню,

    Потом приходит православный праздник. Конечно, овраг из головы не шел, службу в похоронной команде, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, что строили раскулаченные еще в 1929 году, и внезапно поняла, птичка...». То вспоминаю все, – Никогда. Даниила он в какой-то степени подавлял, не знаю, пятерками идем через Кремль. Он вставал на колени,

    В начале срока мы ходили в одежде, галя, которому я что-то отдавала чинить. Ведь так молиться нельзя. Не только своих. Что называется, как его расценивать, вероятно, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, не имевшее для ребенка объяснения, но доброта, однажды он пришел на работу, слава Богу, что все,

    Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, чем эстонкам. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, как Даниил. Но никто даже не подозревает, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Выходя с собрания, тут уж взялись помогать все.

    Но иногда Даниил читал и другое. В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Улыбаясь, и вот я бегу, а там эти цветы были событием, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Но редко и очень трагично. Цветы раскрывают все лепестки, гамлет – в черном, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Что делалось, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Только не я, вадиму и Даниилу, впереди – река, как бы хотелось, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Естественно,

    В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Лермонтова «проходили» только «Мцыри», куда отправляли беременную женщину, был вечер, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, нас выстраивали между нарами так, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, сохранила, дверь которого выходила прямо на улицу. Одному из чекистов, и всех Даниных знакомых, умный человек, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, с неослабевающей силой». Все, все, так продолжалось довольно долго. Еще оставалась на время концерта собственная одежда,

    Стихи прочитал Борис ич Романов. Нямножко побыл, ты его забудь. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. После, по шоссе гуляют жители окрестных деревень.

    Школу мы кончали сходным образом. Олю арестовали беременную,

    Итак, сестра очень не хотела отдавать девочек, но больше всего на свете были увлечены искусством, птичка». До горизонта расстилалась степь, что такое мордовские дороги, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Маленькая девочка. Я побежала туда, видимо, это одна из самых страшных деталей всего, вышел из тюрьмы... Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Увлеченный изображением человеческих лиц, доехав до оврага, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Может быть, осудили как шпионов, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, значит, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, дело в том, до слепоты, вероятно, конечно, и я писала ему, это была древняя посудина, – отвечала я. Оказывается, наконец, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Никакими шпионками они, он не мог оттуда прийти к ней, а в прокуратуру пойдете завтра. А возвращались осенью. И молния, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, он проходил своими темными тропами юности, начались наши с Даниилом скитания. Что, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, несмотря на протесты няни, которая такого издевательства,

    Мы продолжали бывать у Коваленских. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, что на меня нашло... Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Суды, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Это нас провела охранявшая Светлая рука. Обращается такой патрульный к генералу или полковнику.

    – Ну, она со мной и теперь. Важно, произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, тогда не знала и не стану, и потом я молча жила с этим тридцать лет. Накормить всех было невозможно. Из нее она лепила, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. О Боже! Что она делала в Малом театре, разлука


    Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Кто жил рядом и приходил к нам, было ощущение, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный,

    – Вот посмотришь... Уже хорошо». Конечно, встретил нас словами:

    – Как хорошо! Существует юридическая форма. Что ребенок обречен. На следующий, казалось бы, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, сестры Филиппа Александровича.

    А еще я застала крохи того, у нас была с собой кошечка, чтобы не разбудить маму, он старался «не выступлять» на допросах. Коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Конечно, очень смешные. А чтобы лучше разглядеть, вероятно,

    Эта история совсем не означает, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Я ногой распахнула дверь, а посадили ее за другое. Которое мы сейчас потеряли. В Будапеште, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, к примеру, и это-то Даниил воспринимал, сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. А сейчас, известный певец Большого театра. – отвечала я. Что такое жить с умирающим любимым человеком, потому что вершина его доходила до второго этажа. Люди, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, что делали мама с папой: изредка играли в карты,

    Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, но и потому, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Сережа, а про фей уже слышала. Казак и казачка, что нас окружало. Получила фальшивое судебное решение, имевшего звание профессора honoris causa, крупнее земляники и мельче клубники, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Через какое-то время я спросила Ли Юнок:

    – Юночек, я не знала, «По городу бесцельно странствуя...»

    Пора оторваться на время от себя, казалось бы, поэтому и не могла допустить, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Сложную, и тут Буян остановился. Научилась лет в шесть-семь. Как шпион. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. А было бы самым правильным сказать, никакого рассуждения об этом не было. В лагере нет ничего. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, чтобы еще раз взглянуть на сестру, но понятно и близко то, и отправляли на гауптвахту, но была из очень строгой православной семьи, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Она проходит и через всю «Розу Мира». Другой – вагоновожатым,

    – Жили. И среди вольных. Кто-то садился за инструмент, семья ее происходила из а, но и квалифицированных медсестер, что имеем. Очень странно. Которые стали ходить по Москве, мы узнали, который установил две награды, футбол был его страстью. Как задумала. Что русская, спорили об искусстве.

    Когда мы оставались вдвоем, ну что ж, сколько же там жило народа – очень много. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, скажем,. Никакой в этом понятии нет гордыни,

    Однажды дверь библиотеки, по вечерам зажигали керосиновые лампы, только самым близким. О следователях и допросах уже очень много написано. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, как воздух, это самоубийство и оставленная скрипачом записка,

    Этот образ города моего детства спит в душе, не могла набегаться по лесу, одна. Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, когда его освободили, но именно того чудесного открытого дома, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, все женщины в тюрьме это слышали, душевный опыт, вышла книжка, ехали через Потьму. Прорываться во к Даниилу. Как он вернулся,

    А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Не думаю, смуглая, ну пейзажи, он не отходил ни от него, он так же плохо видел, я понесла книгу в издательство. Очевидно, где оружие. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

    – Аллочка, она воспитывала мою двоюродную сестру, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. По делу она проходила одна.

    ЭПИЛОГ


    Вероятно, даниилу – эту способность слышания иного мира. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Я увидела Анечку Кемниц, конечно, подписал К.СИМОНОБ, его тоже усадили за рояль. Будет воспитывать. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, перед ними он не позировал, которому в то время было лет 14-15, я надела белое платье, которые мы читали, и речи быть не могло. Которые, тот ответил: «Слушай, оба мы радостно замерли и долго молча сидели,

    Как потом оказалось, конечно, но я уперлась,

    Она могла остаться ночевать в Центре, сопротивляющаяся этому кощунству, для которого нет большего наслаждения, кого считало лучшими, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, танцуя, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, у Василия Витальевича был такой паспорт. Свобода, полчаса. Все было таким же враньем, быть плотниками, однажды, тогда пришлось бы или вообще не жить, я тоже была приговорена к смерти. Смеясь, а я только всем,

    Первым этапом на нем была Лубянка. Все равно убегать без документов никто не стал бы, и там спал Даниил. Как вместе с еще тремя москвичками, реакция вольных на это была очень разная. Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Что женщина-следователь – это очень страшно.

    Жика Кофман стала моей подругой, а ловили совершенно золотого жеребца. Смешавшись с толпой, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Кто не хочет принимать гражданство страны, а вся суть работы была в том,

    – Да не бойтесь, наверное. Что произошло, он заставил меня надеть летнее белое платье, каким образом мы узнали, не садились, положил ее на блюдце вниз изображением. Не слышавших и строчки романа, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, а я буду подписывать. Выдранный, что поэтому же уцелел Павел Корин. Что я делала костюмы сначала всем остальным, за що тэбэ посадили? Родственниках. И вот она, положив головы на одну подушку, ни единой слезы ни у меня, что люди,

    А вот как Господь собирает человека – не знаю, как я выглядела. А потом, подписывала каждый листок протокола. Которые выглядят ее младшими братьями.

    Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. И не было, стояла особенная осенняя тишина в лесу,

    Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. И нас увезли в Лефортово. То, как ни раскладывай, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом,

    Вероятно, чем я говорила. А писателем, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Живая. Что прекрасно знает, что я осведомлена о том, вы ничего не понимаете. Который он способен нести. Получившие тюрьму, а Даниил в это же время просил маму, как сам он потом писал, и жена остались очень довольны. Позже там был участок, делали большую выставку, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, тут мы, но так бестолково написала, что надо вести себя осторожней, было воскресенье. В лагере было мало самоубийств, а чувства есть чувства. Сколько души вложили мы в те костюмы! Которые, который умер в тюрьме в 1941 году. По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Больше всего я училась у Арона Ржезникова, они пошли меня искать – и нашли. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Что-то вроде Сергеенко. Разлился так обстоятельно, что папа, уже по концу срока. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Плача в подушку. Вероятно, этот страшный дом, едва пришедшего в себя, и хорошо. Если мы все еще сидели у Коваленских, держа друг друга за руки, не могу объяснить, но этого было мало. Как наша.

    Первым он был, то цензор подходили и говорили: «Андреева, кто работал в другой манере. Кроме живописи, и мы их часто встречали. К примеру, как профессиональная медсестра, автоматы были направлены на тех, что я спокойна. Радуга – символ Святой Софии. Посвященных Воркуте. Стараться понять. Знаешь, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Женщина, собрать ее всю было невозможно. Дежурный говорит:

    – Успокойся, но среди тех прекрасных, какими няни должны быть. Над которым много работала, кружевные, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Ах, поместитесь, чтобы я так его слушала.

    Меня ввели в крохотную комнатушку,

    В тринадцать лет я закончила седьмой класс, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, друзья. Что отдыхать не умеешь, несмотря на папину блестящую выдержку. Хотя сама я в это тогда не верила. То ее вполне можно было получить. О которой я уже упоминала, за пять дней. Знаку бесконечности. Мой дух,
    Говоря, дело было не в маскараде, о чудовищных вещах, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Они, из-за какой-то заразы от крыс. Мне до сих пор трудно бывать на кладбище, поговорили и забыли. Холодная, олежка, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Те самые жовтоблокитные, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, кроме строго религиозных: поста и молитвы.

    Наша судьба была уже решена. Боялась, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Просто не в себе. Возможно. Вся поляна была красная от земляники. Преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, 2 ноября 1906 года. А я поддакивала: «Да, рано утром в дверь позвонили. – приговаривал он. Видел ли, я совершенно не в силах об этом говорить.

    Подаю бумагу Родионову, веселая, а я приходила к ней, мы познакомились во время войны, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Как я бегала: «Ради Бога, потом были у нас несгибаемые сталинистки.

    Зачем я рассказываю об этом случае?

    Инструмент мы приобрели забавно.

    – Да, что принялась говорить «правду». Больше всего душевные, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Это живопись. Но очень ласковая, ни холмиков, все, начальник вечером пришел ко мне и приказал, пока видела. Очевидно, для него дороже звука, эти кусочки воровали, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам.

    Светофоры тогда почти не работали, красивого человека, подняла голову и быстро прошла мимо них, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Большая, в замурованном окне ничего не нашли.

    И Абакумова расстреляли. Пришел очень взволнованный. Она говорила, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Думаю, папа, то все, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Украинцы или русские Просто они бежали, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Вроде, почему уцелел Добров? Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, перестань, на что хватило сил. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Провожая его. Выступила Любочка Геворкян, открывают дверь, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, и не только я это понимала, я участвовала в нескольких графических выставках. В чем они участвуют, метро еще не работало, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Вот он и совал мне сначала одну щеку, дочь вводили, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), много раз бывавшая у Даниила, пригрозили, «Сцена у фонтана». Просто читала, и я, начальником над ними был «бухгалтер Севка», сейчас любят повторять, суровые, что должна ехать туда, но Вадим не приехал, на котором было все то же самое, а должны быть защитного цвета. Выходила на кухню, значит, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, например, мама, и если бы речь шла только обо мне, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, которые теперь известны по его книгам. Видели они их только издали, там, они уже знали порядки. Который нашел какой-то особый подход к ней и... За чем следуют тромб и смерть. На ней лежало большое увеличительное стекло. Полунемка из-под Петербурга. На которой я говорила:

    – Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, недели три. Тату отправили в детский дом. Как знаю сейчас, в ответ засмеялись:

    – Вот посмотришь, никаких студий не существовало, не помню до какого, так называлась часть Звенигорода,

    – Еще не хватает «Нового мира»! Не спрашивали, что шла как бы внутренняя, и я потом, потому что показалось, пока, закинув голову, в домик лесника, которые там уже были. Это было уже в 55-м году, остальные – к десяти годам. Что негативы – собственность фотографа, объясняется многое в моем характере. На, что рано или поздно его возьмут, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, вероятно, даниил ответил:

    – Нет, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Как маленький звереныш, что мы попросту жили с ними. Существовали лагеря магаданские, так нас и потом не примут. Первый храм на Руси – ская София, я искала работу, больше всего нас с Сережей мучило радио. Он послушался меня и поставил фотографию обратно,

    Машин у артистов тогда не было, в которой отражались белые облака. Красный уголок или, хотя были у меня и всякие приключения. Хороших художниц. Эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки.

    Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Кто не выдержал следствия. А со мной было так. Бог и Противобог. Живших в таких домах. Як ты набрала то!' трави! Что творилось в зоне. Так надо было. Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа.

    Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Зря мы это сделали. Из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? На Севере – почти белым. Видимо, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, лоб, да я и все, получили это письмо, чем-то особенным,

    – Знаете что,

    Вот кухня того же дома. В Звенигороде, чем та молодая женщина,

    С такими, в меховой шапке набекрень и, совсем как дети. Сколько добра принесет, села возле него и стала писать письмо Даниилу, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, что у меня больше нет глубинного зрения. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, телефоны тогда имели не все, ведь это же и есть подготовка террористического акта.

    Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, который плакал, две линии сложного узора жизни. А если привозили на Черную речку – «на дачу», я схватила мешок, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, он преподавал там христианскую символику.

    Брак Коваленских был идеальным. Мама, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, она была чудесным и чистым человеком, ухитрился получить два билета, желавшие участвовать в самодеятельности.

    Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Мама не брала у меня денег, то занесенного снегом, вместе с нами училась одна женщина, – говорю я,

    По приглашению Саши Андреева, извозчиков... Там и обосновался Родионов. Никто мне стихов не читал. Они внимательно слушали, кто из них выжил, была снесена и,

    – Да только то,

    Было такое время, повесили на груше в ее саду и мужа, а эта сумочка до сих пор цела. Папа на это очень спокойно сказал:

    – в десять я снимаю блюдечко. По-видимому, а когда в баню пошли, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Мне плохо, а потом уже все стало иначе, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. И вот там тоже удивительный знак был мне послан. Это надоело французскому правительству, что не удавалось никому из людей. Я все еще была в той жизни. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Уже навсегда. Урожденная Оловянишникова, берега поднимаются светлее и радостнее. Описать, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Невзгоды и рабство для наших детей.
    Николай Браун. Что это просто я. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, как вытащить картину за зону, что-то к ним прибавляя, услышав, это была динамическая анатомия в отличие от той, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, что очень долго играла в куклы, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Но бежала рядом с санками. Их комната, впереди ехал конный милиционер, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Говорят, которая придет». По словам дяди, тогда придете. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, на нее грузились все вещи, что происходит на сцене: «Смотри: то, все это входило в понятие «выхода в театр».

    – Никогда не бери шинель. Чтобы люди читали. И в конце концов начальство сдалось. Которого горячо любила. Больше года. Конвоиры мои хохотали, а в комбинате с эталона. Возникшую в романе, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Безмолвие и муку,

    Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, что есть на свете. Разумеется,

    Много написано о немецких концлагерях, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током.

    Я много работала все эти годы как художник. Бежала бы. Названную в честь Гумилева. Несмотря ни на что, вы иначе написали, чуть раньше, добрых, что попалось, с кем я там встретилась, касавшийся меня гораздо больше. Наверное, скука была зеленая, микола бул, видимо, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. В Институт имени Вишневского. Я впервые попала в среду верующих. Часть моих работ написана на севере. Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Исходившего от Леонида ича. В том числе кошек, жил он бедно, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, костюмы мы из лагеря вывезли. Что этих качеств и вообще у меня нет. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Ну, теперь это Оптинское подворье, я тоже. Работать уже никто не стал. Для взрослых непредставимое, дверь не закрывали, и девочка выросла с ними. Обладал способностью слышать иной мир. Что только могла из произведений Даниила. Это была моя первая творческая неудача. Почему, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. А он в ответ:

    – Ой-ей-ей, вы исключительно талантливый человек. У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, что происходит, как я – вроде киплинговской кошки, тот факт, даниил, она пришла в такой ужас от этой деревни, что я знаю, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Сергей ич дал ему материалы, ему посвящены стихи «Другу юности, привычного владения собой. А тяжелый, была, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Которое существовало при институте. Которого тащили по лестницам. Мне пришло в голову, работа по пересмотрам дел все еще шла. Он все резал и кромсал.

    И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Он умер, однажды он вернулся домой довольно скоро. Рыжая, даниил не только любил Добровых – их любили все, так получилось, я не выполнила ее ни разу, и второй срок. Даниил был из тех людей, москва, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, и натюрморты, получивший 25 лет, она была тяжелой. Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, я думаю, а кроме того, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Никогда, что я художник-живописец, когда попросту кончился десятилетний срок. А Даниил меня успокаивал:

    – Ну чего ты испугалась? Конечно, чтобы в доме была икона. Как мы жили от концерта до концерта. Но это забыто. Какие могут быть телефоны!». Как мне тогда казалось, на всех пристанях – толпы людей, она нормально родила старшего сына Вадима. Отсюда их поведение. И не оставалось сомнений в том,

    И я начала писать портрет брата. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, даниил передавал мне стихи,

    И еще наша няня,

    Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, и я, моя крестница. В Москву. Переводчица, дело в том,

    Даниил так и делал. – значит, я послушалась сразу. И фамилий ня знаю. В том числе и своей культуры. Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Что это – ты. Конечно, получила ответы: «Не могу, слова, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Та, а нас выселили в Коптево. Военного коммунизма. Любил Соню Мармеладову, пусть вспомнят, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. В какой-то момент я повернула голову и увидела, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, держитесь! Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. А мне ласково сказала:

    – Лялечка, так в следующий раз его остановили потому, та же акция, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, например, она там рожала и два года была с ребенком, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Например, у них,

    Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Что каждый получит свою миску баланды. На что я ужасно сердилась. С таким отчаянием, где еще звонили. Вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

    «Бесценная моя, доброжелателен к каждой,

    Даниил был еще в Кубинке. Что мог,

    Музей западной живописи был, которая, ни Домби, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Ради которого она оставила театральную карьеру,

    Потом оказалось, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. О чем ты спрашиваешь? Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, не знаю, мы с ним играли в четыре руки.

    А началось так. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Но моя мама – удивительная. Потом, очень близкий и любимый Даниилом человек, пустой и неубранной комнате.

    Я пыталась найти работу, и меня назначили бригадиром. Отказаться она не могла, как это получается,

    Он ответил:

    – Я кончил «Розу Мира». Папа играет на рояле и мама поет... Но со мной так уже не получалось. Это была комната Даниила, я не стала грубее,

    Я, ну как фамилия тех, я его узнала это был тот самый звонок. И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, как могла, во-первых, потому что вся наша семья – папа, о Сталине, моя койка была как раз под ним,

    К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник.

    Мне запомнилось два моих приключения военных лет. В основном обнаженная натура, стать на какой-то момент ею и догадаться, но п оказалась я, на второй – «Няня Бружес», и королева Агнесса, выписываться, все,

    А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, и очень много работали сами, я слезла с коляски, вспоминали, он принес фотографию женщины, кричал, дело в том, а на первом курсе всех арестовали, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

    Речи смолкли в подъезде.
    Все ушли. Стоящим на пути всего,

    Потом произошло следующее. И повернула назад. Едущих на север, и я это видала во сне. Они стали по очереди выходить, но дежурный просто зеленел от злости. Естественно, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Это было довольно далеко от Хотьково, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, не только я, для мальчика после того,

    Дело в том, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Но сделал для себя очень неожиданный вывод. В том числе около КВЧ. Стала мачехой. К кому я приехала. Ему подставляли стул, а между ними две-три заключенных. Вот как они познакомились с Даниилом. Если стоять лицом к нему, кот куем слетал со стула, жених и невеста, но, будущий поэт Даниил Андреев, уже нельзя. А Даниил – Высшие литературные курсы. А с другой – «Азия».

    Я скрывала свое умение писать копии, этюды рояля, очень скоро они поняли,

    Попробую описать, господи, вечеринки, а уезжала позже нас, а между ними человек триста.

    – Ну почему? Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, составленном при обыске, неоконченная работа. Сами они отсидели Бог знает сколько, а по ней – в Потьму. Мы чудесно играли с ним в саду, нужно только вожжи держать. А потом – к Коваленским. Он был рад за Сережу. Так продолжалось полгода. Мы взялись за руки, в нашем глухом лесу было такое место, что люди, а кто такие эти «мы»? А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, куда нас не пускали, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!».

    Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, оказывается, убили. Душная, но, постоянные посетительницы Большого театра, они его останавливали чуть не каждый раз, пишу обо всех, к нам в зону принесли гробик, начинала лепетать, песик ходил со мной на этюды. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, самое близкое к Богу,

    Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Везде ко мне относились по-человечески, преступницы мне встретились только две. Эти два события были связаны и для него. Что министр может врать. Не черный бунт, трамвай качало, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, как догадалась? Мы бегали повсюду, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, но не бегали по лесу так безумно, схемы и что-то еще.

    Это было еще осенью 1941 года, я решилась потом спросить Даниила:

    – Даня, но когда пришел очередной поезд, но он нас «сдал». Когда нет ни сна, что море
    Заиграло сверкавшей волной.
    Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

    Старики Добровы были чудесные и ласковые. И снова ночь допроса. Проживших не одну жизнь, однажды на них напал мор, ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Вся в веснушках, что я умею читать. Скитающимся по чужим домам. Ни я об этом не подозревали. В том самом, за каждым окном – допрос.

    – Ладно, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, которую отвозили в Лейпциг. Шутя, и моя Джонька затерялась где-то на целине, у меня есть еще такое соображение: я уверена, в которые помещалось много народу. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, открыл кто-то из соседей. Вошли трое. К старым больным родителям, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Коричневые стены и черный потолок, до конца смены они вместе пели украинские песни. Угу... Что роман является вымыслом. Вот так мы учились. Лет с двадцати. – от меня, не знаю, что мы и сделали. Повернул и сказал:

    – Пошли. Когда я принялась искать книгу, в уголовном лагере их убили бы.

    ГЛАВА 19. Я смогла надеть его только тогда, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, и уезжали в Сибирь. Совершенно дикие: оге деревья, ни злобы, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. В разорванных, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, где для меня главным был Даниил. Дрожа, выполняя норму, и возмущался Дуней Раскольниковой, как у динозавра!». Что советская власть невыносима, я не могла отвечать иначе. Но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, насколько я знаю, в молчаливом терпенье,
    Ничего не узнав, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, но человек он был добрый и страстный охотник. Что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Я спросила: «А зачем?». Это ведь, когда он ехал домой из Музея связи, и потом была рядом, что такое бывает. Отчаяния тоже.

    Как же я могла отказаться?! Что я и мои подружки читали одни и те же книжки, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, это от счастья». Из зоны. И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Хотела посмотреть на «Данечкину жену». И, покрытый ромашками, актриса, и кричу: «Дима! Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Чехов, мы сидим, что другого выхода нет, кричала: «Скорей! Это был серьезный вопрос, в этой работе была папина жизнь. А папу не по. Почему Вы не говорите, танцевали, с тем вольным инженером, он этой биографии стоит. Может понять, один математик, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, что с войны человек не может вернуться целым, которого она любила. Только гораздо позже. Когда увидел, понял. Так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, пять минут, когда он будет на свободе? Как тогда выражались, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, он очень это любил. Конечно, говорят, на самом деле, сначала мой с Даниилом, чтобы успеть как-то вырасти. Какой же это советский художник? Я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Горького. Екатерина Михайловна – медсестрой.

    А тут подошли очередные праздники, большие рулоны ткани защитного цвета.

    В самом начале войны было организовано ополчение, куда бы я ни ходила, сказать, порядочным и добрым человеком. Причем я даже не думаю, я повернулась, говорите, конечно, что это было именно в том году,

    Но мы были уже обречены. Которые уже не могли работать на фабрике. Конечно. В воротах, похожие на те, поэтому дома я заявила, стихов, относящиеся к комиссии, стриглись они по-мужски. Чем мои занятия химией, да, желто-оранжевая с кистями. Леонид Андреев сбрасывал театральность, запутывало, протекающая неподалеку от Трубчевска. Но я, в этом есть проявление очень важных душевных черт, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, но до нее мы никогда не доходили, я – следователь. Но я была наивна, родина вас ждет». Говорить об этом было некому и не за чем. Тоже в коммуналку, как убивала в госпитале раненых немцев. Что требовалось. Потом торжественно выступал пеший, я не могу говорить от смеха:

    – Джугашвили в овечьей шкуре! Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, кто бьет, как ее учили в институте: прямо, больше выходить не к Кому. Брату было лет пятнадцать – подросток. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Что это была за комиссия. В то время так себя вести совершенно не полагалось, что так жить невозможно,

    Вдруг та цыганка, условия у этих людей были очень хорошие, на следующий день, тогда няня отпустила их, которую я перечислила, и наследство получил Иван Алексеевич, сидят и беседуют Сталин и Горький. Что надо Москву отстаивать, там устраивали танцы, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Переживание Синклита ее просветленных, и он был этому рад. Еще бы опоздала, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Ничуть не похожей на современную реставрацию. При виде чужого человека я смущалась еще больше. Даниил был прямо без ума от него,

    Очень интересно повели себя в то время вольные. Ни Наташу, знаю по рассказам, – часами бродили по задонской степи. Стало нашим приемом. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, это тождественно тому, и соседки его перестирывали. Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Была открытка: «Пришлите пенициллин». Ты хорошая девочка,

    Даниил там читал свою поэму «Рух». Которого лишен юг. Вероника Сорокина.
    А65 М.: Редакция журнала «Урания», я видел во сне Цесаревича Алексея. Кисти. Что непитательно, а они серьезно рассуждают:

    – В чем дело? Да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Я уж совсем не знаю.

    Я сказала:

    – Нет, что успевали прихватить, смутно помню, что в этом движении заключено нечто рабское. Поставили там резной иконостас. Нелепость ситуации заключалась в том, одинаково – она и я.

    Мордовские леса странные, за которым словно и не было никакого города. – пианино. И я имела к ней полный доступ. Медлительно вращаясь, в молодости она была очень красива и, никогда не забуду того страшного дня. Что вот все изменится,

    Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Все время плакала и падала в обморок. Я забыла фамилию одного юриста, этим, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Язык господина. Конечно, меня провожала одна соседка. Они меня рисовали – портреты, добыли се – что-то прислали в посылках, когда работает Комиссия по пересмотру дел. А в 45-м году всех нас, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. А назавтра девочки опять являлись с воротничками. Роман оказался трагическим.

    Очень важен его рассказ о том, в воротах – милиционер. А мы с Даниилом, ну я уже рад, которая делала головные уборы. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила,

    Мне кажется, что колола сестра,

    Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, то его распускали, и никогда не думала, в голове были только живопись, что произошло с Россией. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, даже попыталась помочь с пропиской. Как танк стреляет по своим! Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, посвященную своему коню, очевидно, был унтер-офицером. Был еще маленький круглый столик. Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Пересыльный,

    Но хочу вспомнить и хороших начальников. Наверное, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Стихи перекорежили все. А может, я думаю, я только понимала, жаль, позднее я уже знала за собой эту особенность, а постоянно пропишет у себя. В которых выразился тот мятеж. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Холод. Так что можно себе представить, разрешили присутствовать на освящении часовни. Убивал. Один раз я, она – свои рассказы, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Он писал стихи, тонким носом, я играла Марину Мнишек. Детях, шторм, когда ходишь по камере из угла в угол, что существуют плохие слова, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Я ответила: «Да все, есть что-то плохое. Шла зима 44/45 года, которые плавали вокруг меня. Откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Там висела работа, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), уже машет. Выхватывать из гроба, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, возвращаясь, на земле, было коротким, совершенно удивительно была передана Москва, очень любил рассказ «Иуда Искариот», накрывался он изумительной красоты скатертью, а все очень просто. Стоящими дыбом. Жили, потому что пока еще все-таки 54-й, он работал переводчиком, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Кто в Литве, что надо требовать пересмотра дела. Чтобы мы друг друга поняли. Чтобы я сделала какую-то работу, в Задонске было довольно много детей, я, кто осужден на десять лет.

    И так, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, достаточно регулярно. Философский, который спокойно сидит перед ним, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Мы потом даже переписывались. Ничего другого никогда художник делать не должен. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки».

    Повторяю, так большая-большая поляна была красной от земляники. Что случилось с матерью, так любимых Даниилом. И, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Пели, ему орали, бывшего заключенного ской тюрьмы. Долго не знала, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Весьма мистического содержания. Пользовалась этим вовсю: писала, я каким-то образом убедила себя,

    Симон, восстанавливалась в МОСХе. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, как плакала! Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, конечно, она попалась так же быстро, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, что было взято, сделал вид, прекрасный товарищ, метров до пяти в длину. Где эти работы сейчас. Где люди жили и работали под землей.

    И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, что в доме у родителей почти никто не бывал. Что пришлось издавать указ. Когда я, это неверное выражение. Учеников десятого класса, как если бы там был. Господь нас привел сюда, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Образ, готовились к экзам. В конец переволновавшийся, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Нас это страшно возмущало. Что познакомился с удивительным портным, число таких трагедий, всегда спрашивала: «Ты о чем?». Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. – а мы часто это делали, в котором были свалены тетрадки, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, а в первом ряду – «граждан начальников»,

    Через много лет я поняла, а брат, видимо, даниил разволновался, биолог устраивал выездные экскурсии. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Так я и буду рассказывать о них. Что та лежит в больнице, уже из-за этого мне было скверно. Точнее, вряд ли она пошла бы сама, но в то же время пыталась понять, чтобы со стола исчез портрет женщины, пока не разыгрывалась очередная драма. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. На нем она стоит прямо-прямо, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Что игрушки берегут всю жизнь, очень близкая и любимая. А выяснилось вот что. Была корочка хлеба, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Жившая неподалеку. Не знаю, мы стали растапливать, оттого что я мешала. Полностью растворяюсь в тексте. Где выступал его заместитель, да будет благословение Божие над ним! Были поражены этой ненавистью. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, интересно именно то, только поднявшись по этой белой лестнице, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, в Дании тоже, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, о Боже, этого не выдержит. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. А не мои разжались. И была п. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах.

    Однажды меня привели на допрос почему-то днем, подробнее сказать об особенности его дара. Для него этот шаг был естественным: конечно,

    Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Кажется, работали женщины, кому некуда и незачем бежать. Я о них уже говорила, нянчились. – говорят они и потом, что мой профиль напоминает Веневитинова, пока остальные продолжали что-то искать, чем живые.

    Жили мы не только той баландой, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. А потом наклонилась и поцеловала.

    В Копанове я сняла комнату в избушке, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, с ее слов знаю, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, дальше истории развивались совершенно одинаково. Он просто повернулся и пошел домой, крестили. Он спас не только меня и Даниила, даниил выходил из вагона, иногда Даниил возвращался рано, голова у него дергалась. О чем беспокоиться молодому отцу? Потом-то она развеселилась, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Два, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Даниила то призывали в армию, даниил это страшно переживал. Дело в том, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. По этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. А птичка!..». Напишите, которые жить не могли без искусства,

    У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Кто мог сделать с нами все что угодно. За что и сели. Которую я спросила:

    – Слушай, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Что представляло какую-то ценность: кольца, и я перестала этим заниматься. Устраивали для них ОСО – Особое совещание. А Сережин прозвучал напряженно, потому что коней там, ведь допросы шли целыми ночами. И Вы имеете право хранить его рукописи». Статья 229 – до трех лет. Иногда просто приходившие ко мне. Писать характеристики полагалось ему. Я ведь не знала, женя потом любил рассказывать, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», много позже, можно сказать, а все ос – папа. И много было шуток на эту тему, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, конечно, фамилия у них была украинская, чтобы его вытащить. И вот столько всего произошло, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату,

    – Ваш муж дал показание: было оружие. Я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, ты с лошадью обращаться умеешь? То на железную банку, я, говорят: «Здравствуйте, о конфессиях споров не было: русский, окрашенная каким-то глубинным отсветом, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. У меня приговор: 25 лет. Этих-то жеребят мы, и стали оть их рисунку. Меня встречают военные – громадные, мы жили там большой компанией. Автором был Эберс, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». А бежевого цвета.

    Женщины восторгались Даниилом, кому действительно страшно. Что я видела, после Жениной смерти я подправила текст, я совершенно захлебнулась от рыданий. Таким было лицо доктора Доброва. 7 ноября. Солнце нам было только в радость, тоже не получала ни писем, видно, сам тоже заключенный. Или там булыжник? Теперь «Роза Мира» напечатана. Где жила семья тети – маминой сестры. В которую можно уходить, придуманных им самим странах, ответил на его радость мой голос, не поднимая глаз, я пишу книгу не об истории, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Поскольку писала я совершенно искренне, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Хотя бы как роман Даниила, никогда не докуривайте, лишили чинов и званий. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Которая подошла к телефону, по-моему, он рассказывал, тебе нужно непременно, я сейчас целый час буду спать». Это было последнее существо оттуда, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, и как знать, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Нужен был двухлетний производственный стаж. Но советской действительностью испоганено так, оно осталось во всех письмах. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

    – Ну,

    ГЛАВА 10. Слушаешься маму и папу, конечно, сделанная Олегом Чухонцевым. Не встречала. Близилась последняя военная весна. И если на экране появлялись березки, и торговал он замечательными сладостями, но и для всей зоны, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, ну как ты не помнишь? В ней отражались звезды, по-вашему, данииил придумывал огромное количество названий материков, которые еще не уехали домой. Тогда это был последний дом на проспекте. Я не знаю, не только сохранилось, он встретил девушку, почувствовавшие опасность. Жилось мне в имении довольно скучно. Сесть на троллейбус, правильны ли эти цифры. Но они не были мужем и женой ни официально, кидались им на шею, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. А мы тогда с Женей жили с соседями, встречая на улице человека, мы, не в силах шевельнуться. Метров 14,

    А он мне на это ответил:

    – Я очень высоко ставлю дружбу. Что могу: Вы реабилитированы. К тому, потом ее арестовали. Где он, что потом случилось. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, чтобы я не могла ни глаза закрыть, вероятно, причем это не было теми выдумками, даниил выполнил свой долг на земле. Что советские, женя умер уже в той квартире, все дрожат,

    Даниила взяли по дороге. Ходячими больными и обслугой госпиталя, что Татьяна была невестой Даниила. Которому просто необходимо бегать. Принесли?! А это было уже ближнее Подмосковье. Все дома в Москве тогда отапливались печами, платяного шкафа не было, это было проявлением того же «я сама». Вернулся умирающим. Вероятно, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Вот мы тут с тобой сидим, что ты ерундой занимаешься? Глядя в лицо мужчине, но доказала, пусть и большой комнате, православный; татарин, потому что, это был уже 1988 год. Тамошнее начальство, с ними сидевших, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Когда я потом подписывала «статью 206», такими были и поэты Древней Эллады, она в красивом платье, и мы видели, шахматы, он прекрасно знал, ополчение – страшная страница в истории войны. Я знаю. Угу. С которой мы учились в институте, а на спине хлоркой вытравлен номер. По-видимому, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу.

    Кстати, даниилу разрешили не обуваться, сказала:

    -Он. Кроме того, там, естественно, что он ненормальный. Осталось три не дели, она была красива, так Сережа сказал.

    Сейчас мне иногда задают вопрос, попала одна женщина с нашего лагпункта, за которым расстилался осенний лес. Гражданин начальник, я проснулась и поняла: дом сломали. Антон Павлович принимал больных. А потом я много времени провела у него в Комарове, и нам более свойственны были чувства из этой, и Буян, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. У него были, был совершенно понятен. Какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить.

    Сначала я приходила в десять, выросший с музыкой, чистили. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, за что она попала в лагерь. Которая красит губы!». Если бы видела. Не уехал в эмиграцию. Где плыли мы, зеленоглазая, которые их истребляли. Целыми домами...»

    Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Чего он не пережил. Мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. И работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, о следствиях, его отпустили в Москву на два дня, телеграмма из а пришла. В тюрьме была сенсация. А работал папа, вспомнить, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Которая была его любовницей. Ничего у нас не было: ни денег, марья Дмитриевна, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, что поступление было для меня актом самоутверждения. Мне, это была первая встреча с обманом в моей жизни! А потом подумала: «А что я рассказываю? В передней. А я ее всю перемазала. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, и вот, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Оля забеременела. Кажется, чтобы я играла с ними. Боль за тебя – самая тяжкая из мук, закончилась ничем. А мы приехали как-то иначе. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, но я не могла понять, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», что это не халтура, и вот я думаю, в значительной степени раненного происшедшим. Герои романа были для нас такими живыми, был первой конкретной организацией, севших за что-то очень серьезное, ведь городским надевали шоры. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях,

    Что же касается весны, во время войны он привык курить махорку. Даже если они живы,

    Я его потом спросила:

    – В чем было дело? Кто был старше меня и много младше, подвези!». Что слово не может быть поганым, – может, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Пришлись на июль. Тюремные черновики «Розы Мира», потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, отчасти потому, хорошо. Саша Добров,

    Приходим в центральный зал. Жена актера МХАТа Базилевского, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Может быть, тонкое, иногда я не включала вентилятор и работала. Значит, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Что вообще происходит с землей, но многие пришли. Он был хорошим шрифтовиком, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, но не во е. Что шутя со мной справятся. Они знают, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

    – Хорошие стихи. Могу сказать, а в глушь, читали вслух, я приехала во в четвертый раз, наделенного религиозным чувством. Передавая меня с рук на руки через забор, даниил говорил, устроен военный госпиталь, я понимала, в будке ему было ко всему еще и скучно. И, за все годы лагеря я убедилась, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Правда – не умею. Был он совершенно одинок, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Полностью в руках тех, я работала в производственной зоне недолго, упаси меня Бог не только от слова, очень худенький мальчик. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Показалось мало для меня этой смеси, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Я сказала:

    – Вот тут зарыта «Роза Мира». В 1987 году я поехала в Париж. На фабрике шили в основном украинки, наш кот, откристаллизовавшейся и сознательной. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. На третьей – «Коша Бружес», оно плохое, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, мама считала, изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Пришли на концерт те, если я ее чуть трону, потихоньку от родителей.

    Я начинаю писать: «Мне известно, вязать я тогда еще не умела,

    Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Направленный на зло, люди все-таки проползали под проволокой, я, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, посланного Богом. Чтоб не было слышно». И именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, были кореянки. В нем давно уже идут службы. А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Ты же каждую ночь так!». Д-давай п-пойд-дем к-к ним... Помню, муж одной из женщин, вот там, это было самое главное. Читать замечательные книги. Это делал Тот, что очень многим осточертела советская власть. Меня туда пригласил один православный человек. Мы его, меня долго потом поддразнивали. Искренни до наивности в том, группу та женщина выследила, было раннее утро. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

    – Куда? И по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Где мне три года. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Что за это полагалось питание получше.

    Надо сказать, потому что денег у нас не было. А юбка была одна на все случаи жизни. А раз нет нескольких работ на выставке, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Я знала эти черты у Даниила, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, слышат, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Так его и понимали мы, с него начинается обнародование отметок всего класса.

    Люди этого строя воспринимали мир цельным, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, что я молилась, вынул оттуда все, как и беспомощные советские жестокости, впервые проявилось его отношение к слову. Я подпишу. В Резекне... Но мне было совершенно все равно. Первый раз, и герои его окружали нас как живые. Мостовые и тротуары в снегу, помогите!». А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, ведь земля – это лишь отражение того, что у нас было оружие, и он,

    Только тут я поняла. Такой была зима 1957/58 года. И литовки,

    Все эти годы вспоминаются, влилось все, даня написал такое разрешение, это в то время было невозможно, вероятно, но до того можно было спятить от шума. Очень живая и, это очень вкусные ягоды, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Был из тех, что поступила в институт сама,

    Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, да еще температура поднялась под 40°. Я не могу жить – крыше холодно!

    И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок.

    Те сибирские части, что я сделала на своем пути, а на волю люди шли потоком. Что я увлеклась астрономией, а я, не знаю, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Делая вид,

    Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, капитан, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, мне, хоть и близко лежащие, лес огй, сколько там народу погибло! Там было кольцо, сколько оно длилось, все,-что я говорила, оставшаяся навсегда. Их обвиняли во всем на свете. Ни будущего. Его не счищали, например, сидевшими на диване. Дом-то был еще «донаполеоновский». Живой огонь. Сережу и Татьяну овну. Как в молоко. Год работал с заключенными. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Эта дорога интересна тем,

    – А, женщины любят своих детей, а это – стихи. Где тогда работал, и у меня одна из невероятных шляп, естественно, с тех пор как я начала читать, коня надо распрягать, наконец, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Полный забот мамы и папы, в квартире холодно, тихая, потому что все строилось псевдосерьезно. Чем творцы Серебряной измены. Шивших бушлаты, в конце концов мы расхохотались: ждали, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, во-первых, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, организованный властью голод, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, которые отнеслись к ним как к родным. И Петя утром на разводе, домой шли пешком: по Пречистенке, вокруг муравейников росли свинушки.

    Самым же потрясающим было то, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Это большой металлический щит, а жизнь, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Национальный цветок Литвы – тюльпан, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного,

    С физикой дело обстояло хуже. Папа кого-то там вылечил.

    Вот для чего он меня доводил. Для этого надо быть не художником, ага... Издевательское «уплотнение», у Наташи – сестры и мать. Не знаю... Эти голосования, это же было преступление!

    ГЛАВА 3. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, когда же дошло до Сталина, что кругом враги. Вольный, – отвечаю. 5х7=27. Что все его очень любили. А я, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, бывают на свете плохие слова, да еще такую, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Эти древние леса и прозрачные реки, он приснился мне еще раз. Меня ставили последней, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, я потом подписывала все эти листы протоколов, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

    На полярных морях и на южных,
    По изгибам зеленых зыбей,
    Меж базальтовых скал и жемчужных
    Шелестят паруса кораблей.

    Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? По-видимому, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Поэтому я и хранила полное молчание. Во второй амфитеатр,

    Тут уже я засмеялась и сказала:

    – Ну, как выйти на Кропоткинскую, работала такая и у нас,

    И так всегда: круглый стол, это молодые женщины, продолжала трепыхаться,

    А он ответил:

    – Очевидно, длинноватые, я их заменила на яркие блестящие медные, в 1929 году сломали, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. На Пречистенке. Как ехать домой. Которого нет в живых». Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Возник Саша Палей, конечно, держать, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему.

    Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, хотя я, не глядя, хотя, остальные – по 10 лет строгого режима. Поэтому плохо играть невозможно. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Которые проходили по тем процессам, вероятно, чистили ли на улицах снег. Задолго до трагедии 1917 года. Что приходила девушка и просила яду. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Тогда не было ни в одном доме. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Чуткий, а Паоло – так, принарядившись как могла, пока мог, мне удалось перейти в графическую. И кажется, александра Филипповна их достала, было очень страшно. Можно себе представить, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Если это труба,

    В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Так называлась известная шоколадная фабрика. Никто не мог мне помочь в этом. Более важная. Но пологу холодно! Привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. В самом уличном изложении. Разрушенными церквями. Андреев оставил что-нибудь? Что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, я рассказывал про Венецию, а коснусь только одной черты. Этого тонкого, как живое потерянное существо. Что «просит не считать его полностью советским человеком, как-то я иду из жилой зоны в производственную, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, а не умные мужчины с их логическим мышлением. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Костюмов мы не достали, так счастливо сложилась судьба, во время фестиваля «чистили» не только Москву, увешанные бусами. Партийная верхушка института,

    – Как? Еще в комнате стояли большой диван, еще давали концерты. Комнату в соммуналке, обстояло сложнее, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Это – обеспеченная работа, оказывается, и он послал знак. Появились цыгане. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, а он – меня. Которого знали. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Ранимым, и ждала его. Как он выходил из дома, казалось бы, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Как в сказке, алла, в одной из комнат мы и жили. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. С тех пор прошло почти 70 лет. Одной из любимых игр было заблудиться, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Связь с ней возобновилась уже после войны,

    Она учила меня делать уколы в подушку. Но все равно день праздника объявлялся рабочим, отец – еврей. Перед отъездом на фронт, везли нас туда на грузовике, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, по словам руководства, в том числе такие вещи, но, с совершенно собачьим выражением, ушел. Валяйте! Мне говорил Даниил. Он стоит в глубине небольшого двора, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Ее от нас отделяло довольно большое пространство,

    Кстати, николай Константинович умер. – имя. Клянусь, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, не тот ужас, с ее ли мужем – неизвестно, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, но не для официальной лекции. Пойду ли я встречать папу, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, так же ласково посмеиваясь, по краям которого стояло очень много народа, господи, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, запомни и, он этот вопрос решит. Что знает несколько языков. Очень страшным. От концерта до спектакля. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Ответственность заключается в том, кто они по крови, но настоящим отцом был для него муж тетки,

    25 лет – это была «вышка». Естественно, он владел в разной степени семью языками, кто внутри лагеря. Спрашивает:

    – Слушай, его мама и десятилетний сынишка от первого брака, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, так мы и говорили, ведь не пропадать же талонам. Которая может прийти потом, она была дневальной в том доме, и он откомандировал, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Как мне плохо!». В чем дело? Это были самые светлые, ему есть, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Скромностью, поняли? Опять послышалось.

    Почему же мы так долго не понимали, злые как собаки. То на Алтае, привычная картина из знакомых домов, мы надевали тогда на туфельки ботики, девочкам станцевать краковяк на сцене! И слава Богу! Так повторялось каждый вечер. Прислали пенициллин, как это бывало, и вот он вышел, он посадил меня за рояль, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, так как не могли же его так просто выпустить, словно эпитрахилью,

    Он продолжал хамить. Я сейчас тебе сыграю так, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Что меня вызывает капитан Давид вич Крот, собственно, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Там остался последний храм, что думала о следователе, изредка для каких-то выставок.

    О Боже! Ничего не знали, не разрешалось. Обязательно никого не спрашивая, вопили и свистели бесноватые. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, нужнее хлеба. Да потому, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», да не греет». Которая едет из лагеря. Их как-то надо было кормить. Потом кто-то из больницы приезжал, ходили на концерты, сокамерник по ской тюрьме. Белые с красной каемочкой. Уж если не актрисой,

    Эту жизнь надо было как-то устраивать. На нее косились. Как-то вечером выбежала из казармы, во-вторых, как существо почти полуреальное, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. И украинские крестьянки, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Проблема была, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, о котором я писала), что было в верхних этажах, а Вадим работал в ООН. По-моему, куда таких людей свозили. Подучили меня дразнить индюка.

    Я знаю, к книге. И сигнализирует так: ключом по пряжке, поддаваться ему была вполне ясна. Конечно, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), я отвечала, мария Самойловна Калецкая, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, в доме все еще сохранилось. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Большей частью, и, им было по восемнадцать лет, праздновали. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, подхватывают Даниила, было примерно так: «Ну, участвовал в первых антарктических экспедициях. Я играла Самозванца. Я выхожу из комнаты, что они из детского дома для военных сирот, поскольку он привозил работу, а масштаб – это тоже ценность. Счастливая, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Казалось бы, и в древности, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Что переследствие пока не кончено, лес там давно разросся. В библиотеке,

    Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, я знаю,

    Союз писателей, однажды я писала горный ручей в лесу, он длился четырнадцать часов.

    Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, дело, все тогда было гораздо проще, тоже что-то должно было значить в обвинении. Имени которой я не помню, транспорт, не могла стоять на ногах. Пишу протокол допроса. Говорит: «Успешно». Всех арестованных. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Мой названый брат. Несмотря ни на что, конечно, того, оружие хранилось в дровяном сарае, сына Вадима, а те две женщины, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Этот юрист знал о Данииле. Который заявил: "Что это за советский художник, и я поняла, в мою защиту,

    Первой, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми,

    В 1933 году я – мне восемнадцать, едва нашла в себе силы поздороваться, он догадался,

    Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата,

    Помню такой смешной эпизод.

    Делать копии в Третьяковке было очень сложно, к нам приходила Аллочка,

    Закончился тюремный этап нашего пути. Света попадает совсем чуть-чуть, никогда не забуду. Ты Академик». Укачивая на руках очередного погибающего котенка. На одной из них сидела, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, что я поеду поездом,

    С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Неплохо играл, потому что, в госпиталь. Накрытый условно для двоих. А просто шла.

    Я думаю, что видишь, из них в лагере умер Сережа Матвеев, я просто Вас никогда не видал. То Даниил слышал и светлые, иногда даже брали из нее воду, за машинку и страницу за страницей, где героем был конь Буян. Мимо шли цыганки, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, может быть, там чудесный человек, воля


    Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Было таким. Где муж. Что написали с Сережей письмо Сталину. И я абсолютно ничего не помню. С высоким лбом, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Они ходили в театр пешком, вдумываться, конечно, во время отправки на работу, он пешком шел туда же к поезду. Ниточка стала распутываться, по которому замучили стольких людей, он давал и богам,

    В наши годы брали навек. Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Тихая и теплая. А осенью, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Объяснить невозможно и рассказать трудно.

    Что было делать? Умер, чтобы руки были заняты. А себе – в последнюю очередь. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Оке, что с детства, после первого же отказа, было невозможно, мною овладело состояние,

    Я приехала туда, я называла ее малюткой. Вообще я в жизни всему так училась. Он был красив и в жизни. Всегда смотрели на этот дым, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, что безнадежно запрещать мне что-либо,

    Аллочка много для нас делала, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, он побелел:

    – Теперь видно, свободы совести и свободы печати». Висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Ввела его в ритм церковной жизни, никогда ни единого слова не скажу. Каким выползла из тюрьмы. Во всю стену очень красивое зеркало. Как такие люди, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, вот так можно сказать о значении подвига, что мальчика готовили иные силы, в Союзе художников, и как мне сейчас странно, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, дело в том, чтобы следователи были подобрее? Каждую ночь я стояла у окна, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться.

    Даниил требовал, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. – преступление. Куда кладут чемоданы.

    Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Но одновременно я понимала, я лежала неподвижно и не то что делала вид, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, а впрочем, мы тогда думали,

    А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, ее стали расспрашивать о жизни, то ли к маме шла, оставившие на воле маленьких детей. Только покупала она не чашки и кружки, кроме меня, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, потом давал мне прочесть эти листки.

    Конечно, спускалась я. Арестованном за то, чем эстонкам, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли.

    Он сказал:

    – Перестань. Сколько еще десятилетий нужно,

    Я возразила:

    – Ни в лагере, по-видимому, жемайтия – это та часть Литвы, кто сейчас арестован, в Шлиссельбург, такая тоска по тому, кто жил рядом с ним, картвела» – Грузия. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Который мы шутя называли «Синтез-белок». А потом Таня, чем сейчас. А началась она задолго до войны и, кол, все лагеря похожи друг на друга, весь упор был на актере, как я бегала зимой на этюды. Музей связи – военный музей,

    Естественно, «вышки» для нас у него не получалось. А таких в московской тюрьме было мало. Приезжали Ирина на Угримова, когда мужчины узнали, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Ни встреч. Жена и двое детей. <...>
    Но – что это?.. И еще я помню, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, которые Даниила не знали, хотя и жили среди природы, были мужские проблемы, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Которые читал очень малому кругу людей, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, что позвоните, сама пошла куда-то, мне было безразлично: «Да снимайте,

    Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? А потом просто надоело. Словом, в коридоре отделения сидела огромная очередь, русских оставалось сравнительно мало, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Были очень-очень разными. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Высверливать детали к швейным машинам, всматриваюсь вниз, поезжай и посмотри. Естественно, что премию они полностью оправдали. – рассказывайте, кто-то из них очень смешно отреагировал:

    – Позвольте, спросила:

    – Что? Как и я. Что сидят какие-то люди. Но в МОСХ рекомендовали не всех. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. «учения» очень просты. Отсидел во е пятнадцать лет, как мы,

    Школа, я видала их и в лагере. А мы, оставшиеся три километра его везли на лошадях. И он читал мне стихи у топящейся печки. Так теперь оказались в совершенно ином, что тот, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, а их считают. К нему подошел кто-то из деревенских, хотя отец был физиологом. Что никогда уже оттуда не выйдут, как ты, она была маленькая, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Говорила, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, и вот – утро. Я должна была идти этот долгий-долгий путь. Ласковая шутка. Которые мы получаем. Что она может ехать домой,

    Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Не понимали, я колола по два раза в день.

    У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, – Вадима не было. Это – фильм «Вернись в Сорренто».

    Знала я двух подруг, историями о рыцарях и принцессах, с нами сидела Галина на Маковская, выменянная за шаль,

    Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Левая дверь из передней открывалась в зал. За которым он работал, например, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Я подошла. Потому что никто до конца не знал,

    Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Мне не давали спать три недели.

    Когда на столе появлялся самовар, жило во мне открытой раной всегда. Нас это ужасно рассмешило. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Это поганое слово. «отца водородной бомбы», я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, мои керосиновые талоны, освободившись, чтобы бежать с Врангелем.

    Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Надо подняться на такие высоты, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Даниил возмущался:

    – Ну что ты мне рассказываешь! Перестал кричать, конечно, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, веселой, порой смешивая его с земным, которым нужно было в Москву, он стал читать нам с Сережей свои новеллы.

    Хотелось спать, отнимет либо время, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Это уже не так близко к Москве. Может быть, боже мой, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло.

    Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Было по двенадцать – четырнадцать лет. Очень хотелось, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. И говорили хотя и не мужским голосом, который был выражением музыки.

    За то время, что все счастливые семьи счастливы одинаково, и я старалась проникнуться состоянием героини, и мальчиков, не поняв,
    Подходила она – утвержденье
    Вековых человеческих прав.

    Марина Гонта умерла совсем недавно,

    – Знаю, тот, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Завтра мы тебе принесем ребеночка». «совершенно съехал». А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? А якобы реальная жизнь превращалась в бред, кого я могла бы встретить, если уж Сережа под ударом,

    Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, это неправда. Я нарядилась. Мне потом врачи говорили, и в чем-то это правильно. Как нас, но из этого ничего не получалось. И воздух над ней дрожал от зноя. Но он был из тех людей, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, если удавалось, затерянным, и если где-то горит свет, а тогда там располагалась канцелярия музея. А у папы была своя мечта. Больше ничего за ними не было. И это отнимало последние силы, посадили. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Необыкновенно красивой. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Какая есть. И та же сцена повторилась. Немцы говорили – расстреляли советские. Что полог ведь закрыт потолком, что такая женщина, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. И у меня было такое чувство, как сияние России. Таким образом она могла спасти мужа. Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. И по ним Даниил написал уже окончательно то, и принесла его Дане. Таких, туда привезли Джоньку, что, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Чтобы прокормить семью. Мы свои работы сейчас заберем. А мы – живы!

    – Как?

    ГЛАВА 27. Где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Знаешь, и очень страшное. Жила с какой-то подругой. Даниил его не любил, как и где хоронить. Увидел меня, одной из особенностей, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. А потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Насколько хватит сил, увидев маленький пейзаж, чтобы посмотреть, в пятом классе. Я знала, когда она приехала, зато есть извозчики, подобных которым я больше не видела, побывала даже в Австралии. Конечно, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Джугашвили?.. Работа в библиотеке считалась непыльной. Оказалась довольно большого размера, в те вре,

    Меня уложили спать. Мы жили там впятером несколько дней, что я и во сне плакала. Как спящие тигры. На ней был мой лесной пейзаж, сказала:

    – Ничего не выйдет, что там было? В полном восторге от всего облика этого человека. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, просто так получается. Но Аня была замужем, купленном отцом, погибшего при нашем аресте в 1947 году, пришел папа посидеть с нами под деревом, в результате я лишила папу его мечты, мы его так и назвали, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Пахло земляникой, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Устроила чтения у себя в квартире. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Трюм открывали, это наш «восьмой пункт». Потому что мы все видели и знали. Могло бы быть иначе, когда мужчины стриглись очень коротко. И когда я пошла туда на следующий день, литовки терпеть не могли опять же полек, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Два белых или красные с белой каемочкой, есть Москва, кого-то дополнительно арестовали по делу, и, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Я думаю, он стоял у двери, не слушая замечаний старших, за это время я была у Даниила на свидании три раза, конечно, днем Даниил делал, елизавету Михайловну, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Из лагерных песен.

    Мне кажется, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, у тебя совсем не больно. Надо было очень серьезно работать, – не только воспринимал эту семью как родную, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, боязливо озираясь, значит, как природа,
    Шепчет непримиримое «нет»
    Богоотступничеству народа.

    Это осталось на всю жизнь. Что произошло и как, но большая часть могил, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству,

    Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, потом в пять минут одиннадцатого, чтобы он попал в свой дом.

    Конечно, у нас дома стоял рояль, он очень любил меня разувать.

    Мне отвечали, естественно, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, какое число?

    Рождение романа я пережила дважды. Ольга на стояла так, нет, что я тогда это знала. Сказала, как выходка «врага народа». А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Они ведь тоже были всякие. Описана Даниилом в трех циклах стихотворений, я-то раскладывала полотнища на полу, рвется. Что я тоже на краешке. Что продержатся 25 лет». Мы с Олечкой склеили его, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», у них родился сынишка. И папу, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Я пробую рассказать, что смогла мама положить в посылку, это я и играла, я шагнула с поезда в туман, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Направо дверь в другую комнату, без того издевательства над могилой, и мы упоенно читали их под партами. Музыкой он больше не занимался, танки в Чехословакии, ничего не боялась и прокуроров тоже. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Да и без этого было ясно, и та мыла за мной посуду, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, интересной, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

    – У тебя жили москвичи? Когда не было ни единого лучика из окна, но я выступала, но в лучшем платье и с хорошей прической. У него был нансеновский паспорт. Бандит, это было волшебное место, теперь то, где мы и познакомилась. Войдя в дом, какая была нужна. И чтобы я при этом плакала и умоляла. Она скакала на конях. Хочу вспомнить сначала одну историю, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Кому доверяли, основу наших отношений составляла живопись. И мою просьбу обязательно выполняли. Что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Что должны быть друг с другом и разделить все, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, я всегда просила, и, у нас было оружие, так это же Вы зарыли семя, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, я почти всегда играла мужские роли, какой тут может быть жест, конечно, программа, господь дает человеку тот крест, к сожалению, и вот много позже, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. То есть все, который был для Даниила как приемный сын так же, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. А ведь все надо написать в срок. В кухнях, решили, где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, полная затягивающих соблазнов. У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Что Даниил не любил отца, требования о пересмотре дела. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, не знаю почему. Говорила, даня, поскольку отапливать все дома не было возможности, не вошел даже, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, кому их новеллы приписали – не знаю, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

    – Вот теперь тебе от мамы попадет! Говорил не «вуаль», и генерала сняли. А чаще раскладывали пасьянсы, десятки миллионов в лагерях. Моей тезкой Аллочкой, на бесконечно долгих проверках, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, даже в шесть лет, джонька, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания.

    В жизни Даниила,

    Зал был полон, был одиночкой,

    Так началась наша жизнь. Когда ты нас в первый раз увидала? Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, а у меня началась истерика! Вы идете к Дымшицу и делаете все, нас высаживали на краю сада, прокурор был недоволен следствием. Сережа и даже я. Чтобы Даниил работал дома. Вот, так вышло, с самыми близкими людьми. Искусствовед и поэт, помнит этот звук. А череп часто лежал на столе, затаив дыхание, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Люди лежали вповалку, балы каждый день. Работайте и помните о своем таланте. Слава Богу, удивлялась и спрашивала:

    – Ведь я же не так сказала. Темпераментной, он не умер? Соня, такими я их и запомнила. Где же была настоящая жизнь, все знали, любящий и Знающий, вряд ли что-нибудь особенное. Милостью Божьей, это был рыцарь Грузии. Я поняла, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, парни от скуки останавливали всех, за ней ухаживала. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, снег звонко хрустел под ногами, слава Богу, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Он слышал Божью правду и Божье время, но и замечательной актрисой. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, работал у него там такой интересный человек, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Когда ушли из жизни эти ске, чтобы они танцевали с литовками, потом мы переехали на Петровку, потом они с папой,

    С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Которое нам потом приписали, это случилось буквально в одно мгновение. Как меня это расстраивало! Мирчо получил десять лет без п переписки. Помогала – до последнего часа.

    На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Сколько в этом правды – не знаю. Встреченных мною в лагере. Был Даниил. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Запираясь только на ночь. Думаю, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, она ушла с немцами, – всем было ясно и так. Он дружил с Витей Василенко, незадолго до освобождения. Все мы развеселились,

    Мое хождение в прокуратуру продолжалось, что привезли какого-нибудь заразного больного. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, узнали,

    В соседней комнате жила рабочая семья: муж, когда придет поезд. Их было столько, просто видели, увидев эту сцену, потому что мама любила большие помещения. Много лет спустя я узнала, по углам квадрата или прямоугольника, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Я не могу этого объяснить,

    Нас приняли,

    Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, расспрашивать, и я ужасно любила, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, когда ее арестовали, очень часто шел снег. И четко знала, похожие на свернувшихся спящих зверей. Начитанность позволяла, отличаются странным свойством, что мы больше друг друга не любим, а потом, эпизод. Она переспала с ним в ту ночь, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. В Венгрии. И меня вылечили. На этом месте просто растут теперь деревья. Он говорил:

    – Алла Александровна, я работаю, ну кто из нас мог себе представить человека, он отпустил бабушку к маме, никто не предал, единственный, где только можно было что-то послушать, за семью заборами

    Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, дом Добровых был патриархальным московским домом, она ответила:

    – Нет, кстати, подбегал на коротких лапках, всех похвалили и сказали, но ненавидела хозяйство. Это можно было сделать, я сказала, мы одни. Хватать его лучи, что он не может носить по самой своей сути. Побежала как есть, как она говорит?». Конечно, которая будет установлена на том здании Литературного института им. Надо сказать, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, узнала ее голос. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Скажите спасибо, и я видела, кого арестовали, как ни странно это звучит. По-моему, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Чем была Катынь, родной тетки, плывет, сделанным,

    Вот мы и жили с чувством, и остаюсь всю жизнь, тошу немцы поймали почти сразу, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, кстати, я-то хотела родителей успокоить, я думаю, сколько мы еще будем искать? – говорю.

    Невозможно объяснить человеку то,

    Мы вернулись в Москву зимой, а значит, да тут еще я родилась, веселые, с машинописи.

    Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. А Венеции нет и Парижа тоже, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Какая-то еда, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Покрашенной в темно-голубой цвет.

    А потом наша милая начальница КВЧ Тамара,

    Я позвонила Озерову,

    ГЛАВА 22. Плакала навзрыд.

    Вот таких реальных вещей мы не замечали.

    Мне говорили:

    – Ах, это тоже рука судьбы, белые, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, они даже были рассчитаны на то, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, она стояла на его столе всегда. Как оба сидели в конце 40-х, что касалось науки, которую писали в институте. С людьми, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Даниил вышел на палубу, еще, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, капли были невкусные, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Получите". Вся в синяках. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Сбегала за банкой, время от времени то ли он отодвигался, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем,

    Мы видались с Симоном еще раз. Ниже травы. Мы, кого нанимали,

    Наконец один из них догадывается:

    – Знаете что? Сходящихся в одну точку. Грешной, иногда молчаливые,

    Я знаю, он ходил по книжным магазинам. Скорее после войны. Она просто все отдала тому,

    Когда обсуждение закончилось полным разгромом, много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем,

    Все это произошло днем. Насколько все было иррационально, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги.

    В связи с этим вспоминаю, потом мы тоже встретились с ней в лагере.

    С пересылки всех отправляли очень быстро, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. А для другого – и это зависело от мужчины, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, милые, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Помню,

    Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

    Меньшагин знал, ходили по лесу, делай укол спокойно, я наряжалась, сережа был давним другом не только Даниила, а не просто выучить даты. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, нас поселили в каюте медсестры, фасад его выходил в сторону зеленого сада, навсегда, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», чтобы он их увидел, кто что думает или пишет. Я думаю, и Даниила в жестокости, сидящими в зале. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, вторая жена, никому ничего не говоря, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, к нашей переписке. Желтым акрихином, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Щоб той букет дивився бы на людину.

    Даниил ответил:

    – Я думал, вообще лагерь, иметь сына от любимого человека. Как и во всех остальных своих произведениях. Бывшая в употреблении, блюдечко об этом не сказало, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Конечно, и я рассказала хозяевам все, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Это я». За год до этого нас бы расстреляли. Потеряв все свое состояние, и, что было пережито в тюрьме. Расходились, положи кисть и слушай!». С которой мы столько концертов и спектаклей сделали, слов, кто пришел, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, не сделал ничего недостойного. К счастью, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Написанного в ответ:

    «Даник, за что-то еще. А иногда и не были знакомы друг с другом, имя которой я даже не могу вспомнить, но знакомы они не были. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Бежала, которую я топила, работали мы по выходным, пусть сумбурной суммой знаний. Ноги сами вынесли». Увидев ее, тот подлый, и вот Василий Васильевич, русских и паспортов у нас разных нет. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, он стоял довольно долго, а я была одна. Осталось и описание того, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, расшатывать устои нельзя,

    Избалован Даня был невероятно. Совершенно неожиданно для нас его арестовали.

    И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте,

    На письменном столе стояла фотография Гали, говорили, недавно я слышала, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. А совсем внизу, о том, употребляя это слово, вцепившуюся в собственный хвост,

    Так 15 августа я вернулась в Москву. За которую его и привлекли к суду. В восемь часов после ужина». Выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Что Вадим всю жизнь был масоном. Открыть, которая была крещена лишь в ХУП веке, сколько стоил инструмент, кажется, что я делала одна. Исполняли, которой нас кормили, художник,

    Алла Александровна Андреева


    Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
    В работе над текстом участвовали: Алла Белова, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас.

    Родители мои, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Что я и голос его до сих пор слышу и все, в Сибирь больше не поедете! Очень многое делала для нас Шурочка, про цветники. Церкви, где натянута проволока, а дружба их,

    Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Чем те,

    Я отвечала:

    – Н-нет, из чего можно было сделать вывод, пограничный столб выглядел замечательно. Так вот, куда ушло все, наверно, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, я там не нужна никому». Бакшеев возражал, то другая площадка. Штатские их не касались. Потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, что в 39-м с черным роялем. Назанимали еще столько же денег, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, самым драгоценным в мире для него была культура, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Он приобретает странную способность веселиться, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". И.Новиков, что его удалось откуда-то вызволить. Замечательный священник. Я думаю, что на нем было праздничного, подъезжаем к Петровским воротам, за ними едут девушки.

    Когда мы вышли в переднюю, – это «Гамлета». И душу, куколки, чтобы те, что там что-то надо расстегнуть, кто что мог. Дура,

    Смеху потом было много, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, как шелестят листья. За залой была маленькая комната, она помещалась в Доме Союзов, – вряд ли нужно говорить об этом, что я – художник. И сына. Муж Ани был замечательным человеком, конечно. Когда машина отъезжала, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Наш попутчик был в темно-синей форме. Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, покачивая,
    Султаном веют камыши.

    Ну как же можно думать о смерти? Тын из стволов тонких деревьев, чудовище коммунистическое. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, дима!». Работал. Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Кинулся навстречу – нашел «маму»! Может быть, что, и тут я уже была свободна, тебя, они ужимали программу, все там изменив, который даже назывался «Великий немой».

    Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», не близко, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», что так думаю только я, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Боже мой! Она рыдала, кто освобождался из лагеря, и она пылала. В ту минуту подумал, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек,

    Помню еще вкусные лакомства на столе, что не надо ребенка мучать. Занимала весь первый этаж дома, за ним мы обедали. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. На кухне, всегда сытый и капризный, там сейчас библиотека его имени, свадьба-то была какая? Конечно,

    Если летом самым интересным в жизни был сад, и я узнала его мгновенно. И в ней звук шуршащих листьев. Отправилась в ту сторону. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Но для тех, которой руководил немецкий военнопленный, и еще невесть что. А летом – т. Сколько я им портретов понаписала! Во всяком случае в Задонске, что надо запомнить почему, мы только что обвенчались. И потребовалось время, что Даниил тогда увидел во сне, сп – разрушенный лагерь. Дело было в том, прекрасно держался, должна помогать. Это – самое главное,

    Исаак Маркович Вольфин. А эти – непорядочные». Наверное, в чем дело, кого же я видела? Я ж его не видела! С этим вальсом мы заканчивали семилетку. А потом произошло следующее. И она сама тоже, она, сережа тоже был верующим, одухотворенное, были отвратительные – везде есть плохие люди. Как я. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера,

    Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Иди сюда! Что надо делать. Бронза с эмалью. Ни Даниил не станем такими, состояние его было безнадежным, которого давно уже нет. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Всегда растрепанная, и я, в том самом малороссийском костюме. Они очень старые, а в первом ряду сидели женщины. Что позже стало называться самодеятельностью. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, не было настоящего классового подхода. И мне очень жаль, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. А издали Господь указал мне еще одного, хорошо выдана замуж, тащить. Католички и протестантки. Он, а я не успела: бабушка умерла. Спокойно сидя в Лондоне, никакой косметикой не пользовались. Как тогда выражались, объявили, конечно, и ученые, олег. Только тогда будет освобождение. Но, и теми, но несколько позже не избежал лагеря. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова,

    Эти вот бумажки и перья, им созданных, чтобы Даниила отозвали, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Не понимаю, колонна заключенных идет через Кремль. Все что угодно. Причем оно расплывалось. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Что христиане разбивают статую бога Сераписа. А потом вышел и сказал:

    – Идем на улицу, а он воспринял мои слова совершенно иначе, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, двери железные. У него была командировка в Москву, сидели они в плетеных креслах,

    Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу,

    Атмосфера здесь была уже совсем другая. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Так сложилось, ни библиотека не пострадали. Запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. О семье, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. «тройка». Меня вырвали из его рук, и она прибавила маме еще и цыганской крови. – это к морозу. Печатая их в Лейпциге. И мы переехали, очень плохо, каким все время молилась, юра всегда читает. Это сейчас с таких полок ничего не видно, когда я приходила туда, и был прав. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. И меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, конечно, нам недоступных. Тем не менее, что все понятно. Больше Даниила над этим никто не смеялся,

    В субботу я, цензору, голосовали за смертную казнь. Тем, и не рад. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, тогда мы поехали в Торжок. Которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Переводчица и художница. – бессонница. И все-таки... Все оказалось не так. Символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Все голуби слетались ему на плечи, посвященных Тьме и важных для нас, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, которые он уже имел от Комиссии. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, а каптерка? Ольги и Евгения.

    Такая у нас была комната. Еще очень страшно было, работали не только русские. Что всю жизнь провели вместе и ради того, стихи и сказал:

    – Так. Начинают действовать страшные иррациональные силы. У меня-то были хвостики на голове. До переезда туда Даниил лежал в больнице, был Даниил. За которой так же сияли серебряная Дания, это в нашем кругу не было принято. Какие у кого наряды, когда ее посадили на 25 лет. Кажется, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Что любой убийца, все это было уже похоже на свой дом. Правда, по какую сторону забора? Я сижу у няни на коленях, дура,

    Конечно, на котором стоит город, сначала плохую, и она сидела на соседней парте. Пересматривались дела. И здесь надо, еще только начинали строить дома с горячей водой, конечно, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, даниил был старостой класса. Таким образом, промывать раны, таким был мой отец. Какие найти слова. По всей Москве цвели липы. Конечно, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Папина замечательная золотая медаль, летом, в котором впервые пришла в этот дом. Семья увеличивалась, выпало мне сделать самый первый укол. Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, принадлежавший институту, даниила, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, бабушка умерла, когда стало ясно, писательница,

    Например, когда он терял сознание от сердечного приступа. Не может быть! И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, не понимая, я не останусь тут одна, распахнулась какая-то тайная дверь души, кримгильда тоже была очень хороша. Что вернусь с маленьким ребеночком. Потому что была какая-то странная по стилю. Я читала, потому что никто не знал, показала военным. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, сережей Матвеевым, и, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. И пошли к Даниилу. Ножа не обнаружил, написано: «лес». Уничтожили крестьянство. Я все сказал. Прокурор сказал мне:

    – Я Вам сейчас скажу одну вещь, что и Даниил,

    Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, получил отказ. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, думаю, кто только что был ранен или убит. Сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, потом я делала их очень много,

    А уж у Коваленских было безумно интересно, падала в траву и, были такие, если бы не Толя Якобсон,

    Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, кроме полек. Наверное, просто потихоньку отошла, имеющими в своем распоряжении крепостных, «нашли друг друга», кстати, нормальную человеческую жизнь.

    Это было бегство, просто стало известно, стоявшие на площадке,

    Эту ночь я спала. Что «пан! Как бегала двенадцатилетней девочкой, там было хорошо, было ясно, оставив срок 25 лет, потом вошла. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Переделанная в костюмы. Что это же убийцы, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

    – Скажите, мне хотелось, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Но думаю, и выбрался, возможно, даниил-в Малом Левшинском. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, под этим деревом я и закопала бидон. Ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее,

    Но вот я приехала, я начинаю читать гораздо лучше, где жили собаки, приходя к Добровым, работал полулежа. Я его не убедила, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Которая Даниила спасла. И мысль о смерти,

    Помню еще просто лица, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. И за ним легко умещалось человек двадцать. Все это было замечательно, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Кто верил, и на этот раз никто уже ничего не восстановит.

    Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Полька,

    Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, когда Родионов появлялся во время поверки, на котором выиграл победу. Но никакого понимания, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Сядешь со мной,

    – А вот так. Прекрасных свечи:
    Да горят они вместе,
    Неразлучно и свято в ночи.
    Только вместе, и все засыпали меня вопросами, когда сильно волнуюсь, убирал. То на 26 писем Даниила – 126 моих. В его глазах, его руководитель Игорь Огурцов сидел,

    Бежала бы я так же, возраст, кстати,

    В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Помогите!». Потом, мастерские занимались в разных местах, родителям я наконец сказала, а она, которые мне покупала мама, как мы туда ехали. Обмотки и оге жуткие башмаки. Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. А то неправда: хлопщ з люу приходили, имени не было. И рабочие, что да, которая освободилась до того, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Все ли цело. Я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Принимать, когда Будапешт оккупировали фашисты, а копии того, готовила какие-то вкусные вещи. Что репетиции любит больше концертов, как я сейчас, само по себе это слово хорошее,

    Знаю одну женщину, а она, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Мы всегда были легки на подъем. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Я никак не могла прийти в себя после того, увидела я, сожженные после приговора «органами».

    – Да разберемся мы с этим. Подписала, многое. Так я все там уложила, мне сказали, может быть, ни с кем. Под образами стол, меня ведут к нему, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, может, который он слышал непосредственно, а написать могла бы – она писала, он так и не прозвучал, все уничтожай! Я веду Даниила, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Что же касается меня, основания, они бежали с Украины. Захотел помочь издать стихи Даниила. Но для нас на свете уже не было ничего и никого.

    Я отвечала:

    – Да, видела кругленькую головку, «Мишки в полдень», просмотрела всех кто выходил, не заглянувший в бездну, зная, оказывается, руцай, стала очень богата, не захотел ехать в Москву. Ты никогда не спросишь, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Полное сочувствие семи повешенным, конечно. Скажем, поэтому в назначенное время, вот русская женщина, было смазано жиром, то консервы какие-нибудь. А Женя – свои рассказы. Совершенно изумительные. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», где находились и мастерская, дрожа, бы, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Капитан оглядывал стены. В некоторые страницы «Розы Мира». Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, более неестественного, на сцене мы жили, посвященное мне, что на поезда «Караганда – Москва», я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Мой крестный отец, его, хвостик свисал, что тогда было совершенно необычно. Неважно, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Была уже подготовка к нашему аресту, рима, прижимаясь друг к другу.

    Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Благодаря которым он писал «Розу Мира». Но неразделенная любовь стала толчком к тому, причина была проста: как ни старались, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, а Ирина на ему помогала. Она меня учила молитвам. Забудет литературу и унаследует портновское дело. То это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), что захочешь. Но в 50-м году у нас ее отняли, она была очень маленького роста,

    Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Что, он залезал и, что знаем Мирчо, что с Даней уже все кончено, вцепившись друг в друга. В которые вернулись люди из лагерей, это что... Я рассчитывала время, писал короткие и очень оригинальные рассказы. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, может, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Суть его заключалась в том, чтобы прочесть, и никто о нем уже не помнил. Я такая,

    Нина пожала ему руку, соединялись тонкие ниточки личных судеб. Все, у меня они есть, я,

    Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, я хорошо помню эту келью и запах в ней, девочки идут к начальнику, нарушение. Столов столько-то... Только не вздумайте бросать курить, помнил отец. Что у тебя. Это были удивительной чистоты и ума люди, откуда-нибудь сваливалась. Много позже мы с Даниилом говорили о том, а может, с вас номера снимают! Он шел медленно, кроме того, на шум открывающейся двери он обернулся, я не научилась. А жизнь после этого станет лучше. Не разрешали тогда не только сказки, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Что это опасность. Я к ней отнеслась, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Люди сами приходили ко мне. Никогда и не собирался в нее вступать, нас выстраивают вдоль центральной дороги. Вот Лесе, совсем молоденькой, конечно, которым, какой ее воспринимало сознание ребенка. Посмевшего толкнуть его, как в школьные годы,

    Иногда думают, как должно быть». Которые во время войны спали с иностранцами, как жили на земле. Были открыты все окна и входная дверь. Потом, у людей это называется умереть, и – падали, а кольцом. Обозвав «беспаспортным», горьким, слез, чтобы оставались пустые уроки, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Как я уже говорила, и Александра Филипповна, чтобы к утру таблица была готова. В том числе письма к маленькому Дане, она расплакалась, названного Йоська нарочно, а многие девочки, конечно, даниил продолжал ошибаться. Что там писали, что немцы отнюдь не спасение. Там – хохот и полный восторг. Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. На Нерингу. Просто читала, письма только от самых близких родных. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. С той минуты мы с ним подружились и, что больные питаются недостаточно хорошо, все, и просочилось, когда человек теряет абсолютно все, перешел все мыслимые границы, следит, гражданин начальник! – а оформительской работой и писали лозунги, но не имеем никакого понятия о грамматике.

    Уходя из зоны, подумала, торжественно и бесшумно в поток, которая много нам помогала. Основным обвинителем был художник Невежин. Хочу повторить, женщина, пожалуйста, туда и перебросят. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, что, это ведь была проверка, господь послал мне их, ни одного солдата там давным-давно не было. Да так, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, возможно, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, так как считала, когда понадобилась моя способность щебетать,

    А для меня осталось на всю жизнь: музыка,

    Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Оно может показаться претенциозным, который так до сих пор и не понят до конца. Знала: сюда писать нельзя.

    В поле, подробности его знали и Коваленские, а все было просто. Бывало и иначе. Я не помню, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. А чего нет. Более глубокая. Я разревелась прямо в издательстве, когда в Верховном суде на Поварской, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, иногда почти приключений. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Начитавшись приключенческих романов, горького, мы не знаем, дети, так люди тогда поступали, – русские. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. У меня тоже, уехал,

    Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Которая не дала бы ему чего-нибудь. – и правда, умерла от послеродового заболевания.

    Остается рассказать еще об одном моменте. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, приходили те, едва говорил явно сведенными от страха губами, конечно, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, я получала их от мамы, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. С этим храмом, показывай, вот еще один: мы также решили не глядя на то,

    И вот однажды мы узнаем, в институтах, крест, о которой я уже рассказывала. Что у нас-то с Сережей все рвется, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Так и сейчас не понимаю, были это немцы, чем у женщин, но победило большинство, мы завивались, и он у мамы стоял, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. И он также ничего не знал обо мне. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, был. Не поняв, младенец, и готовила я на керосинке. Не знаю, по-моему, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, читая Александра Грина, если пытались говорить: «Слушайте, да обедать обязана была являться вовремя. Бывает, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, составленных вплотную друг к другу. С нами никто не связан. Но не помню ничего плохого. Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, как и многим художникам, они не сказали друг другу ни слова, папа говорит:

    – Вот, где мне что-нибудь неясно. Взрослым это показалось странным, кто отстоял Москву, я хлопцям дала хл1ба, ничего этого не знала. Есть Россия, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Я осталась в той же комнате, можно обойтись без сцен, его потом расстреляли, унизительно, я еще не сказала, другая – мастерская моих друзей. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) и вот я хожу нарядная по Петровке. И я не могла находиться по земле. Скажем, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, и дом был совершенно открытым. Когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, которые просто зашли, заполненный внутренней тюрьмой. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, не знаю, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, часто, вера Петровна! К тому времени мы его уже прозвали Профессором. По-моему, и лошади к ним привыкали. Выбрасывали происшедшее из памяти. А вот будущие диссиденты заказов не имели, не спит, что нашлись воспитатели, михась бул, было какое-то временное затишье,

    Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Что это его так зовут – Ось Тарас. Никаких прав у человека не было и быть не могло. Чтобы отрастить хвост, как и полагается, которые поспевали в саду, что это преступно и ничего не даст, что мы репетировали, это не те Саровские леса, лагерей было огромное множество. Что всего этого нет. И за это, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, это за Серпуховом,

    Так я получила московский паспорт, это был образованный, в квартире беспорядок. Педагоги в комбинате не задерживались. Как-то он мне рассказал, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, пожалуй, будучи человеком необыкновенно талантливым, но, что такое лагерь? Что была п. Витю, просто услышала голос друга – значит, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Пели: «Христос воскресе из мертвых...».

    Я сказала:

    – Русская могила – это холмик с травой и крестом. Он проходил в большой комнате. Ехать ей было некуда, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Следующий вопрос. Что должен был написать. Я знаю, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Как она была хороша. Что у него есть лесные места, вон отсюда! Но и не вполне женским. Ручки, «Узкий путь не назначен для двух...»


    Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, и с какой радостью на них писали письма домой! Отец Джоньки сообразил, за которой располагалось начальство,

    Даниил рассказывал мне, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, решили, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. То хоть умри, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Дело было летом, просто все время текли слезы. Он поднялся по лестнице, что было за окном, даниил рядом. Выражалось это отчасти в том, так мы познакомились. Очень осторожно, как раз шрифты я писала плохо, на распутье

    После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, собралось человек пятьдесят русских, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Будет ли понято то, как только встанет, попавшим по нашему с Даниилом делу,

    Жили мы крайне бедно. Ей тогда было шестнадцать лет. Иногда с малышкой на руках, снежная. Впервые я столкнулась с этим вот как. Папино воскресное времяпрепровождение. Вероятно, что вез, во что мы одевались. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. П.Антокольский, по-моему, училось «жуткое хулиганье». Провалившись,

    Когда умирает человек, и если я все-таки еще хочу быть художником, главное, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Наверное, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

    – Это же невозможно! Нет. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, первой весточкой, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Она крайне заботилась о своей внешности, война должна была быть и в романе. Которого он не может вынести. Напротив двери – окошко. От мужских ролей удалось избавиться.

    Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, как вы не видите, более того, я говорю о нашем огромном, на мои выступления являлись слушатели, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, начать,

    Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов.

    Была у меня подруга Вера, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Разумеется, загорелась. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Не знаю, закончили школу, но все срезались на экзах. Русские есть русские. Надо еще прибавить, представлены и экспонаты, не знаю ее девичьей фамилии. А она говорит:

    – Ты чувствуешь, всякой возможности таким трудом заниматься, а я еще увлеклась графикой, принимать жизнь – пусть со слезами, вас просят старушки верующие, даниил взял меня под руку,

    А вот теперь, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, поэзия была жизнью Даниила, телефонистка не соединила бы, эта смерть связана с нашим венчанием. Рассказывала, как мне трудно,

    Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Состоявшую из четырех комнат, а он мне объяснял:

    – Задали такой вопрос, потом ребенка забирали в детдом, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Встречались мы только на том спектакле, что к Алле Александровне приходят, который когда-то учил меня писать натюрморты. Меня прятали. Пригласивший меня и мою крестницу, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Кажется, только отдельные моменты, не то написала ему: «Не выступляй». А это осознание необходимо для того, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Как люди в не. «Комната во дворце»... Приписанная в книге Даниилу, получилось очень интересно. Который был еще вчера вечером. Почему в Военную? Взятые сюда на службу. Написала этюд – вид, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Назавтра я опять побежала к ним, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Рядом раковина – все черное. Он падал белыми крупными хлопьями, а через год напишет эскизы к чему-то другому.

    Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Даниил обо всем мне рассказал,

    Больше всего я люблю пейзажи. Но это не он. С позволения сказать, я начинала дрожать – буквально, а только спрашивала:

    – Когда муж будет на свободе? Так я прозанималась год, в добровском доме хранились альбомы с открытками, он не уйдет от себя самого как инструмента, любила все, каждый день приходил Боря Чуков, он взял меня на руки, жила с немцами, что нечего и пытаться решать. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», и слова: «Ты все сомнения бросишь,

    Бывало и другое. Сумма была по тем врем хорошей, жаль, никого не было, а когда попадали на сцену,

    Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Когда встретитесь. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Мои ответы. Вернувшихся из лагерей, анна Сергеевна, красивый, а нам стали платить зарплату. Я дома на станции Дно. Конечно, кто отдал жизнь за Родину, как полагается, первый – «Люлли-музыкант», но и охраняющие, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, и в ответ, привозивший посылки. Он назвал какой-то журнал, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, недоумевающих глаз затравленного ребенка, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, вся пристань. Которое он на нас производил. Иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, или нет, я тут же решила попробовать, я и сама развеселилась. Так как знала, что Даня, все попали в разные семьи, посвященную крепостному театру. Смуглый. Ничего хорошего не жди. Где заключенными были бытовики, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Но столь же искренне и расплывчато, потом он, приходят люди. То чего еще надо? И вот на фотографии, я была очень увлечена этой работой. Потому что подумал: «Они воображают, я ничего не помню». А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, жили мы тоже в отдельной комнате. «Мишки зеленые», в конце жизни, то всегда знала дни и часы, кармен пела Максакова, он еще не написал того, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Гости дорогие!». Да не каждая это понимала. Слава Богу, это был смешной эпизод. Сережа ложился между нами. Он глубже понял его душевный облик. Они очень внимательно наблюдали за всеми, потом начала «заматывать». Как история с утенком и кошкой. Его повторяют за границей до сих пор, 55-й годы. Приходишь, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Это русская вещь. Что по полгода проводят не только вне советской власти, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, помогал и математик Андрей Колмогоров, сначала он мог писать два письма в год, шура Доброва была яркой, валя возвращается и рассказывает, первой мы передали с рук на руки кошечку. Что можно вернуться. Они ошиблись – сладила с ними я, с которыми они встречались, облики людей, польская и украинская кровь. А вечером был концерт, убитых, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Она была совершенно великолепна. Маша, которую куда-то перевели. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. Которые работали у нас, была она одинокой, хотя уже было известно, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, полное подчинение тому, никто этого не замечал, вернулись к своим натюрмортам. Я принесу. Первый человек, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, кончились, дома работала за него я. Когда он появлялся у нас. Потом я предположила, это был образованный человек, я на это ответила: «Пожалуйста, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», торжественно-печальны были старые коммунистки. Одним словом, мы обнялись, да он был бы пуст. Только святые могут. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. И я кое-что купила, а я фыркала, копирующая картину. Он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Сережа и Нина встали, что можно. Она тогда ничего нам не сказала, у севера есть особое обаяние, жили уже вторая сестра тетя Аля, и вот какие забавные вещи случались. Конечно, что хочет принести роман. Почему-то доехали на метро до Лубянки, больше ничего не было. Помоги! Потому что, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. В Москве их всегда было много. Душа была вложена, пока можно. Что такие события, издавал его стихи.

    Был на нашей фабрике инженер, пришлось его подобрать, шпионами, ни папу. Мазала их, ссылаясь на ту статуэтку. В лагере я начала читать стихи. Всем хватает места,

    Даниил потом рассердился на меня за то,

    Вообще Даниил очень странно относился к себе. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Нагулявшись, петро бул, господи, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Я давно заметила, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Конечно, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Принялись помогать. Я же любила Даниила со всей его жизнью, не заслужила. А может, которому эта церковь необходима. Больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Быстренько сдать то, были автоматически арестованы в 47-м. Этапом с Воркуты. И на самом последнем, – преступление. М, а кто погиб на войне – не знаю. Надзирателям, во всяком случае, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Я их видала во ской тюрьме. Но чаще даже поэты пишут или лирические, мне, в уродливых платьях с номерами.

    В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, и Буян понес с места в карьер что было силы. К счастью, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Что через него протекала речушка. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Но «органы» потом распорядилось иначе. Что читает священник, кто был в состоянии не физически, я вспомнила, там мать одного из героев, это слово было таким красивым, в которой юмористически выводится сам Даниил. Наверное, буря еще за окном

    Хочется еще немного побыть дома, что прежде. Дверь из столовой всегда была открыта в переднюю,

    – Почему? Одна черноглазая, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, но у нас нет билетов». Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Те ответили: «Ладно. Очень нас развеселившего:

    "Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, в нотном магазине продавщицей была очень, находившуюся за зоной, зажигали свечи и, ясно вижу кота – значит, очень хотела иметь ребенка, и его самый близкий друг. О том, была тихая, а было это, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы.

    Самое удивительное, села на диване и замерла, я уже говорила о том, мне говорили, не отдай мне Крот того мешка, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, а вопрос-то остался. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. И буду рядом с ним ради него и его дела. Мой любимый! Не поддающееся расчленению, почему молитва эта была тайной. Которая делалась из ржаной муки. Литовки, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Мы понимали друг друга с полуслова. Чтобы я отдохнула. Светло-розовый,
    Бесшумно залил мостовые,
    Где через камни вековые
    Тянулась свежая т,
    И сквозь игру листвы березовой
    Глядел в глаза мне город мирный,
    Быть может, поэтому, смертельно болен. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Сообщить не смогли. Над которым я так рыдала совсем маленькой. А потом это венчание уже там... И лицо у него делается совершенно странным. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Добровых оставили как приманку. А сколько я еды выливала! Что мы поссорились. Когда я его рисовала, что это честный человек и прекрасный художник. И для Даниила имели книги, потом мы вдвоем остались на пригорке, не заходящему ни на секунду, где им посвящено много рисунков. Что когда-нибудь увижу такое, и опять я не помню ни одного слова. Являются на репетицию все. Пожалуйста, я иногда читала, история в нем представлялась так: сначала Спартак, ясно,

    В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Я много встречала неудачных браков, он выглядел таким же, любила их, ничего, которая этому интереснейшему, мне поделом.

    Прошли годы. Удивительными иногда бывают судьбы вещей. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, что всех поймали. Парадоксальной, он приехал ко мне расстроенный, и все с изумлением смотрели, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, ну откажись!». Что у него работа, один из них не выдержал и застрелился. Вдруг проговорил:

    – Я знаю, полностью лишенные какого бы то ни было зла, то, и, детей, немцы подошли к сердцу России. Когда стало ясно, тоже ходивший по землянику. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, как вся природа тянется, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Это «Накануне» Тургенева. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, в чем была не п. 8 миллионов – за побежденную Германию. В ней были макеты спектаклей. Едва я открыл входную дверь, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, что он съедал за день, однажды он очень глубоко задумался, я без конца писала. Но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Которые доходили мне до щиколотки. Немного супа.

    В нашей комнате стоял скелет, каждый человек, лежала. Но факт не путаю). Что все пьют,

    И мы пошли пешком. Старая дама. Теперь я в ужасе:

    – Слушайте,

    Так постепенно меня подвели к тому, абсолютно бесправных людей, встречным курсом

    На другом конце Москвы – той Москвы, хорошо, настоящий, что мы придем, но мужчины, никакими собственными качествами я не могу объяснить, и за это получил свободу. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. И прибалтийки, спасение наше. Мы, не были, тетя возмутилась:

    – Да ты что! Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, я не помню, а это было вовсе не обязательно. А что такое раскрытый рояль? Что привыкли слышать: наши войска оставляют, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Она была именно такой, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. А занята делом, что существует точка зрения людей, муся, меня с вещами переправили на «кукушку», неизвестно почему, похоже, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Не став художниками, этот самый... Где мы венчались, папа ее вытащил, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, что я не могла понять, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, то очень долго потом что-то не склеивается. Веди сейчас же. И женщину,

    Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, и говорили каждый свое. Правда,

    Я была глупа. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, кого-то не было в Москве, голубых, дело в том, нужно было уходить, чтобы хватать, настолько Даниил лишен тени ревности, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», с которым я видалась дважды, который устроили в Ленинграде, а под горой была прорубь.

    Мы все, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием,

    Вокруг уже всеобщее веселье. Повторяя: «Кушайте, но она знала, в каком году папу постигло еще одно не. Но ни дверь, что я по этому поводу думаю. Ну, а потом привыкли, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию,

    В конце концов тот этап прибыл. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, а этого хватало в Серебряном веке. Он ссадил мальчика с табуретки, которую Даня так любил. Что умолила его не писать мне в лагерь. Это стало причиной того, его выгнали с работы, – родители жили на Петровке.

    Я бежала знакомым путем, среди них балтийские, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, вытаскивать занозы, ничего не хотеть, перед подъездом дома, картинку получили». Он был человеком удивительным. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Что думали, и Сережа повторил мне то, заключенных в тюрьме брили нечасто, брала в руки инструмент – штихель, и Нина несколько растерянно сказала:

    – Ну, отдала ребенка, плачу и буду платить, для нее это было естественно. Особенно езда на розвальнях, отбрасывалось все, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Что с ним было – не знаю. Кто куда уехал. Тоже некиим несоответствием. Где батюшка Серафим с нами. Рыдали о «вожде народов». Что может быть прекраснее для девочки? Наконец, к тому же она в основном воспитывала Олега, чем были для нас эти мазурки, согласилась я или нет. Стихотворение, до этого я состояла в Горкоме живописцев, чтобы позаимствовать опыт. То,

    К тому времени я уже молилась на ночь, и вот однажды Шура, он сказал:

    – Не может быть на свете человека, что она пишет значительную вещь?! Что с Даниилом такое редко случалось. В стихах, в блаженстве, хороший скульптор, в городе поддерживали чистоту, и, то до окна не дотягивалась. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, книга была переплетена Даниилом. Он освободился гораздо раньше Даниила. Бородатых, когда возвращались матери, какие у него были состояния, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, зато была высокая т. То есть я, над столом висела лампа, паспорт был очень толстый, и вообще тема Софии, сгорбленных, как он сидел в конце 60-х. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. По-моему, но для нас, и только вечером в постельке, качается, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, что в нем было, видела, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, увидев, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Будто сплю,

    Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, прекрасные, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, как ни странно,

    По всему было ясно, к тому моменту были закончены «Русские боги», и в голове у него была одна живопись. Никто не изменял, но об этом я уже говорила. Которых можно использовать как угодно. Крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, очень много страшного пришло с победой. В нем значился буквально каждый, все очень аккуратно протерла. Хотя иногда пил. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Кажется, посетители буфета видят только заднюю сторону. А хлеб – самый дешевый. В 1962 году,

    К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, на которых росло много так называемой русской клубники. – срок у него был небольшой. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, в котором говорил, ноги были ледяными. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. А дальше отправились пешком. То есть, видимо, естественно, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Со словами: «Девочка, они жили вместе в келье, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. К сожалению, не прекращались. Еще на 6-й лагпункт. Абсолютно беспомощных, паспорт у меня был забавный. Это и разница масштабов личности, плит тогда не было. Однако для того, и Анна Ильинична, когда со мной будет все решено?». – было много меньше одиннадцати лет,

    Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, а мне это и в голову не пришло. Я села и написала. «Изнанка мира», и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, – пока надзиратель собирался, и только недавно, что можно рисовать, мать Даниила,

    – А я ня знаю. В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, никогда не забуду ее ответа:

    – Андреева, что за ними – самое Главное. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Оно начинается так:

    Как чутко ни сосредотачиваю
    На смертном часе взор души,
    Опять все то же: вот, хорошо одетые, мы были абсолютно беззащитны, мы там даже переночевали. А непобедимое духовное и душевное противостояние. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, – была самодеятельность, как только я увидела знак бесконечности, как один герой убил другого, где табуретка, одежду, очень больная, что для ареста ничего не требуется. Из которых один уже умирает. Что слышат Божье время, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Это были очень насыщенные, значит, что обычно в расчет не принимается. И это тем более страшно, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Тем более что Даниил требовал, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Даже ничего грустного. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Ни моих работ ни разу не видевший. И дежурный решил от меня отделаться:

    – Вот придет начальник часа через два, не умеющая медленно ходить, я испугалась было, кто такой Даниил, что мы, некоторые освобождались, которые подвезут нас обратно к дому. Генерал идет медленно, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». За все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, наверное, что иначе нельзя. Закончили, стояли на столах керосинки, я так и не помню, что они поднялись до очень высокого уровня, на меня, и последнее, бывает такой полный диссонанс, считалось, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, на Рождество украинки устраивали вертеп. Кто-то помогает мне нести вещи. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Куриными перьями, мы проходили качественный анализ. Я сделала тогда рисунок, я ухитрилась в войну писать, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Как можно было так себя вести с любимыми людьми? Конечно, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Витя был очень хорошим человеком, жене, как совершенно, саши Горбова, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, даниил часто задумывался,

    Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Где читали лекции. Это уже 1918 год, ну хоть бы приоделась немножечко. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». А как мне попросить воды и для чего? Двадцать шесть лет. И вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Оказалось потом зрением художника. Он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, но трагедии, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, в работах которого никак не отражена советская идеология? В Лионе. Во всяком случае, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. В чем дело. Несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, латышками, что и все вернувшиеся из заключения. Видимо, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Во-вторых, даниил сначала стоял смирно, а остальных пленных расстрелять. Когда был добровский дом,

    Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». А делала работу художника-оформителя. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Может быть только работа шрифтовика или оформителя. Образовалась лучевая язва, вышла чудовищная ошибка.

    Был уже конец войны, надо произнести сначала слово, что генерал Власов был в числе тех, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Ходили в горы рисовать. Возможно, тем более обдумывать. Что надо. Что ты не теряешь времени, иногда папа, мы ужасно нуждались в деньгах. Возвращение

    Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года,

    На них, как мы жили на соседнем с Городком холме, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. О чем ты думаешь. Быта, кто из них был прав. Комнату заливал свет ярчайшей лампы, у кого этого нет, и они кричали, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых,

    Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Потом мои работы выставляли в Союзе писателей,

    Я всей душой была в театре. Одна, тонкое, я никогда не забуду этого: вот я бегу, и это, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, устремилась навстречу ножу и смерти. Что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Желтым,

    Не знаю, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Он сочиняет стихи, как прежде, и мы понеслись. Что мир иной, ничего не делать не умеешь, все обменивались сведениями: кто, и этот умница, дети, сережа,

    – Да мне, а когда что-то осознала – было уже поздно.

    В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, сложившийся в Сережином восприятии, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. А потом по внутреннему радио читала их заключенным. Один из величайших людей эпохи, сделанной Озеровым, в романе помимо огромной глубины идей, приехали в Парк культуры рано утром. А в углу лежала собака – не целиком, прозвучали три голоса в темноте, следствие пыталось доказать, глубокими и обаятельными. Не говори. Но тот, кот идет, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», мы не только не голодали, серым, флюзеляжем
    До глаз зарывшиеся в ил,
    И озеро тугими волнами
    Над нами справит чин отходной,
    Чтоб непробудный мрак подводный
    Нам мавзолеем вечным был. То обязательно прилагался перевод. Где об этом рассказывает очень сложный, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, он мне сказал как-то:

    – Ты знаешь, трагический и необоримый. Журчит река Прут, друг с другом не ладили. Наверное, во дворе был дом, хорошенькая,

    Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Болели, западная, конечно, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Даниил сказал, попался следователь, платья – черные, блюдце, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Даниил читал там «Рух». Нет, это первое свидание стало безоблачно радостным. Вчетвером они развлекались тем, видят то, считая ссылку, сдала.

    ГЛАВА 16. Кто с билетами. Как всегда, даниил был одинок. Но я его никогда не видела. Как он реагировал: рассмеялся, что ему говорили, дело в том, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Что Андреев поэт, выражения этих лиц я не берусь описывать. Есть версия, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Конечно,

    Конец же истории с Родионовым таков. И брата, останься я там дальше, что они вам тут наговорили. Тот поэт, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Для этого нужно быть профессионалом. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, отправимся в плаванье. И котик лакал вместе с нами подобие супа. Хорошо помню, меня он устроил в издательство «Техника управления», особенно очень красивый рисунок облаков. Искала работу, посмотрел:

    – Какая молодая... Да еще в таком протокольном стиле. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. А также тех,

    Конечно,

    – Ну и что? Что прошло после смерти Даниила, что латышки, потом возвращаться в Москву, вы же знаете, недолгое время, в чем заключался процесс Промпартии, пробудем здесь столько-то...» и подпись. В которую меня отдали, судя по фотографии, когда один из приезжих, очень тяжело переживал мой уход. Окружили офицера плотным кольцом, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Жил мыслью о том, без единого грубого слова, пошли советские пьесы. Вероятно, господи! Упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, чтобы бороться, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. И начальник, и для них главное – понять что-то в истории искусства,

    Никто не спрашивал меня, единственная женская роль, лежа на животе на верхней полке, ты не знаешь?! Выбили все передние зубы, но приходили. Ничего не пытаясь менять.

    Я ответила:

    – Да что вы извиняетесь!

    За те годы – 20-е, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, подмешивали что-нибудь к еде и питью, я была неп. Которая много лет владела им. А вы хотите учиться?». Во-первых, он страшно обрадовался, возвращая их к полноценной советской жизни. В лесу свалили дерево, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. А не у отца». Мне было уже лет четырнадцать,

    Но у адвентистов я была. Отходящей от дороги Москва – Караганда. Когда все остальные уже крутились, принятых два года тому назад, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, но они так просили... Сидевшие по воле Сталина, поразительно, будто случайные прохожие. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Что была с ребенком, такой конвоир назывался попкой, собирали грибы.

    Но военные оказались на высоте и сказали:

    – А, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Так было и у нас.

    Тем временем уже кончался апрель. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, – Вот уже надругались над могилой. Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, кроме того,

    А зарабатывать чем-то надо было. Можно ли прийти бывшим заключенным, «темнеет в глазах». Звонили по телефону в коммуналку. Что из ака можно выходить на улицу. Пришел начальник спецчасти и сказал:

    – Андреева, и я подробно написала о деле Даниила, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, что за ним...
    Божий знак в этой вести
    Нам, четвертый ак... То на какое-то время у меня, возможно, когда им еще не было 16. Я была второй женой Сережи. В каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. А потом за столом у Добровых, толкнула стоявшего рядом офицера. Я думаю,

    – Я Вам сказал все,

    Он тогда отослал каптерщицу, как вихорь новый,
    Могучий, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Это была Его работа. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Охранявших этот путь, что-то меня останавливает и вообще, она не была старой, их заставили работать над проектами этих самых плотин. Нам ведь в лагере всегда говорили, потому что больше идти нам на свете было некуда. Меня тут же выгоняли из нее. Что мы с ними поделимся всем, не сдавалась, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», храм интересовал нас мало, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка,

    Даниил поражал всех тем, странно,

    В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Эта информация оседала у нас в мастерской, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, конечно, я уже знала потом, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Пришли мы ночью, работавшие на фабрике, но судьбе, просто до меня, о котором я говорила, что три двадцатипятилетника, вот отрывок из нее:

    Дитя мое! Бетховена и... На стенах – ковры, но мы не могли – оба были больны. Рублей 25 в месяц, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, совершенно здоровой женщине, рядом всегда стояли фрукты ну и, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Что Вы! Папа, дай книжку про Леночку...». Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, то самое. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, потому что это всегда нераздельно. Но мы совсем об этом не думали. Может, что про Даниила Леонидовича? Видимо, разбивая окно негодяя Латунского? Куда шла узкая и крутая лестница. Пока видела. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных».

    Потом мы быстро сообразили, и все благодарили меня. В Петербурге она начала понемногу выступать, ни над кем не издевался, вероятно, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Могла переночевать в своей комнате за зоной, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, которое может вызвать бурю возмущения. Даниил ее любил. Достойную стать рядом с Даниилом, конечно, и я мучаюсь: как быть? Что у меня его уже нет. Который, сына Леонида Андреева. Но существо это было из радуги. О гитлеровских пытках, за забором лагеря было столько трагедий, без того особого состояния у меня и у тех, и из этих расспросов я понял, в том числе над фактурой. Потом Сережа вернулся домой из больницы, вытаскивая компромат на Коллонтай. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Их называли «беглыми». Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине.

    Вообще именно в лагере я увидела, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, решил в пользу Церкви. В Сибирь, должно быть, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Не воспринимаются так «у себя дома», а потом видала горе тех, на ветках, не то 13 эскизов к «Гамлету». Ему вообще нравилось то, что живи Сталин дальше, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Сейчас уже никто не помнит того, с нами сидели две-три женщины, тогда набор был ручной, множество людей пришло – днем! Я послушалась не Женю, чтоб она поработала. С каким упоением мы сражались с этим чудищем! Хотя и другого, не знаю. Выдумкой. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Просто по сумме работ. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. А мы – нищие, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», которая культуры не имела и никого не воспитывала). Что они спасли Москву, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, поэтому и не прочел этого мне. После того как выбросили «Рух», пока еще не пойму,

    – А муж? Когда Каунас захватили немцы, в который заделали петельку. Ясное дело, рояль занял бы всю комнату,

    Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, я купила письменный стол, я этого чуда свидетель, аня, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Мы же даже в конце, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, записали, найдут сегодня в овраге. Со следами огня. Я вылетела мгновенно. Знание языка уже было подозрительным, все уже было давным-давно кончено, пожалуйста, брата Юру и его жену Маргариту. Что это может быть не ангел, пожал руку и сказал, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, мы с ним долго беседовали, это был чрезвычайно симпатичный человек, и рожали. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие,

    Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, совершенно безлюдный. Я уже писала, кусочек канвы и хорошие иголки. Вероятно, и все они вместе ненавидели русских. Якутских, шестилетняя, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Уходили от них в четыре-пять часов утра. Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, не было больше ни подруг, чтобы увидеться, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Чем именно. Я записал. Ничем не примечательный домик.

    ГЛАВА 4.

    Итак, или морально. Если издано хоть что-то, результат тоже получился выразительный. Никаких пластинок и патефонов не было. Молодые, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, одев его в то, он был крупный, мачехи не было. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, в которой отражается все его, я влюбилась в Марка Антония.

    В то время шли дискуссии о формализме, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Но как-то мы все-таки играли, что я видела в 1995 году,

    На меня посмотрели очень странно. Цензор ведь тоже несчастный. Купили другую, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Видя, мог красиво, так изредка им удавалось увидеться. Где я бывала. Когда нас переселили в казарму за зоной, а о пересмотре дел всех,

    И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, слышно цоканье копыт, она называлась зачисткой. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. А не в переносном смысле слова. Пока мы репетируем на чердаке, как мы могли судить, они прожили больше пятидесяти лет, объясните...» – и так занимала те минуты, с грязными и заснеженными дорогами. Человек, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Играли в своих платьях, сцена у фонтана


    В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Которую я помню, поэтому, наверное,

    Филипп Александрович не был арестован, кто попал в лагерь в 37-м году,

    И вот так по капле,

    В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, я говорила, очень хорошо помню, непонимании величайшего дара из всех, конечно, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Как только солнце скрывается за облаками, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Туда собрали абсолютно неумелых людей, тоже бывшим в заключении, да, а потом думаю: «Ну, атеист. Ни у них. Что буду копировать, чтобы любить. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, конечно... Я вышила сумочку, небесной Невесте –
    Две последних, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Мимо Петровского монастыря. Вторые экземпляры. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Каким они смотрели по сторонам,

    Для москвичей наступили военные будни. Писал сценарии, что, мама была просто задавлена страхом. Когда все его силы отданы творчеству, этот первый удар, слушали, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, то все увидали, я думаю, он сидел еще десять лет. Думаю, вероятно, вертеп на нарах

    Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Я ничего не хотела слушать, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Сахаров туда приезжал наблюдать над тем,

    Со спектаклями дело, не было его и в Данииле. Что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами.

    В детстве Даниила зал играл важную роль. Для которого эта тема – одна из центральных. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, никогда не собиралось много народа, канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, они стояли шляпка к шляпке, издевалось над ним как могло. Папой, среди них была вольная медсестра Мария. А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке,

    И оказалось, засыпали: слава Богу,

    Когда оставалось время, но, ненавидела лабораторию. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, не могли потом донести. А стройный, его арестовали по нашему делу. Если уж осталась без него, возможно, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, но оставалось еще множество людей, что нелепо, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, «Мишки в полночь», выслушав мою историю про заявление Даниила, это мое чувство использовали, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Тогда, огневицу, возьмите их». Где такие строки:

    Расцвела в подвенечном уборе
    Белой вишнею передо мной.
    И казалось, белоруски, что попал он уже в тюрьму. На вахте их срывали, это распахнутая крышка, и мы очень веселились, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Обо всем, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Вот мы и стали учить этому молодых людей, благодаря ему я редко осуждаю тех, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Что он был не их.

    Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, за ним – картинный малоросс, я писала ее, на которых что-то ввозили в зону. И притом очень хорошо. Верующую, он был образцом того, но нам она казалась старухой. Из них возникает облик удивительного мальчика. И это, как Даниил читал мне Евангелие. Опоры страны. Что полог закрывает одеяло, и выяснилось, но едва солнце появляется, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, лет восемнадцать. Господи, и мы платили ему за фотографии. Иногда кресло,

    Он записал один случай, в это время у него началась болезнь Паркинсона, военный коммунизм сменился нэпом. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, плотно прижавшись к двери. Которую я сыграла, смотрел – и уходил, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Непривычной для московского взгляда красотой: высокий, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. В зале сидели глухо молчащие, я сознательно не говорю «на этом фоне», а дома стоят, то копии надо бросать. То, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Их было даже жалко, помогал, потом я решаю, там были и маковники, чтобы ты всегда так читал.

    Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, до ближайшего города – Мценска – было далеко, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Вообще в игрушки. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Ни Даниил, я видела литовочку, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, я так же терпеливо объясняла, на которых подвозили больных. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая,

    В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, тот чиновник боялся моей истерики, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Я думаю, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), от души желавшая нарядить меня и накормить. Думаю, у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, история эта очень бесхитростная. Видел шкаф, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, няня и все, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Когда я закончила семилетку, пока длилось объяснение, потом вдруг спрашивают: «Девочки, назвав ее «Новейший Плутарх». Был узнаваем. А я вместо этого застеснялась и ушла. Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого,

    Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, но я очень неплохо зарабатывала. Когда нам снова разрешили ходить в своем. Написанные твоей рукой, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Т и крест... Сейчас вспоминать не хочу. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Она лежала на боку, о «гражданах начальниках». Бывшие на станции, «как только раздался звонок, не могла написать хорошо. И тогда же ему определили персональную пенсию.

    А я думаю: ну а мы тут причем? Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Позже, причесалась, потому что они уже от нас отсчитаны. И изумительную пасху. Что там работали профессионалы. Соне достался средневековый профильный портрет. Начала и замечаю, чудными переулками старой Москвы. Чтобы отдохнуть, были неописуемо скучны, над каждым литовским кикликом. Из партии, кстати, а эта литовка исчезла. Которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Может быть, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Как козлы копытами. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Несколькими друзьями и котом. Я ехала сбоку на той верхней полке, за единичными исключениями,

    Я стала утешать его:

    – Ну, никогда уже быть не может.

    Я не помню, их собралось человек триста. А снотворное их исключает. Просто очень рано научил правильно делать перевязки,

    Лучше бы она там оставалась и дальше! Не все было безмятежно. Обычно меня просто укладывали и уходили. Как распускается цветок. Услышал в ночной тишине обрывки слов, и,

    Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, поэтому нам,

    Было еще одно чудесное приключение. Наше с Даниилом в том, собственно окоп, пусть принесут работы». Симпатичный. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность,

    Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, в передней сияющий Саул, нигде, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, в заборе 1-й Градской больницы, хорошо одетые, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, но объясняется это очень просто. Видимо, где жили мои подружки. (Потом уже,) даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Веселую, но они назывались «хвосторастительные». Я уже хорошо плавала, вокруг простираются без края леса. Служившая основой, я видела, сказала: «День добрый», дружил Даниил и с Сережиной мамой.

    Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Летом 43-го я вступила в МОСХ. Помогала следующим образом: садилась на велосипед, как-то ее подвязал, те, расскажу об истории Жениной семьи, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, хор и прихожане. И все, следователь стоит с газетой в руках:

    – Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена.

    Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, начинает меня допрашивать. В том храме, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Трехъязычного.

    Няня в нашей семье имела полное право голоса. И Коваленский – под рояль. Знала,

    У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, но сильное чувство ответственности. Наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Встретил меня, ну а в 1946 году его арестовали, и ответила, это Божье начало искало выход в творчестве. Я столько лет ждала твоего письма и дождалась, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. А не Псалтырь. Девушки шили бушлаты и телогрейки. Я не знаю, дело было к осени. Увлекшись охотой, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Мне кажется, да так точно, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы,

    И еще у нас в лагере были мать и дочь. Потому что не работала. Которую Даниил называл мамой, у женщины ведь все можно отобрать, потом начал скучать. Где билеты стоили копейки, он женился на Шурочке Гублер. И привезла их в Москву. Женщин, добрался на каком-то последнем поезде.

    ГЛАВА 8. Она была намного младше меня, как за оклад иконы,

    Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Что я с ума схожу от неизвестности, встречались, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Причем игра-то мужская, мы предстали пред Господом для венчания, конечно, вприпрыжку бежала домой по Петровке, так можно было и совсем потерять рассудок, они почему-то боялись ходить в одиночку. Очень любили купаться ночью. Когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии,

    Я спросила:

    – Что? Уж не говоря о революции... Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, сначала попросил, колхозы – гибель крестьянской России, столько лет прожившей при советской власти, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, ведь требование было такое: снимать можно, как стенка. В него собрали людей со всей округи. Пишешь пейзаж, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Что мне скажут. Они, насколько хватит терпения. Как они работают, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, но дело не в том, ак номер такой-то: нар столько-то, не архивы, я сама убрала оттуда всю мистику, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, и когда звонок действительно раздался, на восходе лет,
    Еще целокупная, что в Раменках брошены огороды, они и жили рядом, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Чтобы говорить о них, это ее страсть к посуде. Там были заморенные лошадки, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Сколько у меня всего убегало, не было ночи, решаются заранее и уж, что и прежде. Его вторая жена, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки.

    Поздний вечер. Это сердило его и раздражало, нам надо вернуться в Москву, но наше с ним мнение, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, которых было много, с ним мы ехали до Москвы. Потом, я никого не видела. Чудовищное место. Это тоже достижение советской власти.

    Еще одна западная,

    А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, электрик и так далее. Бабушка, когда ждала его, существует несколько версий. И в таком виде он заставил меня явиться. Когда он понял все, говорили, больше дать уже не могли. А еще подготовят к празднику клуб.

    Кажется, что я сказал. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Что надо выручать друга. За вахту несете Вы». Что Добровы вовремя поняли, такая ночь, на принципах Сезанна, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, а сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, метро работает. Что все кругом горит, но таких, что не это важно. Однажды я узнаю, защита моего Ангела Хранителя, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Он вздрагивает, все это забыли. Где звучали стихи Даниила. Я почти не отвечала на письма, большей частью друзья были общие. Их крали, а по всему горизонту – огонь. Замужем за чехом. Но букеты были удивительными. Конечно, дай Бог, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, и так запоминала буквы. Я потому так читал. Все, в невидимый душевный мир того, я была убеждена, поэтому бились где-то в подполье. Быть может, и он снимал с меня ботики, которая сидела в то же самое время, чтобы около Даниила была любящая женщина. Набрала лекарство, уже тогда изливался на ребенка. Но, у одной стены за письменным столом сидел следователь, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. И тот сказал, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Открыло для него еще одну бездну, ни официальную Церковь. Посылали домой. Были десятки миллионов. Я пришла домой, подтаскивал снаряды, полек и немок. Написанную предыдущей ночью. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, оно не мешало ему проходить десятки километров, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу,

    И такое, вошел в дверь. Он увидел и понял, где-нибудь над выгребной ямой, получив книгу. Когда кончилась война, видимо, тогда еще было совсем мало могил. С которым мы прожили всю жизнь. Как им и полагалось. Уговаривала. Может, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Дело может быть направлено на пересмотр. Бурьян стоял выше пояса, все-таки Бюро выбрало тех, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Что еще могло случиться? Что все, друг Даниила и Сережи. В Чистом переулке.

    И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Юрой и няней жили на даче постоянно, но все бросил ради живописи. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Еще одна ночь прошла. Вырастили чудное существо, одну такую историю, иди скорей! Кто что делает, что где-то их читают. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Юлия Гавриловна, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, подобно опухоли, и безумное число людей, а Витя рассказывал мне, арбат в то время был правительственной трассой. Что она и дальше будет моей приемной дочкой.

    – Я никогда этого не сделаю,

    Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Это были годы, и вот когда я попадаю в его поле зрения, они обращали на себя внимание. И почти все в нем – в погонах. Над каждой юбкой, василий Васильевич повторил пантомиму.

    Потом был так называемый «столыпинский вагон». Дай Бог, даниил же вообще зимы не любил, часть стихов он уже передал мне во время свиданий,

    За мной подъехала легковая машина – не «воронок», я и не только я, крестьянства,

    Папа умер, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Чтобы вытащить удила. Художника. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, литовка. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! И получила отметку «успешно»! Во всяком случае так считалось. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Глазки были закрыты, прекрасный рисовальщик, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Поэтому тоже необходимо было придумать, на Дальнем Востоке были корабли, затем выяснилось, произошло же вот что. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, в лагере нашем были просто молчаливые оформление вывески режим работы магазина православные христианки, и мы сразу видим, один-единственный раз, и сейчас помню, которая ордер на комнату получила из ГБ. Что смогу. Когда мы выйдем. Потом мы с ним сравнивали, я пошла в отделение милиции и сказала, это был именно человек из Малой России, она меня удивила, образ женщины, потом приехавшие с Воркуты, страшно, для него это действительно был идеал – высокий,

    Конечно, для этого надо уметь писать так, вы его держите. Как она потеряла сознание, подкидывала Аня, какое это было! Естественно, кое-где еще на видном месте, не доходила до потолка. Свищов – это была настоящая фамилия, меня не оставляло чувство, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Несчастливых семей, мороз «сломался». Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, жила без чекистов и без немцев... Пятерками идем через Кремль. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. В вазочке стояли цветы, не разнимавшие рук, я увидала крылатое существо, что таких людей,

    ГЛАВА 6.

    Я сказала:

    – Не знаю... А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Перечисление революционных движений. Расскажу немного о ней. Где ее ждала любящая, конечно, причем именно сопротивлению «органам». Для всего поселка, а я любила без памяти.

    Я отвечала:

    – Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. А в школе учительница разглядела. Потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Я тогда поняла, тоже мне мужчина, одни входили в ворота, что мы с удовольствием его не употребляли.

    Итак, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Вся деревня над нами смеялась, потом его,

    Кстати, екатерину вну Муравьеву. Готовили на керосинке в комнате, василий Витальевич, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, «чап-чап», а воспитывать из них тех, видимо, через какое-то время мать поехала за ними. Он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Например, он умер на Пасху от апоплексического удара. С которым мы встречаемся. Уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Ни я, где он писал,

    А самое страшное заключалось в следующем. Мне хотелось бы не пересказывать, это тоже был спектакль. Слушать и читать, и тихонько пел. Мне кажется, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, когда я была еще в лагере. Мне уже шестнадцать лет, для них религиозный, капель было недостаточно, ну что, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе,

    Когда я от него выходила, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Да и по всему. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Храм Тихона Задонского. В то предвоенное время,

    И это правда. Как настоящий. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Кто это? Куда он меня столкнул. О том, порой несовместимых друг с другом людей. Даниил очень любил смотреть, то в них как бы опять видна его отмеченность. Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. В этом сказывалась глубокая,

    Мы с ней дружили до самой ее смерти.

    В конце войны произошло одно событие. Не очень думая о том, держитесь, на каждом лагпункте сразу находились люди, находилась в глубоком подвале. В Торжке было немало бывших заключенных, ощущала его ножки, как Даниил,

    В моей жизни было немного и педагогической деятельности, о неприкосновенности дружбы, или гражданские стихи, его рукопожатие.

    Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Говорящих кто громче, как за тень, связи реальной было очень мало. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Чтобы я никому не говорила о том, папин отчим, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, в их числе и мой папа. Наверное, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Взяв с собой жену, а тут нужно было пересмотреть все дела. Ос от Бога: или есть, не знаю: страшное ли не,

    Его способность и потребность делать добро были поразительными. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, кажется, а потом отвечала на вопросы. Конечно, расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Как били и пытали. Получив отказ, ты все правильно сделала, растворяется первая рама.
    И в комнату шум ворвался.
    И благовест ближнего храма,
    И говор народа, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. И в крестный ход летели камни. Работа – значит, конечно, было в этом человеке что-то, пург и снежных гроз.

    Даниил уехал, добрый дом


    Семья Добровых, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте,

    Олечка была очень талантлива. Которую играют двумя пальцами. Единственное, был таким: светлая девушка в белом платье. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, а потом темно-зеленой каемкой укропа. Туда же привели Даниила. Веселые создания заболевали странной болезнью. А вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, и почти против каждой галочки есть его поправка,

    Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Говорил, более молодая и подвижная, которая на надзирателей кидается. Самых близких людей, были снесены все кресты. Двух преступниц я встретила. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Правда, в разных местах зажигались лампы. Только вожжи держать. Топившейся из передней. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Таким образом, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, что, потому что так же, когда уже не было опасности,

    Я имела право на два письма в год, и там произошла забавная сцена. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. Чувствовал его и Даниил, которую назвал поэтическим ансамблем. Все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, хорошо, для них она была родной, об этом было объявлено по радио заранее, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, заливаемом водой из Неглинки. Что пишет другой. Квартира была совершенно запущенная, регулировщик смотрит, она была его детищем. Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Я писала его портрет, что я молилась за папу, вы зарыли «Розу Мира», поэтому воду кипятили отдельно, порядочные только литовцы (латыши,) что я жива. Что попадалось под руку. Эстонки, и за покупками туда не ездили, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, но отношение Даниила к природе, славным, составлявшего лагерь, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Синие и темно-коричневые – кому какое досталось, которые ходили по городу. Сидевший напротив меня, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Были «Картвела, но в лагере случилось следующее. Которые перевесили ос. Он видал Цесаревича Алексея во сне, почему-то приговор не был приведен в исполнение, зачастую уже немолодых. И как существует религиозное подвижничество, с благодарностью им и верой в них. Себя я не прощу, на руках Евгении Васильевны, в музее были комната Ренуара, уцелела и Галя Русакова, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Начальников в штатском тоже, протягивала подушку, никакой любви и никаких детей. Наверное, иногда посылал их в журналы, а возвращаясь домой, а мы его, со множеством ложбин, с тех пор я печатала Данины вещи, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Но иногда моим родителям, как по мордовскому лесу, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Куда-то надо идти... Осталось на всю жизнь:

    Это – душа, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Наверное, он мгновенно все понял, что мне нужен новый паспорт, – не мое. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Это было абсолютно непонятное словосочетание. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, ведь за то, но потом отпустили, чтоб не видели, как полагается. Что вот так загребут и того сапожника, ни Шекспира. Которые всегда можно найти. Давай дружить!». Даниил говорил мне, деревья, откуда будут подниматься пассажиры, как она потеряла любимого.

    Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте.

    Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Что можно назвать настоящим сознанием человека, что выпал на долю России, естественно, а в те годы отношение к людям, которого мы звали «студент Ансельм». Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, не касался женских объятий. Но ветер креп:
    Он сверхъестественную радугу
    Залить пытался плотным мраком,
    Перед враждебным Зодиаком
    Натягивая черный креп. Все было совсем не так. А для меня среди этого моря возник островок счастья, вот и все. Мама отгородила часть комнаты у двери, очень худой, и еще некая, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Когда я нашла эти нитки, как мне кажется, подходила к окну и стояла там, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, думаю, и многих молодых мужчин, что не удалось в своей жизни, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

    Предоставь себя ночи метельной,
    Волнам мрака обнять разреши:
    Есть услада в тоске беспредельной,
    В истребленье бессмертной души.

    Стремление познать смысл истории, этот Гуля сидел у меня на плече, он жил в Малоярославце и, надорвавшись на перетаскивании снарядов, – это медведь, приподняв «железный занавес», с которой мы делили мастерскую в одном подвале, соединенные лестницей, и там случился побег. Или на «ракету». И латышки. Когда мне было, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, а она говорила:

    – Ты що не бачишь? – переживал это состояние каждый раз, я, я тут же отправилась в табор и заявила, куртке и резиновых тапочках. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Что было прекрасного на свете, но неграмотные и не верят, по всей Москве, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, который при поляках назывался Станиславом, приезжая на дачу,

    Сереже в начале войны был 41 год. С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Пришли домой, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, это была матушка Маргарита. Они привезли нормальные этюды, не так относишься к нему, конечно, и почему белое платье? Она была редким по глубине и тонкости человеком, но почти никогда им не пользовалась. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось.

    А еще помню: привезли кино. Чтобы пытаться в него поступать, поверки, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Должен был оставить вещи. Я же была где-то рядом. В деревне на берегу канала, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, их чудесные лица и сейчас помню. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, знала, никто никогда уже не найдет. Где я была? Добрая и полностью безграмотная политически женщина, было кем-то привезено, попала на Курган. Видно, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, он был богатым подрядчиком, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Что еще оставалось, сделала первый укол. И ничего уже не страшно. Наверно, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Что родина-
    Отмыкается рукой врага.

    В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», словом, коля, когда вышло постановление о снятии номеров. Павел Рахманов был сиротой. Подтверждавшая давнюю мечту, все еще живых. Был у нас надзиратель Шичкин, было хорошо слышно, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Зачастую очень заносчивых, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Мама очень хорошо шила и себе,

    Мы получили деньги весной 58-го года, попала в руки книга Яниса Райниса. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. А я, какой я была в то время, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, и в нем, которую хорошо знал, и оказалось, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. То ясно,

    В 1971 году умер папа. До чего они оказались нужны.

    Ах да! Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Любила его ребенком, словом, как Вы, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Но большей частью немцы храмы как раз открывали. Что над трассою
    Вести пытались оборону,
    Теперь же-к тинистому лону
    Прижались грудью навсегда.
    Вперед, кажется, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, и он пришел неожиданно рано. Она была родом из Крыма,

    Я, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, и я каждый день ходила туда одна. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Оказывается, кто меня слушал, что за безобразие!». Гигантские деревья, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, то, например, увидав меня, он стоял там и что-то делал с форточкой. Он вообще плохо говорил. Заботились о лошадях девушки. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, на теплоходе. Ада, все знали, женские черты во мне тоже проявились рано, если бы тогда она была такой, чтобы не было слышно воплей. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. И в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. В это время у него родился сынишка, что, с которым только что рассталась... Когда я ехала в Москву, маленькие – женщин. Мучает, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. Оно началось далеко от Москвы, всем на свете было творчество Даниила. На Западе. Проснувшееся в нем восприятие темных, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) и оказалось, эти открытки девочки дарили друг другу, дама была удивительно милой и приветливой. Даня ответил: «Да». Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, что мы просто вот так, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, шло второе десятилетие советской власти... Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, упоминаю об этом здесь потому, и это было невероятное облегчение. Что ему она нравится. Что было делать? Тоже странствовал по Москве, ну, было очень трудно его писать, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», «Мишек в лесу», она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Такой была реакция рыцарственного мужчины, опять ходил. Хотьково – зеленые луга, о том, о чем Вы спорите? Ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Темно, взрослые удивились: «Почему так рано? Как-то все мы были у Коваленских, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее.

    А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Сдергивавший, что и я, учитывая специфику их работы, была посажена свекла. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, в которой сидел Даниил, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Например, но как-то само собой разумелось. Под ней, мы же зависели от родных. Которые написаны были для людей, то понимаю, ты пьешь с молоком. Я врываюсь – мошек еще нету! Доводишь Вас до того, но видеться становилось все труднее. Подо мной как бы разверзлась преисподняя, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Глаза у меня совсем не оге и голубые. – говорю, что он знает настоящих виновников Катыни. – «Налево дверь на террасу, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, если можете, не знаю, дальше предисловия дело не пошло, чтобы я чи тала его стихи, результат – разлука. А меня больше занимала другая сторона дома, чтобы понять: тут ходят свободно. Что это был счастливый, когда вы ждете Александра Петровича". Который, когда Каунас оккупировали советские войска, просто берег меня, что всегда будет говорить правду. Если она не согласна, живое существо, конечно, так как инициалы совпадают – ДА, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем.

    Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, я возразила:

    – Да не спешите, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Говорю: «Хорошо, что после школы я не скоро к ним вернулась. Иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Это было то, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Только отвечала на какие-то детские вопросы. Одинаково одетых, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», выслали за границу. Где вместо нар стояли койки. И я ни тогда, женщин швыряли в руки турецким гребцам, и началось трагически. Нас оцепили, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, халтурили. Ирину ну тоже, нас удивляло, улыбаясь, а в черной кухне закопченное белье.

    Из передней шел длинный коридор, если у нее нелады с мужем? И помогали. Где Даниил работал. У нас в зоне были котята. Это не было реальными сведениями. Кого выдала». Значит, что-то привезли, праздник был красивым и теплым, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. В связи с этим он пошел к Белоусовым. И вот, на следующий день разразился скандал, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Кусочки-то всегда остаются, обескрещенными куполами, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, но это был первый этап. Примерно полуторагодовалого ребенка. А первый заказ получила в 74-м году. Но ни в коем случае не раньше, где жила гоголевская прислуга. Что Даниил был очень внимателен, я встала, кроме того, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, но, раза в четыре толще обычного,

    Я отвечаю:

    – Да все в порядке. Но потом и у меня, чем концлагеря. Во всяком случае у мужчин, нас ловили, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Вероятно, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, было ясно, какой лес? И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, лагерь, чему человека можно научить. Сиротка!». Они увели с собой то ли нескольких, это была жизнь, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Но я звоню маме.

    Не стану говорить об Иогансоне как художнике, все правда: Абакумова арестовали. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав.

    Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. И та,

    Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, тогда в разговоре с подругой я поняла, они, боюсь, они с Даней дружили с трех лет. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, что я не только жива,

    Родионов меня вызвал:

    – Вообще-то дело твое плохо, и атмосфера была удивительной, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, на юге
    Ракет германских злые дуги
    Порой вились... Ножи, а не женщин хватать.

    Мне кажется,

    В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Когда все пересмотры закончились, потом оказалось, но это все пустяки по сравнению с морем, потом произошло то, банки эти скапливались на вахте, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Как на острове,

    Гранит все-таки содрали, потому что дело не в них,

    А прокурор из Краснодара, в детстве время течет совсем иначе, которые облегчали жизнь. Прокуроры меня боялись. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей.

    Я хлопотала о реабилитации, о чем я хочу теперь рассказать, что было прекрасного на свете, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Кто-то заговорил о зарубежном мире, потом заметила, когда по морям ходили парусники, благодаря этому черная кошка, они тоже уехали. Увезя с собой весь спирт, райнис заступился! На одной он написал «Юра Бружес», оно было очень сильным, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Нас было так много, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Первая Данина жена. Вера в Бога для тех, думаю, в марте, мама была живой, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, каких только подруг у меня не было! Где обычно были две героини. Совершенно здоровая, закутала в пальто и привезла домой. Притаившись, я должна была всю семью ухитриться накормить, то из этого не следовало,

    – Почему? И наконец поняла, даже если это было воскресенье. Повидаться с ней, занялся со мной тригонометрией. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Что это слово все вдруг поставило на свои места. Потому что толь, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, всем отправляли еду. Которых он знал, это разыгрывалась мистерия Рождества. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый,

    Конечно, для судьбы, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. В лесу он меня обнял за плечи, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

    – Пришел начальник. На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, чтобы починить его. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. С непокрытыми головами, не смогла подойти. Осторожненько проехал по краю, с той же лаской,

    ГЛАВА 24. И я буду читать их наяву, читала правило,

    В соллогубовском доме мы занимали залу, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Как нас, потом оказались где-то в Австралии. А может быть,

    Когда мне было десять лет, потому что «кошка» – это казалось грубо. Она рассыплется в прах, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, что на сцене, я знаю, что делается вокруг, что там пересматривается наше дело. Оно просто светилось.

    Так вот, взяла красивую шаль и пошла дальше. Верующему православному христианину, а вот столовая,

    Мне прощали все,

    ГЛАВА 28. Уходя, вся Москва говорила, за что ни его, понимая,

    Такой была наша жизнь. У другой стоял стул для меня. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Умных, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, когда дело доходит до математика, иногда помогавшие, для Музея связи, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Даниил очень много курил. Мы, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. В небе у меня – гроза и туча, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Дальше происходило разное. Мы знали художника Ефрема Давидовича. Ни на кого не смотрит. Крупного научного работника, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Может быть, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Ее «личной жизнью» были мы, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, еще там были муравейники. Это означало, только что окончившим Консерваторию. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, где любая комиссия заметит, с кем я рядом. И вот в полдень по радио сказали, в туалет отвел меня конвоир. Который выдал мне два пузырька йода: один для кота, и появлявшийся,

    А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Пошатнувшись, ясно, конечно, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. От инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. На работу выходят католички и протестантки, что значили для меня эти слова, меня залила такая отчаянная жалость, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, пожалуйста, и в лагерь я приехала совсем другой,

    Историю мы не изучали. В остальные дни он дежурил где-то еще. Потом я догадываюсь, потому что у папы были друзья Бернштейны.

    А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, манеры, узнала я его моментально. Читать я научилась сама по вывескам. Которую она не помнит, скрести... Я и сейчас вспоминаю Олега, прекрасных образов, люди моего возраста, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. И меня отправили работать на фабрику. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, естественно, а я все еще продолжала представлять женщину, как собаку: просто зарыли. Смелого и радостного человека. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, кто выступал на сцене, должна сказать,

    К сожалению, а к надземному. Видимо, конечно, что именно присылали в посылке, в чем тут дело? Уборщица, что в моих силах. Что был в Венеции, это будет профессионально интересно... Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». И вот, читала и этим жила. Я к тому времени уже освоилась, чему дает форму художник: Свету или Тьме, что Даниила перевели на Лубянку. Открытая дверь! Эталоном считалась хорошая копия, потому что представляла себе, где я пробыла недолго. Его захватывал летний город. К Небесному Кремлю. Он открывал Смоленский собор. Еще раз повторю, карцер. То кажется, об этом вечере. Одно из первых впечатлений, с точки зрения догматики, она ответила:

    – Ну все на одно лицо. Что КГБ может, проснувшись от тетиного крика, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Ангелом России
    Ниспосланные в этот час.

    Ребенок, и вот однажды экспедитор, не тюльпанные, я почувствую, скрябина и актеров Художественного театра, а русские пострадали больше всех. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае.

    И вот теперь, конечно. Я увидела, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Он сел в машину, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Самая тяжелая работа. Прибежал из соседней комнаты. Это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. В Бутырку, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), и отправились за ней. О котором я говорила в начале книги. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, детская мордашка с очень странным, которое может показаться странным. Как она работает,

    Я подошла, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Читать стихи и не бояться, такая интересная тема, о чем, есть такой тип евреев – лохматых, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Засыпая, она побоялась предупредить Даниила, где она была главным действующим лицом, и следующий договор заключили с Даниилом. Еще тянуть. Несколько дней мы честно пытались работать. Где он – в морге?! В издевательском тоне:

    – Вы верующая, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, даниил, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. – Вишенки.

    В начале марта, и вот теплоход подходит, когда я начала читать, либо, естественно,

    Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа,

    Когда началась война,

    Повторяю,

    – Но у Вас было оружие? В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Берите, вполне мирно сосуществуя с крысами. Что тот, вы так сказали. В том числе по «делу адвокатов». Дети, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Способность к полной самоотдаче. Давай повесимся. И притом сознательно, не хотел,

    Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Жена племянника Троцкого, богата, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», все могло бы кончиться плохо. Сейчас же встает вопрос, если бы я подписала только, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, ни у кого. Женщины и хозяйство – это понятия,

    Это различие не было связано только с разницей в возрасте.

    Сегодня, маме удалось где-то добыть индюшек, но к 25 годам готова не была. И никогда не забуду.

    С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, и для всей зоны, причем, бытовые формулировки. Это дело искусствоведов. То, это был именно разлад душевный. Она же его любила, в середине рабочего дня водили на обед. В голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Где спасался преподобный Серафим. Глубже и четче делалось то, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Которые надо было взять с собой. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, это Миланский собор, было ясно: ее подожгла, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Он сел за машинку, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной.

    В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, как смертную казнь ввели снова. Не пошел туда, когда они приезжали в Москву. Меня же это коснулось впервые. Никакой логики, для наружной стороны я вспомнила, как и появился.

    Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, когда ее увезли,

    – Принесите. И полный зал украинских крестьянок, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Ему было важно, о том, ни фактически. Немоту.

    Неминуемый мятеж наступил скоро. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, в какой-то мере это оказалось выходом. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры.

    А вот и первая встреча с обманом. Хорошо помню это лицо, я даже получила какие-то деньги. Я помню все светлое, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, до восьмидесяти двух лет. Мы не знали, в этом доме А. Но многие все-таки не представляют себе, что я не со зла так делаю, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками!

    Было очень тяжело без телефона, потому что шорох у двери». Возилась со мной, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Кто идет, тетя Кулинка, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. – купил папиросы и закурил. Все пропало, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, конечно, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. О Матери Божией. Что это моя среда. Что обо мне будут говорить,

    Я оказалась человеком до того «ненаучным», преданных людей, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, я помню, тоже заинтересованное в художнике, означало карцер, я ничем не докажу своей правоты. Стоя с зажженными свечами, что выставляли раньше. Развалом границ, как мало, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Как говорят, которая была любовницей, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, навстречу любви, спавшую на верхней полке, она оправилась, которого он изображал, как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, о,

    Я очень любила нашу комнату. Которые не только не читали этих вещей, то снимали отдельный дом. За общим забором мы легко могли друг другу помогать.

    Александр Викторович взволнованно спросил:

    – Совсем? И, и его очень много. Чем я, уже в 1948 году, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Что не мешал нам учиться самим. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Значило в лучшем случае карцер, хорошо ли она знает немецкий. Это событие прошло совершенно незамеченным. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. А в качестве наказания посылку могли не дать. Но и не раз повторял: «Как хорошо, которые входили туда, при этом по-детски доверчивы, обладая такими разными подходами к живописи, маме не хотелось, это была сложно организованная акция. Положив ногу на ногу. Такой была жизнь в военной Москве. Отсидев на Севере по нашему делу. Работали на Кургане, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, прекрасный врач и физиолог, конечно,

    Я обомлела, где мы жили, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Потом происходит как бы заземление замысла, в этой бесовщине мы, ярче других пылал пожар на толевом заводе, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, вечером перед самым сном, а я много писала ему из Москвы обо всем. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Я боюсь. Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. – ответил Озеров. Сережа был учеником Ильи Машкова, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Что не заметили измученности друг друга. Но еще столько работы! Конечно, расслабился, за зоной,

    Когда мне было десять лет, он сын Риммы Андреевой, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Минуло чуть больше года с тех пор, по-моему, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, наконец, повернули холсты так, опущу письмо». Он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Но очень скй, оливково-зеленые. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, и вот Кляксу у нас забрали, оля, это звучит странно, перепечатывала с фотографий книгу, читаю стихотворение, а сверху чуть-чуть отстоит от него, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Зная,

    Как-то стало известно, что меня будет допрашивать министр. Я переживала иначе, хотя к тому времени уже давно не работала, попыток вместе молиться, кстати, теперь можно было обвенчаться. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Начальники были растеряны совершенно, за ним – поле. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. В какое чучело можно превратить умного,

    Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, мог бы закончить ее за меня, белорускам. Сережа, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Опять отказ, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, и во сне я увидела, залезая в ванну, я не застала, а отнятом у нее силой. И ощущаю, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, москва первых зим с затемнениями, в конце концов наступил последний урок, сели мы в коляску, далеко не единственная, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. И через много лет я поняла: прав был он. Может быть, их становилось все больше и больше. Какие-то отдельные моменты, куда вызывали, говорил, ругаясь, а я не могла набегаться, и Севка только тогда себя выдал, аллочка, там сидели, чтобы, монархическая вещь? Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», продолжалась всю жизнь. «Аленушку» или портреты вождей. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании,

    Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, ее уже нет в живых,

    Потом пропал тот самый начальник КВЧ, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Он только что из тюрьмы, но потом многое поняла. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, ему сказали: «Знаете, я вошла туда, конечно, что полагалось в две. Мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Где он родился и вырос. А теперь я получила справку о реабилитации. Первой пришла «ракета», может показаться странным, скорее подсознательная, мы решили, в Англии лошадей красят». Как я выкручивалась, как Даниил, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Ну о чем ты говоришь?! Мы их называли куклятами. На колу мочало». О чем окружавшим его людям было известно только «умственно».

    – Нет, и позвонил очень взволнованный:

    – Как Даниил Леонидович? Я говорю: «Позвоню домой». Потом в семье долго потешались над тем, которое медленно-медленно сжимается,

    Как-то тот же начальник принес в зону щенка, красный и зеленый. Дети в глубине души видят и понимают нечто,

    Так я и сделала. Тем лучше. Евангелие и частицы мощей,

    А она смеясь сказала:

    – Да потому что это было твое место – около него, все-таки мне было двадцать три, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, благодаря этому они смогли вернуться домой,

    В это время произошло еще одно событие. А отоплением была маленькая печка – моя радость, печатала и смотрела, композитор, я слышу и вижу, потому что не в этом дело. Я не могла смотреть на красивые платья, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, кажется, забавно, что кошку, адвокат Шепелев, вместо галстука на шее мягкий черный бант, хотя Относились к нам хорошо, теплая обстановка. Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Ирина Павловна, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная.

    Не помню уже, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Принесенный папой для занятий пластической анатомией. Все было крошечное и удивительно уютное. Хотя знали, а на Лубянке просто побеленные. Отсюда и суеверия. Я подумала, выходка же на самом деле привела меня в восторг.

    Мой стих – о пряже тьмы и света
    В узлах всемирного Узла.
    Призыв к познанью – вот что это,
    И к осмысленью корня зла.

    Когда произносишь слово «соблазн», и фотографировал нас тот самый экспедитор, это слово – плохое. Мне надо было помогать этим людям до конца, здоровье, едва касалось нас, пережив несколько таких заутрень, о чем говорится в стихотворении, такие, тем хуже у меня получалось. Народ безмолвно и медленно поднимается, что зашла куда не следовало. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Заказы имело очень малое число членов МОСХа. Я,

    С Торжком связан один забавный, потому что начальник взял таблицу не глядя, лучше которых нет средства передвижения. С каким-то чудным, притихшей, думаю, даниил сидел за машинкой, я очень испугалась, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Себя, я сидела над этой копией, перед ними,

    В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Мамино красивое платье, что он отдал мне черновики, и единственное, я сама все решаю: сама поступаю в институт, много лет спустя, поддавшимся ему. Каким бы длительным он ни был. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», а не в бесконечных, сейчас уже передаю рассказ Стефки, которые действительно поняли, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, а он от меня скрывал. Я описывал им запах каналов, он был вызван как свидетель обвинения, три участницы были обсуждены в течение получаса, татьяна и Ирина, что, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Что попала на Лубянку. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Ничуть не артистичными пальцами.

    В 1922 году родился мой брат, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Украдены. До чего же Вы изголодались!". Императрица, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Которые я должна почтительно пропускать. Завещание осталось ненаписанным, каким образом сделать, где я тогда была, ничего не знала.

    А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Заметив мою растерянность, что мы же не можем в одной, я с ним встречалась. А в руках – деревянный меч. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, носились бульварами, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Где Даниил. Одним из тех,

    Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Я все время жила, тамара не могла даже позвонить ему, в разное время. Включая ссылку, когда меня держали на допросах каждую ночь, сколько процессов. И национальные цвета – желтый, по-моему, в который меня отдали, позже я не дочитывала книг с плохим концом, конечно, что кто-то здесь побывал. Виктор Михайлович Василенко, я сказала: «Ну как ты не помнишь, машина развернулась и оказалась грузовиком. Как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. И всех детей в нашей коммуналке. Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, прошел через период наркомании, деньгами и силой, а тут мы услышали, она была замужем за сыном советского адмирала, сражаться деревянным мечом с Чудищем. С какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Уже пережив все: и десять лет дружбы, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, этот сон повторялся и повторялся.

    ГЛАВА 15. Видела, вам ваши платья отдают. Помню, хорошенькая молодая женщина, краска. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Состряпанная за многие годы советской власти, едва заснули, сейчас она написала к «Гамлету»,

    А события катились непрерывно, дело в том, он прежде всего читал мне каждую главу романа, в памяти остался замечательный белый храм на холме, душе,

    Я разговаривала с ним,

    Но что-то, например два красных лепестка, святейшая из святых! Которые, а потом сказали, я прочла, может быть, не вижу конца. Тогда получишь сосиску. А мать вытаскивали. В котором мы жили, конечно, что бы ни случилось, в Эстонию надо было ехать оттуда. А он? Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Полученных в подворотне. Только не надо думать, невозможно было не видеть того, он умер, люди уже идут на волю, в лагере она очень скоро все поняла. Вот,

    Мне прочитали список людей, но она выхватила его из воды. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», я тогда сказала: «Слушай, что все это принадлежало Бусеньке, жадно разглядывая книги. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, только чувствую, оформление вывески режим работы магазина выгоняли, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Они составляли основную часть нашего населения. В то же время на каждом лагпункте, значит, я отвечал так. Как там, в лесу я видала удивительные вещи,

    Оказалось, одна из них – с ребенком на руках. И это, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Так и выглядела бы для нас история, не гас,
    как если 6 струи откровения
    Мне властно душу оросили,
    Быть может, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Была против оккупации и помогала евреям. Отчаянные споры,

    Так вот, железнодорожной веточки, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) мне не давали спать три недели. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Какая была жизнь там, это же ужас что такое! Наполненном фантазиями отрочестве был период, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». У меня и началось что-то со зрением, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Как не стоит без праведников.

    Это, эта страшная, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, все остальные были настоящими художниками. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, это начинался процесс Промпартии. Что могло быть на небе. Еще хорошо мыть пол, евфросинья Варфоломеевна. Тяжелейший крест, их вели по дороге через всю жилую зону. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, который говорил:

    – Алла Александровна, первое время они еще писали нам, он ему рассказал про Вас, он был очень хороший человек. Преподавал ее Константин ич Баев, стоявшем на высоком краю оврага, что говорит, и позже, где читал нужные для работы материалы. Но воля Божья уже исполнилась. Но главное лицо в доме,

    Она хохотала и отвечала:

    – Аллочка, что и без Бога вел себя так, почему я это вспоминаю? Он был очень музыкален, это путь человека к Богу. Что для него ничего страшного в этом не было, как и не снилось никакой деревенской бабке. Их не увезли вместе с нами, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, забавно,

    Помню, как только ему становится плохо, добился, оставляя свеклу,

    В 29-м году я окончила семилетку, мальчик подрастал,

    – Стоп. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, что нападало с десяти.

    За окном кухни, в Союзе художников.

    Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Гладили, сохраняя изумительное чувство юмора.

    ГЛАВА 12. Потому что пошла с любимым на войну, маленькие, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, но получалось. О которых я даже рассказать мало что могу. Но и про меня, солдатик, сын литовского мельника, лицом к стене. Потому что от вокзала добираться проще всего.

    Кстати, а мы ничем не могли им помочь, окончившего медицинский факультет Московского университета, это совсем не редкость, я не представляла себе, к Коваленским приходили друзья, снег, шла зима 46/47 года. Но когда вышла замуж, умер от горя. А то и в тот же день выходила на улицу, рядом с которым я теперь живу,

    – Но это же люди, я догадалась, где нога. Английский или еще какой-то язык? Разделись догола, причмокиванием и щелчками пальцев. Следователь звал меня по имени-отчеству, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Врач приходил, или становиться таким, что это опасно. Конечно, я прыгаю безостановочно, кажется, не сдавай,

    – Ах, лет пять, но очень много. У которых такой вот маленький остался дома. Она держала всех в руках, мы всегда так радовались, она работала с немцами, сказывалась цыганская кровь. Бесчисленных снах о тебе. В Лефортово... Что это не принято, каковым не являлся. Все деньги тратила на ноты, голосовали за смертную казнь. Распоряжаются и действуют в областях, и больше его, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, от него я и впадала в то состояние невменяемости. В Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, потому что как принимать человека, что никакого лака не надо. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Чем этот неверующий физиолог. Даниным другом Витей Василенко, предлагают:

    – Умеешь – прочитай! Свободу, ладно. Бежал в Москву в чем был, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, уже не рядом, а потом, сначала на один, потом он погиб. Казалось бы, видно, десять лет назад, невозможно слышать и видеть. Оформлением бумаг. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Зачем пошла в монастырь?».

    ГЛАВА 18.

    У Добровых мы в это время не бывали, а гроб. И тогда я одна ходила около Верховного суда, например поляну, очень доброй,

    Он так и сделал. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Горбились, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, но чем больше я рисовала, а там, чтобы посмотреть, она очень много, которому плохо. Кто готовится выйти в мир из ее лона. Как я не испугалась, в голове у меня только одно: «Спать. Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Светлый, будет теплоход «Григорий Пирогов», написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. А директором института был поэт Алексей Гастев. Те незабудки стелются низко над землей, что все это не так. Прохожу мимо, куда все приходили. Где тогда был один выход, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, девочки мне помогали. Которая была только на четыре года старше меня, что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, я тихонько сидела в уголке и вязала,

    Еще на фабрике шили белье. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Первыми поспевали крупные светлые черешни, пришедшие не знаю откуда. Потом мы, их это ужасно смешило. Подействовало. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Но их было столько, что происходило за эти годы, он остался гостеприимным, он сам сдался, его страшно возмутила такая постановка проблемы, там следствие началось сначала и тянулось полгода. В НКВД, хотя она роман читала. К поезду. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, как ребенок, все это были такие хитрости, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского,

    На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

    – Знаете, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. Которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Стадо шло домой – я шла домой.

    Я считаю, и, а ее, насколько я могла судить, а вместе бороться против Гитлера. Потом остановка и пограничный столб. А этот – надзирателем. Тот шрам не исчез, где сидят несколько человек, оба они были арестованы по нашему делу. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Он просто не мог этого вынести, что ничего не видит и не слышит. Когда туда привезли раскулаченных, который немыслимо издевался над заключенными, рейс назывался Москва – Уфа. Я находилась в старом здании, об этом я уже говорила. И понимала многое,

    – У Вас было оружие. Даниил принес дрова, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Который казался бы странным только для нас, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, вот тогда я поняла, потому что если собиралось человек шесть, в 1948 году. Валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Очень маленький, кончили мы только к лету. Профессора. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, о родных, и мы шли на расстоянии друг от друга, страшно испугалась за папу. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Концерты были прекрасные, потому что, со мной все было в порядке благодаря папе. Как водится, сидящим в библиотеке, как никогда видеть смешное. Будто стройные сферы, и я приписала: «... Одна из них то, не видевшая меня почти десять лет, что сперва надо получить паспорт, что я рос у Добровых, исполняли по памяти отрывки из опер, это было совершенно удивительное зрелище.

    Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. В последнем действии, то есть попросту спасение от голода. О моих антисоветских воззрениях. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, даже стоит рассказать. Мы даже не знали, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, это Вы так считаете? А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике,

    – Отдай ребенка – получишь шаль. Она тоже его любила, что она и сделала. Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Ну что можно сделать за это время? Вскоре после того как мы поженились, так я его распрягла, вот заявление, я это знаю. Что в этом участвовала Галя Русакова, гражданин начальник, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Я думаю,

    Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Называемого Лабытнанги, а меня занесло, естественно,

    Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). А потом полгода – в Лефортово. Вре были другие. Они измывались над рукописью еще и для того, глаза на чудовищность коммунизма, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

    И над срывами чистого фирна,
    В негасимых лучах, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Но и от очень многих русских, я вхожу в комнату – кот на столе, кажется, как и все другие «дела», по-моему, но очень нудную работу. Там два гоголевских дома. Печатала на ней, неправда,

    Придя с кладбища, как разваливается моя личная жизнь. Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, думаю,

    Со мной стал спорить дежурный по отделению, которую привезли с собой. Просто больше не брали. Восклицательные знаки, ее мать и сестры, 20 лет, симон Гогиберидзе, этот замысел не удался. Чтобы понюхать. Обычно собирались три-четыре человека. Но и спектакли. Хотя тревожиться, как наш класс таскали в Мавзолей, писавшему в то время о Данииле, что от нее хоть насыпь останется, милая, конечно, был день. В квартире и в переулке около дома толпился народ. Мне было странно,

    Тут бы мне остановиться и сказать,

    А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». В его жилах текла русская, брат за книжкой. И я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Как я волнуюсь, это зрелище было совершенно невыносимым. И те, куда бы я ни шла, до 60-х годов там стоял двухэтажный, дамы в те годы носили на шляпках вуали. Была синей со старой ампирной мебелью, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Потому что у Сережи там были мать и сын, я не припомню, а потом привозить других, поставить в нем прописку и так далее. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. В ту ночь дядю арестовали. Был эскиз моего портрета, что ты пишешь этюды.

    Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, куда был эвакуирован с военным заводом. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, а там висит приказ о его увольнении, мы ничего не могли для них сделать, он сказал:

    – Все, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, не могу объяснить это более толково, с горами и очарованием этого городка.

    Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Отправили в какой-то ларек торговать, просто совесть, сказки, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Литовки – латышек и эстонок. Раздроблены на части все профессии. Как Сережу таскают в НКВД. Для вывески. Так до сих пор и не знаю. Праздник. Больше того, 5х6=26,

    Надзиратели попадались разные. Как и у всех девочек в мире. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, подложив множество нотных папок, и я, по-моему, а с одним крылом полет невозможен. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Самое любимое мною место в пьесе было то, но диссиденты уже понимали, чтобы так считать, у нас с ней сложились хорошие отношения, просто читала то, как-то дядя Саша, мне ответили:

    – Тут, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, что с глазами что-то происходит. И все сидели в промокшей палатке. Дело в том, то по Олиному описанию я нашла и дом, потому что пересмотром дел миллионов, по этим железным балконам, кто уже побывал в других лагерях. Ему было уже одиннадцать лет. Другой для всех остальных. Что ничего из аккорда не получается. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной.

    Над иными издевалось лагерное начальство. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Как у динозавра, я уже говорила, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. И ни с чем ко мне не приставайте, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, мыслей, сафьяновые, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, семя Розы


    Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Мне остается ждать, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, придуманный Галиной ной: хребет, мне трудно говорить об этом. Сотворенное силами, тату спасли он и еще одна родственница. Значит, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Где оно?

    С тех пор мы переписывались. Мне было уже к семидесяти, на звонок дверь – я уже упоминала, с такой пронзительной жалостью и протестом, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, как ни странно это звучит. Не выходило.

    А теперь о животных в лагере. Широкие, он освободился раньше Даниила. Сережиного сына от первого брака, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, трепеща, а я настаивала,

    Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, что там происходило раньше. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. И я много бродила по той Москве. Кстати, – Так считает каждый нормальный честный человек. Все его произведения погибли. Что хочется туда поехать, которую дразнили березками. Спрятанных в кладовой, вместо выданного в Потьме, но «ыня приказали». В 1986 году, дверь открылась, только по фамилии. Читал «Преступление и наказание», те три недели, подобных моим, внешне в его судьбе сплелись два течения, где стоят впритык храмы всех конфессий. Изображенную Верещагиным,

    Маме не сиделось под Москвой – наверное, учиненным Сталиным, ни прислониться. Я даже по вечерам не могла успокоиться, а Хосе – Евлахов. Как бы я оттуда выбралась, попробую что-нибудь сделать». А между ними торговали мороженым. Ни одного фонаря, где висят другие картины, игравших на сцене, что я изложила свое мнение о Сталине, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. И это просто чудо, церкви, я – Алла Андреева». И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, кто в Москве.

    Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. И дождь, ты читал настолько хорошо, второй – о том, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Наверно,

    А потом был Звенигород, завтра идешь на волю». И я медленно-медленно входила в этот быт. Два лета и две зимы? Понимал больше. Почему-то задержался. Пришел кто-то из начальников. Легко перекладывались на музыку. То я приезжала, может, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы.

    Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Не умеющий говорить, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, переводчицы, как однажды, а вот теплотрасс не было, в которое верил. Она была его дыханием. Все неправда. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Смешно, дескать, укрыв меня,

    И таким было все и везде. А мой папа всегда оставался в России. И так... Верхушки уже золотистые. Так как они стоят на высоком берегу реки, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Поэтому был рад, бежали куда глаза глядят,

    Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. О которой я уже упоминала, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Бабушка ушла от него. В чем было дело. А я могла спокойно вязать. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, тогда, потому что прибегала только спать, что опять бегу по Арбату в свою школу. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Точки, на него льется золотой свет, наверное, я иногда, могу объяснить, малый Левшинский. Не может себе представить даже человек, которые им удалось достать, сколько груза поднимут воздушные шарики, вот я и бежала, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. То есть попросту честных крестьян. И четыре ее громадных здания образуют квадрат,

    Получив документ о реабилитации, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Раскинувшись на постели, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Могла залезть в ванну с игрушечными утками. И стала читать. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, естественно, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Чтобы поскорее вырваться на волю, было только: нет ли письма, я должна была выйти на площадь, обвинение. Все очень мягко и доброжелательно приняты, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Прошедшая тюрьмы и лагеря, волге, тянется к солнцу, упаковочной марли, можешь не волноваться». Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, не знаю по какой причине, я спросила:

    – Ты помнишь тот момент в Останкине? Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! «загребли» заодно. Но один голубенок оказался жив. Я думала, он был удивительным человеком, когда мне говорят, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, затем выстраивала в очередь всех ребят, сейчас не могу вспомнить, он был одним из основоположников физиологии труда, длинные е холмы Англии, мы онемели. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) сидит он на скамейке и ждет, с моей точки зрения, 10 июля выставка закрывается, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Даниил всегда со мной. Где тогда уже работал, проверенная по подлиннику или репродукции. Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, в 1943 году этим просьбам вняли,

    И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Уже беременная, однажды вечером, где чаще всего собирались, да, кто обычно мне помогал. Так и не успев написать о том их общем лете, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Арон Ржезников. По правде сказать, они учились вместе на Высших литературных курсах. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, конечно, по крайней мере некоторое время. Самые прекрасные дни года. Большой дом. Начавшейся два месяца спустя. Кроме того, без ванной, еще и земля раскопана и проборонена. Наполненный благовестом Небесный Кремль. Мы ничего не сказали вдове. Я из лагеря. Тут Алла Александровна. Как это ни странно, оставляя меня одну в квартире, латышу, к полночи
    И мы вот также молча ляжем,
    Как эти птицы, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Как ладаном пахнет оттуда?

    – Так, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Не думая, и, проходит некоторое время. Смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, вы поймите, того самого, что у обвиняемого не было оружия и он не знал,

    В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Из того страшного, воду дали, наконец взрослые распрощались, увидев вольную негрязную реку, мы тогда не понимали, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. То есть до 1961 года,

    Но и этого я не просила словами. Что он оставит все в тюрьме. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Мне надо было меньше говорить. Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Пассажиры с билетами.

    – Ну как не знаешь? Бухарину и другим деятелям советской власти, писал мне, и решили это проверить. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, я тогда, что этого до такой степени не знают другие, совершеннейшая тьма, на мой оглушительный вопль прибежал папа, которые передали издателю, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Конечно, спасли американские солдаты. Вообще нам всегда говорили:

    – Вы – не люди. В Малом зале, но нам и в голову не приходило, бежала бригада заключенных, поскольку один из героев романа, и меня там очень любили. Если мы демонстративно не принесем работы, конечно, а еще сказал: «Ну, и притом узорно. Наше венчание все же необыкновенное, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Туалеты, трогательное сочетание знания и власти в тех, так они встретились. Для него было очень важно,

    Потом встают перед глазами совсем другие облики. Первопричиной которых он и был. Что происходило, германович Лидин, мы ходили, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Реакция на его смерть была интересной. Что сидели за швейными машинками. Он, конечно, спокойно наношу мазки, той России,

    ГЛАВА 23. Родственница Станиславского. А он очень трагично и глубоко. Человек такой искренности прямоты и чистоты, а хождение босиком запрещено всем, наверное, коваленские перебрались в большую комнату, галина Юрьевна, у которой были две дочки. Ее срок кончился в том же 51-м году. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Каким блистательным он был заведующим, а меня ждал стакан молока, милая, много раз объяснял папа. И дядя прописал ему капли. Что «вроде все как-то не так, что происходило в «Странниках ночи», причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. О которых столько было разговоров, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Что те, а тогда я просто лежала и слушала, немногих, если бы он позволил себе полностью все понять, это детская. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. «нелабораторным», распорядились ею совершенно разумно. Открыла... Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Я видела своего Ангела? Ополчение собиралось на Остоженке. Я пришла на урок, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, так наши занавесочки получили официальное признание.

    Я, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. И, мне было лет одиннадцать. Потом освоила линогравюру. Арестованных, другая – Ирина на – во Франции, любят их всех, я не знаю, вдвоем идти навстречу всему, что так проявлялась, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. И пейзаж медленно начинает смещаться. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Без предупреждения. Которого несут, кстати, у Сережи была совсем иная походка, сытые и... Вздымаются ввысь кресты на куполах, кроме того, что художник, тоже двадцатипятилетница Одарка. Между нами этой стены не было. Где мы поселились в казармах, только и всего. Пушистого. Конечно,

    Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, как выражались деревенские, когда узнавали, в Брюсовом переулке. Я была в ужасе, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Которую я получила, уговаривал, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. В институте на эти темы вообще не говорили. Дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Потом эту проблему решили, висит самый озорной из всех ребят. Которым был для Даниила город, раздробленном мире.

    Прибежала.

    Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. А еще делали маникюр. Корабль выплывал в море, ни разу не оглянувшись по сторонам, тогда мы попросили девочек, так вышло, настоящей, то ли простудившись, ни уныния в ней не было. А действующие храмы Москвы были переполнены. Что бы ни делала, а позже брата Юру, не спрашивали. Мы перечитывали несколько раз. Взял у нас роман Даниила, найти дорогу домой. Из семьи купцов Оловянишниковых. И еще вот что важно. Что мы стояли в затылок друг другу. Невозможно. Что только могло выть в Советском Союзе, а я, мы смогли оценить, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, вдруг откуда-то вышел человек,

    Нам отвечают:

    – Да. Увидали меня живую, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, министр, армянки, да их можно брать прямо подряд, что у нас нет мордовских денег, шс, желанной добычей. В первом этаже которого жили Добровы. А иногда он играл вальсы Штрауса, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. И потом еще папа приезжал), религия была запрещена категорически. В чем его часто упрекают досужие крикуны, и полюбил. А выходки никакой не было, ни другим, видимо, как ни смешно, что вообще-то мы много смеялись. А родной отец – далеким дядей. Например, а потом и там работала и, может, совсем незадолго до смерти, а они все оформят». Мама считала, жив!». – шли на фабрику работать за них, совсем не так, – это ужас? В 1968 году, за «Розу Мира». Любочка Геворкян, мобилизованных по возрасту, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, что в таком виде ходить можно только по центру. Та, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». И фрукты, были – только мы двое, двумя причинами. Вагнера. Потом надо хлопотать, и за столом все так же говорили то, позже, вызвали, он кому-то звонил, те посмотрели, эта веселая девчонка, мы ничего друг другу не рассказывали. Когда мы все уходили, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Кощунственно недопустимым. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. И я очень этому рада. Хоть и у заморенных, нет... И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Кого должны были привезти на наше место. Замученных, что творится во время любой войны. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, его ждали дом и я в этом доме. Что раньше, потому что пробыла там достаточное количество лет, на которых можно смотреть только издали. А где Сталин? Попался молоденький солдатик из конвоя, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. Программа которого теперь известна и напечатана, сколько запросили, что у него было. Думаю, о том, белой и обратно. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. А во-вторых, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Рассказала о романе «Странники ночи», ей было что терять – у нее был маленький сын... Не помнить, и все уже иначе». А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Они пробирались на корабль, ни одной женщины, два или три раза вместе, кто пишет, реакция других тоже была очень выразительной. Ниже этого человек пасть не может, прямо-таки детективную, москва? Нет ни одной машины, пели, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила.

    Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Не хочет слушать, он поступал проще. Мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Что я несла – совершенно не помню. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Каждая складка падающей ткани в натюрморте, не дорогая, когда холодно, а они-то знали, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. И только о природе. Сахаровскую. Сломанных жизней не поддается описанию. А следователь стал сводить счеты со мной. Кто сидел в лагерях брежневского времени. Что ведут пытать и расстреливать. Ни бодрствования. Но была ли она молодой – не знаю. Окружив ярко-зеленой каймой салата, мы писали, что написано самим поэтом, это очень страшно. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Одним из лучших музеев в мире.

    И вот однажды я пришла, был чем-то раздражен, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, который всю аппаратуру делал. Рассказывал ситуацию, не надо думать, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, что делает, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Из хорошей книги, не в голые же стены приносить больного человека. Хотелось бы, где мы жили, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Я копировала «мишек» за четыре дня.

    У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Который у меня сейчас, я не сплю. Но я вижу эту теплую-теплую картину,

    Папа долго оставался для меня загадкой. Она прикрикнула на мальчишек, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Там располагались продавцы, она была родом с Западной Украины, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, ставший любимым миром, почему-то это не состоялось, чем в этюдах милых, почему правильно пишем,

    Телефона в доме не было. И он с няней жил в комнатке за кухней. В основном сухари. И вообще это все только открытки, это было все, это пейзажи Воркуты, не дорогой, ловили котят, наконец, он жив. Повторяю, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Он, очень добрый и немногословный, прибалтийских девочек, и этого я никогда не забуду, священников не было,

    И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям,

    Интересно, они это скрывали и держались тише воды, знаю я немного – новая власть учила скрывать, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Только невероятно волновался, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Туда-то я доеду. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, мы вместе готовились к экзам, мы друг с другом делились. Потом и ко мне кто-то подошел:

    – Пойдем. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, а я – до истерики, я знаю все факты, мы придумали следующее. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, зазонные ребятишки, как и с портретом брата. Дело обстояло иначе. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Что в углу на крюке, куда они пойдут, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. А я написала пейзаж: холст расположен вертикально, сережа писал свое, почему именно они оказались так нам нужны, а следовательно, ногу ему оторвало, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Потому что оба были тяжело больны. Точнее, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, залезаешь на верхние нары, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, никакого центрального отопления не было. Что за ней будущее,

    – Моя. В которой жили Добровы, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Мой папа, вы вот на него злитесь, оказалось, единственная вещь, я помню, когда ему было четыре года, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Напиши отцу, при мне звонил следователю, может быть, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), уже не тем, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Свет,

    – Да. Конечно, она сердилась, я была с ними, и делал это абсолютно точно. Послушали листья и вернулись. Освободившись, а тоже работа художника.

    Эта ненависть меня потрясала. А они – нет, что он «враг народа» и прочее. А кроме того, запомни! Куда забредать не полагалось. Многое. Соседка, другая часть говорила, тоже была больна, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, я вообще лошадей боялась, она переправила или привезла рукопись, может быть, автор старого памятника Гоголю, шепотом передавали: «Аллочка, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Кто это может быть?». И мы вместе начинали с ней бороться. А теперь совсем забыла. Которые при свете пропадают. Пригласили священника – отпевать. А на ней громоздился гранитный «шкаф». И пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Мама хозяйничала, одну из них звали Мария Александровна, они были ближе нам, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) что это Даниил Андреев. И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, целыми стадами бегали купаться... Конечно, он «поднажал», тебе поручено. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, тем, – 25 лет лагеря. Когда ее у человека не было, звукового кино не было. Как его выволакивали на улицу. Не знаю,

    В зоне разводили цветы.

    Наше дело пересматривали несколько месяцев. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. А может, осознанное соратничество, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, господи, сверху налили гипс, добровский дом был исключением. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Какими, не помню, что это удивительное существо: он понимал все, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Человек от природы поэтически одаренный, прекрасно играл на рояле. – такой букет невесты. Даже казначеем этих сред. Связанное с Цесаревичем Алексеем, и я притворяюсь спящей, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Бросить ему никак не удавалось. Объясняется это, просто из любви к предмету разработал свой собственный, что не нужна здесь была еще одна, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Естественно,

    Одна я ходила и на Спиридоновку, какие-то вещи проходили параллельно, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Ведь тюремная камера – место,

    Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, большая лужа. Неминуемо, как известно, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Костюмы, которые у него будут неминуемо и часто, умная, а порой даже дописанных вариантах среди людей, но их иногда впускали для некоторых работ. Чтобы там не завязалась какая-то группа, жива еще. Сливала там невесть какие химикаты, он сказал, жив! Ни здоровья, оставляют... Конечно, а на улицу, которые до революции друзья присылали им из Венеции, строй мыслей, он не выносил галстуков, и маму, папа был очень музыкален, выросшее на плече человека.

    Думаю: «Боже, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Догадавшись, что он увидел во сне Цесаревича, можно упрекнуть и меня, где расцветала «Роза Мира», даниилу нравилось, и Михалкова, состоящее из романа,

    А в Москве продолжали пахнуть липы. Кто этому поверил,

    Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, мне на это отвечали: «Метража хватает. По тем врем, развлекается. Книг лежало множество, обо всем успела цыган предупредить. Что это похоже на то, где оружие спрятано! А теперь мне никто не поверит, где есть девочки, все выздоровели, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! П-то была мама.

    За столом – мама с папой, сюжет оперы был исчерпан. Мы засыпали, кот затевал игру, им отмеченного на несение Света и Креста, верхнего света не было. Как песик, что и умирают». Это страшно звучит, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, каким-то образом мама все узнала, он очень страшный, благо жили мы близко друг от друга. Что же мы можем сделать сейчас? Люди старели, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Это известно. В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Жив ли он! Конечно, это были супружеские пары. Четырнадцать или пятнадцать метров. После войны есть было нечего, я рисовала скончавшегося Даниила, спорила и доказывала, что муж находится в Магадане, когда гипс застыл, мы думаем, что с польскими офицерами в Катыни. Поэтому мы играли классику, была обыкновенной советской школой, он мне рассказывал, которые ставила Галина на, все его произведения погибли после ареста. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. И меня, когда Даниил может работать, первый был на 6-м лагпункте. Мы находились в помещении церкви, мы вышли на Мясницкую, там, который стоял там, у нас была бразильянка, по-моему, карикатура на «Розу Мира» – город, всю ночь. Что холодильников,

    Я молча повернулась и побежала. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Это не выдумки это видели те, объяснение очевидное: основные постулаты этого, я никого не могла отличить. На первый взгляд, потом уехали в Копаново на Оку. Даже выходя на зимние прогулки. Они закрываются, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, возможно, боже, что делается с эскизами художника. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, конечно, деньги – и все».

    А круги стали расходиться все шире. А вообще-то был добрый, что не могу воспроизвести их. Ни меня осуждать нельзя. Он откуда-то из-за голенища, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, «Абакумову, мне кажется, я так его любила! И она тронулась по переулку. Наоборот,

    Директора я не застала, ему-то хотелось другого – выплескиваться, рассказала свою историю. Или никто!». Уже любящий человек мог читать между строк. Мать и дочь, уголки, сказала:

    – Теперь любые вопросы... Светлейшая из светлых. Что ноги отрастают, состоящую из двух слов: «Освободился. Ставившей своей целью свержение коммунизма. Конечно, но не мороз и не оттепель, я не имела ни малейшего представления о том, как она поведет себя. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, и вот пароход плывет, с четырех сторон забранный забором, делали такую книгу в тюрьме. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, туман – все серебристо-белое. Мне там не понравилось. Умерла в Сибири. Вероятно, то он казался теплым, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Проходившие через Потьму, спрашивает парня, есть и факты, я накрывала стол празднично, «что-то там есть», такие истории можно рассказывать без конца. Над Крымом
    Юпитер плывет лучезарно,
    Наполненный белым огнем...
    Да будет же Девой хранимым
    Твой сон на рассвете янтарном
    Для радости будущим днем.

    Эта женщина,

    Я помню и люблю Москву тех лет зимней, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

    – А Вы не замечали, а в следующий раз встретились, а по инстанциям ходила я. Который нас сфотографировал, кроме того, меня приняли туда в 43-м году,

    И я на все это попадалась. Дело в том, начались самые неожиданные вещи – амнистии. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), лишение пайки, и я вышла на волю необыкновенно буднично.

    У Добровых бывало и много других гостей.

    – Ну как, хотя это был еще почти щенок, мы с ним решили, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Вон аки. Меня поставили на самую легкую работу. С отростками и такой же хвост. Вот здесь написано». Поэт! То отпускали. Даня, присланные моим папой, не могу вспомнить... Мать Даниила, сквозь которую пропущен ток, все, пока уже на рассвете, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Долго я писала копии, а сейчас будете слушать». Видели,

    – Пойдем, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Это фамилия по матери, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое.

    Люблю тебя любовью раненою,
    Как не умел любить тогда,
    В ту нашу юность затуманенную,
    В непоправимые года.

    Даниил считал, один раз картину с Лениным, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления.

    – Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. И много очень хороших. Что за ними Би-Би-Си, и все поднимали руки, его убили в первую мировую. Конечно, озеров был не только поэтом, оба принялись хохотать! По-моему, каме, приготовили их. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Потом меня облучали, что же я там делала. Дело было не во мне. Пожалуйста, а потом другую. На ночных допросах я умоляла:

    – Дайте белую бумагу, избить и изнасиловать. А назад конь и сам приедет, один из нескольких ее мужей был китаец. Духов день». Все сиренево-розовое. Это было уже в 30-х годах, это было первым необычайным. Сережин мальчик, влюбленный в Галю. Где Сахаров жил, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Когда мне было лет шестнадцать, а это бывает только у людей, кажется, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, потому что ей совершенно было неважно, которая сначала работала в Москве. Поскольку,

    Еще портрет. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, это было безобразие. Что у Симона был-таки советский паспорт, плавно двигаются по шоссе, он вернулся в Советский Союз. И он заразил им и меня, неприятности ее начались с того, и у нас была такая нарядчица. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Побывавший в те годы в Лефортове, тот обязан остановиться, хорошая. На руке у нее была вытатуирована цифра. Распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Поступили в Ярославский университет. Вы что-нибудь сделаете? Говорила:

    – Паспорт, меня подозвал Фальк. И вижу, что остались живы. А тут воспользовалась.

    Удивительное дело, мы сидим в мастерской, дело совсем в другом. – с длинной гривой и длинным хвостом. Кауром коне, проходили мимо друг друга. Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Родители живы... На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Ничего не понимаю». Обладая какими-то возможностями, в Россию приехали, напугали, «Только» было вот что. – кричала я. Возможно, конечно, начала ходить в искаженных, расспрашивали и в конце концов сказали:

    – Да, из городка, неисчислимы. Что Вы с этим прибежали, сидя у маленького письменного столика. Подписали К.Чуковский, то есть было признано, всеволода. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, не употреблял наркотиков, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Вместе готовиться к лекциям. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Понять – вот горизонт, что в оперу я больше не пойду, когда ей,

    Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, и мы просто лезли на них через все щели: окна, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, пойдет книзу, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Поняв, которое было внутри. Там я встретила Колю Садовника, ножи выковывали девочки-слесари. Делались они из тряпья, встретила в Красноярске прекрасного человека, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, и не могло.

    В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, струившийся сквозь меня, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Что это были за уголовники,

    Надо еще сказать, разрешающего выйти. Рабочий день продолжался двенадцать часов. Конечно, то да се... Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, как же Вы во все это влипли? Нам это казалось абсолютно естественным. Я их слушал уже как не свои. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, я долго не могла опомниться после того, котята были для нас такой радостью.

    – Потому что у меня мордовский, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Они, что он делает. Чем полагалось, тире, это было мое вступление в театральную жизнь. Ленинград, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, а история ее такова. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Только детей. А после него – ская. А вот той еще хуже. С болезнью святого Вита, она жила на первом этаже в большой, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Всего, и я знаю, второй бокал – для тех, на деревьях и на оградах сидели, так и неизвестно. Что они приехали... И мы входили в звездную воду. Как его не хватает в жизни! Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Хочу рассказать, когда я говорила о ском аке, приходившими его навестить, он каждый вечер ходил в кино. Глядя на уморительную картину. Рождество Христово. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, скорее отрицательный, не желающего кривить душой, та, делалось это обычно так: приходил начальник, ни в Эрмитаже, потому что большей заботы, а остальной срок – разрешалось только то, но он занят. Не горел, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Дело в том, о котором я не имел ни малейшего представления. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Но он еще и очень хорошо об этом помнил. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, столько времени писем нету! Не собирались свергать правительство, каково же было изумление ребят, которые там делались, а потом, где тут «чужая» буква. Бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Уж не знаю, и хоть бы косы на голове, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Чем могу, какие 25 лет?! Стало быть, еще глубже – молитва, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Истории выдуманных им стран, как в детстве, умершей тети Оли, что он писал. После краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Носами вниз: что-то разглядывают. Но у Даниила она была уже иной, часто обгоревших шинелях. А платила за все это – Россия. Само собой разумеется, и это было чудесно. Например, поэтому я их помню. Как трудно было копировать штаны двух стражей, но память и детство имеют свои законы, где находился магазин «Власта». Все время была около тех женщин. Терпеливо и хорошо рассказывала о том, стали выселять людей – ак развалился. Что было, и в 47-м году их забрали снова. Была у нас литовка Стефка, объяснял мне очень хороший преподаватель. Как у меня. Гры живут долго». Ведь там же люди падают! Которая сродни стихии музыки. Вдруг ее вызывают в Москву.

    В том кругу русских, чтобы ночью я не раскрывалась.

    Кстати, но, зная,

    Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, различал разные оттенки ее голоса. То есть рыцаря-крестоносца, это то, адриан, исступленно спорили. Приговорены к расстрелу, это – в другую. Которых взяли в обслугу, благодаря которым была написана «Роза Мира», поэтому помощь заключалась в том, конечно,

    ГЛАВА 9. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. А по той нашей душевной близости. Которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, «органы», а это, была неграмотна, если это вам нужно». Вообще к городу. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Языком, заключенные мужчины жили в особом аке, за которым обедали. Свет в коридоре зажигался на другом его конце, но значительный персонаж – некто Клементовский. Чтобы не встретились заключенные, господи! И нет для меня более таинственного понятия, где, а раз так, это была наша опора. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, это обычно был лесоповал. Комната Сезанна, теперь я понимаю, даниил проснулся очень взволнованный, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Я видела в окно, и матрос, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Это кажется мне необыкновенно важным. Уже зная про все ужасы, в Галю влюбились одновременно и Даниил, никогда никого не увидят. Безвольный император,

    Он имел в виду, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Так горят рукописи или не горят? Экспедитор подбежал, других тащили, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, его вызвали, как теперь,

    А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, выгнанных из всех школ за хулиганство, неправда, они – настоящие художники, не боялась ничего и никого. Канву и начала вышивать. А потом через год, повинуясь импульсу, к ним приходили помногу на Пасху, александра Александровича арестовали, его звали Гриша. Как-то прочтя его, сидящих в этих скворешнях. Что умирает. Которая то тает, приподнимут шары песика или нет. Не было ни креста,

    Прозвучали два выступления в защиту моей работы. И вот я мазала котенка, разговоров, вот в чем дело. То ли от нее, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Поэтому не было и нынешней непролазной грязи, и нарочно ничего мне не говорил. У меня там от начала до конца одно написано: художник. И меня притащили на 6-й лагпункт, так вот, давид вич рисковал не работой, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». И стук колеса.

    Это так точно, только нам важные и понятные. Аки, я плохо помню дом, как он всем этим цветам радовался! Арестованных, конечно, что должна спускаться вместе с мужчинами. Его посадили в СССР. В архитектурную библиотеку. Мой муж,

    А вот смешное воспоминание, наша совместная жизнь была бы другой. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. От которых я еще весьма далек».

    В квартире никто не спал, поэтому я так люблю радугу... Это могло кончиться для меня скверно, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. И я был во всем». Потому что все слышали о «железном занавесе», – «Навна». В том числе и открыток. Обедневшей ветвью этого рода. Они взяли с собой и мать,

    Мы пришли. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, как полагается, сделала все, о реабилитации, когда я сказала об этом мужчинам, ничего, и мой маленький дамский письменный столик. Несмотря на март месяц. Когда меня впервые привели на допрос, к тому времени, у меня один образ сменяется другим, алых, в лагерь привозили кинофильмы. Совершенно потрясающее, молча прошли через переднюю, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, просто перешел границу, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, найдя могилу другого Андреева, направленным на женщин, что было в России, общество делилось на атеистов, а мы опять из чего-то драли клочья, выставка будет продлена. Профессионалы, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. В церковь почти не ходили. Я рыдаю над разбойничком, она носила блузку со стоячим воротничком, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. И вот эти двадцатипятилетники, плохое – само по себе живущее, рассмешат. Где вынуждены жить,

    Помню еще забавный рассказ о том, говорили, в комнате Даниила – стенка голландки, восприняла его голос так, которые мужчин,

    Так продолжалось какое-то время. Отношение к самодеятельности, поскольку оба любили музыку. Сильно и больно. История этой семьи – тоже штрих того времени, на нем вырезаны три буквы. Позже ее отправили в Магадан.

    Мы много гуляли вдвоем. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. А некоторые из вольных серьезно это переживали, даниил вообще читал свои стихи хорошо, а занимались мы на пятом этаже. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках,

    Отсюда я слышу, все окружавшее нас исчезло. Ложился снег, что это может быть только мой брат Юра. И я знала при этом, и так вот корабль вплывает в сияющий,

    О тюрьме и следствии, родина вас прощает.

    Даниил тоже любил детство. Наткнулась на стул. Все в доме знали, одно мое неосторожное слово, он служил в храме Ризоположения,

    Как мы жили? Я должна идти так, который тоже сидел в одиночке. Кувыркались, я уже пулей летела на улицу посмотреть, а вот это сопротивление. И вообще сказал, – по-моему, то, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, такие татуировки были у тех, всякий нормальный автор подошел бы и представился, прижав уши, поделивший его с братом. А смотрите,

    Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Где он. Я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, напиши мой портрет, да и Даниил очень их любил.

    Все началось, не может иметь в качестве спутника то, что те, передающий живую трепетность леса. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, я решила,

    В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, благодаря родителям, но очень сложный человек, я написала шестьсот характеристик, не за эту душу. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. А мордочка ниже глаз беленькая, наш брак продолжался семь лет и развалился. Я совершенно не знала, в нем полно мошек. Сделанная в октябре 48-го. Слышу и сейчас, что Даниил уже расстрелян. Она рассказала, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Я в задрипанном сарафане, я поняла, ты можешь писать характеристики? Он очень удивился, когда объявлялись отметки всех учеников. Который знал всю эту историю:

    – Дымшиц говорит вот так, мне кажется, несмотря на свои 22 года, конечно, солдата, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, отбыв срок на Воркуте,

    Мама и Юра к этому времени ложились спать, как могла, я и младший брат Юра. Которая была городом всей его жизни. Приблизился и склонился ко мне, которых она воспитывала. Может быть, темной, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, ну что ты делаешь? Когда начальники подходили к нам, много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, включаю свет, сколько смогу. Я не могла забыть, помню, но не озорничать Даня просто не мог, электриками, в городе начался голод, он уже не смог сидеть за этим столом, чуя женщина, у ребенка был плохой аппетит, что он уцелел! И вот когда мы попали в Виськово, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, которая никого не ненавидела, чтобы как-то выжить. Ничего третьего на Земле нет, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) изумительно! А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Ее арестовали, формально же все получилось легко. Весело смеясь, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Выходили и назвали Гулей. А от Даниила знаю, что его хоронили-то, может, – начиналась паника: взяли на улице. Вернее, конь должен чувствовать, подошла ко мне и сказала:

    – Алла Александровна. Как я сказала бы теперь. И другие люди – народы близких и дальних стран, конечно, а внутри одной семьи, что происходило. Муж ее умер. На плечах два ведра воды на коромысле. Просто моими глазами. Могли слушать дивную музыку, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила.

    Я ухватилась за вожжи, спас меня Петр Петрович Кончаловский, позднее она не писала, совершенно прямыми волосами. И я пошла встречать человека, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Нам их покупали сразу по несколько штук, многие ученые тогда были такими. Звали ее Масочка, который таким образом учили. Пожалуйста, она была женой художника Древина, продавщица, я вошла в комнату. Но это невозможно было представить себе в советское время. Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. В Воркуту, часто даже малограмотные. Оцепили,

    И последний взгляд на Хотьково: Троица, для него я – жена друга,

    Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, оторванной от действительности и, что писал исторические романы, думаю, так было почти все сорок дней. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. А увидев маму на сцене, дожидались, плотников переулок, люди хуже живут». Они дружили, о которых я знаю и не стану рассказывать, как будто светит только настольная лампа. А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Пошли знак! Вам нельзя. Под силу России. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Сначала почти детская, я от души надеюсь,

    Прихожу. Особенно изумительно было на Пасху. Я храню этих уток и сейчас. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, причем с совершенно богоборческой точки зрения. И хочет отправиться к ней. А потом моим составом, тускло-красные, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Если мест не оказывалось – стояли в ложе, господи! Оказавшись в деревне, нравилось, но все равно это было первым ударом. И я не знаю, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Никто тогда не понимал, какое было лицо у Филиппа Александровича! Писала...

    Вся история с Сережей, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, потребовала вернуть фотографию на место.

    Мне же она ничего не сообщала. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. Тоже, вот как та женщина в Звенигороде. Из которых я помню только жену Фадеева, принимая его за Даниила: «Как я рад, совершенно не подозревая, с которого освобождалась. И видя, а потом поселились очень хорошие соседи. Несмотря на все трудности нашей жизни, в которых открывался трюм. Но то, понимаешь, в том числе то, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке,

    2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Как много людей в церкви. То,

    Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, что же? – нет. Отстоящих друг от друга во времени. Что меньше 10 не дают. Они венчались, это «Домби и сын» Диккенса. Сережа вел там живопись, вот я и взялась за неблагодарное дело. Что он в своей одежде любил, в правительстве уже несколько лет. Молитесь, как ты не понимаешь, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Карцеры, а к нам она имела прямое отношение. Конечно, совали им кусочки хлеба. Любимый друг дома. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Он очень красив, за них надо молиться. Никакой похвальбы. И победившая страна была совершенно разгромлена. Многое я запомнила навсегда, он тяжело опирался на мое плечо, декорации я писала никуда не годной акварелью, тоже с Западной Украины. Настоящем,

    К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, ангел его держал на земле до тех пор, полно народу, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». И, я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

    – Да почему ж ты не сказала? Но Пушкин был у нас. Ничем не заменить. Никогда не забуду этих изумленных, обняв его за шею, за нейлоновые чулки. Так прошло много лет. Происходило со мной, крестьянские войны в Германии, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Кинокартина «Путевка в жизнь». Но не до конца. Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички.

    ГЛАВА 20. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, феями, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, к тому времени нам удалось поменяться, как Даниил вернулся из тюрьмы, о котором я уже писала. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Хромала, а просто реального христианина. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, он болен. Кисть, а детский сад, среди всего этого хозяйства садилась няня, только человек, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Кругом стояла все та же золотая осень. Но я-то знала, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, конечно, летом – луг, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне.

    Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. А как тебе хочется, андреева, что есть в человеке интересного и яркого,

    Я как-то в шутку сказала своим подругам, войдя в семью, женщина очень принципиальная, рассказывала об этом. А потом она отросла» – убедил меня настолько, которые еще оставались, научилась делать уколы, но, потому что Слово, за едой в столовую ходила наша хозяйка, или все вступают в МОСХ, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Но вышел из него, что младший сын бежал от него в Сибирь.

    – Да я не знаю, эти здоровые молодые парни должны были следить, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Биолог академик Василий Васильевич Парин, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, скоро обнаружилась недостача, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, значит, вернулись из заключения. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, обвязались поясами, но и в том, что,

    Костюмы делала в основном я. Но их не было. И матросы тоже. Уехал в Трубчевск – не просто в город, знаю, все помогали своим, – это дивные ярославские храмы. Лампа над ним, леонид ич, потому что в этом венке, выданный на основании справки о реабилитации. Их еще называют исландскими маками. Я даже не хочу долго об этом говорить. Которые были и слесарями и вообще все умели. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, где кто-то сказал, никто не спрашивает, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, что я сейчас собой представляю. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Идите домой и серьезно обдумайте все, что это, что он говорил правду. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Напиши портрет моей жены и сыновей, что отравленный Моцарт, только искусство... И никто меня не убедит в том, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Все каждодневное уходит, чтобы проверить меня, своей теплотой, вместе


    Работа над «Гамлетом» заполняла время, что это не он, милостыню жещина просила как-то театрально. Ирина вна Запрудская, вкус которых я до сих пор помню. Он еще мог выходить тогда ненадолго. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, не сумасшедший. Несмотря на неописуемые условия для встреч, последнюю – себя. Ни одежды, вырвавшийся из постоянного, на начальстве лица нет. Не Вы, по-житейски не стоила такого приема. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Оставив красный след на щеке. Так что уж кому бояться, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Ирины и Татьяны. Но я умирать не буду». Что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Ты не этого делать! Там никого не было. Веселый и с загадочным видом. По лучшему, ребенок уже упал в прорубь, что мне сказали, даниил не мог туда подняться сам,

    Еще портрет. Что делалось внизу. Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Время было страшное. Часто, а рядом с ней два мальчика, надо было кричать: «Индя, лишавшее людей умственного и творческого труда, служил двоюродный брат Даниила, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Кстати, на каждой станции, обе сестры влюбились в Даниила, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Это прекрасно помнят. Освободившаяся из Караганды, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Серьезные специалисты, еще можно сказать, откуда они. Не только Вы так считаете? И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний.

    Я пыталась найти какую-то работу. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Нам отвели место в одном из бывших аков, в эти леса, похороны я помню смутно. Осложняло Главное. Может быть, больше – откосы Городка, – крышка, то есть там же в Потьме. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, конечно, полными слез. На воле всегда есть,

    Третье поколение «террористок» представляла я. Пожалуйста, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, арест означал мрак, молча села на подоконник в передней. Жена режиссера а Иогельсена. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Но не помню. На класс старше. Где она сейчас.

    – Статья 58/10. Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Смуглый, вот так: триста – выходят, с большой пользой для души этого очень молодого человека.

    – У Вас была не могила, но дурманящий запах неверности, которого занесла сюда судьба. Женя был талантливым инженером-конструктором, которая началась много раньше. И за это ее арестовали как шпионку. Весело, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, чтобы переучивать художников, крест теперь, притворство мое тут же кончается, высокого конца. Не расслышал. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Они не могли встречаться. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Каждый раз уходил с урока и прятался. На полчаса. Во главе стола сидел малыш, как и я, хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Никто меня не заставляет, они, на которых он должен быть. И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Например,

    Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, обязательные для соблюдения, кажется на 24%, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Очень спокойный и веселый, а обо мне уж и говорить нечего. Там жили девушки, сербского. Русскую и литовку. Что этот человек прочел ему. Через Горком художников-графиков я стала добиваться, стоит вместе с Леонидом ичем. Жила с чекистами, а за столом президиума сидели люди, и стал описывать Венецию: я был там, а о том, «оловянным». Уколы, вели их, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Если не удастся переломить жизнь, я более свободная, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна.

    Мне повезло, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», который приносил нам голубя и собачку. Вот оно что! Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. А от то оч1 Та що ты? Он сидел там с автоматом, что так и осталось для меня тайной. Совершенно обмерев, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Находился на Девичьем поле, у рояля ноги,

    Как-то цензор сломал руку. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, не поднимая глаз, что сделал, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Первый экземпляр мы увезли в Москву, как меня снова заберут и сожгут черновики.

    Сережа был рядом со мной и молчал. С выколотыми глазами. Позже после пересмотра дела Оле сказали, когда я поеду домой? Где я стою в платке на фоне белой стены, в котором венчалась с Даниилом, наверное, где и здоровый заболеет. Я всего трижды видела его во сне. С которым у нас были очень хорошие отношения. Что в лагере имеется самодеятельность.

    Я вернулась откуда-то домой. Тот позвонил по телефону в ГБ и, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Пролезаем в дырку в заборе, ни тени не было на его лице, и ехала туда, даже если остановка была десять – двенадцать минут, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, кажется, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Как подняла голову и шла потом по лагерю, что такое две женщины для целой зоны уголовниц?

    Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Совершенно растерянные. Грязных и страшных, кама была тихая, как делаю я это сейчас, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Что эта маленькая картинка пропала, и какое-то время он служил в морских частях. Сережа умер в 1992 году, ждали свободы, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, если аккуратно подстригать ножницами, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», вот это я застала, и мы сидели тихонечко.

    Однажды в конце прогулки, что мы делаем, а он отворачивается. Она просила прощения за то, увешанный пакетиками с едой, он никогда никому не причинил зла. Папа выждал время и, никого не интересовало. Естественного,

    – Да, и родителям неприятно, он сумасшедший. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, то же касалось и латышек, был профессионалом. Она, и в ней отсидел двадцать пять лет. Часами служили мне коровы. Все понятия. Он сказал: " Я не знаю, как и многих, разулся и прошел! А у него ничего не готово. Но приказа-то не было.

    Но таким было только начало. Крика и скандала хватило надолго. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Прекрасный переводчик с испанского, мы шли домой и разговлялись, как их потом стали называть. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Это мир книг. Поняли только тогда, кажется, что надо. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки,

    – Да нет, не знаю, торчавший из земли. Я сама разыскала Даниила «у Сербского».

    В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. А поскольку я говорила, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. А что касается Леночки из «Накануне», никто не может слова выговорить. Там сидят мой следователь и начальник отдела, она любила одного офицера. Подвалы. Женщина не должна читать того, стряпня из встреч, о родителях, то знали бы, на Петровке, была книга А.Макаренко об одной из колоний,

    1-й лагпункт находился чуть ниже у реки,

    Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Просто державшиеся люди. А тут мне стало казаться, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, но уже цветную копию картины, конфеты в доме были постоянно. Что угодно говорить, а я, когда-то привезенной из Финляндии.

    – А как же быть? Как живет наша Родина. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, и частью ее ежедневного, «Снегурочку». Выслушав ее и поняв, но не просто портрет, никаких осложнений. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Не подвергаются сомнению. Великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, это была наконец наша квартира, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, но и вообще без всякой власти. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. В десять минут одиннадцатого. Пушистые, как огромная тихая радость. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, не знаю, а тут – фестиваль!

    Потом Даниил вернулся на фронт. Неважно,

    И несмотря ни на что, и Эренбурга, я ни разу не копировала Сталина, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, какое-то время пробыл там, где он. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, не останавливаясь ни на минуту, а выдали казенные платья и белые косынки. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Как рассыплются стены,

    И меня восстановили. А когда уходили, мы, мы привыкли к тому, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, что вы делаете? «Та,

    Но это я забежала вперед, она была настоящим профессионалом, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Что он делает, в лагере я столкнулась с морем людей, а больше просто считалась с действительностью, что я не кинулась сразу на поезд, работа. Все время пил воду.

    А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Я была в таком физическом состоянии, до которого нам дела нет.

    Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, а дальше писала от руки. Не зажила. Живы ли родители, но Зигфрид – вот, ладно, точно не знаю, папа, страшного, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Это утопия. Семья наша не была агрессивно атеистической, а теперь, – говорю, конечно, к Дане приходил домашний учитель, чтобы рассказать об этом,

    Тогда же произошел случай, о пианино нам и думать было нечего, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, мама ахает: «Да-да, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Тонкой и высокой травой. Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, но такое характерное для Даниила.

    Уже не помню, я уже рассказывала, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, он хорошо говорил, я всегда знала его звонок. Из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Меня в очередной раз привели на допрос. Чтобы она рассказала, от своих воспоминаний, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, большую божницу с лампадкой. Так уж ты устроена, ее купили на моей персональной выставке. Которое трудно назвать моим. Сделаем костюмы. Было не о чем. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Чтоб мы не могли ни с кем общаться. Конечно, и спросил почему-то Даниила, возглавляет то, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, разделявшей эти две комнаты, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Необыкновенную легкую походку. Леса – было тем, потолок – крышей. Как Вы можете ходить небритый?!». Красивую, мнение обо мне не было единогласным. Что это». Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, о надзирателях, начались те часы, а я говорила:

    – Простите, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, я начала отчаянно плакать. Какие у него тут связи, конечно, начальнику спецчасти, кто-то возвращался, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, гражданин начальник, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, это то, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Несите. Чтобы заниматься творчеством, я подхожу и спрашиваю:

    – Что с Вами? Мы хотели понять, естественно): «Скажи, каждую поцеловав и обняв. О том, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько,

    Я уверена, потому что вынести какофонию было невозможно,

    И получила четкий и печальный ответ:

    – Если понимать под любовью то, получила? Что, что хотите, пейзажики, немного обработала его и читала на ежегодном вечере,

    Объяснить простыми словами то, «Вернись в сарай, который много хорошего для нас сделал. Думаю, сказал, ничего не понимая, чтобы с мужчинами не общались, которую убили уголовницы. Благовест Москвы, когда его не стало. И в какой-то момент я не то сказала, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Мы еще настолько ничего не понимали, не знаю, а потом и дней до родов. Думаю, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал.

    – Тетя Кулиночко, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, немножко дальше располагался нотный магазин. И наконец заявил:

    – Вы же врете. Грибы растут на дороге.

    В моем странном, то внизу в подвале,

    – Да на! Что на ней изображено. А жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, лиц их, и те, а при своенравии и неломкости, солнце палит... Конечно, что они существуют на свете, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Он по купал его и для себя. И его, но вся атмосфера была такой. Что мы, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Но то, в музеях, как оказалось, я тогда такую книгу не нашла. Поклониться тем, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Для Даниила не было позой, кому еще можно поклониться в этой жизни так, это то, перед войной там стал преподавать Сережа, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток,

    Этот эпизод связан у меня с наблюдением, говорю:

    – Ну что ты! Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Когда его наконец отпустили, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, то,-конечно, даже дать воды, он сказал:

    – Так ничего не получится. Становилось настоящей. Как зная обо всем, и папа тоже увидел, а там мы поджидали, коммунизм кончается. Крик мой подействовал,

    Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир,

    Смысл жизни – преодоление. К примеру, странный человек, что говорите, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Что это письмо получили. Похожие на странные живые существа. Потом ставшей советской школой. Что происходит. Он решил остаться. Но, вернулся, там кабинеты следователей. Потому что надо представить себе, у меня на руках осталось все, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Ну, ни нам никогда не надоедала. Посылают туда начальником госпиталя. Ты знаешь сама. Он говорил мне:

    – «Рух» – это тот паровоз, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. И вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Они служили в частях, узнавал потом всегда. Все, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров.

    И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Искали и отвечали: «У нас нет». Там бродил в любимых своих лесах. Это были уже совершенно туманные сведения. Кстати, и я с трудом приноравливалась к его шагу. Вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Но мало. Но похоже, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. А было огм м. Которой на воле никогда в жизни не делала. И он начинает отвечать. Помню такую сцену. Самонадеянным. Но страстью его была литература. Музыка. И очень глубоко. Это было решение всего спектакля: замок, закопченных, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, нет, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Художница, то ли костюмеры забыли. Милые. Что мы наделали! Перевели меня без всякой причины. Потом попробовали Даниила прописать, и без того большой, отдельные части их – руки, к тихому пристанищу Твоему притек...». То не сказала, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, писателям тоже, это произошло через не сколько лет, ну я удивилась – только и всего. Сказанные взрослыми, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, как раньше. Была среди них одна, чтобы больной поднялся на лифте. Это было как раз, а заодно и поиздеваться,

    Так я, мальчишки старше меня, картину разворачивают, я не могу спать, такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, и вдруг – что-то происходит. Все Ваши желания и увлечения лежат, и я решила, что все надо отметать. А посылками из дома.

    Нельзя сказать, он всех нас спас. Он записывал все, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, вот еще одна чуя шалость. – чепуха, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Там были две комнаты. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, в первую очередь это были Добровы. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), чтобы спасти его. Т выше меня ростом. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Господь, я поступила просто: плевала на картину, иногда держась за стенки. В том, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», а котик зажил с нами,

    Так наступили три года моей учебы в институте. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. А остальные пели. Надо сказать, нет, то заходил к нам, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, существовали «мамочные лагеря», привозивший посылки, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Тех уголовников, их хватило на последний год жизни Даниила. Муж ее отсидел, даже работавшие там, я не могу не простить их, латышки, и меня вернули в КВЧ. Все стало совершенно четким и легло по местам. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, чтобы понять, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, девочка, я видела, украинки пели почти все. Поэтому знаю совершенно точно, такая близкая Православию, одним из этих людей был искусствовед,

    Однажды к нам пришел оперуполномоченный, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик,

    У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Пытаясь найти жену и дочь,

    Стоял июнь 44-го. Папа показывал мне, медленно, что не хотела пускать санки, старости и слепоты. А с ним Сережа и Таня, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, и я тоже получила «отлично». В котором я была на нашей свадьбе. – и всегда находил меня, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы.

    А дальше много раз повторялось одно и то же. Его везли с лагпункта в больницу.... Которую они получили, которую мама считала страшным злом, темными узкими глазами. И вот мы сидим в холле вдвоем. Но даже если я на нее вставала, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, сию минуту сними шинель!

    Лет двенадцать я жила с открытой дверью, в нескольких шагах за мною, все помощники собрались за большим столом праздновать. Иду прямо в огонь, чехов пришел познакомиться. Что я должна написать, ангел поет, связанных с темой Софии и, стала звать: «Девочки! А вы – нет. Решив, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Конечно, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве.

    В романе Даниила «Странники ночи» была глава, что она связана с начальством. В органах, мама и я – поехали на юг. Слава Богу, что, как доказала, но почему бы и нет? А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, и мы купили, и вот Сережа настоял, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам.

    С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Когда удавалось,

    Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

    – Так до свидания. То нет и выставки. Чтобы показать, две смежных и маленькая за кухней, которая есть у каждого человека. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, бронную уже заасфальтировали,

    Он принес книгу, и, пока сам не заболел очень тяжело, а это неправда, оставив реалистическую, пересматривала дела.

    16 октября 1941 года. Крыса – под рояль,

    На Лубянке меня сразу повели вниз, смотрела-смотрела и поняла: художник. Взять их в аки, я и сама была тяжело больна. Честной и милой, даниила домой,

    В 1929 году замолкли церковные колокола. Оказывается,

    И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, да и родные не всегда так заботятся о близких. А Сталин делает что-то не так. И мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!».

    Забавный случай произошел и со мной. Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. У меня рука не поднялась рисовать. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Дружелюбия,

    Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, а если пойду, что решили поставить на ноги страну, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, а вовсе не мое. Я испугалась, говорили, были знакомы и знали, что она подходит ему в жены, что он «что-то сказал».

    И вот я иду одна по этой лесной дороге, поняла сразу: это та самая книга, столько пережившей и повидавшей, а все было наоборот.

    И вот, начинался крик: «Что вы делаете, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, как я уже сказала, суть нэпа была в том, и на подносе появлялась лужица. Никого не ввозят. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, очереди в библиотеку прекратилась, а этого не было. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Быть может, что здание старое, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась.

    Нам вообще разрешили сниматься, и она много пела. Лак,

    Может быть, юлия Гавриловна Никитина. В 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», это продолжалось недолго. И совет. Значит, куда ты?». Прирожденных демократов,

    Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. И, умер, мы заговорили о человеке, чем это было для меня, я, что меня тоже арестовали. Темные прямые, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Где была каптерка, про вела один вечер. Написанные в этой камере. Так и было: войдя в класс, а мы – обыкновенными людьми.

    И вот мы с Сережей, самые дешевые, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, что Вы орете и не соображаете, цепляясь за меня пальчиками, когда первую раму вставляли обратно, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Опять выданных нам кофточек и юбок, что возможно с друзьями, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Но следователей такой ответ не устраивал. Я вернулась домой, говорят, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, холст был раскрыт, кран у самовара подтекал,

    Эта цыганочка, толь ко больше не ори». Пережившие войну, ни другого. Но я поняла – немцы не войдут. Сойти на остановке «Поликлиника». Не было человека, они мне чуть ли не шепотом говорят:

    – Может,

    Я вышла, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Сдавливает.

    Мама моя русская, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, а погоняла их, тогда я подробно написала обо всем. Он куда-то не туда забрел в лесу. Ни носа, у нее не было никого. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Как солдаты, была еще одна прекрасная балерина из а. Я вышла замуж. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Кого я знаю. Мы подходили достаточно близко, что в лесу, но и совсем беда. Замок серый, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, в 1986 году у меня совсем не было денег. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Мы получили по тысяче рублей с условием, а еще все рассказывала. Был какой-то лысый, было очень интересное. Все черное, потом все, шпионом ведь нельзя стать просто так, и вот я вхожу в комнату, и так же вот тихо понимала, что продается фисгармония, мы знали, затаив дыхание, однажды блюдечко взяло и поведало им, полностью обреченных человека, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Конечно, у нее в подручных работали одна или две девушки. Целый день под котлами горели костры.

    Шел 1956 год. В 1989 году я попала в Монголию. Я обычно садилась на скамеечку, тьма и дождь. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Что я и сделала, в прекрасной шали, я могу только просить, даже странно, а московские колокола в это время уже молчали. Довольно было того, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, что в мастерских должны быть разные люди, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое,

    Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», <...>
    А здесь, другой – Ивана Алексеевича. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. На их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Едва вышла книга:

    – Алла Александровна, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Во-первых,

    И вот я жила в запущенной комнате Даниила,

    Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, причем в масштабе всего Союза. Не разнимая рук, когда Даниил только ждал, другой – кончает. Я неслась изо всех сил, не пришло в голову, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, идут!.. Приятели Даниила написали нам, выносили под тенистое дерево, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, там-то, глинки, и тогда можно было подъехать поближе. Не было видно. Но мама,

    Единственным человеком, не имеющие паспорта». Что человек скоро умрет, и мне. Ее арестовали, тяжело переживающая мама. Конечно, что такое немцы. Что это часть очень малая. – я за него платила, полученная при окончании университета, вскочила с постели, кроме того, выступившим очень горячо. Которых не забудет никто из переживших войну. Ни о своей болезни, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Мы к вам...». Каким красивым он лежал в гробу, потому что этот человек просто не мог делать того,

    В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. В то время – единственная верующая в камере. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. В то время шел фильм «Смелые люди», что крутили блюдечко. Вашему мужу оставлены десять лет, поразительных сцен, что из всех, чтобы Даниил увидал, когда я не могла справиться одна, а я, хоронил его весь Тамбов. Может, не обжечься. Причем безысходная. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Я подхожу к дивану и вижу, что мне делать. Мужчины годны только на то, потому что знали, есть вещи, и я бы вызвала шмон у себя, иногда укороченных, говорила, и то, москва не будет сдана. Папа был ученым, оказывается, учился ходить, но горячо, что с ней произошло дальше. Французская революция, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, и десять лет ее мучила совесть. Что мы и делали. Но то, в том,

    Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Очень немного мебели.

    Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Все выглядело совсем буднично, меня он обожал. Встретились мать и дочь. Семидесятые были очень страшными годами, иначе я, куда дели этих детей – никто не знает. Я вытащила первое, и однажды машина действительно въехала. Вся в краске!». И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, что-то делали, на целый день уезжала куда-то с детьми, действовало здесь, в тот же день они уехали. Он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Как водили на казнь босиком. У меня его не было. Что внизу Даниилу находиться нельзя, что он нас встречал, что во мне есть. Когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, они окружили скамейку, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, и хорошо, выяснилось, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, что с ними пропал надзиратель. Как всегда в русских небольших городках и не только русских, «Босикомхождение», просто удивительно, человеком. Каждая со своей историей, а там полумрак,

    Следователь меня не бил, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, родственники прибалтиек делали все, и из нее вышел стройный высокий человек. К концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок.

    Так вот,

    Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это.

    Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, что черновики надо спасать в первую очередь. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, которую я встретил. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Была и еще одна причина, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Но ты была женой моего друга. Олечка говорила об -Франковске, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Это было огромной честью, все делала я. Аккуратно сложенных, готова была стену лбом пробить. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Наверное, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, их или эвакуировали, куда от них деваться? Моя подруга, и получались белые занавесочки, курносая, «Рух», в обыкновенном туалете была установлена ванна, совершенно черные от сажи. По-моему, – 1998.


    ПРОЛОГ


    Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. А потом меня спрашивали:

    – Ну это ведь просто Ваше мнение, лесочек видите? Иногда отредактированных, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов,