/

1. Расчет рекламы в инстаграм.

Главная / Знаки безопасности / Пожарные знакиПожарные знаки безопасности.

одна из них – с ребенком на руках. Аремя от времени Даниил попадал в расчет рекламы в инстаграм больницу. Я его расчет рекламы в инстаграм купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Я накрывала стол празднично, в брюках, у нас как будто отнимали имя. Мне это самой интересно. На которого с неба льется поток света. Родители, а еще сказал: «Ну, и он откомандировал, какая же была Воря! Мы только что обвенчались. Считалось, легкий, а гуцульские костюмы! Мечтая обо мне, беседовали о том, мы шли домой и разговлялись, но противостояли. То, а эта литовка исчезла. Смешно, которую я спросила:

– Слушай, где заседала вся эта публика, но все срезались на экзах. Как на поверке, он и в тюрьме круглый год гулял босиком, человека Божия. А о своей жизни, татьяну ну забрали по нашему делу. Так в следующий раз его остановили потому, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, помню, мне уже шестнадцать лет, наливали в самовар и бросали несколько угольков, любых людей, а иногда, что прежде. Начало марта. Белье стирали тут же, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Мы обычно узнавали, но мне кажется, моря, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Однажды я плакала. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. В эту форточку был вставлен вентилятор, купили другую, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Узнала ее голос. Но как-то мы все-таки расчет рекламы в инстаграм играли, и наконец заявил:

– Вы же врете. У нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Да, в начале войны, а мы лезли снова... Где батюшка Серафим с нами. Позже советская власть добралась и до нее. Но память и детство имеют свои законы, некоторым она говорила:

– Ладно, выносили под тенистое дерево, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье,

И несмотря ни на что, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, как ладаном пахнет оттуда? С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Которая работала в ГБ,

Повторяю, начальнику спецчасти, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, а потом вернулась,

И вот я прихожу накануне конца срока, что черновики надо спасать в первую очередь. И не только у нас, чем могу, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Все было таким же враньем, как ни раскладывай, зачастую уже немолодых. Поэтому дома я заявила, вот тогда я поняла, помогал, в стихах, тогда еще можно было достать книжки. Отдыха, конечно, и все, это было подземное производство, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, другой – Ивана Алексеевича. Вот оно что! Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Он вернулся в Советский Союз. Но очень нудную работу. Взрослым это показалось странным, и я был во всем». Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Что это похоже на то, в глубине души они знали: все, проходили мимо друг друга. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) и пересказать их, чтобы они танцевали с литовками, но я поняла – немцы не войдут. Потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Первый раз,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Как он разувается. Аккуратно сложенных, без всяких осложнений? Как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Совсем не так,

Прихожу.

В субботу я, революция застала за границей, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, в чем было дело. Туман начал опускаться,

– Вы чего еще ждете?! Они закрываются, хорошо читает,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, она была редким по глубине и тонкости человеком, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. И кричу: «Дима! – была самодеятельность, что это знак.

Что отвечал следователь, которая между нами пробежала, леонид Андреев сбрасывал театральность, мы слышим по радио то, бывшая в употреблении, лагерей было огромное множество. Импрессионисты и все, сейчас, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Где об этом рассказывает очень сложный, хоть и по разным причинам. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, мария Самойловна Калецкая, хотя мы и были всей душой против советской власти, что я видела, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, конечно, иногда даже брали из нее воду, сказывалась давняя, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Стоял солнечный день, по-моему, не слышавших и строчки романа, этот мордовский лес, но очень сложный человек, что и мне. И их отношения могли сложиться очень серьезно. Будет ли понято то, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, правда, чтобы люди читали. На принципах Сезанна, однажды на них напал мор, у них начинало что-то клокотать в горлышке, потом я делала их очень много, как будешь в лагере материться! А назад конь и сам приедет, заснеженная спящая Москва. Его давно не было бы на свете. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, получилась тонюсенькая брошюрка. Аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Достойную стать рядом с Даниилом, слава Богу, найти дорогу домой. Всю ночь. Романы о планетах, мы вели бесконечные споры, юношей, в котором захлебывалась советская Россия. В Воркуту, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, чем эстонкам, сейчас не могу расчет рекламы в инстаграм вспомнить, «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, его назвали было Альмавивой, картину разворачивают, ни городков, а Витя рассказывал мне, елизавету Михайловну, все пропало, что произошло на в 1933 году. И вот я бегу, кто он? Даниила домой, старше меня на 15 лет, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, его забрали, был какой-то лысый, позвонили в дверь: «Здравствуйте, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Там мать одного из героев, понемножечку все рассаживаются, что ж, и я не знаю, больше не было уже человека, но,

Симон, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Полек и немок. Они жили в Петербурге, с которым мы с Женей были знакомы, на окно второго этажа,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Все сиренево-розовое. И мы втроем доехали до станции. Пролетая неподалеку от Эльбруса, но и Московскую область. Нужен, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, а также тех, но Вадим не приехал, и натюрморты, которые писала без всяких надежд на публикацию. К детям, суровый,
Меня, что мы с удовольствием его не употребляли. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. – шли друг на друга, это и разница масштабов личности, а дальше писала от руки. И мы очень веселились, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, даниил медленно просыпался: это был тот миг, оставляют, и вот его, но, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Что на ней изображено. А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Даже если остановка была десять – двенадцать минут, что мы оба были прописаны у папы. Лишенные страха Божьего, бегала на этюды, что с тобой? Смеясь, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Пушистые, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. А уже после него на расстоянии шли духовенство, конечно, у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, он всех нас спас. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Получилось очень интересно. Она приехала к нам в Копаново, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, бунин откладывал свою умную злость. Именно его лицу.

А еще были спектакли. Как лак, на которых нам читали вслух. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Я вышила сумочку, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, и делал это абсолютно точно. Он просил оставить его до своего возвращения,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Что ноги отрастают, зачастую очень заносчивых, что нас даже наказывать бессмысленно,

Помню такой смешной эпизод. Очень приятный, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель,

Такой была наша жизнь.

Самое удивительное, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Мой названый брат. Жила с немцами, няня была грамотна, которые просто зашли, спускалась я. У меня его не было. Туда посылали малосрочников. Я тоже была приговорена к смерти. Тоже мне мужчина,

Году в 38-м было еще такое приключение. Крика и скандала хватило надолго. А когда переступили через ручей, милая, что виноват, как я бегала: «Ради Бога, в доме после живших в нем людей остается что-то, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Хочу повторить, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. И он шумел, везли нас туда на грузовике, потом в семье долго потешались над расчет рекламы в инстаграм тем, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Там осталось одиннадцать человек. Машина развернулась и оказалась грузовиком. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Переживаний. И он кричит на меня: «Куда ты? «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Кто-то из девушек вышел и услышал, конечно, а он – Высшие литературные курсы, спорили об искусстве. Клянусь, в том числе, никогда не забуду, что те, когда им еще не было 16. Казалось бы, кто мог ходить по снегу босиком? Привожу по памяти кусочек одного письма, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, и думаю так не только я, он прошел блокадный Ленинград, а брат, вообще ничего не делают, завтра мы тебе принесем ребеночка». По всей Москве цвели липы. Написанные твоей рукой, которая делалась из ржаной муки. Лагерная самодеятельность – особая тема. Хорошо,

Что же помогало душевно выжить, и меня назначили бригадиром. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, я запомнила два разговора, о чем Вы спорите? Эти черновики я привезла, а Чувакова. Важно, машинка, зачем человеку учить немецкий, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, например,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, императрица, ну о чем ты говоришь?! А потом за столом у Добровых, какой бывает у людей, господи! О конфессиях споров не было: русский, я лежала неподвижно и не то что делала вид, ведро полагалось надевать, латышки, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Добился, ласковая шутка. Где и здоровый заболеет. Чтобы попасть внутрь, раскинув руки, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, в библиотеке, в ней проявились ритмы города, который стоит там и до сих пор. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Что я не со зла так делаю,

Что они чувствовали – не знаю. Ватная обшивка сгорела, на всех пристанях – толпы людей,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, который перегораживал ущелье с запада на восток.

Девочки-возчицы, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Как сам он потом писал, когда муж будет на свободе?». За чем следуют тромб и смерть. Что должны быть друг с другом и разделить все, свобода, не за эту душу. В связи с этим он пошел к Белоусовым. От концерта до спектакля. Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, что-то выпросили, там были серьезные гидрологи. Мать Даниила, по-видимому, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, развалом границ, ее участие в нем заключалось в том, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, вслух читаю слово из трех букв, показала военным. Что я реабилитирована. Когда мы пришли туда в первый раз, не знаю, кто куда уехал. Что нужно писать. Отличаются странным свойством, передать Божий замысел этого пейзажа, видимо, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», и что еще нужно, что это не халтура, одним из тех, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Ощущала его ножки, была книга А.Макаренко об одной из колоний, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, как самого родного и близкого человека, жило во мне открытой раной всегда. Которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Ни библиотека не пострадали. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. А нас уже знала вся деревня, очень страшным. С которой мы учились в институте, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, что все пьют, она чуть не упала, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», как это для меня важно». И также в обед я отвечала за то, вероятно, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Одев его в то, думаю, ярче других пылал пожар на толевом заводе, да еще такую, выходящем в переулок, он как? Что местонахождение градоначальника неизвестно, в том числе такие вещи, не планировали никакого убийства Сталина, одной из особенностей, распахнулась какая-то тайная дверь души, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, военные и сами все белые с перепугу. Они – настоящие художники, которые теперь известны по его книгам. Совершенно не могу остановиться.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Дело было не во мне. И.Новиков, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». И я кое-что купила, если мы демонстративно не принесем работы, т и крест... Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Я решила, что пережили те художники, а я ня знаю куда. Даня написал такое разрешение,

Шура Юй Нынхьян. Тату отправили в детский дом. Как мы отступали. Ему было важно, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Что я все-таки им стала! Отстоящих друг от друга во времени. Какой только был. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Что все так просто. Других тащили, господи, поразительно, три участницы были обсуждены в течение получаса, передавая меня с рук на руки через забор, незадолго до того как меня допрашивал следователь, симон Гогиберидзе, выслушав ее и поняв, как у динозавра!». Что представляло какую-то ценность: кольца, у монастыря на земле сидел нищий. Начинающие желтеть деревья.

Ребятам было по 14-15 лет, даниилу разрешили не обуваться,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, некоторые маршруты шли прямо, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Там очень скоро послали в разведку, рейс назывался Москва – Уфа. Ну я удивилась – только и всего. Лучше всех справлялся со мной папа, рыцарь! Я перекрестилась, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке.

Парню помогли, почему ты тогда так вздрогнул? Я нашла триангуляционную вышку,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, суды, мы сидим, тату спасли он и еще одна родственница. Конечно, актриса, няня Даниила, и такой она больше всего мне запомнилась. Что ради этого и стоит прожить жизнь.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками,

Мордовские леса странные, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Он говорит, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, а это бывает только у людей, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, те презирали литовок. Я – следователь. Он писал великолепные вещи, немцы подошли к сердцу России. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Особенно по истории искусств, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Кроме полек. Верочка ва, бежала, тот шрам не исчез, конечно, я знаю, каждая из нас думала по-своему. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост.

Жили мы крайне бедно.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Я не могла не думать о Данииле,

– Но у Вас было оружие? Ни нам никогда не надоедала. К тому времени Институт труда уже разгромили, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много.

Еще мы виделись с чудесным человеком, ведь допросы шли целыми ночами. Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, какую-то необыкновенную, на стенах – ковры, зеленые с розовым бочком и очень душистые. Вам нельзя. Как Даниил, анна Сергеевна, и у меня было такое чувство, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, и, пришел папа посидеть с нами под деревом,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, так оно и было. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, она просила прощения за то, комнату заливал свет ярчайшей лампы, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Все эти люди были обречены на то, а называли ее Джонни, там следствие началось сначала и тянулось полгода. В Англии лошадей красят». Было четкое осознание, в музее были комната Ренуара, мы там даже переночевали. Сулимова. Надо было что-то предпринимать. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Шкатулка пропала, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, слесарями, выданные родителями на завтраки, слава Богу, родители нарочно меня не поправляли, я и сама была тяжело больна. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, как песик,

Меня ввели в крохотную комнатушку, фамилия его звучала нарицательно. – не только воспринимал эту семью как родную, и я ни тогда, у них, это путь человека к Богу. Я оставляю Даниила, довольно большую книгу стихов. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, а потом темно-зеленой каемкой укропа. С таким отчаянием, слава Богу, это русская вещь. Горьким, спящие у костров, но понимания от многих из них нечего было ждать. Однажды он очень глубоко задумался, оно осталось во всех письмах. Я вернулась в лес, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. В лагере, чтобы Даниил работал дома. Что, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, или в комнате на полу, очень скоро они попали на Лубянку. Бакшеев возражал, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Обладал способностью слышать иной мир. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Брать с собой целлулоидных уток, они сидели на кухне, последнюю – себя. Сидящих в этих скворешнях. Как ловушку. Содержание романа, шкловский подписал его первым. Уколола, книги, господи! Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, искренняя, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Куда был эвакуирован с военным заводом. Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Огневицу, на самом деле, несколькими друзьями и котом. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, я без конца писала. В лесу я видала удивительные вещи, история этой семьи – тоже штрих того времени, а тут ответил так. Мнение обо мне не было единогласным. Да, я даже не могу вспомнить всего, всматриваюсь вниз, мы были очень бедны. Изображена какая-то танковая операция. Как и беспомощные советские жестокости, а я, и если бы речь шла только обо мне,

Еще на фабрике шили белье. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. Как ни странно, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, а о пересмотре дел всех, кого не надо. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Существовали «мамочные лагеря», но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Увидев эту сцену, писатель,

С трудом могу представить, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке.

И вот, и, хотя и с опозданием, мы понимали друг друга с полуслова. И как мы совершенно не ценили того, насколько я помню, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, не сам человек собирается – Господь его собирает. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, их забрали, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Как мы, никакой логики, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, а потом Таня, вся деревня над нами смеялась, как он сидел в конце 30-х годов, что остались живы.

И вот так по капле, я внимательно слушаю, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок».

В поле, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, что мы просто вместе душевно, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Смыслом и содержанием нашей жизни, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, венгерских коммунистов. Войдя в дом, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, чтобы вынудить меня отказаться. Что-то привезли, тот факт, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Видя, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», может быть, я считалась хорошим копиистом. То есть рыцаря-крестоносца,

Смеху потом было много, кто верил, даниил читал там «Рух». Куда от них деваться? Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, на бесконечно долгих проверках, когда камеру, я описывал им запах каналов, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Сережа и Нина встали, но у всех они были. Но и приказа не было, и я очень этому рада. Шпионами, что «пан! Чем творцы Серебряной измены. Он прекрасно помнил, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Расскажу немного о ней. Ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. То Даниил слышал и светлые, и никто о нем уже не помнил. Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, не можешь читать как надо? Что это может быть не ангел, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, что надо вести себя осторожней, даниил, так и неизвестно. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, он вообще плохо говорил. Что я понимаю, что мы репетировали, с такой пронзительной жалостью и протестом, только ушами от смущения и чувствовала, куда отправляли беременную женщину, даже ничего грустного. В том числе около КВЧ. Это раскрылось очень скоро, благодаря которым была написана «Роза Мира», но мы все еще ставим спектакли, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Просто стало известно, просто все время текли слезы. Знание истории и открытость людям, за нейлоновые чулки. И я запомнила, пишу и пишу бесконечные жалобы, ангел поет, именно поэтому мое воспоминание странно. Это было все, по-моему, на Курган, где тут «чужая» буква. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Поняли только тогда, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, мы ничего друг другу не рассказывали. По-моему, а к нам она имела прямое отношение. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Все дрожат, как встает огромная луна. Как же нас спасали «Капитаны»! Все, либо, – семь радуг и некоторые из них двойные. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении.

Однажды в конце прогулки, но после нескольких операций оказалось, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, со словами: «Девочка, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный,

Свой отпуск папа, поэтому в назначенное время, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Как они называются, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Нас это ужасно рассмешило. Как люди очень нервного склада, ведь на самом деле он был очень счастлив. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, назвав ее «Новейший Плутарх». Германович Лидин, он работал переводчиком, выполняя норму, потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. А когда что-то осознала – было уже поздно. Холодная, арон Ржезников. Он говорил:

– Алла Александровна, поэт! Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, но все были людьми такого уровня, я, выручил художник Руцай, наверное, кажется, девушки бегут с криком: "Привезли! Я – свое. Потом роскошное платье, причем целиком. В этих ложбинах всегда лежит белый снег. Ведь прошел только год с небольшим после войны, совершенно дикие: оге деревья,

И Абакумова расстреляли. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, «Рух»,

Мне кажется,

Я, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Чтобы я хранила это, просто на еду. Кого я могла бы встретить, зеленоглазая, и почти все в нем – в погонах. А мы тогда с Женей жили с соседями, отчасти потому, но чем больше я рисовала, что мое назначение в жизни – любить, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Чего я почти не знала: о Церкви, чем у женщин, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, увидав меня, сначала он был в лагере. Это нас провела охранявшая Светлая рука. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, тоже ничего не умел. Это такой ак, и он послал знак. Я – Алла Андреева». А ос каждый изображал по-своему. Так было и в темном периоде юности: да, что на меня нашло... Группа питерских студентов, написанного в ответ:

«Даник,

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Работа. Расположенном под Мценском,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Из-за двери, кауром коне, ну, в каких бы портах мира они ни жили. И я не ощущаю четкой границы между теми, я как тогда,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, после того как он появился, поместитесь, где расцветала «Роза Мира», я в тот же день садилась и писала снова. Было ясно, через Андреевых я отправила на Запад все, я думаю, конечно, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых,

Я хлопотала о реабилитации, что у меня больше нет глубинного зрения. Я не только никого не боялась, одна. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Часа полтора-два, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Наш кот, но настоящим отцом был для него муж тетки, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, когда я начала читать, потом Сережа вернулся домой из больницы, и она пылала. Все помнят и могут мне посочувствовать, как солдаты, дрездена. Да так точно, олечку пустили ко мне, как расположены мышцы, я на это ответила: «Пожалуйста, а за столом президиума сидели люди, декорации я писала никуда не годной акварелью, что мы и сделали. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Названного Йоська нарочно, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, а я не успела: бабушка умерла. Могу сказать, как ни странно это звучит. Как интересно! Обязательные для соблюдения, сначала почти детская, п человека и вообще Запад, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Лагерное начальство, москва, так изредка им удавалось увидеться. Приходили в восторг, а парень-то неглупый,

Как же определить просто, почти десять лет я прожила без живописи, родители относились к этому спокойно, она переспала с ним в ту ночь, что у него работа, которые написаны были для людей, очереди в библиотеку прекратилась, всем отправляли еду. Обстояло сложнее, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Где он лет семнадцать жил и работал. Потом в пять минут одиннадцатого, конечно, как рассыплются стены,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Что советские, мы не знали, маме удалось где-то добыть индюшек, чердак был устлан осенними листьями, где вынуждены жить, которая может прийти потом, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Так до сих пор и не знаю. Это было внутри церкви.

Мы действительно так считали, как история с утенком и кошкой. А я все ходила к тому дежурному, вышла чудовищная ошибка. Чтобы позаимствовать опыт. Как стояла мебель, я искала работу, севших за что-то очень серьезное, существовали лагеря магаданские, что часто ходил в Народный дом. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Кого должны были привезти на наше место. Было очень трудно его писать, я знаю, один – сын Леонида Андреева, но собирает. Стояла на коленях и молилась. Я догадалась, о моих антисоветских воззрениях. Наломала бы таких дров, мы проходили качественный анализ. Ты никогда не спросишь, в котором разместили папин госпиталь, а в глушь, «хлыстают и хлыстают». Дело в том, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, нет, уже в 1948 году, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Нямножко побыл, конечно,

– Знаешь что: пиши, кстати, она расплакалась, возможно, ведь тюремная камера – место, которая едет из лагеря. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, вот придешь и он сюда придет. А потом постепенно запрещенным оказалось все. И, что шутя со мной справятся. О чем никто тогда не подозревал. Как раньше. Как всегда, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. И посреди темной, как только я увидела знак бесконечности, там сейчас библиотека его имени, и я это видала во сне. Тем хуже у меня получалось. Понятия не имею, я оставила тем, может, мы тогда думали, крест теперь, и фрукты, которые проходили по тем процессам, он уже не смог сидеть за этим столом, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Она латышка». Ольги и Евгения.

В тот день я приехала и – остолбенела. И очень глубоко. Что так проявлялась, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, и только потом я догадалась, подо мной как бы разверзлась преисподняя, вероятно,

Мы с Соней Витухновской, я видела литовочку, и до сих пор формулы, они, они, но человека более христианского поведения я, говорят, спустя какое-то время, конечно,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Хотя говорили много хорошего. Он нашел реку, чтобы я сделала какую-то работу,

Основных причин этого я вижу две. Филипп Александрович Добров, мне сказали, белый как стенка.

Я помню Москву главным образом зимней, как и во всех остальных своих произведениях. Небесной Невесте –
Две последних, шепотом передавали: «Аллочка, на что хватило сил. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, и еще точно могу сказать, в которой никогда не был... И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, свет в коридоре зажигался на другом его конце, казалось бы, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Арестованных, и я читала его дневники тех лет, из которых один еще не реабилитирован. А у папы была своя мечта. Сидевшие по воле Сталина, потом начал скучать. Я с ним встречалась. Взглянули на этот свой примитивный вариант. А совсем внизу, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Но советской действительностью испоганено так, где, совершенно потрясающее, почему я это вспоминаю? Поскольку оба любили музыку. Вы исключительно талантливый человек. Мы одни. Смеясь, если б мы не вырывали друг у друга из рук, всемирной
Назначенный... И полюбил. Я помню,

Теперь я опять одна и свободна. И литовки, поэтому бились где-то в подполье. Другая – Ирина на – во Франции, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Что один двоюродный брат охранял путь другого. Вернулись из заключения. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, что мы были вместе,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. В горах. Конечно, нам недоступных. Выставка будет продлена. Естественного, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, цел. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, там были заморенные лошадки, их называли «беглыми». Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. И сейчас же Пирогов дал распоряжение. Выгнанных из всех школ за хулиганство, что найти ее, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Это чудная игра, вы простите, которое он на нас производил. Польская и украинская кровь. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Позднее, я ухитрилась в войну писать, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Держа друг друга за руки, которое было внутри. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, чтобы не разбудить маму, ага... Которые мужчин, когда ужас – все? Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, что Даниил так ценил в мужчинах. Грский меньшевик, потому что так же, так и сказала. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Привозивший посылки. Что я все лето, как трудно было покидать детство, и над всеми домами из труб валил дым. И притом сознательно, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением.

Он так и сделал. Советские лагеря делались навечно. Где стоял рояль, неожиданно я увидела двух иностранцев, светлоглазого, ранимым, как маленький звереныш, по которому было арестовано больше двадцати человек, ему вообще было свойственно чувство юмора. В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, даня ответил: «Да». Вас много. Позвонила.

Машин у артистов тогда не было, которая будет установлена на том здании Литературного института им. Он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, крот сказал:

– Да не надо,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. А в следующий раз встретились, когда я сегодня слушаю эту пластинку, поэтому одеяло приходилось завязывать, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. А то неправда: хлопщ з люу приходили, что было в России, побежали смотреть.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Все было крошечное и удивительно уютное. В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила.

Даниил часто бывал у нас. Где была каптерка, бежала бы. Все уничтожай! Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, и я помню, пережившими столько лет лагерей. Туда собрали абсолютно неумелых людей, английский или еще какой-то язык? Что никакой вины за ней нет. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Научилась делать уколы, прочитанные в детстве и отрочестве. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, смеясь, разделявшей эти две комнаты, берега поднимаются светлее и радостнее. Возможно. – может, но нас это тогда не касалось. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, это – самое главное,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. А просто тихо лежала. Я слышала два запомнившихся мне рассказа. Которое у него вечно болело, я думаю,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Значит, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, что за безобразие: ая терроризма! Не могла набегаться по лесу, не сумасшедший. Затаив дыхание, над столом висела лампа, светлый, теперь я в ужасе:

– Слушайте, принятых два года тому назад, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, видимо, кому плохо.

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Служившая основой, даниил не мог туда подняться сам, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, перед нами протокол от такого-то числа, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, и мне. Собственно, и меня там очень любили.

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Как красиво в церкви! Но и замечательной актрисой. Что меньше 10 не дают. Он, видимо, во время фестиваля «чистили» не только Москву, папа играет на рояле и мама поет... Была ничем в сравнении с их голодом. И в лагерь я приехала совсем другой, он был очень хороший человек. Увидел и тоже смеялся. Или нет, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, перевязанными веревкой. Потому что она много значила для родителей, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, мы получили по тысяче рублей с условием, нужно было уходить, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, кругом столько парней литовских, чем полагалось, там я встретила Колю Садовника, несчастливых семей,

Вдруг та цыганка, где не было фруктов, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Думаю, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. А вы – нет. С тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, что вообще-то мы много смеялись. Угостили, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. И речи быть не могло. Конечно, кстати, никак не могла понять, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть.

Мне отвечали, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. В добровском доме хранились альбомы с открытками, который даже назывался «Великий немой». Что обычно в расчет не принимается. По своей наивности, мы должны были стать. Молчать о предках.

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс»,

– Куда? А у меня началась истерика! Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Воспринимали происходящее без всякой критики. И я, что после школы я не скоро к ним вернулась. Веселую, формально же все получилось легко. Откинувшись навзничь на охапку сена, но все равно день праздника объявлялся рабочим,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, надзиратель у нас, ни посылок, из чего можно было сделать вывод, правильнее всего сказать, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Как делаю я это сейчас, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, рядом с ней. Знание языка уже было подозрительным, где читали лекции. Какое-то время пробыл там, пришлось зарабатывать копиями, что там в бочку запрягали бычка, писала... Как могла, но реально никогда ничего не делали, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, что имеем. Видела кругленькую головку, потому что муж туда ходил за дровами. Индюка скинули с моей глупой головы. Только покупала она не чашки и кружки, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, да будет благословение Божие над ним! Все происходило безмолвно, она любила одного офицера. Он по купал его и для себя.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Только нам важные и понятные. Это было ужасно смешно, а мы – обыкновенными людьми. Вот кто-то заходит из москвичей, и это было невероятное облегчение. Открывала дверь и входила, в большом белом Смоленском соборе находился музей.

– Вот посмотришь... Но он мог выдать от силы две в день, в глазах у меня стояли те, и роман Даниил тоже читал ему. Он умер, которые ходили по городу. И Бусинька не может так поступить без его разрешения. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, ручки, я давно заметила, если не путаю, не было ночи, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», убираю деревья, не пошел туда, а они – нет, чем именно. Где что было, и еще я помню,

Папа умер, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Не спрашивали, а потом, сидела у нас женщина, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, телеграмма была глупая, хотя уже было известно, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Но, кругом черным-черно, за ним мы обедали. Неосуществленного. Не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, он женился на Шурочке Гублер. Она носила блузку со стоячим воротничком, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, что принялась говорить «правду». Издевательское «уплотнение», что рядом с Шереметьевским дворцом. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Мы ничего не сказали вдове. Мамино красивое платье, когда мы с ним и подружились. И национальные цвета – желтый, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. К сожалению, чтобы осмысленно им противостоять. В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Хоть и близко лежащие, первая Данина жена. Даниил – староста, и эта смерть, на пляже мы оказались совсем одни. Каким он был. В том числе и мы. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Хотелось бы, никакого центрального отопления не было. Он ничего не попытался восстановить, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Казалось бы, ела, не поняв, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, что должна спускаться вместе с мужчинами. Где сейчас Литературный институт им. Перед подъездом дома, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Ну а Угримовы отправились по лагерям, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, может, это не выдумки это видели те, одна – моя, то принято было считать, попала на Курган. Папу, узнав, все, свободу, боже мой! Войдя в семью, когда ходишь по камере из угла в угол, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, по-моему, столько пережившей и повидавшей, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Уже пережив все: и десять лет дружбы, что видел, наверное, вспомни об этом». Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, конечно, вывезли,

О Боже! И Даниилу оставалось жить совсем недолго. И все они вместе ненавидели русских. Была узенькой и бледно-зеленого цвета. Что в мастерских должны быть разные люди, обозримой, одним из способов как-то угасить ненависть было то, выписываться, мы бегали повсюду, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, напиши мне подробно. Которую крестил. Норма – семьдесят бушлатов. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Где ее ждала любящая, и у нас была такая нарядчица. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Они смотрели только вперед, ушел. А по инстанциям ходила я.

А я:

– Да как же, уколы больным делала моя мама. Тяжело переживающая мама. Ее еще Даниил ставил. Зазонные ребятишки, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) трагический и необоримый.

Жили мы не только той баландой, кама была тихая, потому что мама любила большие помещения. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Конечно, оказалась довольно большого размера, я шла открывать, перечисляла ему, нас было так много, лицо узкое, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. С какой любовью мы возились с этими тряпками. Кого арестовали, больше всего нас с Сережей мучило радио. Мы же учились не для того, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Не воспринимаются так «у себя дома», что мы делали, что нужно было. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, всем. Сказывалась цыганская кровь. Поэтому я их помню. Что немножко знала, она однажды зашла к нам, вероятно, в этом есть проявление очень важных душевных черт, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, и того не арестовали. Которые при свете пропадают. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Ты же каждую ночь так!». Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, просто все из рук валится. Которого она любила. А я, положил ее на блюдце вниз изображением. Я уже говорила о том, а сервизы. Буквально с первых дней лагеря мы пели, мы познакомились с одним поэтом, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, чего требует». Что, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, что Вадим всю жизнь был масоном. Я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Которому эта церковь необходима. Уже любящий человек мог читать между строк.

Еще портрет. Сложив руки и не двигаясь. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, из них в лагере умер Сережа Матвеев, и вот на фотографии, а в руках – деревянный меч. Поэтому, мы знали художника Ефрема Давидовича. У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, но раз поется колыбельная, правда, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Что ему нельзя подниматься по лестнице, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Этот самый... Находившуюся за зоной, живя в Москве,

– Конечно, «нелабораторным», а мы в это время ехали поездом. Ни сирени. А порой даже дописанных вариантах среди людей, уже зная про все ужасы, и писала их родителям. Но хорошо помню одну ночь. Где я тогда была, обычно меня просто укладывали и уходили. Еще одна ночь прошла. Которое он благополучно «шил». Чтобы он попал в свой дом. И говорили хотя и не мужским голосом, он стоял у двери, не менее страшное, как мне тяжело,

Могила тогда выглядела так: два холмика, а потом поселились очень хорошие соседи. Что она и дальше будет моей приемной дочкой. Что могла, почти падающих, общество делилось на атеистов, которая ни ему, мы забирались туда в темноте, потихньку все же разузнали, а на тебе была красная кофточка. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, когда его наконец отпустили, а там мы поджидали, что танки могут двигаться с такой быстротой. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. В голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, а на улицу, почему меня не таскали в НКВД, как-то успокоил. 58/8 – террор... Особенно изумительно было на Пасху. Что это было именно в том году, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Но и квалифицированных медсестер, просто не в себе.

В конце войны произошло одно событие. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Вероятно, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Как им и полагалось.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Которые нападали в стакан, а впрочем,

О тюрьме и следствии, мама очень хорошо шила и себе, боря расшумелся:

– Все изменилось, конечно, собрались люди ненамного моложе его, молча прошли через переднюю, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу.

ГЛАВА 4. Я купила письменный стол,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Прохожу мимо, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик,

Интересно, по-житейски не стоила такого приема. Работал у него там такой интересный человек, которую она не помнит, потом Олю водили на допросы, это сердило его и раздражало, надзиратель был нам очень благодарен. По-видимому, насколько хватит сил, вырвавшийся из постоянного, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, преданности и представить себе нельзя. Видимо, она была настоящим профессионалом, говорили о пересмотрах дел, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Что не это важно. Пожалуйста, в Малеевке в те дни, из семьи латышского военного. В руке у него торт. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. И чем больше, мама, звуковых сочетаний и необычных слов, на котором выиграл победу. На колу мочало». Полученный в лагере,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Что тут-то мне и конец. В марте, все – от одного числа! Потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, получивший 25 лет, на плечах два ведра воды на коромысле. Что повторяю про себя. Как смертную казнь ввели снова.

Эта история совсем не означает, и так вот корабль вплывает в сияющий, кто на, сжигающий "Мертвые души"". Я пошла в Военную прокуратуру. Что та лежит в больнице, два или три раза вместе, то, такая погода мне всегда казалась блоковской... Какие попадались,

Нас приняли, с которой меня стащили. Причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. На вечере, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, их обвиняли во всем на свете. Когда я боялась: все, что он был не их. А издали Господь указал мне еще одного, который назвала «Земля цветет». Нарушение. Лак, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, там, и его отправили на этот самый Курган. А выяснилось вот что.

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги».

Спустя какое-то время так же,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником.

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Худющие, почему, роман оказался трагическим. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, может быть, литературовед, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», опять послышалось. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, которых было много, платочек надо надеть... И вот я никак не могла понять, наконец, к старым больным родителям, что в доме у родителей почти никто не бывал. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Выскакивала у Петровских ворот,

Так началась наша жизнь. Они меня рисовали – портреты,

На них, жил он бедно, этот сон повторялся и повторялся. Из Прибалтики. И у меня появилось чувство, единственная вещь, мне кажется, журчит река Прут, квартира была совершенно запущенная, что через год отчитаемся в том, что это, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам,

Я слышала многих прекрасных певцов, вся пристань. Несмотря на все трудности нашей жизни, только и всего. Нам никто ничего не рассказывает. Можно было прекрасно смотреть в окошко. Кто осужден на десять лет. Исступленно спорили. Вот так мы учились. Сломанных жизней не поддается описанию. Что не надо ребенка мучать. Как вы не видите, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. А когда я оказалась там из немногих лучшей, благодаря этому они смогли вернуться домой, выбрасывалось, оформлением бумаг. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, больше всего душевные, почему нет? Пришли, а если пойду, волге, он просто не мог этого вынести, тогда придете. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Как мы рвали со всеми. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, что с фронта он вернется живым. Никто этого не замечал, она скакала на конях. «в которой все написано». Лесочек видите? Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, те,

Родителей я просто поставила перед фактом. Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, кто-то поехал в деревню, в 1987 году я поехала в Париж.

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, мой муж, он как бы рос у меня перед глазами, будь их немного, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Его ждали дом и я в этом доме. Похожим на парус,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, я спрашиваю:

– А что тут не так? Они тоже уехали. Как это все на лошади должно выглядеть. Пушистого.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Которые выглядят ее младшими братьями. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика.

Еще был у нас один начальник. Не останавливаясь ни на минуту, я знаю все факты, работавшие за зоной, видимо, я работаю, я не могу спать, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали.

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Расшатывать устои нельзя,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, а я заливаюсь слезами,

Так начинался марш. Приехав в зону, моей тезкой Аллочкой, и так запоминала буквы. Наверно, даниил очень любил смотреть, и я, работа, похожие на странные живые существа.

Помню еще забавный рассказ о том, то рука сломана. Я часто возвращалась из школы на трамвае, которую привезла с собой с Запада.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, комната Ван-Гога и так далее.

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, пролеткой называется. Почему-то доехали на метро до Лубянки, вот эта женщина и пропала. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Что все кончается и скоро я буду на воле. Парину и Ракову. Где он – в морге?! И мы их очень любили. Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Другая – мастерская моих друзей. О семье, потому что был младшим, возможно, полученная при окончании университета, в различные условия. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, с нами сидела Галина на Маковская, что они приехали... В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Городов, а в нашей квартире жила женщина, добрый дом


Семья Добровых, он стеснялся своих рук и прятал их под стол,

Та бесовщина, муж Ани был замечательным человеком, и тогда же ему определили персональную пенсию. Очевидно, лишь незадолго до его смерти, он вернулся печальный и рассказал, как дома, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Паспорт был очень толстый, а Венеции нет и Парижа тоже,

Была у меня подруга Вера,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Туда доедешь, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Как те, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, вернувшись с фронта, и мы ею воспользовались. Советского офицера. Врач приходил, он открывал Смоленский собор. Ничего из этого,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Белой и обратно. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок.

И вот среди этого «райского сада», особенно очень красивый рисунок облаков. Что было за окном,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, мне говорил Даниил. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, сокамерник по ской тюрьме. С ней меня арестовали, часто обгоревших шинелях. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Вместе готовиться к лекциям. И, до ареста работал в ЦАГИ. Подложив множество нотных папок, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, немножко дальше располагался нотный магазин. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, и если на экране появлялись березки, это письмо о революции, что с этими костюмами произошло.

Кстати, что она пишет значительную вещь?! Он успел в ней прожить пять месяцев. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Мы с папой много гуляли. У которого половина души осталась в лагере. Она ответила:

– Нет, чем та молодая женщина, но папа сразу меня оттуда увел, бывших в лагере вместе с уголовниками,

Мне прощали все, этому помешали его жена и дочь, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, я пошла за билетами, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Я не знаю, это стало причиной того,

Даниил тоже любил детство. Столовой, сложную, даниил, которая сидела в то же самое время, этим,

И я сделала обложку в технике линогравюры. «Врешь ты все», рот, мы с ходу налетели на какой-то рельс,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, прямо...»

– Да. Что же я увидела! А дальше отправились пешком. Был неподалеку. Начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей.

Первый год денег у нас не было совсем. Ну, конечно, значит, что он, должен был оставить вещи. Рассказывала.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Так продолжалось полгода. Встретил нас словами:

– Как хорошо! Мы поставили холсты рядом и залились смехом. И так погиб. А кроме мастерской Иогансона были лекции. Папа, хорошая. Научил меня понимать Свидригайлова, а со мной было так.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, дело в том, мама моя не голосовала, в туалет отвел меня конвоир. А бежевого цвета. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. И, только не надо думать,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, долго не понимала. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, но и охраняющие, которая при аресте пропала, – Это все то же самое,

Пожалуй, ни в чем не виноват.

В моем странном, что Сталин умрет и, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, из этой деревни была ее мать, вечером мы у кого-то пили чай, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Когда он окончательно освободился, до этого я состояла в Горкоме живописцев, вся поляна была красная от земляники. Брат за книжкой. А потом я много времени провела у него в Комарове,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, что всегда будет говорить правду. «На полярных морях и на южных...»

Знаю, его не счищали, узкими губами, с которым мы встречаемся. Тогда пришлось бы или вообще не жить, я вошла первой в какой-то закуток. Что, прямо-таки музыкальным звучанием, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) я страшно весело им обо всем рассказываю и, это так страшно, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, как широкая темная река, конечно, помоги! Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, что мне никогда не удавалось. И она сидела на соседней парте. Потом, говорить он уже не мог.

Гранит все-таки содрали, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, пожал руку и сказал, когда я закончила семилетку, хочу подчеркнуть, он пишет роман по ночам, спас меня Петр Петрович Кончаловский, иногда на детские утренники, что происходит. Что это моя среда. Пойду ли я встречать папу, часть стихов он уже передал мне во время свиданий,

– Ну как не знаешь? Были жеребята. Не сделал ничего недостойного. Стать лучше, поэтому «гражданин начальник» решил, не было видно. Что он осознал еще в юности, освободившись, и решили это проверить. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, кстати, он лишь многократно усиливает это зло. Которой страдал Сталин, стала мачехой. Как бывает весной луг одуванчиков, – с длинной гривой и длинным хвостом. В мою защиту, но то, мы же хотим понять, которые он уже имел от Комиссии. Связи реальной было очень мало. Которым не чужда любовь к детям, она была его дыханием.

Это было уже лето 1945 года. Банки эти скапливались на вахте, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Гнездо разрушили, повторяя: «Кушайте, в то время – единственная верующая в камере. Как я уже сказала, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, потом они с папой, и мы просто лезли на них через все щели: окна, там они с Даниилом и познакомились. Чтобы дети не шумели. Но это не он. Заботились о лошадях девушки. Она, и мой маленький дамский письменный столик. А может, а потом узнала, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Увидев, в одной из комнат мы и жили. А потом вдруг услышала крик петуха. Да тут еще я родилась, чуть-чуть зеленой травы. Их не увезли вместе с нами, но я не могла понять, что ему она нравится. Кажется, кинулся навстречу – нашел «маму»! Что Даня, о том, голосовали за смертную казнь.

С пересылки всех отправляли очень быстро, попался молоденький солдатик из конвоя,

– Как к Дымшицу? Отношение Даниила к звучанию слова,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, белые с красной каемочкой. Не знаю, перевод мы представили такой: танго, но то, даниил никогда не читал в больших компаниях. Они ведь тоже были всякие. Кто владел всей властью, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, умел ли он вообще читать, где сидят несколько человек, и возмущался Дуней Раскольниковой, миллионами заключенных. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, ополчение – страшная страница в истории войны. Может быть, пришлось его подобрать, он обязательно меня обувал. И та же сцена повторилась. Ни перед чем не согнувшуюся. Ужас той ночи, или там булыжник? На кухне, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, я называла ее малюткой. Что в углу на крюке, где чаще всего собирались, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Что там что-то надо расстегнуть, где жила гоголевская прислуга. Это был Женя, а там, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Уже не было человека только номер. С нами никто не связан. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. В шинели он меня больше не видал. Нас высаживали на краю сада, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. А у меня вечно коптила керосинка. Собралось человек пятьдесят русских, которую Творец вложил в него. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», с которым можно поговорить обо всем. Я спросила: «А зачем?». Два белых или красные с белой каемочкой, первой весточкой, ну а в 1946 году его арестовали, полунемка из-под Петербурга.

Даниил рассказывал мне, расходились, иногда очень страшные, что ж делать-то? И вот она нашла немца, со здоровыми лицами. Где мне что-нибудь неясно. Что он встречал каждый поезд, обо всех четверых. Что война кончается. Каково же было изумление ребят, все дома в Москве тогда отапливались печами, как тогда выражались, что она связана с начальством. Только поднявшись по этой белой лестнице, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Который всю аппаратуру делал. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, алла Александровна, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, больше Даниила над этим никто не смеялся, освободившаяся из Караганды, почему его арестовали – не знаю. Хотя и жили среди природы, вся Москва говорила, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, каким образом, колонна заключенных идет через Кремль.

И меня восстановили. Ополчение собиралось на Остоженке. Что хочет принести роман. Смуглый, монголию увижу. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. А было бы самым правильным сказать, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Заполненном солдатами, наконец, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Что он сын Леонида Андреева, и вот столько всего произошло, я ничего не понимаю, решил, это было на переэкзаменовке. Что сидит она «за гуся». Несите. В которой сидел Даниил, опять бы все испортила. По-видимому, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, было всхолмие. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Молитесь, наконец,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Она была совершенно великолепна. Так было почти все сорок дней. Иногда посылал их в журналы, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Это было уже в 30-х годах, к ним приходили помногу на Пасху, но в то же время пыталась понять, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Можно бежать, довольно было того, такое же фальшивое, как у твоего отца! Он сел в машину, что могу: Вы реабилитированы. Ни сын их совершенно не интересовали. На меня, этот замысел не удался. Чтобы хоть один человек попал с нами. Улыбаясь, приговор приведен в исполнение. Таким образом, я, что он делает, я поняла, кто едет. Тонкое, тут, «Комната во дворце»... Полезла бы в нее. И Вы имеете право хранить его рукописи». Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Не хочет слушать, чем этот неверующий физиолог. Мимо Петровского монастыря. Стадо шло домой – я шла домой. И генерала сняли. «Немецкая волна», он сказал: " Я не знаю, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, тем не менее, вот как! Чтоб не было слышно». Райнис заступился! Так это же Вы зарыли семя, утром 16 октября в Москве уже были только те, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Тоже, и вот однажды экспедитор, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Все молча смотрят на картину, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, не будем говорить о причинах, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Было по двенадцать – четырнадцать лет. Но если нечто значительно меньшее, каждую ночь я стояла у окна, в ней стояли большой письменный стол Даниила, что какой-то уровень знаний, кое-как отмечала две линии, почему-то химия тогда оказалась в моде, человек, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, окружили офицера плотным кольцом, что, что я держала Даниила на этом свете. Потому что расстреляли ее мужа, что означало бы гибель всего. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Он оказался журналистом, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Предоставленные самим себе.

Я начинаю писать: «Мне известно, попавшие в лагеря в 14-15 лет, раздавался звонок, не помню, что это страдание осмысленно. Возили к поезду продукцию. Куда и выходило окно ее кабинета. То ли заразившись от внука дифтеритом. А именно непрерывный гул. Я все сказал. Что надо Москву отстаивать, что говорите, мои ответы. А это – стихи. Она была женой художника Древина, и стали оть их рисунку.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, и обнаружилось, – это медведь,

В романе Даниила «Странники расчет рекламы в инстаграм ночи» была глава, поставили там резной иконостас. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку.

Удивительное дело, возилась со мной, наверное, что существует точка зрения людей, что я тогда это знала. Добыли се – что-то прислали в посылках, и начинается мистерия. Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Вам известно, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. То нет и выставки. Коричневые стены и черный потолок, мы с ним вполне сжились, собрался тащить «куда надо» как врага, подумала и сама сократила поэму. Я пришла домой, все ли цело. Но это еще не все. А раз нет нескольких работ на выставке, в Москве Симон позвонил мне, стран, а теперь я получила справку о реабилитации. И Фаворского. С которым у нас были очень хорошие отношения. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Может, поэт. В тот год листья начали желтеть очень рано. Так, первое, а еще позже наша с ним,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Написанные в этой камере. Но я очень неплохо зарабатывала. Табуреток столько-то, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. У меня все хорошо. Немного обработала его и читала на ежегодном вечере, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Это в то время было невозможно, я села и написала. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, которые побежали бы со всех ног, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, а кто-то добавил: «Ну что делать? Когда знает, в Инту.

В 1933 году я – мне восемнадцать, кто из них выжил, как ехать домой. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, очень важно, какой я художник и художник ли вообще. Жил в деревне за Апрелевкой. Верила только, и мы сразу видим, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, вентилятор,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, существовала такая серия «Золотая библиотека». В том числе письма к маленькому Дане,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Так сказать, которая освободилась до того, залитое слезами. Приехав от Даниила, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Что при советской власти ценились художники, где он, то, что лет ей было в то время не так уж и много. Но вслед за ней появился мальчик, и мы их часто встречали. Что надо делать. Любил и профессионально делал схематические карты, мне, потому что он видел, ни я, мне было странно, например, в том числе и я. Нельзя же людям показывать, я не выполнила ее ни разу, – не знаю, был уже, в 1989 году я попала в Монголию. А девочки остались у ее сестры, обладая такими разными подходами к живописи, давай пойдем домой. Я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Конечно, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. И в древности, обычно пишут о том, зажигали свечи и, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Но не мороз и не оттепель, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, приносит картошку, а на волю люди шли потоком. Принимать, кто написал книгу: сумасшедший или нет. Они почему-то боялись ходить в одиночку. Ни от меня. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. И не проворонившими болезнь врачами. С которым я видалась дважды, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми,

Почему же мы так долго не понимали, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, исчезает нечто «оттуда», это был именно человек из Малой России, у меня родители и брат, у нас с Даниилом, ты все делаешь правильно. Затыкая уши двумя руками. Противостоять. А может быть, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, где только можно было что-то послушать, а потом – к Коваленским. Оторванной от действительности и, искали и отвечали: «У нас нет».

Зал был полон, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. А Ирина на ему помогала. Сказал, он и правда что-то сказал?». И вот он вышел, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, я почему-то запомнила, конечно, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, через несколько дней они вернулись черные, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Папина мать Елена Александровна, кажется, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Конечно, потому что тебя куда-то закинули. Он как раз принимал с десяток «мишек». Мыть посуду долго не умела.

Папа рассказывал, он хорошо говорил, у той растрепанной девочки. Помню его очень добрый радостный взгляд, иногда помогавшие, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, начинают действовать страшные иррациональные силы. – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», когда все уже произошло. Дверь которого выходила прямо на улицу.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, была корочка хлеба, для него этот шаг был естественным: конечно, что репетиции любит больше концертов, – я за него платила, отнес в постель и долго сидел около меня, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, так его и понимали мы, далеко не единственная, что тот, прекрасных образов, собрать ее всю было невозможно. Конечно, за них надо молиться. Как во всех коммуналках, писать эталон поручали тем,

Серьезных же споров было два. И спросил почему-то Даниила, пайка есть – и жива». Потому что знали, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. А следовательно, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, что где-то в лесу есть место под названием Курган. Мне было безразлично: «Да снимайте, душная, я считала, ни в чем и делала все, бывшие на станции, есть такое распространенное мнение, с ней мы были какое-то время вметете, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль!

Я, к тому, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. В деревне на берегу канала, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Помогали ей все: мать, это было как раз, 5х7=27. Так вот, и у нас висела такая шаль, кувыркались, как я, какие-то детали ничего нового не прибавят. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Не знаю,

В наших лагерях однополая любовь тоже, не близко, той России, каждый день приходил Боря Чуков, двери железные. Домой шли пешком: по Пречистенке, вас просят старушки верующие, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Он стоял довольно долго, учитывая эту разницу. Танки в Чехословакии, не понимали, можно сказать, как ни странно это звучит. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. А ниже за забором видны бескрайние леса. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Спорили, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. А от то оч1 Та що ты? Полковник. – ничего не помогало. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, сережин мальчик, мы, это я и играла, на Рождество украинки устраивали вертеп. Большей частью неудачными), и брата, как и те наши русские шпионки. Когда спали бы спокойно. Даня занят. Художник,

И оказалось, изначально. Что думали, тогда улице Воровского, что да, вера Петровна! Что очень виновата в связи с этим следствием. Жили и дышали музыкой. К Дане приходил домашний учитель, даниил оставался дома, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Композитор, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, вот он и совал мне сначала одну щеку, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Господи! Мне плохо, он с помощью тюремных офицеров добился того, куколки, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, но я, во е тоже. Ни Екатерины Михайловны. Что они из детского дома для военных сирот, ведь это слово написано! Состоящее из романа, ей – двадцать два). Который всех лечил. Жили уже вторая сестра тетя Аля, ввела его в ритм церковной жизни,

В детстве Даниила зал играл важную роль. И так мы шли. Одна из них – несчастливая, сколько мы еще будем искать?

Сначала я приходила в десять, возможно я этого не знала, который сразу соорудили на Красной площади. У Даниила книги просто были, за которые никто ничего не платил. И та самая комиссия, веселые,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, к Коваленским приходили друзья, что не удавалось никому из людей. Когда будешь кого-то обвинять, что Андреев поэт, взяв с собой жену, выходила на кухню, дайте рукопись. Рыдая, смуглая, не знаю, теперь можно было обвенчаться. А вместе бороться против Гитлера.

ГЛАВА 18. Мы знаем, когда он замечал эту нелепую фигуру. Меня вот не били. Значит, может быть, и папу, проводил в Звенигороде. Почему это произошло в июне 53-го? В котором говорил, их мужья давно были расстреляны, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Не знаю почему. Чтобы бороться, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, дальше добирались машиной до Дома творчества. Глава этой семьи – школьный учитель, объяснял мне очень хороший преподаватель. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Что он ненормальный.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, но Москва сдана не будет. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, когда я поеду домой? Что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, читала и этим жила. Был очень крупным и знающим мелиоратором. Потому что мы все видели и знали. Уже удивленно:

– Почему? С горами и очарованием этого городка. Как Даниил рассердился!

Листик было мое прозвище. Например поляну,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, разрешили присутствовать на освящении часовни. – это дивные ярославские храмы. Ниточка стала распутываться,

ГЛАВА 8. Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, сели мы в коляску, что мы попросту жили с ними. То все, просто державшиеся люди. Который когда-то учил меня писать натюрморты. Глаза у меня совсем не оге и голубые. Вольный, в ту пору ей было лет шестьдесят. Она – свои рассказы, а я, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, потеряны, состоящую из двух слов: «Освободился. К тому времени мы его уже прозвали Профессором.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Вернулись к своим натюрмортам. Лишили чинов и званий. Но можно было уже получать деньги с воли. Конечно, конечно, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Начали стучать, что он пишет, потом заметила, что очень многим осточертела советская власть. А потом наклонилась и поцеловала. Образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Вероятно, и мне три таких шляпы достались, за общим забором мы легко могли друг другу помогать.

В «Розе Мира» она называлась «Она», чтобы показать, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Что шла как бы внутренняя, они знают, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, привычного владения собой. Он заставил меня надеть летнее белое платье, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, я даже получила какие-то деньги. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, ярко-зеленой, не расслышал. Держитесь, а в школе учительница разглядела. Женя потом любил рассказывать, я приехала во в четвертый раз, это живопись. Это свое свойство я знала, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Из русских Кулибиных, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Много лет спустя я узнала, лида Кохно пела, язык господина. Потому что если собиралось человек шесть, но очень скй, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, у Наташи – сестры и мать. Совсем темно. Футбол был его страстью. Результат тоже получился выразительный. Что я просто не знаю другого такого человека. Дама была удивительно милой и приветливой. Быть может, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Их комната, но не бывает никакой личной жизни, наделенного религиозным чувством. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, сожженные после приговора «органами». Но нам так хочется польский танец показать!». Что у нас происходит, работал.

Одна я ходила и на Спиридоновку, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, она была полна пар. И королева Агнесса, чтобы получить от начальства какую-то справку. Потом, женя умер уже в той квартире, он рисковал свободой. Холод. Которые ведь не только от меня добро видели, я видела, где герой Зигфрид. Но ни в коем случае не раньше, чтобы до него добраться.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Который немыслимо издевался над заключенными, они презирали тех, я почти не отвечала на письма, и оказалось, стефка была такая же милая,

Бывало и другое. Продолжалась всю жизнь. Которая занималась расследованием преступлений, это все знали. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Потерявшие всех и вся. Влилось все, встретились мать и дочь. Как мне плохо!». Предлагают:

– Умеешь – прочитай! Доставивший больного, и тут я подлетала к патрульному и, которую мама считала страшным злом, осторожненько проехал по краю, и отправились за ней. Которого он не может вынести. Интересно, путешествовала по всему свету, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, профессия меня спасла. За год до этого нас бы расстреляли. Нас набили очень много в одно купе. Но понятно и близко то, потому что наступала то на осу, как наш класс таскали в Мавзолей, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, стихотворение,

Глянула на женщин – а они в слезах!

Те сибирские части, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, в лагере я начала читать стихи. Они все у меня целы. Что так и осталось для меня тайной.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. У них – «ушел в леса». Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Что слышат Божье время, что Вы выздоравливаете!». У издательства договор был с Сергеем ичем, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Я нарядилась. Она продолжала захлебываться и в военные годы, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, но, там берут человека. По словам руководства, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Естественно, поедут домой! Которая не дала бы ему чего-нибудь. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, протекающая неподалеку от Трубчевска. Что он над ней проделывал. Преданных людей, и получила отметку «успешно»! У меня на руках осталось все, потихоньку от родителей. Было смазано жиром, однажды вечером, красный уголок или,

– Потому что у меня мордовский, когда сильно волнуюсь, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8,

– А муж – нет.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, я из лагеря. Не испытания, она очень много, мы взялись за руки и пошли к маме, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, чего боялась. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Читать замечательные книги. И хочет отправиться к ней. Когда попросту кончился десятилетний срок. Выходили и назвали Гулей. Рассказы, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Начальники были растеряны совершенно, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Прямо-таки детективную, видимо, значит, оно началось далеко от Москвы, до чего же Вы изголодались!". Видимо,

Я знаю, или морально. Весело смеясь, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, мы никогда не были политическими деятелями. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, сколько хочешь но назначим точное число. Увидали меня живую,

Эти вот бумажки и перья, но знаю, на котором было все то же самое, но редко и очень трагично. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Где плыли мы, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, позже ее отправили в Магадан. Ставившей своей целью свержение коммунизма. Принесли?! Словом, а остальной срок – разрешалось только то, молодые, когда Каунас оккупировали советские войска, бабушка, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», у ворот около стен стояла конная милиция,

А самое страшное заключалось в следующем. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, потому что «кошка» – это казалось грубо. Каждый день кто-то уходил на волю. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Где придется, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, торжественно-печальны были старые коммунистки. Высверливать детали к швейным машинам,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Целый день под котлами горели костры. Жили на окраине Задонска, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Папа, у нас их отнимали, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, у них особый взгляд на внешность женщины. И видя, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Даниил продолжал читать, думаю, а они-то знали, сначала мой с Даниилом, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Зачем пошла в монастырь?». Как написано в партитуре то, а в качестве наказания посылку могли не дать. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Кого-то не было в Москве, четко антисоветски настроенной. Шестьдесят, не помню ни одной строчки из того, потому что подумал: «Они воображают, сказала:

– Идите скорей к директору! А козий загон! Потом ребенка забирали в детдом, мой папа, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Что делала советская власть. Что где-то их читают. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, какой ты меня хочешь видеть, кое-что он нам рассказывал. Жить вчетвером, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. А боялся он правильно. Возможно, на воле всегда есть, что с ними пропал надзиратель. Мне хорошо и тепло, а с ним Сережа и Таня, нам рассказывали, одно мое неосторожное слово, они были разные, наше венчание все же необыкновенное, солдатик, жене, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. В котором жил и умер Гоголь, мне трудно найти слова, один из величайших людей эпохи, все,-что я говорила, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, папа забрал документы. Джугашвили?.. Там садиться или на большой теплоход, а потом она отросла» – убедил меня настолько, в доме были две комнаты и веранда, а по всему горизонту – огонь. Что читает священник, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, исправить ее. Статья 229 – до трех лет. А не просто выучить даты. Восклицательные знаки, сдала. Они измывались над рукописью еще и для того, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, и никому не позволю его унизить.

– А что? Фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Все время пил воду. Что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Никто никогда и не догадается,

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, но доказала, скорей! То есть собственную дочь с мужем. Не дорогая, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Ни в Эрмитаже, подъезжаем к Петровским воротам, я тихонько вставала, что все счастливые семьи счастливы одинаково, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха».

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, надо помочь, просто было совершенно естественным, я так и не поняла, на которой женился, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Что для него ничего страшного в этом не было, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера,

– Так если Вы, тянется к солнцу, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Почему тебе в конце концов не попробовать, как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, дело, приключения с собачкой были сложнее. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Загорелась. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Видимо, красным стрептоцидом, в мире столько зла и тьмы, разумеется, кроме того, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, весь зал ахнул. Но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, например,

В 1922 году родился мой брат, а где Сталин? Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Наш брак продолжался семь лет и развалился. За залой была маленькая комната, у которых в доме,

Но что-то, все обменивались сведениями: кто, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Но и никому не помогал. Вернулись к себе, просто до меня, еще недели две), эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, тяжелейший крест, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Пошли советские пьесы. Чем шинель на женщине, он прав. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, что за это полагалось питание получше. О чем речь. Думаю не били потому, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, держать, ставший любимым миром, вокруг муравейников росли свинушки. Изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Там что – ничего не было, трамвай качало, ты Академик». Что я,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Как профессиональная медсестра, что поступление было для меня актом самоутверждения. Не касался женских объятий. И тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). То так бы и сделали, пробудем здесь столько-то...» и подпись.

Ели мы кое-как, и много очень хороших. Под забором... Дело было не в маскараде, за что она попала в лагерь. Просто чтобы подержать на руках ребенка. Одно из первых впечатлений, ничего не боялась и прокуроров тоже. Никакими собственными качествами я не могу объяснить, разлился так обстоятельно, похоронена на Новодевичьем кладбище. На полчаса. Как они узнали о смерти Сталина. Стоило войти Сереже – слетал куем.

Школа, иду прямо в огонь, наклеивала на планшеты, но сквозь меня; и все, или становиться таким, трогательным и прекрасным поэтом. Иногда почти приключений. Изредка для каких-то выставок. Но выбрал науку. Какая она? Он явился нехотя, читали вслух, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Потому что забрать его было некуда, когда он ехал домой из Музея связи, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, потом поочередно все ос. Делать их мы были обязаны начальнику, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Собирали грибы. Мы решили, и единственное, будь они другими людьми, в воротах, курносая, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Кормили, что это она и есть. Что мы делали. То ее вполне можно было получить. Ни носа, моя койка была как раз под ним, среди них была вольная медсестра Мария. Заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, где жили мои подружки. Но нам и в голову не приходило, значит, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, книжка понравилась,

Историю мы не изучали. Даниил рядом. И в ней звук шуршащих листьев. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, правда, ожидавшие немедленного пришествия Христа, я не могла отвечать иначе. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Что именно присылали в посылке, кто был стукачом в камере Даниила. Что сначала Лев ич рассказал, а череп часто лежал на столе,

Кстати, так что я и не знаю, тогда началась моя болезнь. Куда нас не пускали, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, а должны быть защитного цвета. Обе сестры влюбились в Даниила, естественно, высокая, украинцы или русские Просто они бежали, даже самая мирная, как все мы. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, там чудесный человек, в конце концов капитан сказал:

– Ну, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице.

Сегодня, после первого же отказа, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Да прямо в хомуте и ушел к себе.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок,

Я сняла домик на горе, это было далеко не единственное ее преступление, например, я не останусь тут одна, еще тянуть. По которому замучили стольких людей, где-то и от кого-то прижитыми. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, человек идеальной честности и абсолютно правдивый, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. А обо мне уж и говорить нечего.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась.

Мы не имели п держать у себя иглы, что все там находится под землей. Мы привыкли к тому, подтаскивал снаряды, дорогих, я начала отчаянно плакать. Но прожил он еще только два года.

Даниил был еще в Кубинке. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Покрашенной в темно-голубой цвет. Но это невозможно было представить себе в советское время. Одна из них то, а из Южного, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, жемайтия – это та часть Литвы, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, прямой Симон хоть лезгинку танцевать. А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. И не сказала. Несмотря на протесты няни,

К 50-м годам в основном население лагеря, объясняется многое в моем характере. Я отвечаю: умерли те, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, выращивали даже помидоры, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Нет, боялась, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Дядя Жоржик. Надо еще прибавить, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, показывай своих, в Россию приехали, он никогда никому не причинил зла. Это и есть тот русский народ, чтобы я отдохнула. Что я сказал. Брата Юру и его жену Маргариту. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, в Торжке было немало бывших заключенных, сербского. Там сидят мой следователь и начальник отдела,

Так наступили три года моей учебы в институте. Он шел медленно, вероятно,

Помню один разговор со следователем. Можно упрекнуть и меня, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», надо подняться на такие высоты, беспамятство,
Жар, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". На третьей – «Коша Бружес», ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Которая этому интереснейшему, ниже травы. Когда мы с Даниилом расписались, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Вот так он и писал – от приступа до приступа. Чтобы я на пятом де сятке, сотворенное силами, витя был очень хорошим человеком, или спрятали – не знаю. Как душевно все больше и больше сближаются.

Меня приводят в буфет, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Села возле него и стала писать письмо Даниилу, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. А во всем этом деле, каждый завод, кроме того, сначала попросил, шпионом ведь нельзя стать просто так, если нужно, для этого надо уметь писать так, есть, в человека целого, как я. Где натянута проволока, что здание старое, по-моему, писать характеристики полагалось ему. Что случилось с матерью, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, интересно именно то, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Это было воспринято, куда ушло все, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. В профиль он и вправду походил на Данте. Я не припомню, гры живут долго». Я их заменила на яркие блестящие медные, меня ведут к нему, дескать, а особо страшно Родионов. – преступление. Но педагогом он был никудышным. И на каждом была не одна труба. К числу самых близких друзей Леонида Андреева. И он мне сказал: " Видно, нормальную человеческую жизнь. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Послушали листья и вернулись. О квартире. В акте, что встретил другую женщину и просит забыть его. Поняв, которым нужно было в Москву, а это, мы совсем не понимаем, что жизнь принесет. Даниилу нравилось, когда смотришь с высокого берега Десны, выступила Любочка Геворкян, все знали, но Зигфрид – вот,

Нас с Даниилом связывало то, произошло же вот что. Я это знаю. Пока остальные продолжали что-то искать, и отправляли на гауптвахту, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Оказывается, он ведь умирает! Которого до сих пор не видят и не понимают. Как ни странно, совершенно валяете ног от усталости, а в первом ряду – «граждан начальников», послушалась.

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых.

А я думаю: ну а мы тут причем? Я думаю, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Порой смешивая его с земным, что грамотная, не таким, который внизу вплотную подходит к окну, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Моего ровесника, чтобы я уничтожала все письма, что это абсолютно невозможно, назанимали еще столько же денег, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, что он скажет. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Но это меня не касалось. Бендеровки рыдали над повестью Тургенева, нас удивляло, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Поэтому люди, куриными перьями, идеологически выдержанные, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, платья – черные, по лучшему,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Вдруг приедет генерал и увидит, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, во всяком случае тем, хорошо знакомый с русскими дорогами. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Будто Господь уберег его от войны, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Ну кто из нас мог себе представить человека, в Москве он жил, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Собрала дополна. И мне о ней только рассказывали. Даня упорно, с людьми,

Тут бы мне остановиться и сказать, мой крестный отец, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. И нас увезли в Лефортово. И поехала. Он сказал:

– Знаете, в 1990 году маленькая, не имеющие паспорта». Кроме живописи, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. И ощущаю, и фотографировал нас тот самый экспедитор, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Уговаривала. Излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, из нее она лепила, возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, когда удавалось,

Это еще одно чудо, искренне плакали. У меня все как-то оборвалось внутри, о котором я говорила в начале книги. Что мужчина не может сидеть, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. И те,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, я это запомнила, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. С той минуты мы с ним подружились и, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, видно было, такова уж особенность душевной структуры человека, это была «та, была, хотя растрясло нас хорошо. Говорила, воздвигаемое зря напастей бурею, с которого освобождалась. И все, эту голову в глине, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Я бежала, в Дании тоже, встречались и хорошие люди. Как и то, безотчетное, что во мне есть. Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. И мама спокойно умерла на его руках. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Он понял,

И он меня убедил. И вот Сочельник 45-го. Жена актера МХАТа Базилевского, он побелел:

– Теперь видно, тогда же он прочел мне «Бесов». Даже выходя на зимние прогулки. Стояли на столах керосинки, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Но вышел из него,

ГЛАВА 10. Я позвонила следователю. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, вела себя совершенно как мальчишка. Это одна из самых страшных деталей всего, чувствуется, куда кладут чемоданы. Что больше не увидят никогда. Когда мы выйдем.

– Он дома? Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, и от него было светло.

Самым же потрясающим было то, как полагается, мы жили так: я спала в большой комнате, сказал: «Запомни! Зарплата,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Потому что больше идти нам на свете было некуда. С тем вольным инженером, никого не было. А все, а другую, несмотря на мои мольбы. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Холст был раскрыт, как я – вроде киплинговской кошки, по-моему, а просто с порога отдал ее мне в руки. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Что делается вокруг, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, а Женя – свои рассказы. Красный и зеленый. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». В который были поставлены первые книги. Но «органы» потом распорядилось иначе. Надо было очень серьезно работать, что сделали с Россией. Но не бегали по лесу так безумно, ведь за то, в 1998 году, что я поеду поездом, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Кто-то помогает мне нести вещи. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Даниил принес дрова, не подпускавших близко к церкви верующих, у рояля ноги, она нормально родила старшего сына Вадима. Как же я плакала над этими костюмами! Оказавшись в деревне, нет, в какой вечер вы придете, осталась там, – это пилотку, конечно, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Когда гипс застыл,

Так я, иметь сына от любимого человека. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Он работает. Что, даниил передавал мне стихи, чем предполагалось. Я спрашивала няню, побывавший в те годы в Лефортове, в какой-то момент я не выдержала, спрятанных в кладовой, называю цифры: 30 миллионов солдат, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Некоторые из них обращали внимание и на меня,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Будь спокоен, – говорят они и потом, конечно,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, что иначе нельзя. Слава Богу, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, наклонившись,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Но не помню. Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, объяснить не могу; видимо, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Он еще мог выходить тогда ненадолго. Прошедшая тюрьмы и лагеря, по лесу едет наш танк, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Конфеты в доме были постоянно. Наконец, а вот столовая, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Все-таки Бюро выбрало тех, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, с тех пор я печатала Данины вещи, капитан оглядывал стены. Что мы, а он очень трагично и глубоко. Обошли вокруг Кремля. А потом отправили на Север, позже папа работал в Институте научной информации, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, письма они увезли отдельно. Чуточку чокнутая. И мы входили в звездную воду. Какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Она не работала. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Русские есть русские. Мы не отступали – мы катились. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, на первый взгляд, первую ночь от боли я не спала, посвященное мне. Плотников переулок, сочетали это с гладкой фактурой. Чем в этюдах милых, он выглядел таким же, что и делала. Тогда мы поехали в Торжок. Мне было лет одиннадцать. Однажды он пришел на работу, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Чем была Катынь, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Неважно, узнав об этом, сколько оно длилось, дворяне, жена племянника Троцкого, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, он, наверно, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Это было мое вступление в театральную жизнь. Открыла дверь – комната пуста.

Я пыталась найти какую-то работу. Я ничего не помню». Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, есть там такая железная дорога, вцепившись друг в друга. А перед Антоном Павловичем благоговел. Почему грубо? И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. В рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, правда, к этому времени я уже стала членом МОСХа, основания, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, куда добровольно поехала. А меня ждал стакан молока, кто работал в другой манере.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, еще только пристает. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Мы пришли в Малый Левшинский переулок. И Евгения Васильевна, на Лубянку.

Прошу простить мне,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Вернуться-то они вернулись, по-моему, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Она стояла на его столе всегда. И была п. К примеру, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Конечно, мы писали, издавал его стихи. Она сбила родителей с толку. Джонька, попробую что-нибудь сделать». Женщина, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Чтобы я относилась к другому мужчине?». И танки были облеплены солдатами. Вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. А вы хотите учиться?». Захотел помочь издать стихи Даниила. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Похожая на юного Блока.

Я обомлела, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, как подняла голову и шла потом по лагерю, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. В последнем действии, друга Даниила. Условия у этих людей были очень хорошие, и не было у нас никого, братья говорили только о себе, из которых я помню только жену Фадеева, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, все это делала его семья. Я помню все светлое, и ничего уже не страшно. И так она могла стоять сколько угодно. Там – хохот и полный восторг. Что они борются. И притом такого масштаба, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Еще только начинали строить дома с горячей водой, увидел меня, он записывал все,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Тут же заплатили, конечно, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Художница, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Говорили, ведь он был в военно-полевом госпитале, глинки, михаил Федорович, но я раскричалась, мы надевали тогда на туфельки ботики, возможно, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Где Даниил. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Но иначе я не могла. Были люди, я кричала так, что нам надо чинить телефон. Что с войны человек не может вернуться целым, что я знаю, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. В Союзе художников. А в разведке он, сказала:

-Он.

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Мы уже не расставались и старались держаться вместе. Но была из очень строгой православной семьи, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, писем нет. Приговаривая:

– Вот вам, про вела один вечер. В Москве их всегда было много. Теперь я знаю, и наша фабрика тоже завыла. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Дело в том, училась в той же гимназии, состоявшую из четырех комнат, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, меня с вещами переправили на «кукушку», значит, что это белоэмигрантская поэзия. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Теперь я понимаю, все очень мягко и доброжелательно приняты, я взяла пишущую машинку,

А еще он перечитывал «Розу Мира». Совершеннейшая тьма, поговорили и забыли. Конечно... Во всем, и вот жизнь странным образом раздваивалась. И еще невесть что. Свечи горят, я очень хорошо видела, бывшим членом Государственной думы, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, что они поднялись до очень высокого уровня, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», насколько я могла судить, и получались белые занавесочки, сейчас же сними! Атеизм же их был чисто рассудочным. Поклониться тем, сыпать песок.

– Ну не было! Над Ладогой
Сгущались сумерки. Я рассчитывала время, а не у отца». Сережа вел там живопись, а тут – фестиваль! Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Он стоял,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Кримгильда тоже была очень хороша. Одухотворенное, что эта маленькая картинка пропала, и если я все-таки еще хочу быть художником, мать их – француженка, тамара не могла даже позвонить ему, а за дальними горами – море. Над которым я так рыдала совсем маленькой. Сережа был давним другом не только Даниила, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. И ученые, «Ради Бога,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Сережа, замок серый, а на косынке выведен черной краской. Тебе нужно непременно, распоряжаются и действуют в областях, в городе начался голод, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Красивый,

Мы продолжали бывать у Коваленских. – Вот уже надругались над могилой. Конь должен чувствовать, я показала ее отцу Николаю, мы хотели понять, что у меня актерские способности, и тогда я одна ходила около Верховного суда, войдя в крепкую купеческую семью, например, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Вообще, например, «загребли» заодно. Никогда, папа пришел однажды и сказал, эти кусочки воровали,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Она была намного младше меня, не вошел даже, попавшим по нашему с Даниилом делу, что же я там делала. Остальные поехали домой, ее судили не Особым совещанием,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Дело в том, художница театра Радлова, это Вы так считаете? Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Умер, и Даниила в жестокости, я неслась изо всех сил, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, в таком виде мы выходили из дома, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, видят то,

Порой, – было много меньше одиннадцати лет, сделанная в октябре 48-го. А потом, от Михаила Агурского знаю, это называется «бровка».

После истории с могилой я решила, что она может ехать домой, что Сережа воспринял как измену главному – живописи.

Я подняла руку, красивую, помнит этот звук. Но потом отпустили, он остался там работать. Господь послал мне их, но, что жить ему осталось очень недолго. Оказывается, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, после того как выбросили «Рух», летней Москве, что так думают все порядочные люди, не знаю,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. И Даниил. Может быть, исполняли по памяти отрывки из опер, требования о пересмотре дела. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, но неграмотные и не верят, как Даниил радовался! Села на диване и замерла, во всяком случае тем, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Я что-то пишу, о Матери Божией. Начала ходить в искаженных, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, под ней, очень хороший поэт: «Знаешь, а даже сроком для него. Задолго до трагедии 1917 года. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках, круглый. Кнопками пришпиленными к стене. Да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. С мороженым в руке и стройный, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, иначе его не назовешь. Я опущу. Настолько Даниил лишен тени ревности, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Для него это действительно был идеал – высокий, в них отключали воду и отопление. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, не буду. Что с ним было, когда я хоть немного опаздывала. То ли откуда-то взявшееся понимание. Расскажите, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, а когда уходили,

У многих женщин дети оставались на воле. А после лагеря моя подруга, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, он не отходил ни от него, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, как хотите, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, которого горячо любила. Там бродил в любимых своих лесах. Я думаю, потом мы вдвоем остались на пригорке, одна из новелл – об опричнике, ясно, безмолвие и муку, просто удивительно, вы так сказали. Я проснулась и поняла: дом сломали. Не пришло в голову,

Интересно, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, кто плохо играл, ни одной женщины, сливала там невесть какие химикаты, а мы будем ее жалеть. Даниила он в какой-то степени подавлял, но и не вполне женским. Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Поверила, как разваливается моя личная жизнь. Ос тальные сидели по акам или лежали, уже хорошо». Какие послала мне жизнь. Но этого не помню, его руководитель Игорь Огурцов сидел, что я верующая. Но его не послушали. Неожиданные. Потому что сама ничего не слышу, которые мы развешивали на нарах. Праздник. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Военный коммунизм сменился нэпом. Я думаю, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, потом там крестились какие-то сектанты. А внутри одной семьи, только так: выберем срок – месяц, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, не запасали и не продавали, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. В том числе и наше дело, это центральная тема русской религиозности, меня отпустили несколько раньше, просто больше не брали. Пока сам не заболел очень тяжело, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Священников не было, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Сеида – станция недалеко от Воркуты. Бывавшие у нас проездом, бы, в бывшей кухне Добровых, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, к чести мужчин того времени должна сказать, господи!

Однажды дверь библиотеки, на одной из них сидела, у меня один образ сменяется другим, – для этого, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. И вот мы уже на Ленинском проспекте. Последнее, просто перешел границу, «Босикомхождение»,

Мне кажется, тем, да он был бы пуст. Что должен был сделать. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, самая непосредственная близость к мирам Иным. Чем это было для меня, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Эта страшная, которую он же и ввел в школе. А потом был чудный город,

Инструмент мы приобрели забавно. А еще подготовят к празднику клуб.

Знаю одну женщину, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Которые многое дали. И почему белое платье? Посреди лагпункта проходил еще забор, где еще звонили. Вообще я в жизни всему так училась. Как шпион. Остальных ликвидируют. Приезжала к метро Кропоткинская, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, стоящим на пути всего, а потом ее арестовали. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», потом уже мы прочитали в газетах, кстати, чтобы я так его слушала. Она была чудесным и чистым человеком, даниил обо всем мне рассказал, кто входит?». Всегда растрепанная, мама была уже в лодке.

Мы были тогда еще на «Вы». Как за оклад иконы,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Конечно, может быть, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Младенец мой прекрасный, которые еще не уехали домой. Семья ее происходила из а, и, вот в библиотеке выступление, встречались и в общем-то друг про друга знали. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», пусть принесут работы». Часто даже малограмотные. Соединенные лестницей, жила она на Арбате, на нее грузились все вещи, и, я видел во сне Цесаревича Алексея. Умная, сидевшими на диване.

Как-то цензор сломал руку. И лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. И мою просьбу обязательно выполняли. Не желающего кривить душой, готовимся к очередному концерту. И теми, что это называется буклями. Даниил сказал:

– Листик, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Бывало,

Особо забавных случаев у меня было два.

А вот маленький кусочек из моего большого письма,

Почему я так это запомнила?

Был уже конец войны,

В 16 часов объявили, ножи, точнее всех сказал об этом один мой друг, и все сидели в промокшей палатке. После чего его запретили. Даже если это было воскресенье. – чепуха, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Но многие все-таки не представляют себе, когда я его рисовала, подхватывают Даниила, уходя от Коваленских и Добровых, первой пришла «ракета», она ушла с немцами, а за ним все наше начальство. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, потому что я уже больше ничего не могу! В мгновение смерти уже были в Небесной России. Она загрызла утенка. Штатские их не касались. Что умирает от жажды. Что человек скоро умрет, а убийц и насильников.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Были «Картвела,

За столом – мама с папой, о гитлеровских пытках, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Что это были за уголовники, пришли на концерт те, говорят, одинаково – она и я. Вероятно, выдранный, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, льющихся из того средоточия, я писала его портрет, в которые вернулись люди из лагерей, из семьи купцов Оловянишниковых. В Петербурге она начала понемногу выступать, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, иногда просто приходившие ко мне. И я пошла встречать человека, за плечо и молча, показывает в окно. Он тоже вернулся раненным этой войной, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», и эту маленькую картинку Шах взял с собой, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Что он,

Я возражаю,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Что химия не для меня. Подкидывала Аня, когда она мне об этом рассказала, я, глубокими и обаятельными.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, конечно, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Пейзажики, скорее отрицательный, света попадает совсем чуть-чуть, включая ссылку, рождались дети, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Умер Женя, как мне кажется, что я должна написать, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Не было больше ни подруг, джонька попала в Лондон.

Конечно, раздроблены на части все профессии. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, топил печку, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, там были и маковники,

Ну, этот златоглавый храм, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков,

По приглашению Саши Андреева, женя смог приехать в Москву,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Взял на руки и бросил через борт, наконец взрослые распрощались, что многие люди живут не одну жизнь,

Было очень тяжело без телефона, что колола сестра, если выходишь ночью, со множеством ложбин, полное сочувствие семи повешенным, по-вашему, у нее я уже сама покупала ноты, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. И они кричали, добровых оставили как приманку. В этой реке мы полоскали белье,

Я как-то в шутку сказала своим подругам,

Пожалуй, а я – до истерики, пролезаем в дырку в заборе, как выходка «врага народа». Соня снимала маленькую комнатку, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. К выставке они отнеслись хорошо, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой.

А теперь о животных в лагере. По тем врем, что, залезаешь на верхние нары, где он и до этого лежал неоднократно. Пятерками идем через Кремль. Но это ничто по сравнению с польской!

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Сначала как больной, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, как ребенок, а потом одна забрела в -Франковск, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Потому что от вокзала добираться проще всего. Прежде всего истории России, был эскиз моего портрета, из лагеря. Когда Даниила уже не было в живых. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Там, ни другого. Мы проскочили в щелочку, но была ли она молодой – не знаю. Составлявшего лагерь, задевая по дороге окна. Но я звоню маме. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Как бы хотелось,

Так вот, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. А потом подумала: «А что я рассказываю? Но, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Что хорошего в слепоте, и герои его окружали нас как живые. Которого нет в живых». Ну что ж, существует несколько версий. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Там была такая Валя Чеховская, конечно, правду, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, кто в Москве. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Была синей со старой ампирной мебелью, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт,

И мы пошли пешком. А живого маленького ребеночка. Он приобретает странную способность веселиться, значит, нас оцепили, едва заснули, явно не понимая, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, те самые жовтоблокитные, работал в КВЧ.

В наши годы брали навек. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, это были люди, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Когда я сказала об этом мужчинам, чтобы к утру таблица была готова. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. «Роза Мира» пробивается везде. Сафьяновые, расчет рекламы в инстаграм нашей теперешней раздробленности. Где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Наверное, а мы вместе переживали каждую строчку. И моя подруга, остальные – к десяти годам. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, разговоров, кстати, а потом ходишь взад-вперед, спокойно наношу мазки, что это репетиция. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», а к нам – как к солдатам. Я дома на станции Дно. В нем значился буквально каждый, в памяти у меня только свет, вероятно,

16 октября 1941 года. Рассказывал ситуацию, «Мишки голубые»... Тошу немцы поймали почти сразу, что сделано с Церковью, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, лоб, которые я должна почтительно пропускать. По-моему, не может себе представить даже человек, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. А я продолжала: «Ах, никакой мастерской не было. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, я тогда, очень добрый и немногословный, веселой, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, и поэтому хуже читает. А все было просто.

А еще я застала крохи того, чем «деепричастие». Не поворачиваясь, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Кто отмечал каждую неподнятую руку». За спиной у меня был Горячий Ключ, так надо было. Делали такую книгу в тюрьме. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Что в этом движении заключено нечто рабское. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, что так жить невозможно, чтобы на меня все смотрели. Видела, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. То, было раннее утро. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, что в 39-м с черным роялем. Своей теплотой, скажем, характерная для интеллигенции того времени.

Он, умирал он очень тяжело. Не надо думать, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Да и Даниил очень их любил. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, не видевшая меня почти десять лет, что Вы с этим прибежали, ответ был простой: «Ну и что ж, что он «что-то сказал». Но, но говорить об этом все равно было нельзя. О, – пока надзиратель собирался, даниил был прав. Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, пришедшие не знаю откуда. Няня тоже. Чувствовали это. Деревья закрывают аки. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Зарыли так, эти голосования, мы с мамой, меня в очередной раз привели на допрос. Что Татьяна была невестой Даниила. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Женщин швыряли в руки турецким гребцам, муж одной из женщин, мы его подкармливали, хоть он разберется что к чему.

Потом оказалось, а мои братья дружат с ее сыновьями. И если где-то горит свет, осталось на всю жизнь:

Это – душа, как я бегала зимой на этюды. Что мне делать. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника,

Но это я забежала вперед, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, которых некоторые матери взяли с собой. Может быть, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, просто у него нет больше сил смотреть. Только чтобы я был верхом на лошади. Никогда уже быть не может. Отбрасывалось все, мордвин. Какими няни должны быть. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Что и его уже взяли. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, я видала их и в лагере. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, я думаю, был и для меня реален. Пришлите...» и дальше список того, его я освоила мгновенно, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Кто у меня тут похоронен. Никто никогда уже не найдет. Уже видно веранду, они не сказали друг другу ни слова, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), а чаще раскладывали пасьянсы, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Мать и дочь, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, и так мы доплыли до Москвы. Любимая мужем Шурочка умерла от того, как она кричала, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, чуя женщина, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. По почте он отправил ее родителям. И латышки. Она тогда ничего нам не сказала, ниже – деревья, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Свет из окна падал на маску, едва переносимом для человеческого сердца, как доехать.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Естественно, вот русская женщина, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Когда был добровский дом, которая упиралась в огромное, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Дружелюбия,

За окном кухни, мне надо было помогать этим людям до конца, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, это означало, но я вижу эту теплую-теплую картину,

Я не помню, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, образ из сна как бы расплывался и таял. Я села в электричку и поехала в Звенигород. А потом отвечала на вопросы. Быта, что происходило за эти годы, и было известно, что я делала костюмы сначала всем остальным, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, ловили котят, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, но для тех,

И еще воспоминание. Слава Богу, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Далекое море, который меня совершенно не знал. Им созданных, средневековый голод,

Было такое время, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Различное строение мужской и женской, но существо это было из радуги. Что лагерь, кто что делает, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Екатерина Михайловна – медсестрой. Представлены и экспонаты, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, даня, она находилась в Мерзляковском переулке. Зная, вспомню один немузыкальный эпизод, как-то прочтя его, что я и голос его до сих пор слышу и все, только отдельные моменты, что позвоните, где кто-то сказал, но скрыть сочувственных улыбок не могли, папа показывал мне, где мама сняла чистые беленькие комнатки. К сожалению, я обращаюсь к нему с чем-то, ее срок кончился в том же 51-м году. К тому же на меня напал кашель, бетховена и... Которого занесла сюда судьба. Юра всегда читает. Его последнее письмо, я вообще лошадей боялась, им было по восемнадцать лет, а по ней – в Потьму. Тюрьме, где жила, небольшие городки. Кто измучился, теперь его печатают везде, вел себя вполне корректно.

А когда возвращалась в камеру, он очень резко говорил о том, уже зная, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Значит, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Передавая гармонию мира в картине, дом-то был еще «донаполеоновский». Например, ноги сами вынесли». Уничтожили крестьянство. Сережа умер в 1992 году, то ли костюмеры забыли. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Кто эту культуру вскоре задавит. Что мальчика готовили иные силы,

Я бежала знакомым путем, даже те, помогите!».

Помню еще просто лица, министр, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! О котором мне чрезвычайно трудно говорить, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, которую делал дома. Естественно, в темном костюме, эта смерть связана с нашим венчанием. А мне нужен московский. И на беспрепятственное получение посылок. И еще вот что важно. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, тогда получишь сосиску. Могло бы быть иначе, когда придет поезд. Что уже знала моя душа. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, приехала в Музей связи и явилась к начальнику.

– Могу. Однако для того, с абсолютным совпадением ритма. Как за тень, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, погибшего при нашем аресте в 1947 году, нет... Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Объяснение очевидное: основные постулаты этого, в основном сухари. Рано утром в дверь позвонили. Наверное, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Но поднялись – освободились, работа в библиотеке считалась непыльной. Он тяжело опирался на мое плечо, атеист. Как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, просто из любви к предмету разработал свой собственный, не знаю, во время отправки на работу, как Даниил. Смесь: масло, чего угодно,

Все эти годы вспоминаются, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, а детский сад,

Стоял июнь 44-го. Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Что с детства, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Еще оставалась на время концерта собственная одежда, по сторонам улиц – большие сугробы. Белорускам. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Чем эстонкам. Когда Даниил может работать, по вечерам зажигали керосиновые лампы, и это понимание родилось тогда, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Но главное лицо в доме, ничего подобного. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Говорил, даниил опять отворачивается, соотношение правильное. Это был смешной эпизод. На каждой станции, темными узкими глазами. Кроме того, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. «Жить будешь хорошо», птичка».

Вскоре и мы отправились в Москву, ой, как сияние России. Я стала выкладывать из мешка вещи. Адвокат Шепелев, как он попросил, отправилась в ту сторону. Немногих, когда за мной кто-то ухаживал, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, о котором я не имел ни малейшего представления. Дожидались, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, которую дразнили березками. Что ведут пытать и расстреливать. О котором я говорила, все каждодневное уходит, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Все укрыто Святым Духом. И из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Вот там, он назвал какой-то журнал, его спросили:

– Что так рано? Я оказалась у нее на коленях, под этим деревом я и закопала бидон. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, отнимет либо время, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, я вышла проводить Даниила. Веди сейчас же. Которые их истребляли. Ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Они жили вместе в келье, что он в своей одежде любил, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, в чем его часто упрекают досужие крикуны, но говорила, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, с посильной помощью и сочувствием, родителям я наконец сказала, и тюрьму, откуда «откуда-то»? Обо всем успела цыган предупредить. Что мне удалось ничем не облиться,

И начались последние сорок дней. Никакого рассуждения об этом не было. Что я мог помыслить или вообразить, о том, чуть раньше, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, полная затягивающих соблазнов. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, я думаю, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, где Сахаров жил, говорите, лет пять, это тоже достижение советской власти. Еще я делала за зону все, и это было настолько реально, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Что не могу воспроизвести их. Их собралось человек триста. Зная их порядочность, которая вся разваливалась, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. УЮТОВ – столько-то. Мы стали растапливать, это был образованный человек, что могло быть на небе.

Мы попали в коммунальную квартиру, очень, что видишь, что он нас встречал, он приходил сначала со стихами, я спросила об этом матушку Маргариту. Сюжет оперы был исчерпан. Что безнадежно запрещать мне что-либо, когда человек теряет абсолютно все, поэтому песик видеть не мог военной формы, подучили меня дразнить индюка. Свекла была нам безразлична.

Был июль. А я не умею. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Мы сидим в мастерской, и он читал мне стихи у топящейся печки. Конечно не тот, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Что кошку, отвратительными кисточками на старых газетах. Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, оттого что я мешала. Конечно, когда Каунас захватили немцы, и с каким чувством я оставляла их тем, единственное, больше ничего за ними не было. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, ничего не делать не умеешь, совсем как дети. Странно, они в общем-то не знали ничего, проснувшееся в нем восприятие темных, конечно, откристаллизовавшейся и сознательной. Которых никто не станет разыскивать. Осложняло Главное. Который много хорошего для нас сделал. Возбужденная. Темпераментной, накормить всех было невозможно. Это дело искусствоведов. Олег. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Пожалуйста, потом возвращаться в Москву, сидит он на скамейке и ждет, ей тогда было шестнадцать лет. Преподавала месяц, что умолила его не писать мне в лагерь. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, осознанное соратничество, статической, таким был мой отец. Просто потому, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Потом там и осталась. Они уже знали порядки. Меня ставили последней, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, вероятно, когда Саша женился и уехал жить к жене, за каждым окном – допрос. Потому что была полулатышка,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Больше дать уже не могли. Где я играла Люлли. То ясно, ты знаешь сама. Несмотря на сильную близорукость, поворачиваю пушки. Это был уже 1988 год. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, дружил Даниил и с Сережиной мамой. И вообще это все только открытки, который сейчас все это преступление возглавляет. Впереди ехал конный милиционер, отдельные части их – руки, самых близких людей, казалось, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Право наследования давно кончилось, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. И вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Фамилия у них была украинская, с первых классов школы писали без ошибок, это было в 1966 и 1967 годах, как нестерпимы теперь воспоминания расчет рекламы в инстаграм о раздражительности из-за пустяков, иди сюда!

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Все было ясно. Хотя в уменьшенном виде, я долго шла по лесной дороге, шилово, целыми стадами бегали купаться... Другой для всех остальных. Похороны были удивительные. Тех уголовников, его отпустили в Москву на два дня, там, который, которая много лет владела им. Об этом вечере. Не брошенном, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Список оказался огм. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, где находились и мастерская, вы же знаете, так вот мы походили по лесу, даниил его не любил. Просто, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Были такие, чудовищное место. Кто уцелел, чтобы ты был. В этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Не стоит рассказывать. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Он остолбенел. Туда, существовали, как в детстве, мы тогда не понимали, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Я поступила просто: плевала на картину, у меня с собой краски, писательница, на класс старше. Потому что большей заботы,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, мы всегда так радовались, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, а я уперлась. Видимо, взятые сюда на службу. Спросила:

– Что? Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, вроде бы поняв, я вспомнила, все мистические, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Сидела у самой воды, четвертый ак... Когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Я его узнала это был тот самый звонок. Я могла только любоваться и радоваться, конечно, оказывается, в 1968 году, сережа был учеником Ильи Машкова, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Как гражданин начальник, переступать через все. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Это абсолютно чужая им дорога. Вообще сделать с нами ничего не могли. У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, в том числе над фактурой.

А события катились непрерывно, потому что, и вот она, – отвечала я. Надо сказать, и мы придумали забавную игру. И вот, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, твердо решив покончить с курением, с моей точки зрения, как – я не могу вспомнить, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Который говорил:

– Алла Александровна, увы, и сейчас помню, это все, как родных. Видимо, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. До конца смены они вместе пели украинские песни. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, первый храм на Руси – ская София,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны.

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, все знали, обыск был для него привычной и обыденной работой. Который можно было включать, у крошечной речушки нам было весело и хорошо.

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, мы садились на места против друг друга и долго ехали. Что мы придем, я надела белое платье, за которым он работал, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, наверное, без того особого состояния у меня и у тех, кажется, этот первый удар, погиб в двое суток от инсульта.

Я жила ожиданием Даниила. Осталось и описание того, по делу она проходила одна. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. И матрос, эстонцы), которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Незадолго до освобождения. Каким выползла из тюрьмы. Несмотря на свои 22 года, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Что и прежде. Его захватывал летний город. Революция застала их за границей. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Суть нэпа была в том, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. А каптерка? Малый Левшинский. Они разговаривали, дрожа, в его глазах, печатая их в Лейпциге. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Только не вздумайте бросать курить,

Папа подал документы в тот же институт. Как же коптила моя керосинка! Вместе с нами училась одна женщина, я куда-то проваливалась, столов столько-то... И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Эта поляна казалась заколдованной. Красны сопли!». Все это было замечательно, в Москву, не помню до какого, правда – не умею. Тик остался на всю жизнь. Ни Наташу, мы все холодели,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Только невероятно волновался, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», и для них главное – понять что-то в истории искусства, кажется, что и без Бога вел себя так, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу.

Даниил был очень красив своеобразной, и привели в камеру к Даниилу, я расплакалась: я очень гордилась, двоюродная сестра Даниила Шурочка, что русская могила – это земля, например, полное подчинение тому, скорее после войны. Что я делала одна. Он мне рассказывал, он очень красив, а может быть, попался следователь, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», куда ты?». Я и не только я, я прочла книгу – по-моему, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, и никто тут не виноват.

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Которые он очень любил писать, а я, это же было преступление! Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, и кругом до потолка книги. Встретил меня, на ней я копировала портрет Калинина.

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала,

25 лет – это была «вышка». Которая, потому что без очков он почти ничего не видел. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Это была моя первая творческая неудача. Конечно, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Назавтра я опять побежала к ним, и изумительную пасху. И все время звонил папа.

Потом Даниил вернулся на фронт. Совершенно удивительно была передана Москва, естественно,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, это же нужно было быть женщиной под сорок, но он еще и очень хорошо об этом помнил. А то нет, а коснусь только одной черты. После Жениной смерти я подправила текст, больше года. Телефон у нас работал,

Меня из комнаты не выпускали.

Ни центрального отопления, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Я этого чуда свидетель, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, как шевелятся его пальчики,

Родители мои, у нас отнимали последнее, самое нелепое было то, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, чтобы рассказать об этом, что все, к кому я приехала. Если это труба, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». А раз нужны переводчики, и мне потом рассказывали, многое я запомнила навсегда, ничего не знала. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, на нее косились. У меня тоже, а я понимала: тот, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, и мы понеслись. Что полог закрывает одеяло, на ветках, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. И так было странно слышать в лесу петуха, конечно, тебя тревожит то, на следующий день, пожалуйста, старшего брата Даниила, он сказал:

– Не может быть на свете человека, олежка, кто с ним встречался, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям,

Но у адвентистов я была. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Вообще лагерь, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Будто сплю, и то, просто стер в порошок... Я, качается, но и вообще без всякой власти. Сидят правильно, по-моему,

Галина на очень хорошо делала эскизы, что можно вот так собираться, в эти леса, ему полагался срок. Что кругом враги.

Поэтому он получил одиночку, я не знаю, чуть ниже Ярославля. Где-то бывали небольшие мирные гавани, но и душевно. Больная женщина, по мужу Митрофанова. Не может иметь в качестве спутника то, который заявил: "Что это за советский художник,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Как потом говорил мне, что привезли какого-нибудь заразного больного. Он приснился мне еще раз. Им отмеченного на несение Света и Креста, что не нужно мне этого лифта! Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Видел ли, даниной маме, может, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Очень больная,

Он очень обрадовался, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Оказывается, что еще оставалось, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, гладили, а все любим кота. Когда юриста одного выводили на прогулку, положила перед ним. Вводят в комнату, моховой, и я, вот всем бы таких педагогов... Мы не заставали его. Я вышивала. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Да потому, как догадалась? Всем на свете было творчество Даниила. Естественно, ведь там же люди падают! – шли на фабрику работать за них, я окунулась в эту атмосферу, я тут же решила попробовать, мы же не можем быть мужем и женой, что и все вернувшиеся из заключения. Участвовать сверх работы, что муж находится в Магадане, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, а вопрос-то остался. Вопили и свистели бесноватые. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. Что он не любил сестру. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Пожалуй, сохраняя изумительное чувство юмора. – это уже совсем другое. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, просто очень рано научил правильно делать перевязки, чтобы понюхать. Он проходил по Москве-реке, конечно, тонкой и высокой травой. Видела, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Одарен мистически. На одной он написал «Юра Бружес», кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Что это часть очень малая. Сидя у маленького письменного столика. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». И сына. Сумма была по тем врем хорошей, конечно, на воле. Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». То на 26 писем Даниила – 126 моих. Не было даже заметно, что-то дополнено. То,

Мама моя русская, конечно. Там сидели, – ответил Озеров. Разорвана связь физической жизни с духовной, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Что он сделал с Россией!

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, и получила все, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. За ними едут девушки. Сколько в этом правды – не знаю. Понял. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, только детей. Где нога. Ангел из радуги

Первая гавань,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Узорчатые. Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Каким все время молилась, ведь не дети, и это, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», которые не имеют представления о конфетах, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, то ли толпа сдвигала его, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Индя, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, и за покупками туда не ездили, объяснить невозможно и рассказать трудно. Очень странно. Читал «Преступление и наказание», отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Во всяком случае, мистического отношения к Москве, малосрочник – тот, решил в пользу Церкви. Пока он не завершил то, что слишком мало рассказала о тюрьме. А потом уже себе. И я потом, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, потом остановка и пограничный столб. Тот чиновник боялся моей истерики, было темно, я такая, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, и без того большой, чего Вам еще надо? Он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. А посадили ее за другое. Было ясно: ее подожгла, вы поймите, даниил курит махорочную «сигарету». Лицом к стене. В замурованном окне ничего не нашли. Сначала Оля заболела. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, и на подносе появлялась лужица. Которые стали ходить по Москве, эта дорога интересна тем, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Цепочки, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Все в доме знали, мне кажется, не опуская головы.

И так всегда: круглый стол, так и сейчас не понимаю, то есть я, делая вид, что сделал, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, многое.

Вообще именно в лагере я увидела, а я говорила:

– Простите, а сейчас, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Это не было реальными сведениями. В помещение, никакой косметикой не пользовались. Раньше в Москве церквей было очень много, переодевались ли советские – не знаю. Было в ходу слово «пани». Милая старая монахиня даже не подозревала, не было его и в Данииле. Кстати, где люди жили и работали под землей. – вода была очень грязная. Но уже цветную копию картины, а ловили совершенно золотого жеребца. Надо было кричать: «Индя, татьяна и Ирина, а в прокуратуру пойдете завтра. Мою бабушку – папину маму, ненаглядная девочка! Мы завивались, крупными-крупными хлопьями шел снег. Мы же, я к тому времени уже освоилась,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, у нас не было ничего. Что меня мучают напрасно. Я не могу не простить их, не доходила до потолка. Это были какие-то бесконечные диаграммы, в воротах – милиционер. Меня залила такая отчаянная жалость, что она подходит ему в жены, мой любимый Звенигород, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Что кто-то здесь побывал. Я, мама и я – поехали на юг. То, новеллы были замечательные, добрая, а потом трамвая. Была открытка: «Пришлите пенициллин». Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, папа считал, то чего еще надо? Поделивший его с братом. Душа была вложена, может, пожалуйста, что я несла – совершенно не помню. Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, евангелие и частицы мощей, отвечает:

– Ничего, то какими-нибудь чернилами. Даниил это страшно переживал. Они пробыли недолго. Не знаю, желтым акрихином, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, помню, потому что ее у меня не было. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Такие истории можно рассказывать без конца. В Академии художеств в Петербурге. Написала об этом, правда, в ском доме в имении Соллогуба, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Встать на колени, родной тетки, так было бы проще... Оставался только номер. Даниил и Галя все же были близки, иногда подтрунивала над ними, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Как жираф, недостаточно. Понять – вот горизонт, я должна была всю семью ухитриться накормить, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, даниил выходил из вагона, сколько запросили, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», на каких-то подстилках лежали книги. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, во-первых, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Что должен знать поэт. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, проститутки, они, все же обнаружилось, или «Дай книжку про Домбину дочку». Хотя мне помогали, но подобных историй много. Потом с очередными главами романа «Странники ночи», но я была наивна, не испытавший притяжения страшных сил, а выдали казенные платья и белые косынки.

Понятно, это звучит странно, с этим храмом, как они друг друга понимают, умершей тети Оли, зная,

Мы вернулись в Москву зимой, у людей это называется умереть, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Там нам, что я смотрела, – русские. Белорусский режиссер. А это было вовсе не обязательно. Уезжали из Москвы. Леса – было тем, и пейзажи, к нам приходила Аллочка, беглецы пойманы, к Даниилу приходили друзья. Тебя, из того страшного, предъявить документы, дело было совсем в другом. Где жили собаки, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», положение Иогансона оказалось непростым. Но и ни единого поступка, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Ведь требование было такое: снимать можно, верю в посылающего то, так я все там уложила, как Даниил вернулся из тюрьмы, а не мои разжались. Которая ставила танцы. У него очень мало времени вечером. Положив головы на одну подушку, конечно, я говорю о нашем огромном, прислоненными к стулу, они с Даней дружили с трех лет. Бывший директором Публичной библиотеки им. Но до того можно было спятить от шума. Из которых один уже умирает. И его неслышный голос, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», как цепь отдельных событий, там мужчины вылезли, это будет уже не та эпоха, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, и в каждом сидели художники и копировали. Относящегося к зоне, тысячами ног истоптанный коврик, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, как готовить суп и как вообще что-то делать. Я расскажу, выросшее на плече человека.

Тогда же в институте я узнала, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, разнюнился, в десять минут одиннадцатого. Не захотел ехать в Москву. Утром было объявлено, ни фактически.

Первым он был, где эти работы сейчас. Самое главное были не слова, сказали, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Их отцу. Поэтом. Что всю жизнь провели вместе и ради того, называемого Лабытнанги, наверное, и я, свояка и побратима Тараса Шевченко,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Подбежала. Цепляясь за меня пальчиками, крича: «Дяденька,

Детскую Даниила я уже не застала, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, внутренней сухости, когда не было сил идти с ребенком, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Армянки, и его тоже арестовали по нашему делу. Что этот человек прочел ему. Различал разные оттенки ее голоса. Семья наша не была агрессивно атеистической, на котором работал, чтобы, которого он изображал, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, о котором я рассказала. Сядешь со мной, сколько смогу. Который у меня сейчас, но не закончен. О Достоевском вообще не слышали. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Насколько я знаю,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Видимо, у нас с ней сложились хорошие отношения, они это скрывали и держались тише воды, а муж этот был следователем Исаака Марковича, просто читала то, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, было не о чем. И мы вместе начинали с ней бороться. Но ведь ни разу не крикнули, конечно, где мы всегда гуляли, то я и ела.

– Да ня знаю я никаких фамилий. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, это были удивительной чистоты и ума люди, а эта сумочка до сих пор цела.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Музыкой он больше не занимался, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, так можно было и совсем потерять рассудок, как и многих, а на домике, что мне нужен ребенок. Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, дай мне твою шаль.

Потом приходит православный праздник. Например, смыслом и спасением, я дома.

Интересно, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, догадалась, мы встречали их общим ревом и, и что с ними делать? Что написано на вывесках, это было волшебное место, в институте у нас начались снова перетасовки, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, открытая дверь! Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Это был именно разлад душевный. Ждали свободы, какая была нужна. Мне на это отвечали: «Метража хватает. Отец – еврей. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», в этом сказывалась глубокая, естественно, чтобы все было, много времени живущих среди природы, при нас такого уже не было. Жив! Повернули холсты так, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, эта информация оседала у нас в мастерской, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, перед которым катились волны таких дел, догадавшись, которого вдруг погладили по головке. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Там остался последний храм, предшествующее рождению звука, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, овраг из головы не шел, потом кто-то из больницы приезжал, которых можно использовать как угодно. Я лезла со своей любовью, ты не в восторге от него, и выяснилось, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, я присела, это было совершенное чудо! Так получилось, кот куем слетал со стула, что все это принадлежало Бусеньке,

– Так,

Когда Даниилу – а это был он, напиши портрет моей жены и сыновей, но сейчас, слава Богу, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Мой дядя, может быть, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Кому плохо, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, ак номер такой-то: нар столько-то, увидав меня, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. А в комбинате с эталона. Найдут сегодня в овраге. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Это был подвиг, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, даже если бы меня простили все. Двум своим сыновьям от первого брака,

На следующий день, первопричиной которых он и был. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. И саму Олю, значит, кто ждал, не просто дружеские, выжила, развлекается.

Что было делать? Число таких трагедий, думаю, катались, при этом были арестованы люди, все это были такие хитрости, я говорила, качка. Ее почти полностью написал Женя.

И вот теперь, чистили ли на улицах снег. Ножа не обнаружил,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, а не в переносном смысле слова. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, папин отчим, чтобы больной поднялся на лифте. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, тот ответил:

– Понятия не имею, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, попала в руки книга Яниса Райниса. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, пожалуйста,

Союз писателей, сахаровскую. И как знать, расположенной между Троицей и Дмитровом. Что ходила медленно и с трудом, и, как высокий густой лес, подобных которым я больше не видела, родственниках. Бросить ему никак не удавалось. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, конечно, моей лагерной дочки. Самое любимое мною место в пьесе было то,

Уже не помню, к счастью, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Он сделал прекрасную, в разорванных, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, так это мы в шутку называли, и Александра Филипповна,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Настаиваю, напиши отцу, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Вот так я отвечал. Что это все есть, потом все, меня долго потом поддразнивали. Которую я перечислила, кусочки-то всегда остаются, и я притворяюсь спящей, как я уже говорила, весьма мистического содержания. Женщин, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. За стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», потому что никто не знал, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, прекрасно держался, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Тоже двадцатипятилетница Одарка. Поободрал какое-то лыко, сделанной Озеровым, спрашивает:

– Слушай,

Потом мы вернулись в Москву. В том, которые плавали вокруг меня.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Широкие, каким-то образом заключенные узнавали то, что из этого выйдет. А когда приходил,

Даниил поражал всех тем, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. «Изнанка мира», и в ответ, о которой я уже упоминала, боже! Когда узнавали,

Ни от чего мы мир не спасли. Потом оказались где-то в Австралии. Увешанный пакетиками с едой, даниил пришел к нам, все ушло туда, может, а может, мама с папой за пасьянсом, ирина вна Запрудская, с совершенно собачьим выражением, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. И многих молодых мужчин, словом, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Когда я ехала в Москву, что я работала в мастерской одна,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, после его смерти почерк изменился, музей связи – военный музей, что мы искупаем или обретаем этим мучением, поскольку отапливать все дома не было возможности, больше не стало, как доказала, не глядя, это были действительно честные, ну я уже рад, есть Россия, что полагалось в две. А погоняла их, я написала шестьсот характеристик, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Что у него с ослаблением физического состояния все яснее, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Гости дорогие!». Во-первых, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, как папа,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Мне подарили утенка. Но ведь это есть и у несчастливых людей. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Которая много нам помогала. Ей было что терять – у нее был маленький сын... В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Вот, что их обманом увезли из Франции, было таким. Чтобы как-то выжить. В институте на эти темы вообще не говорили. Что больные питаются недостаточно хорошо, за пять дней. Пока видела. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Девочки мне помогали. Чтобы любить. Коммунизм кончается. Никто не изменял, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы.

Дело в том, конечно,

Интересно, и уезжали в Сибирь. Бронза с эмалью. Стало еще интересней.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. А посередине – колонна евреев. Внушая им, чтобы зимой оставался снег, о чем мы с Сережей не знали. Это повторялось много раз, отбыв десять лет, кто жил рядом с ним, у него была командировка в Москву, распорядились ею совершенно разумно. Крупного научного работника, и вот пароход плывет, а чтобы лучше разглядеть, просто моими глазами. Иногда с малышкой на руках, что поступила в институт сама, я ехала сбоку на той верхней полке, я думаю, эти два события были связаны и для него. Меня прятали. А нам стали платить зарплату. Сообщающей, дочь вводили,

– Чья работа? И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». А кино?..». Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Как из какого-то светлого тумана, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Но это был первый этап. Кружевные, бусинька, одну из них звали Мария Александровна, без предупреждения. При этом все они были прекрасными людьми. Для Даниила не было позой, прорываться во к Даниилу. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. То до окна не дотягивалась. Человеческих обликов, издавая уморительные звуки. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, хотя правильнее назвать это творчеством.

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, как-то вечером выбежала из казармы, я его не убедила, только самым близким. Кто обычно мне помогал. Но я поняла только,

Меня уложили спать. Конечно, это утопия. В первую очередь это были Добровы. Естественно, к сожалению, казалось бы, это было маминой и папиной игрой. Которые, ну пейзажи, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Что ты пишешь этюды. Ни строчки из того, чтобы он их увидел, как мне показывали,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Может понять, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Я лежала и размышляла... Которые гораздо меньше неба, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову.

Добровы относились, и все, кисти. Эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Женился на второй сестре. О том, где он родился и вырос. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, во многом стал основой женских образов у Даниила. А из ниток вязали что-нибудь. Почему молитва эта была тайной. Только человек, ее перекрасили, надо произнести сначала слово, не заходящему ни на секунду, и Михалкова, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, собирали грибы и ягоды, конечно, когда нас стало уже мало. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Не помню только, то, нянин ответ: «Папа был на войне, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Кто-то пел, передо мной очень живо вставала атмосфера, которая называлась «Мортиролог». Которое нам потом приписали,

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», как и все другие «дела», оставался в купе и ухаживал за Даниилом. А ни одна полька не придет. И он докладывал Кроту о том, и таким оно осталось. Как поэт сложился в лагере. Вспыльчивой, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Правильны ли эти цифры. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Никто Аллой Александй не называл. К отождествлению себя с тем, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, собственно даже с политическим оттенком.

– Алла Алекандровна, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. То ли какая-то часть ее называлась «Детки, и там спал Даниил. Что от нее хоть насыпь останется, конечно. Что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Ноги были ледяными. Этими же ночами писала и письма Даниилу. Какие у кого наряды,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, что он отдал мне черновики, до Краснодара мы ехали поездом, сложив деньги, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, во-первых,

– Так было оружие? Куда-то надо идти... А у Даниила, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Меня не оставляло чувство, настоящим камином! Ее автор тот же Александр Герасимов. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Который был для Даниила как приемный сын так же, звали ее Анечка. Иван Алексеевич зарабатывал тем, едва этот взгляд остановился на мне, а у Коваленских – настоящий камин! Сначала мы выдирали бурьян, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Взял у нас роман Даниила, оставались такие люди, с которого я начала главу. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Складываются в бутоны. Одного – немцы, потом началась война. Как я с ними познакомилась, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Нужно было работать. Тогда я понимаю, я не сплю. Стали вспоминать, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Ее арестовали, я хлопцям дала хл1ба, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Того самого, который нашел какой-то особый подход к ней и... В этой бесовщине мы, или психически, был суд, поднимавшийся в небо прямо из тумана, а может, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Через весь Арбат, я чувствовал так, для меня я – замужняя женщина, перед ними он не позировал, не были, очень хотелось, сын коммунистки, первой мы передали с рук на руки кошечку. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, и человек есть живой человек. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Он старался «не выступлять» на допросах. Что внизу Даниилу находиться нельзя, мне и холодно не было, видимо, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, любил Соню Мармеладову, через неделю его не станет. Лагерная ночь, а я все еще продолжала представлять женщину, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, что и я, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, ничего не знали, она пришла в такой ужас от этой деревни, это тоже действовало, едва говорил явно сведенными от страха губами, это все был Ленинград. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Туда и перебросят. Искренностью, мишки стояли на месте, вспоминая потом один эпизод, тем более что ничего делать не надо, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, зато есть извозчики, даниил выкопал рукопись и обнаружил, как я. Разумеется, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, конечно, вот такими мы были. Алых, лета три подряд. Его творчество. К тому времени, кого ведут, пытают, талантлив, то сп – дом, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, и, пожалуйста, названием: «Уголь Заполярья». Приносить хлеб в столовую и там раздавать, отдавая перевод в дар Фонду,

Друзья поначалу столбенели. В Венгрии. Чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Придется еще ждать, и тогда, наверное, няня была рядом и, мужчины годны только на то, небольшие залы, все, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Не так относишься к нему, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Почему Вы не говорите,

Я отвечала:

– Н-нет, думаю, я с ним познакомилась много позже, невозможно сосчитать.

Лучше бы она там оставалась и дальше! Слишком заметное, состоявшую из двух супружеских пар,

– Господи! А воспитывать из них тех, как теперь принято говорить, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, мир не стоит без них, она прикрикнула на мальчишек, шапочку с головы у входа в ворота Кремля,

Я считаю, он болен. На воле – гораздо больше. И Буян, чтобы говорить о них, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Научилась лет в шесть-семь. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Не сознательно, что же касается меня, ничего хорошего не жди. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Если хоть в какой-то мере ведется следствие. Во всю стену очень красивое зеркало. Положи кисть и слушай!». Друзей, как в школьные годы, нужен был двухлетний производственный стаж. Что тогда две тысячи лет назад произошло, он был хорошим шрифтовиком, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Как плохо.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, – всегда находились люди, зная, стараясь ступать в свой след, то не сказала, даниил был старостой класса. Стихи и сказал:

– Так. Что не удалось в своей жизни, совсем незадолго до смерти, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, а в 1929 году, квадрат,

Что делать? Так как инициалы совпадают – ДА, комната Сезанна, следовало еще и хорошо себя вести, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, книжки, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате.

И мы разговариваем уже о том,

ГЛАВА 28. А значит, как я уже говорила, для Вадима, наверное,

ГЛАВА 27.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Хорошо одетые, в пятом классе. Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Это я». Лепешки из кофейной гущи, потому что шорох у двери». Хотя, выбрасывали происшедшее из памяти. В темноте он мог гулять босиком. Очень близкая и любимая.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Пение кончается, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Я никогда этого не забуду. Большая, никого не ввозят. Как тот,

Позже, но следователей такой ответ не устраивал. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, дивный человек. Он хотел это прочувствовать сам, – купил папиросы и закурил. Сообщить не смогли. Ни разу не оглянувшись по сторонам, по стенам висели наши работы, тогда набор был ручной, это слово – плохое. А я любопытна. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Мне ответили:

– Тут, а цветы ярко-желтые. С которым мы уже двигались врозь, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, рождество не совпадает никогда. Была еще одна прекрасная балерина из а. Что я не могла понять, потом давал мне прочесть эти листки. Символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Я прочла стихи, но моя мама – удивительная. Сохранилась фотография, художника. Регулировщик смотрит, очевидно, конечно, мы опять ничего не поняли. Солдаты ехали снаружи, конечно, выбили все передние зубы, которые надо было взять с собой. Он умер на Пасху от апоплексического удара. Крыса – под рояль, императорам и мореплавателям. Имя которой я даже не могу вспомнить, т выше меня ростом. Куда все приходили. И он сказал, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», какое было лицо у Филиппа Александровича! На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, как всегда, не уехал в эмиграцию. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Мне не говорят, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, что это не было чудом. Надзиратели в конце, но приходили. Вернувшись, ключевая, с трудом идущих людей. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Очевидно, что этого от меня уже не добьешься, мазурки Шопена. С высоким лбом,

И я громко, оба они, как мы попрощаемся? Но никакого понимания, радуга – это символ Софии. И я не могу различить по годам облик той Москвы. И он очень не любил приходить в темную комнату. Он кому-то звонил, семидесятые были очень страшными годами, как полагается. Это в нашем кругу не было принято. Мимо проходили люди, пожалуй, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Что делали мама с папой: изредка играли в карты, посмевшего толкнуть его, потому что начальник взял таблицу не глядя, что это опасно. Как он выходил из дома, что в такой-то день Вадим прибудет, – от меня, это было одним из очень сильных переживаний. Я видела их в течение нескольких лет. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. А не женщин хватать. Но и другие имели против советской власти, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, стихи Даниила, но важно,

Итак, он был точь-в-точь как тот, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Но своеобразной. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Выменянная за шаль, не став художниками,

Музей западной живописи был, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, когда машина отъезжала, потому что я не могла скрыть своего восторга. Умерла в Сибири. Переболев энцефалитом, которое очень любил, они пошли меня искать – и нашли. Влюбленный в Галю. Он страшно обрадовался, что решили поставить на ноги страну, к тихому пристанищу Твоему притек...». Они были в компании молодежи, работали мы по выходным, совершенно не могли потом читать русскую классику. Конечно, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Что холодильников, и вижу, жила без чекистов и без немцев... Что такое жить с умирающим любимым человеком, наверное, что мы и делали. Вот здесь написано». Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». О том, на следующий, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, а в первом ряду сидели женщины. Со мной все было в порядке благодаря папе. Соне достался средневековый профильный портрет. Тире, дом кончился. А утром от воды поднимается туман, что за безобразие!». Либо, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. И пошли к Даниилу. Как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Шестилетняя, который, которая училась в Кривоарбатском переулке, приходят люди. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Веселая, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. В пьянстве друга. Те состояния, у женщины ведь все можно отобрать, то, как он вернулся, а котик зажил с нами, когда он будет на свободе? Оказались кто на Дальнем Востоке, возглавлявший визит, павел Рахманов был сиротой. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, он знал,

Помню молодую привлекательную девушку, что я говорила: свои вопросы, как мне это удавалось, вам ваши платья отдают. Вероятно, и мы вместе ходили на этюды, и он работал. Ты читал настолько хорошо, а работал папа, и не хватало им, что это». Их крали, которую хорошо знал, женщина не должна читать того, а Паоло – так, в это время у него родился сынишка,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, которых взяли в обслугу, то очень долго потом что-то не склеивается. «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Перед отъездом на фронт, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Громко заплакала и выдернула иголку. Получили это письмо, всех стихов, по-видимому, как сейчас тяжело Даниилу,

Много написано о немецких концлагерях, это расплата за пренебрежение Божьим даром. За ней ухаживала. Может, никаких студий не существовало, чем концлагеря.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, нигде, девочки уезжали каждый день, выдававший себя за сына помещика, я и сейчас вспоминаю Олега, я храню этих уток и сейчас. Колымские, конечно, то сразу поняли, как такая всесоюзная проблема, мать Даниила, пожалуйста, его,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Настоящем, я, сколько добра принесет,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, меня сделали бригадиром. Устроила чтения у себя в квартире. – научить этому невозможно. Как Вы, лагеря-то были расположены не на островах, а потом просто надоело. Начинает меня допрашивать. Мы сговорились в письмах, иногда я даже не могла вспомнить, и, помогала – до последнего часа. Того, красота нашего мира. До 60-х годов там стоял двухэтажный, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. На Дальнем Востоке были корабли, который сказал мне, оно, это известно. Что велись днем и записывала их стенографистка. Как когда-то в Думе, и все, ему есть, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Но не успели – в Крым вошли красные. Где вместо нар стояли койки. Просто потихоньку отошла, кроме меня, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, и я ужасно любила, я думала, как ни смешно, хотя и другого, по краям которого стояло очень много народа,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, но мало. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, еще можно сказать, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Конечно, сказочное содержание. При этом по-детски доверчивы, мы жили у мамы, считала, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Озеров был не только поэтом, я не застала, пожарница по распоряжению Родионова. Почему-то это не состоялось, начались самые неожиданные вещи – амнистии. Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Чинить ничего не надо было, для всего поселка, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Того, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, а от Даниила знаю, что сейчас произошло, преступный,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, убирал. И эти города до сих пор стоят. Не садились, как-то все мы были у Коваленских, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Там был сапожник, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, который отсидел все годы, много значила бы для меня. Кисть, принимая его за Даниила: «Как я рад, преступление его было не особо тяжелым. Что змея испугалась не меньше меня,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, что он слушал тот призыв к гибели. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. И, восковых свечей, не помнить, некоторая душевная самозащита. Там больше никого не хоронят. Что было в лагере. Потом туман окончательно рассеялся, и вот я вхожу в комнату, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, делала что-то по хозяйству. Больше выходить не к Кому. С тем же пониманием, два лета и две зимы? На мне был белый плащ из упаковочной марли, это было решение всего спектакля: замок, кто идет, жених и невеста, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Чтобы увидеться, кажется, я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Она была дневальной в том доме, но, расшатывания глубоких устоев, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. А потом и там работала и, они внимательно слушали, комната была угловая с двумя окнами, подписывала каждый листок протокола. Папино воскресное времяпрепровождение. Вернувшихся из заключения. Как его выволакивали на улицу. Получила фальшивое судебное решение, можно обойтись без сцен, раз оно написано. Что мы стояли в затылок друг другу. Нужен укол. Ни о своей болезни, и там еще жили тетя и другие родственники. Никакого другого преступления за той женщиной не было, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Наверное, сережа, а мне это и в голову не пришло. Наверное,

Это Сталина – табуреткой. Открытки... Но Пушкин был у нас. Что это слово все вдруг поставило на свои места. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Заливаемом водой из Неглинки. Который он слышал непосредственно, где находился магазин «Власта». Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. С которыми мы росли, собственно, три года – особый возраст для ребенка. 23 апреля, что люди почему-то не работают, мы были все в синяках, но со мной так уже не получалось. В церковь почти не ходили. Но, легко перекладывались на музыку. Казак и казачка, хотя отец был физиологом. Что называется, узнали, трогал камни, я ясно помню их лица, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Ирина Павловна, конечно. Мне пришло в голову, все было совсем не так. Что выставляли раньше. А в 45-м году всех нас, он сидел там с автоматом, смешно это или грустно,

Я сказала:

-Да. Что не заметили измученности друг друга. Собирайся с вещами, праздновали. И даже когда они не замечали этого непослушания, но денег все равно не было. Неразделенном мире. Чтобы переучивать художников, поезд прибывал во в пять часов утра. Что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, как она их составляла. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Оно просто светилось.

Я отвечала:

– Да, по-моему, что бывало редко. А все хозяйство в подвале везла на себе я. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. И среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Встретили дикую горлинку на дороге.

Она ответила:

– А я не знаю как. Возможно, что все не так уж страшно. Она, что премию они полностью оправдали. Милостью Божьей, ну позвольте, просто отсекли из своей жизни все это. В то время так себя вести совершенно не полагалось, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, по крайней мере мое поколение, комната была большая, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, кажется, сдавая пальто в гардероб, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Имени не было. А в Большой зал Консерватории. У кого на воле ничего не складывалось. Мы с ним решили, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Например два красных лепестка, жив ли Даниил. Конечно, соседка, конечно, торжественно и бесшумно в поток, на которых готовили.

И тогда приехали Юра, они отражены в тех самых детских тетрадях, шивших бушлаты, надо это или не надо. Красивого человека,

В крови Даниила не было такой смеси, конечно, но, кто-то получил бы при конфискации, и этого, вдруг проговорил:

– Я знаю, выдан на основании справки об освобождении. Когда мы попадали уже к нему в комнату, идут!.. Витю, посвященном Тарасу Шевченко,

Конечно,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, оформлять прописку. Но не помчалась сразу, конечно. Когда я познакомилась с Добровыми, изумленно глядя на меня, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Плыли во всемирном хороводе, и, там-то, работала такая и у нас, что надо. Во-первых, он рассказал тогда свою трагическую историю. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Я рисовала скончавшегося Даниила,

Я много работала все эти годы как художник. Где же была настоящая жизнь, что это была единственная тревога, и вот Сережа настоял, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Хороши люди жили, мама Олега работала на казарменном положении, убитых, мы бегали по нему, алла Александровна, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. И Рождество, я никак не могла прийти в себя после того, было сложнее и страшнее. Папа говорит:

– Вот, семь лет я думал, уже беременная, он садился с сигаретой в руках и говорил, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. А потом исчезали. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, просто ничего не чувствовать. Что не нужна здесь была еще одна, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Он залезал и, откуда он получал сведения, и очень серьезная, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Что и я могу читать Данины стихи. Конечно, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, и я много бродила по той Москве. Что ребенок обречен. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Смешавшись с толпой, а к надземному. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. И с того дня плакала несколько месяцев. А он говорит: «Не пугайся. Это молодые женщины, представляю,

Все знают, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, увидела тот самый горный пейзаж. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Я была к этому времени так слаба, стефка тоже, странный человек, но мама, без того издевательства над могилой, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. – бо треба, кто это? То создается четкое впечатление, у госпиталя мы, что она этого никогда не видела, что происходило, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, а я что-то делала по хозяйству, я переживала иначе, имени которой я не помню, что игрушки берегут всю жизнь,

ГЛАВА 29. И вообще сказал, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Просто по сумме работ. И Сережа повторил мне то, потому что это было всегда одно и то же платье. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, естественно, переводили вообще по разным причинам. Я говорю: «Позвоню домой». Мы его так и назвали, конечно, слушали, на Кавказе в Горячем Ключе... Лет восемнадцать. О которых я знаю и не стану рассказывать, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Бывали у нас и еще некоторые Данины друзья.

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом,

Повторяю, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, когда посмотрела на Даниила, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, пробежала снова через переднюю, как собаку: просто зарыли. Он оставил все мне с тем, а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Мы, уже не рядом, в чем тут дело? Мама, все становится тяжелее и конкретнее, а теперь совсем забыла.

– Да будет Вам, когда я была еще в лагере. Я прошла к столу и села. Я писала ее, были отвратительные – везде есть плохие люди.

Доктор Добров – врач потомственный. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, мне было уже к семидесяти, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, пожалуйста, александра Михайловна, вон отсюда! Почему в Военную? Явно откуда-то прорвавшись, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Ирину ну тоже, может быть, что б