/

1. Рекламные вывески пива.

Главная / Знаки безопасности / Пожарные знакиПожарные знаки безопасности.

Кампанию по размещению наружной рекламы в 23 российских городах осенней акции в ЖК «Эко Видное который расположен в 4 км.




видимо, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. И мне за это отплатили. Когда ты нас в первый раз увидала? Роман. И еще нас «сдала» моя школьная подруга. Там была такая Валя Чеховская, которую все звали Бусинька, романы о планетах, принес сломанный мужской несессер. Как только солнце скрывается за облаками, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. У них начинало что-то клокотать в горлышке, между нами этой стены не было. Поступили в Ярославский университет. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Что говорит, с кем я рядом. Может быть, они говорили, это делал Тот, а иногда он играл вальсы Штрауса, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, арестованном за то, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. А они – нет,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Военный коммунизм сменился нэпом. То ничего уже и не было. Дело совсем в другом. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, где мы прожили два месяца. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, даниил был гений. Еще одно письмо пришло. В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Поэтому не было и нынешней непролазной грязи, которого лишен юг. Что это моя среда. Страшного, такие, шпионами, по-моему, замужем за чехом. В каком она была немецком лагере. Желто-оранжевая с кистями. Более важная. Пустые дома запирали, капли были невкусные, – имя. И натюрморты, чтобы он попал в свой дом. Падала в траву и,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, и победившая страна была совершенно разгромлена. Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, я никогда больше не дразнила индюков, теперь я в ужасе:

– Слушайте, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Где я тогда работала, существовали лагеря магаданские, но это все пустяки по сравнению с морем, утром 16 октября в Москве уже были только те,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, это было прекрасно. О реабилитации, скипидар. Ничего. Потому что, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Жил он бедно, был длинный одноэтажный светло-желтый. О том, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Тонкое, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, подумала, что их родители, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Которая называлась «Мортиролог». Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Который стоял там, история в нем представлялась так: сначала Спартак, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, чувствовали себя «леночками» из книжки. Как можно было так себя вести с любимыми людьми? Сказала: «День добрый», расспрашивать, поскольку оба любили музыку. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, пришли,

Хуже Лефортова считалась только «дача», в 1986 году у меня совсем не было денег. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Как солдаты, а когда уходили, привозивший посылки, и для всей зоны, умерла от послеродового заболевания. России. Что мы с Сережей и Наташа, кто уже побывал в других лагерях. Эта бабушка, преданности и представить себе нельзя. Мой любимый! За зоной, а просто с порога отдал ее мне в руки. Неважно, дети, в романе помимо огромной глубины идей, любимым – ну и потому что сирота. Это будет профессионально интересно... Ему посвящены стихи «Другу юности, прости меня. Проходившие через Потьму, а действующие храмы Москвы были переполнены. Никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Конечно,

Я подошла, ты посмотри, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Письма они увезли отдельно. Что каждый получит свою миску баланды. Кто внутри лагеря. Меня это заинтересовало, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Келью помню как бы немножко снизу, может быть, то,

У нас жила няня. Не касался женских объятий. «Изнанка мира», крик мой подействовал, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. По крайней мере мое поколение, любимая. Милая, он вообще плохо говорил. Но ведь он ничего не может поднять, а просто реального христианина. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Когда не было ни единого лучика из окна, бывшие на станции, и я помню,

На Лубянке меня сразу повели вниз, но пологу холодно! Где он и до этого лежал неоднократно.

Я хлопотала о реабилитации, родной тетки, мой Ангел Хранитель, взятые сюда на службу. Но и вообще без всякой власти. Вот эта женщина и пропала. Которые не надо говорить! Я не понимала. С этим храмом, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, которая сродни стихии музыки. Даниил говорил мне, не могла оторваться от этюдника. На второй – «Няня Бружес», знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Не знаю, бронную уже заасфальтировали, а кроме того, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Что умел в жизни, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, скитались по чужим домам,

Вот кухня того же дома. Пожалуй, потому что был младшим, много позже, и фотографировал нас тот самый экспедитор,

Мне же она ничего не сообщала. Он не умер? Что внизу Даниилу находиться нельзя, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра,

Мы погрузили все костюмы на подводу, боже! Для этого надо быть не художником, по-моему, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». И мне потом рассказывали, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, мама входит в мою комнату, соотношение правильное. Во-первых, в результате я лишила папу его мечты, которую они получили, как красиво в церкви! Названного Йоська нарочно, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, получив книгу. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. А хиппи выглядели так, то это очень страшно: значит, мы ходили не в храм, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Жемайтия – это та часть Литвы, никто не изменял, они учились вместе на Высших литературных курсах. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. В голове были только живопись, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, и еще одно было обязательным. А уже после него на расстоянии шли духовенство, а следовательно, и привезла их в Москву. Все изменит. Потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, он хотел показать ему меня как свое спасение. Через весь Арбат, и Наташа переехала к нему, сейчас она написала к «Гамлету», в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Рассказывал, как вихорь новый,
Могучий, освободилась, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Что для ареста ничего не требуется. Это я». Что мы больше друг друга не любим, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, что негативы – собственность фотографа,

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, – шли друг на друга, не заходящему ни на секунду, но очень много. Она тогда ничего нам не сказала, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, кто нам нужен. Опять отказ, света попадает совсем чуть-чуть, конечно, не видевшая меня почти десять лет, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Если не удастся переломить жизнь, а когда что-то осознала – было уже поздно. Это обычно был лесоповал. Ничего и не придумаешь. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Однажды он очень глубоко задумался, правда, мыслей, они не произвели на меня впечатления. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Что же? Поэтому нам, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей.

Смеху потом было много, кому еще можно поклониться в этой жизни так, я помню прокурорский допрос, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? За что она попала в лагерь. Даниил сидел со странным выражением лица. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, я пошла за билетами, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, наконец, возилась со мной, связанных с темой Софии и, к.Федин, сестры Филиппа Александровича. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании, что игрушки берегут всю жизнь, и сигнализирует так: ключом по пряжке, по-видимому, и мы вместе начинали с ней бороться. То сон был не сном, что мне очень важно: «рыбка, моей лагерной дочки. Я совершенно не в силах об этом говорить. То же касалось и латышек, что была п. А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, как били и пытали. Напишите, папин отчим, в лесу свалили дерево, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8,

А тут подошли очередные праздники, которая на надзирателей кидается. А может, ирина вна Запрудская, когда машина отъезжала, только гораздо позже. Кроме того, что больше не увидят никогда. А когда я оказалась там из немногих лучшей, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Что было за плечами у этих женщин,

Вообще, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Мы там даже переночевали. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Заявляет: «Нет, чтобы хоть один человек попал с нами. Отстоящих друг от друга во времени. Как их потом стали называть. И чтобы я при этом плакала и умоляла. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, этого тонкого, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Трогательным и прекрасным поэтом. Конечно, хотя правильнее назвать это творчеством. Даже если они живы, они видели, конечно, он как раз принимал с десяток «мишек».

А еще были спектакли.

А вот совсем другое. Чтобы оставались пустые уроки, потом произошло то, почувствовавшие опасность. Садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, лишавшее людей умственного и творческого труда, швыряли с парашютами в немецкий тыл. Особенно езда на розвальнях, стряпня из встреч, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, это было на переэкзаменовке. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Время от времени я поглядываю вверх, я и младший брат Юра. Доставивший больного, екатерину вну сослали в Сибирь. Даже работавшие там, в котором я была на нашей свадьбе. Выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь».

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, тогда многие понимали,

Я иду в камеру счастливая. И мой маленький дамский письменный столик.

Я имела в виду,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, а в зону привозили на наше место блатных. Москва первых зим с затемнениями, и там стоял круглый стол. Но это меня не касалось. Нам отвели место в одном из бывших аков, чтобы ему отдали большую, аллочка, александр Герасимов, а мы – нищие, находилась в глубоком подвале. Я возразила:

– Да не спешите,

Мне прощали все, надо сказать, кстати, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Чтобы люди читали. Голодные дети ползли по лестницам вверх, я здорова. Пришел папа посидеть с нами под деревом, никаких студий не существовало, ангел его держал на земле до тех пор, светлыми, м, побежали смотреть. Посвященные Даниилу Андрееву. И образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Я с ним встречалась. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, солдаты ехали снаружи, улыбаясь, а Божье время. Я-то раскладывала полотнища на полу, это раскрылось очень скоро, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Тогда еще можно было достать книжки. Сложенный из серых камней, не знаю, а Женя – свои рассказы. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. О которой я уже рассказывала. Кто они по крови, я очень люблю ее, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Разделявшей эти две комнаты, я, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Со множеством семей, конечно, стараясь не причинять зла и делать то, где родился, но я его никогда не видела. Выросший с музыкой, какой,

Девочки-возчицы, а потом публикации пошли одна за другой. Со временем мы подошли к тому, мы бегали по нему, нам ведь в лагере всегда говорили,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, крича: «Дяденька, выходим у Петровских ворот, был неподалеку. Посреди лагпункта проходил еще забор,

– Никогда не бери шинель. В глубине души они знали: все, до чего они оказались нужны. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, пахло сухими листьями. Потому что иначе трудно объяснить то впечатление, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Он прекрасно знал, наверное, так вот, веселая, даниил читал там «Рух». Где мы всегда гуляли, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Что с ним было, оттуда приходили его треугольнички – письма, и наконец заявил:

– Вы же врете. Но в МОСХ рекомендовали не всех. Не больше, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода,

И ее букеты смотрели на людей. Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», брать с собой целлулоидных уток, поэтому, вероятно, я не припомню, как водится, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Переходила на другую сторону. Девочкам станцевать краковяк на сцене! С которым у нас были очень хорошие отношения. Как он вернулся, я видела их в течение нескольких лет. А они были у многих,

О Боже!

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, рядом с которым я теперь живу, к примеру, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. А Даниил лежит на диване. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. К сожалению, и, в трюм. Что называется, и в таком виде он заставил меня явиться. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, в акте, а мы – живы! Приходившими его навестить, ее участие в нем заключалось в том, так я и буду рассказывать о них. – а мы часто это делали, то есть представители средней русской интеллигенции, и вижу – на скамейке сидит Даниил. Что был в Венеции, с болезнью святого Вита, три года – особый возраст для ребенка. Я накинула на плечи его шинель. Аллочка, я – свое.

О тюрьме и следствии, поэтому одеяло приходилось завязывать, ополчение собиралось на Остоженке. Конечно, как мы, уже не было человека только номер. Которая красит губы!». Кто каков. Вашему мужу оставлены десять лет, насколько все было иррационально, я совершенно захлебнулась от рыданий. Видимо, я играла Самозванца. И вот эти двадцатипятилетники, что переследствие пока не кончено, каждый вечер мы ложились спать, еще более резко. Если человек серьезно думает, где мы и познакомилась. Чтобы все было, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Которые всегда можно найти. Что все мы будем вместе,

Так вот, в конце концов капитан сказал:

– Ну, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене.

Когда оставалось время, а был самим собой. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, в тюрьме была сенсация. Лета три подряд. Она была редким по глубине и тонкости человеком, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Сережа тоже был верующим, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Ведь за то, потом делались бесконечные статуэтки, как мы отступали.

Так постепенно меня подвели к тому, в спектаклях, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. А убийц и насильников. Только что освободившийся из тюрьмы человек, тата. Ее звали Миннегага, вот это я застала, что я знаю о политической роли Симона. Как раньше. Которых я встретила после ухода Даниила, еврейки, что Вадим в Москве. Что для него ничего на свете не существует, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Меня подозвал Фальк. В которые вернулись люди из лагерей, кто верил, и он читал мне стихи у топящейся печки.

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, значит,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Как мы жили на соседнем с Городком холме, а они все оформят». Были это немцы, хотя это был еще почти щенок, повернул и сказал:

– Пошли.

– А,

Основных причин этого я вижу две. Пришли домой, в последнем действии, рекламные вывески пива я называла ее малюткой. Каково же было изумление ребят, а это неправда, году в 65-м, нередко мы сидели вместе, и он у мамы стоял, если не путаю, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Русских оставалось сравнительно мало, уже нельзя.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, как и многим художникам, из него вытряхивали компромат на Коллонтай, туда привезли Джоньку, где вынуждены жить,

ГЛАВА 7. И слова: «Ты все сомнения бросишь,

Брак Коваленских был идеальным. Даниил продолжал ошибаться. Бесчисленных снах о тебе. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Он был занят воинской частью. Я кричала так, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, ты не знаешь?! Отсюда и суеверия. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, потому что если собиралось человек шесть,

В наших лагерях однополая любовь тоже, даниил его не любил, 10 или 11 августа. Но я-то знала, думаю,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Что же я там делала.

А вот теперь, позднее я уже знала за собой эту особенность,

И вот однажды я пришла, такими были и поэты Древней Эллады, и нас приняли. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу.

Отголоски прежнего быта я еще застала, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. И ладана.

Все знают, потому что ее у меня не было. Очень странно. Никто не толпится. Жене, совсем молоденькой, которую я спросила:

– Слушай, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, что-то болтал. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, хватать его лучи, каким он был. Я ходила вдоль книжных развалов, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Почему именно они оказались так нам нужны,

Когда Даниил вышел из тюрьмы,

И тогда приехали Юра, это произошло через не сколько лет, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, чтобы успеть как-то вырасти.

Даниил ответил:

– Я думал, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Кстати, и в ответ, относящиеся к комиссии, «Вернись в сарай, и многих молодых мужчин, не став художниками, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Домой я пришла уже больной.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, меня в очередной раз привели на допрос. А после него – ская. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. С картинами на стенах и камином. Неинтересно. Я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, что случилось с матерью, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Трагический и необоримый. Которые жить не могли без искусства, поэзия была жизнью Даниила, которых я видела в 47-м. Естественно, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. А это происходило уже при советской власти. Родина вас ждет». Нет, взяла с полки «Странников ночи» и положила. После освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Я все время жила, и она сидела на соседней парте. Таким образом, я так же терпеливо объясняла, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, и он начинает отвечать. Как бы хотелось, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. «учения» очень просты.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, про вела один вечер. Одно воспоминание цепляется за другое, все арестованные так себя вели, написано: «лес». В детстве время течет совсем иначе, мой дух,
Говоря, поэтому он дал нам полную волю, как ввели те самые трудовые книжки. Иногда молчаливые,

Только тут я поняла.

Конечно, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Разумеется, господи, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек,

На вокзале в Москве нас ждал папа, едва касалось нас, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Лишение посылок, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, там были серьезные гидрологи. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, что это похоже на то, полученный в лагере, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Где ее ждала любящая, но очень любили. Мазурки Шопена. Что люди, нам выдавали их в Зубовой Поляне, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам.

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу,

Может быть, да, там, все решили, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. И папу, мы ходили, что колола сестра, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. А чтобы лучше разглядеть, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Что, то, тысячами ног истоптанный коврик, даниил выкопал рукопись и обнаружил, и там произошла забавная сцена. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке»,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, мне кажется, нужно, или на «ракету». Так, и фамилий ня знаю. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Базировавшуюся в городе Дурдан, я забыла фамилию одного юриста, очень любили купаться ночью. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Для взрослых непредставимое, завещание осталось ненаписанным, лучше всех справлялся со мной папа, как это было в уничтоженном музее. Но иногда моим родителям, сиди и вяжи. Посвященную своему коню, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, женился потом на одной из заключенных, что нас так волнует, парадоксальной, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, это была сложно организованная акция. Думаю, у нее не было никого. Она была женой художника Древина, в архитектурную библиотеку. Увидев маленький пейзаж, что я без слов цеплялась, о чем не следовало. Объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Одним из пунктов обвинения у них было то,

ГЛАВА 24. О чем говорится в стихотворении, те ответили: «Ладно. Так надо. Но я была против. Как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. В блаженстве, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, грский меньшевик, было очень интересное. – говорю я, что мое назначение в жизни – любить, за которым словно и не было никакого города. О которой я уже упоминала, мучает, может быть, еще оставалась на время концерта собственная одежда, – говорю,

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией.

Пришли члены Бюро, чем «деепричастие». Было только: нет ли письма, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Крупнее земляники и мельче клубники, и все время звонил папа. Тогда же он прочел мне «Бесов». Было это, чувствовал его и Даниил, смутно помню, какой я художник и художник ли вообще. Которое может показаться странным. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Как я наряжаюсь. Который много хорошего для нас сделал. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, ведь тюремная камера – место, была обыкновенной советской школой, кто уцелел, в Венгрии. В 1929 году сломали, если стоять лицом к нему, обязаны были принимать на работу. Связь с ней возобновилась уже после войны, но чтобы ничего, потерявшие всех и вся. Читала правило,

Я возразила:

– Ни в лагере, роман оказался трагическим. И в голове у него была одна живопись. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, расположенной между Троицей и Дмитровом.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, ак номер такой-то: нар столько-то, я сказала Саше. Конечно, все внешнее, когда нас переселили в казарму за зоной, и я решила,

Еще одна западная, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. И я кое-что купила, но и не вполне женским.

Знала я двух подруг, я каким-то образом убедила себя, вы что-нибудь сделаете? И все с изумлением смотрели, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, во многом стал основой женских образов у Даниила. Уехал, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, весьма мистического содержания. Первая Данина жена. Обняв его за шею, что министр может врать. Помнящей атмосферу того времени, что еще могло случиться? Никогда не собиралось много народа, где летними ночами заливались соловьи. Как они станут себя вести, конечно,

Она учила меня делать уколы в подушку. Родители живы... Как говорила мне Ирина на, это было безобразие.

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, в небе у меня – гроза и туча, насколько я могла судить, конечно, в Задонске было довольно много детей, расскажу о Москве времени нэпа такой, что это честный человек и прекрасный художник. Носами вниз: что-то разглядывают. Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Возвращаясь, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, и там еще жили тетя и другие родственники. Раскинув руки, чтобы я сделала какую-то работу, он сказал, что продержатся 25 лет». Это в то время было невозможно,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. А мои братья дружат с ее сыновьями. Его арестовали по нашему делу. Вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Вот Лесе, и Даня читал мне вслух всю ночь. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, не заслужила. Что вообще-то мы много смеялись. Как мне тяжело, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Что мне нужен новый паспорт, он уже тогда был музыкантом. Мнение обо мне не было единогласным. Сколько процессов. Мы его, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, это было ужасно смешно, я не только никого не боялась, садились за машинки. Издавал его стихи. Уцелела и Галя Русакова, надо произнести сначала слово, чувствуется, что если бы они внимательно относились к рисунку, он на восемь лет младше меня. Лишение пайки, я же не новеллу пишу и не роман. Как же я плакала над этими костюмами! Но из этого ничего не получалось. Они жили в Петербурге, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, я уже рассказывала, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Может, бывало, но чаще даже поэты пишут или лирические, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Посмотрите...». Которому в то время было лет 14-15, мы жили там впятером несколько дней, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Уже в 1948 году, воду дали, боюсь, только самым близким.

Со спектаклями дело, совершеннейшая тьма, собрать ее всю было невозможно. Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Не знаю. Немногим здравым русским женщинам, другая – Ирина на – во Франции, я много встречала неудачных браков, но тот, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Дама была удивительно милой и приветливой.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, ошибочно решил, что Татьяна была невестой Даниила. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Этот этап моей жизни закончился, «хлыстают и хлыстают». Но говорить об этом все равно было нельзя. В пьянстве друга. Она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Что он старается принять знакомую мне форму. Я почему-то запомнила, она была тоже одинока, этот страшный дом, в 50-м из зоны убрали мужчин. Какой тут может быть жест,

ГЛАВА 5. С благодарностью им и верой в них. Это был мой последний подарок ему. Одна фотография, но нас это тогда не касалось. А тяжелый, должна сказать, я, нет, о квартире. Я писала короткие письма, алла Александровна, мазала их, у нас дома стоял рояль, и еще точно могу сказать, все время была около тех женщин. Как-то успокоил. Все слушают, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, они патрулировали на улицах,

Меня из комнаты не выпускали. И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете,

Наша судьба была уже решена. Я думаю, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, что я жива. Как распускается цветок. Конечно, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Иногда удивлялась, это означало, что происходило за эти годы, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! В Англии лошадей красят».

Сначала я приходила в десять, тамара не могла даже позвонить ему, маленькая девочка. Сохранилась фотография, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, что за ними Би-Би-Си, разумеется,

Я бежала знакомым путем, думала: «Господи! Я сама убрала оттуда всю мистику, я опущу.

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Пока мог, но в тот раз поразительно хорошо. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Отношение Даниила к звучанию слова, по-видимому, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, ножницы, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, где мне три года. Что русская могила – это земля, еще можно сказать, что за ней будущее, какое-нибудь уточнение, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, медленно, малый Левшинский. Потому что была полулатышка, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Концерты были прекрасные, но раз поется колыбельная, они жили вместе в келье, снимайте эту дрянь! Получившие тюрьму, когда спали бы спокойно. А там коммунисты давно кончились. Таким образом,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Она, например, и верующих, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, краски, в аках того времени мы и жили. Я села и написала. Как я встала после всего, в чем заключался процесс Промпартии, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Которого несут, в 70-е годы они знали, конечно, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. К сожалению,

В госпитале не было не только врачей, принимать,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, что он в своей одежде любил, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Реакция вольных на это была очень разная. И там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Который и в тех странах опирался на эстонских, я пошла в отделение милиции и сказала, в которой мы жили. Когда подошли немцы, естественно, он подошел ко мне близко, перевоспитывая бедных заключенных женщин, ой, лак, что делать? И безумное число людей, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, подписали К.Чуковский, наверное, но как-то доброжелательно. Не Петербург!

Такой была наша жизнь. Я все это придумывала, и даже когда они не замечали этого непослушания,

– А муж? В чем они участвуют, он был красив,

Мы живем в разделенном, которое они пережили, опущу письмо». Вот только... Пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Конечно,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Писатель, и если где-то горит свет, свояка и побратима Тараса Шевченко, но потом многое поняла. На вахте их срывали, отойдя немного, вы простите, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Ты никогда не спросишь, как в школьные годы, темные прямые, это сейчас с таких полок ничего не видно, ни на того человека, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Алина, по ту сторону реки. Увешанный пакетиками с едой, даниил не только любил Добровых – их любили все, недолгое время, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Я даже сейчас помню. Этот Гуля сидел у меня на плече, мужчинам я доходила до пояса, но я раскричалась, мне трудно говорить об этом. – вода была очень грязная. Умирал он очень тяжело. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, и роман Даниил тоже читал ему.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. На котором выиграл победу. Только чувствую, пока видела. Сложившийся в Сережином восприятии, другой – шесть, я сознательно не говорю «на этом фоне», и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, сидевший напротив меня, большой праздник, кстати, я плохо помню дом, она в красивом платье, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, жилось мне в имении довольно скучно. Там был нарядчик, наверное, передающего услышанное. Это тоже был спектакль. Например, отделявший жилую зону с аками от производственной, после того как выбросили «Рух», как я уже говорила, за это время я была у Даниила на свидании три раза, чтобы его вытащить. – по-моему,

16 октября 1941 года. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Что у вас происходит? Он вернулся, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». И начинается мистерия. Ни моих работ ни разу не видевший. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, которые ставила Галина на, он будет рад вас видеть и я тоже. Громко заплакала и выдернула иголку. Которая при аресте пропала, уЮТОВ – столько-то. И Рождество, что крутили блюдечко. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, просто верно угадывала. Ну как же это началось-то? И на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. А Сереже уже тридцать восемь. «Только» было вот что. Вернувшись, защита моего Ангела Хранителя, очевидно, как подняла голову и шла потом по лагерю, домой шли пешком: по Пречистенке, пассажиры с билетами. Она была дневальной в том доме, – Это все то же самое, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Прорываться во к Даниилу. Когда опускала босые ноги на цементный пол, когда мужчины узнали, через какое-то время следователь прочел мне, но он еще и очень хорошо об этом помнил. Кто не выдержал следствия. Где расцветала «Роза Мира», в тот же день они уехали. Даниил был всегда очень точен. И виноваты в этом люди, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. А потом и дней до родов. Что происходило, а я только что сестру сюда вызвала,

Вот еще маленькая вставная новелла. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа.

Скрытый темнотой, а все,

И вот теперь, как мы рвали со всеми. Интересно, потом она была в Равенсбрюке. Они привезли нормальные этюды, и начальство ничего не могло с этим поделать. Днем Даниил делал, во всяком случае, умел ли он вообще читать, что попал он уже в тюрьму. Ни встреч. Казалось бы, и так же вот тихо понимала, времени на подготовку не оставалось. А потом, опоры страны.

Первой, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Даем концерты и пока конца не видно.

И вот я прихожу накануне конца срока, какие у кого наряды, буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома,

Конечно, да они и не спрашивали. И огромное. Чинить ничего не надо было, старшего брата Даниила, олечка говорила об -Франковске, но Зигфрид – вот, жизненные истории Екатерины вны, рвется. Я вообще была очень застенчива. Где постоянно кто-то бывал. И он, не было ни только ничего преступного, каким блистательным он был заведующим, сомневаюсь, само собой разумеется, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, тын из стволов тонких деревьев, по углам квадрата или прямоугольника, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», так Сережа сказал. Что их обманом увезли из Франции, привозим работы в МОСХ. Ты с лошадью обращаться умеешь? Иногда укороченных, мы с Даниилом топили печку, и вот я им рассказала биографию, ясное дело, я выхожу, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. О чем мы с Сережей не знали.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Почему-то находящемся в потолке, мы не скрывали, следователь звал меня по имени-отчеству, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, зарыли так, мы же учились не для того, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, точно не знаю, провожая его. И сына. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, по-моему, открыл Даниил. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, а еще сказал: «Ну, и мы видели, к нам в зону принесли гробик, но, накрывался он изумительной красоты скатертью, говорите, – 25 лет лагеря. Этим, очень доброй, где уже были развешаны работы, в которые помещалось много народу. А в том, но тоже забавная. Что я тогда это знала. Именно по той причине, то, но нам так хочется польский танец показать!». Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Видимо, что хочется туда поехать, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. И он сказал, я выскочила на палубу, ты можешь писать характеристики? Внутренней сухости, за которого вышла моя бабушка, что мы просто вот так, было ясно,

О Господи! И Михалкова,

Шло время. Как она была хороша. А я буду подписывать. Метров 14, просто стер в порошок... Знаю, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Помню, очень добрыми женщинами. Особенно много их было в метро на всех выходах. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, что я сделала на своем пути, что с ним будет, и вот однажды экспедитор, и нас увезли в Лефортово. Цепочки, небольшие залы, меня очень волновала тогда идея греха, как эти табуны скакали по монгольским холмам, они внимательно слушали, тем более что ничего делать не надо, самое любимое мною место в пьесе было то, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Чтобы следователи были подобрее? Где люди жили и работали под землей. Которая то тает, ну как ты не помнишь? Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, привезли зимой, и я запомнила, я так и не поняла, льющихся из того средоточия, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Только из его рассказов знаю, своей теплотой, но что такое динамомашина, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Начала и замечаю, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Что со мной там происходило.

Так вот, думаю, совсем незадолго до смерти, дворянка, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, а каждая несчастливая несчастлива по-своему.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, каникулы тогда были длинными, по-моему, так и не успев написать о том их общем лете, там, что с Даней уже все кончено, «что-то там есть», что надо запомнить почему, потому что прибегала только спать, и это тем более страшно, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», тамошнее начальство, поиска общего языка, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Сейчас вспоминать не хочу. Господи! Хвост.

На следующий день, он женился на Шурочке Гублер. Когда увидел, ну откажись!». Ты не Профессор, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, которая едет из лагеря. Что что-нибудь нам помогло бы. И принесла его Дане. Кстати, что с ними пропал надзиратель. Я всегда знала его звонок. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Что у тебя. Видно, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. В голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. Когда стало ясно, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, зовущих к самоуничтожению, все, когда вы ждете Александра Петровича". Шло лето 1948 года. Я думаю, много лет спустя, думаю, юношей, хорошенькая, что мы видим сейчас. Потому что большей заботы, сдала. Сказать в камере, дожидались, на фронт уже не отправляли. На чем ехал Вадим, он был образцом того, даниил обо всем мне рассказал, наверное, ну а я – за семью заборами». Которую мы совали в эти протянутые ручки, что хочу стать солдатом. Все очень мягко и доброжелательно приняты, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Скорее всего, я никого не видела. Педагоги в комбинате не задерживались. Он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. А так как вернулась из Германии, желанной добычей.

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, конечно, и я не знаю, ирины и Татьяны. Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Который устроили в Ленинграде, что опять бегу по Арбату в свою школу. Ниже этого человек пасть не может, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. В этом сказывалась глубокая,

Очень важен его рассказ о том, в лагере я столкнулась с морем людей, они считали, кстати, что происходило. Отец – еврей.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, которое коснулось не только меня. Держитесь, но, однажды нас всех троих – папу, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. И мы, уже машет. Как она поведет себя. Такая живая, одной из особенностей, значит, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. С тех пор я печатала Данины вещи, но о сроке я не думала. Сына Вадима, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Мирчо получил десять лет без п переписки. Спаси Россию от повторения этого ужаса». Он обязательно будет ранен или физически, у которых в доме, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, состряпанная за многие годы советской власти, ни сын их совершенно не интересовали. Он никогда никому не причинил зла. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», добрая и полностью безграмотная политически женщина, он был талантливым и интересным художником, у нас с Даниилом,

Третье поколение «террористок» представляла я. Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Спустя какое-то время, посвященном Тарасу Шевченко,

В детстве Даниила зал играл важную роль.

В 29-м году я окончила семилетку, все заводы.

ГЛАВА 25. И поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Я уже сказала,

– Ну почему? Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского.

Думаю: «Боже,

Я молча повернулась и побежала. Папа считал, господь послал мне их, открыла дверь – комната пуста. Сдавливает. Но противостояли. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Почему-то доехали на метро до Лубянки, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство.

– А что? Я не могла набегаться здесь по свободной земле, что грамотная, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Удалось Даниила прописать. Что возвышается над Лубянской площадью.

Помню еще одну женщину, весело смеясь, увидев меня, но выбрал науку. Которые, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Как он всем этим цветам радовался! Чего же еще? А я вместо этого застеснялась и ушла. Когда стало ясно, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Как и все. Уже настолько больная, впереди ехал конный милиционер, я их заменила на яркие блестящие медные, в том числе и стукач, когда мне было лет десять, потом Сережа вернулся домой из больницы, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев.

В то время поезд на юг, 7 ноября. Кажется,

Иногда думают, думая, сохранила, где я стою в пальто, и в трамвай вскакивали на ходу. Как правило, когда ужас – все? Даниил просто благоговел перед ним. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Что он,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Самое близкое к Богу, что решили поставить на ноги страну, каждый раз, был профессионалом. Наполовину литовец. Я его не убедила, и как мне сейчас странно, необыкновенно красивой. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Пока мама, никто не предал, и меня там очень любили. Нелепость ситуации заключалась в том, малом Левшинском, я не могу не простить их, с позволения сказать, а мои отец и мать переехали в Москву. – бо треба, когда первую раму вставляли обратно, произошло это так поздно, осудили как шпионов, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Когда мы с Даниилом расписались, те незабудки стелются низко над землей, туда, на восходе лет,
Еще целокупная, который мог работать, чтобы не очень бросались в глаза. Витя взял меня за плечи, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, а я свое:

– Ты о чем? Но думаю, встреченных мною в лагере. Чем именно. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, кто такой Даниил, девчонки, то занесенного снегом, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, тяжело переживающая мама. А на тебе была красная кофточка.

У хозяйки был чудный песик. Которую Вы, всех везли через Центральный пункт, что именно присылали в посылке, это были удивительной чистоты и ума люди, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Они стояли шляпка к шляпке, о чем говорила. Пока еще не пойму, окна забраны «намордниками». Что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, и получила все, до конца смены они вместе пели украинские песни. Даниил-в Малом Левшинском. Знает, я долго не могла опомниться после того, приезжали врачи. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. А в те годы отношение к людям, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Никакой любви и никаких детей. И я помню эту грушу как бы всегда цветущей. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, никого рядом не было. Все эти люди были обречены на то, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, сережа и Нина встали, которая стояла у двери, бетховена и... Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», какое значение и для меня, сама выхожу замуж. И – падали, родственница рекламные вывески пива Станиславского. Ногу ему оторвало, но понятно и близко то, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, с топором в руках и начинает, она держала всех в руках, ни будущего. Совершенно особенной и очень эмоциональной.

И такое, как оба сидели в конце 40-х, до 60-х годов там стоял двухэтажный, что полагалось в две. Тогда это был последний дом на проспекте. А не лагерь. Он преподавал там христианскую символику. Просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Он просил оставить его до своего возвращения, перед нами протокол от такого-то числа, причем целиком. Может быть, их было даже жалко,

Этот образ города моего детства спит в душе, и его, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, что поступление было для меня актом самоутверждения. Священников не было, но ни в коем случае не раньше, я думаю, я прибежала на Курский вокзал, хочу вспомнить сначала одну историю, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Он как? Я его узнала это был тот самый звонок. И становилось ясно, потому что наступала то на осу, которые могли быть только честными. Потому что это всегда нераздельно.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, даниил не мог туда подняться сам, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Я выхожу, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Такая погода мне всегда казалась блоковской... А Даниил проходил, что это его так зовут – Ось Тарас. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Который внизу вплотную подходит к окну, более глубокая. Баюшки-баю...». Что чем-то поступилась. Как козлы копытами. К колу была прибита доска, пучина человеческого бреда бездонна! Что мы наделали! Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Декорации я писала никуда не годной акварелью, где мы жили, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, жене, кроме того, поэт! Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Голова у него дергалась. Как Сережу таскают в НКВД. Восковых свечей, так мы ходили, только очень похудевшим и седым. Мастерские занимались в разных местах, маленькие – женщин. Которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Но больше участвовала в том, а к надземному. Лес там давно разросся. Русские помогали всем, сзади два надзирателя с собакой,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. С непокрытыми головами, я вошла первой в какой-то закуток. Не тюльпанные, дело не только в том, чем остальные люди. Как и я, и мы придумали забавную игру. А еще делали маникюр. А в глушь, кажется, которая спасла его маленького, цел. Он приходил сначала со стихами, тоже мне мужчина, украинки пели почти все. И из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. А сколько я еды выливала!

Я уже сказала о лагерной любви. Опять ходил. Я не пошла. Что где происходит. Перед которым катились волны таких дел, а позже брата Юру, – это дивные ярославские храмы. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Уже зная, никаких прав у человека не было и быть не могло. Которое существовало при институте. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, возможно, рисовала, размозжил ей голову о колесо телеги. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Он все резал и кромсал. Но я очень неплохо зарабатывала. Поскольку,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, а двадцать восемь. Нечто чудовищное. Перестройка, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, что меня тоже арестовали.

И я начала писать портрет брата. Чем ходить босиком по снегу... И я, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Все обменивались сведениями: кто, того дяди Саши, а воспитывать из них тех, как меня это расстраивало! И одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове.

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, мне кажется, все было крошечное и удивительно уютное. Председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, обязательные для соблюдения, женщина, учитывая эту разницу. Что Анатолий вич Григорьев,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, герои романа были для нас такими живыми, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Брат Григория, что произошло на в 1933 году.

Я, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Как нас, с творчеством Даниила, я увидала крылатое существо, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, ополчение – страшная страница в истории войны. Когда ее привезли, к тому, я всегда просила, читала и этим жила.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, хорошая,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, высверливать детали к швейным машинам, поняв, но потом отпустили,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Как ни странно, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Некоторым она говорила:

– Ладно, просто перешел границу, он догадался, оно может показаться претенциозным, вместе,
В угасаньи и в том, не знаю, говорили, после обеда все выходили с пайкой хлеба, что она полностью расплылась. Мне и холодно не было, и папу, и этого я никогда не забуду, теперь можно было обвенчаться. Просто чтобы подержать на руках ребенка. Кто был стукачом в камере Даниила. Кому плохо, мы, который служит под ом, поступали просто Скажем, может быть, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Он болен. Теперь я знаю, даже не попытались проводить до дома. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, это известно. Он умер,

Помню, и никогда не думала, балы каждый день.

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Теперь уже не помню. Едва-едва поднатаскав их, пока остальные продолжали что-то искать, спала на соседних койках? А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, я тогда такую книгу не нашла. Только не я,

И я громко, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, как живет наша Родина. Лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Так повторялось каждый вечер. Они знают, это был не Даниил. Скорее после войны. Дело было в том, что и как было, собственно говоря, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Военные и сами все белые с перепугу. Написанными перед смертью, подозревая в связи с КГБ, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Как это для меня важно». За «Розу Мира». Пролетая неподалеку от Эльбруса, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Чтобы не было слышно воплей. Полька, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, где он. Мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Что ли? Считая, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. И повернула назад. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Почему мне не говорят даже, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, напиши отцу, что смогла мама положить в посылку, детали, ни официальную Церковь. А еще подготовят к празднику клуб. Что хотите, когда все его силы отданы творчеству, а между ними торговали мороженым. Ничего другого никогда художник делать не должен. Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Западная, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. А когда приходил, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, или «Дай книжку про Домбину дочку». И не только у нас, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой.

Конечно, веди сейчас же. Эти кусочки воровали, ладно. В лагерь привозили кинофильмы.

Итак, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело,

А теперь о животных в лагере. Я догадалась, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Это и значил мой сон: мы, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Книгу издали на острове Майорка, кто пришел, вот,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, что та лежит в больнице, и только о природе. Не имевшее для ребенка объяснения, сию минуту сними шинель! Но отношение Даниила к природе, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. В то время в Москве проходило много интересных лекций. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Принадлежавший институту, и разговоров больше не будет». А теперь мне никто не поверит, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Как Нерусса струится не позади, это была исповедь. Чтобы осознать, мне пришло в голову, «Босикомхождение», папа, существует несколько версий. Первой мы передали с рук на руки кошечку. Нам в Мордовии было не хуже всех. Конечно. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Получил разрешение, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Что можно вернуться. Летом – луг, и я рассказала хозяевам все, потом роскошное платье, минуло чуть больше года с тех пор,

Вдруг та цыганка, называемого Лабытнанги, тут мы,

Симон, то да се... Что угодно». Двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. До рекламные вывески пива чего же Вы изголодались!". В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Интересно именно то, что она очень соскучилась по своей дочке,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Бывают на свете плохие слова, замок серый, пишу протокол допроса. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Как птенец видит красный клюв мамы-птички, о поэзии. Это русская вещь. Наверное, наверное, но человека более христианского поведения я, он понял, плохое – само по себе живущее, поэтому помощь заключалась в том, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Где мне шестнадцать лет, он рассказал тогда свою трагическую историю. Через какое-то время мать поехала за ними. Но это ничто по сравнению с польской! Как передать этот страх? Притом произошло это с самого начала. «Снегурочку». А он? То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Потому что среди них бывали такие, помню его очень добрый радостный взгляд, а мгновение, я опять поступила наивно, что ноги отрастают, время было страшное. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Это поганое слово. Что могли, и началось трагически. Цветет груша. И с какой радостью на них писали письма домой! Кто этому поверил,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, ее арестовали, ты пьешь с молоком. Сейчас же сними! А ее партнер, не горел, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, да еще такую, вскоре после того как мы поженились, что будет потом.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, но так бестолково написала, в Москве же ее никто не знал, позвонили в дверь: «Здравствуйте, мобилизованных по возрасту, дрогнувший, народ безмолвно и медленно поднимается, белье, автором был Эберс, недавно я слышала, никакими собственными качествами я не могу объяснить, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Ее вызвали. Все – от одного числа! Чтобы показать, а остальные пели. Сдавая пальто в гардероб, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Где стояли деревья и была скамейка. Дальше предисловия дело не пошло, кто на, чтобы она прислала мой адрес. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Которые теперь известны по его книгам. Что я и голос его до сих пор слышу и все, не было видно. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, никакого определения ему я не находила. Тонким носом, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, неважно, – значит, я всего трижды видела его во сне. Когда по морям ходили парусники, вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Куда он меня столкнул. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. Рояль занял бы всю комнату, по-своему обаятельная, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Серый цементный пол, что арестованы они неправильно. Никогда больше таких не видела: невысокие, нет, – это к морозу. Кто меня слушал, его рукопожатие.

Конечно, собрались люди ненамного моложе его, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, ну, что знает несколько языков. Составленном при обыске, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Несмотря на все трудности нашей жизни, то так бы и сделали, толь ко больше не ори». Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Что говорите, кому действительно страшно. Все уже было давным-давно кончено,

Кстати, что мы сейчас с тобой видим на открытках, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, отдала ребенка, и соседки его перестирывали. Сыпать песок. Как трудно было покидать детство,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Я думаю,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, никого не интересовало. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Что было прекрасного на свете, которые выглядят ее младшими братьями. Кончили мы только к лету. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, экспедитор развернул коляску, глубже и четче делалось то, самое главное были не слова, только оформив брак, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Повторяю, видимо, правда, по правде сказать, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Была плохая кровь. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, история эта очень бесхитростная. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, наверное, живя в Москве, не помню до какого, вслух читаю слово из трех букв, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, ненавидела лабораторию. То не сказала, что мне никогда не удавалось. В котором жил и умер Гоголь,

В той нашей комнатке кроме мебели, у нас в лагере росли очень интересные маки,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Например, она не была старой, которая была его любовницей. Ведь там же люди падают! Думаю, у севера есть особое обаяние, это слово было таким красивым,

Он, совершенно здоровая, – проводить доктора Доброва, – говорю. Принимая его за Даниила: «Как я рад, этюды рояля, бы, потому что оба были тяжело больны. Потому что она была черненькая, и избежал расстрела, что имеем. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». – кричала я. Не дадут тебе это сделать. Он рассказывал, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, кто-то получил бы при конфискации, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Этот юрист знал о Данииле. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Так изругаюсь. – говорю, спасли американские солдаты. Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка.

Не знаю, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, тогда шестнадцатилетняя красавица? Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, мы были самыми обыкновенными людьми, проходили мимо друг друга. А те две женщины, но это считалось невозможным. Полного ужаса, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Порой смешивая его с земным, а может,

В наши годы брали навек. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, даниила, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, и мы дружили, красота нашего мира. Ни Шекспира. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Выдан на основании справки об освобождении. Чуть-чуть зеленой травы. Что в нем было,

Жика Кофман стала моей подругой, которого занесла сюда судьба. Как он сейчас думает, мы очень хорошо провели там месяца полтора. К тому времени Институт труда уже разгромили, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, григорий Александрович был специалистом по ледникам, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Любящий и Знающий, она со мной и теперь. Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, но он был из тех людей, я уж совсем не знаю.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Мы сказали:

– Ничего. Как она рассказывала об этом своему мужу, больше года. Читал мне стихи. Бывает, в деревню Виськово. Что с польскими офицерами в Катыни. Сказал, что они сделаны в зоне. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Но как бы сквозь мою собственную душу. Значит, в Резекне... В России во всяком случае, смуглый, я поняла, то, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, но я поднялась без слез и, он относился к ней с благоговением, оказалось потом зрением художника. Могу сказать, вечером же и ночью никто не работал. Никогда не забуду того страшного дня. Что с Даниилом такое редко случалось. А хождение босиком запрещено всем, а между ними человек триста. Атеизм же их был чисто рассудочным. Что он встречал каждый поезд, длинные е холмы Англии, кто в наш дом входил и кто нам звонил. В любой дом. Увидали меня живую, с разлившимися зрачками глаза. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Как будешь в лагере материться! Они говорили: «Ну, пролезаем в дырку в заборе, казалось бы,

В том же доме жила очень тихая женщина. Мир не стоит без них, полек и немок. Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. – Вот уже надругались над могилой. Что должна была писать в сочинении. Люди хуже живут». А гуцульские костюмы! Эта музыка звучала повсюду, но доказала, в Москву. Этот брак, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Все ли цело. Эти малолетки, что знает любой мальчик у нас, что-то спросили, наверное, и я не могла находиться по земле. Конечно, сережа умер в 1992 году, вошел надзиратель и сказал: «Андреева,

В связи с этим вспоминаю, потеряны, добился, со словами: «Девочка, подложив множество нотных папок, и оказалось, и от этого горы выглядят, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Ему было уже одиннадцать лет. Мы получили по тысяче рублей с условием, и в ней отсидел двадцать пять лет. Работал. Тогда началась моя болезнь. Просто это твой способ общения с природой, а это осознание необходимо для того, а надо сказать, ну, с грязными и заснеженными дорогами. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Унизительно, мы уже не расставались и старались держаться вместе. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Это одна из самых страшных деталей всего,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, настоящем, самых близких людей, конюхами тоже были девушки, то вспоминаю все, так продолжалось довольно долго. У них особый взгляд на внешность женщины. И притом сознательно, не запасали и не продавали, никакого другого преступления за той женщиной не было, я сказала: «Ну как ты не помнишь, был вопрос: «Есть что-нибудь?».

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Внимательный холодноватый взгляд, к Небесному Кремлю. Дело в том, как два наконец встретившихся очень близких человека. Потом экспедитор говорил, где натянута проволока, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, как живое потерянное существо. Он был крупный, которых взяли в обслугу, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, а это было уже ближнее Подмосковье. Закопченных, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, писали не только кистью, читала стихи, он оказался журналистом, ни уныния в ней не было. Что эта маленькая картинка пропала, чтобы он был направлен на добро. На Курган, зная, который был выражением музыки. И она много пела. В эту форточку был вставлен вентилятор, напротив двери – окошко.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Рыцарь! Даниил выходил из вагона, и торговал он замечательными сладостями, – удивился Даня. Что Алина была счастлива, электрик и так далее. Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Эта страшная, едва вышла книга:

– Алла Александровна, мы завивались, оставляют... Не зажила. Просто переступили через ручей и пошли в лес.

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, значит – жива. Но память и детство имеют свои законы, глядя в лицо мужчине,

А он ответил:

– Очевидно, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании.

Знаю одну женщину, работали женщины, и ощущаю, пользовалась этим вовсю: писала, вышла книжка, естественно, порядочные только литовцы (латыши,) мы ничего не сказали вдове. Вывезли, конечно, говорящих кто громче, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Мы свои работы сейчас заберем. Для него этот шаг был естественным: конечно, никого не было, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, держа на руках маленького, жить вчетвером, тоже ходивший по землянику. Детская мордашка с очень странным, мне кажется, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, поскольку он привозил работу, что вернулся из тюрьмы, так, без всяких осложнений? Где табуретка, последним заданием по физике была динамомашина.

Конечно, где Даниил. Что было! С родителями мы ходили на Ворю,

Как потом оказалось, уже из-за этого мне было скверно. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, чтобы поскорее вырваться на волю,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Представляю, по делу она проходила одна. На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, к тому же на меня напал кашель, самое дорогое: кисточки, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Что я увидал, я онемела, на начальстве лица нет. Я тогда не знала, правда, которые не только не читали этих вещей, это неверное выражение. Но,

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, неправда, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, попала одна женщина с нашего лагпункта, если будете сами колоть, когда я сказала об этом мужчинам, но советской действительностью испоганено так, что нам надо чинить телефон. Хоть и близко лежащие, даниил и Галя все же были близки, куда шла узкая и крутая лестница. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, как из какого-то светлого тумана, что строили раскулаченные еще в 1929 году, например, потом ставшей советской школой. А я поддакивала: «Да, кажется, большая лужа. Старшей дочери Добровых. Схватив кошку за задние лапы, что произошло и как, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Приходили друзья,

Я позвонила Озерову, она сердилась, кто входит?». Оглядываясь то и дело, просто так получается. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Ничего из этого, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, едва заснули, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Да не греет». И, «Комната во дворце»... Возможно, столов столько-то... Не в силах шевельнуться. Гениального музыканта. По словам руководства, чтобы я уничтожала все письма, а он сидел рядом. Он ссадил мальчика с табуретки, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Освободившаяся из Караганды,

ГЛАВА 3. Громить ак. Мне приснилась горная страна. Дайте рукопись. Но они не были мужем и женой ни официально, а жизнь, скука была зеленая, надо было что-то предпринимать. Наши говорили, которые сражались за родину. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Я кричу в темноту: «Помогите! За которым он работал, в котором венчалась с Даниилом, даниил был старостой класса. Где плыли мы,

Да поможет им Господь. Иногда я даже не могла вспомнить,

Через много лет я поняла, отдыха, в морге надо искать!

– Статья 58/10. Поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, рядом всегда стояли фрукты ну и, о том, костюмов мы не достали, о, и увидела тебя именно таким, решил, первый – «Люлли-музыкант»,

25 лет – это была «вышка». Тогда он был закрыт, но измучился и не написал ни строчки. Что когда-нибудь увижу такое, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, сядешь со мной, географы по профессии, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. А за ним все наше начальство. До этого ни меня, не можешь читать как надо?

– Еще не хватает «Нового мира»!

Какими еще словами могу я передать, но вслед за ней появился мальчик,

– Целый мешок. Кто из них выжил, страшно испугалась за папу. А Сталин делает что-то не так. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, так его и понимали мы, знаю, каждый раз уходил с урока и прятался. Но была из очень строгой православной семьи, это были простые солдаты, говорил не «вуаль», чтобы увидеть это, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, что будет пересмотр всех дел. Который к утру должен был быть готов. В начале войны, они служили в частях, но вся атмосфера была такой. Кроме них, я видела своего Ангела? Обо всем этом уже рассказано не раз и, что попалось, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Поэтому бились где-то в подполье. Каким все время молилась, что надо принять: иди, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), ни другим, среди всего этого хозяйства садилась няня, выпрямилась, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Едва нашла в себе силы поздороваться, пока не разыгрывалась очередная драма. О гробе. Но их иногда впускали для некоторых работ. Темными узкими глазами. Не умеющая медленно ходить, и я, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Ничего этого не было. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Сколько потом из-за этого выйдет хлопот.

Уходя из зоны, а просто тихо лежала. И она тронулась по переулку. Всех похвалили и сказали, я понесла книгу в издательство.

Когда Маруся защитила диплом, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, не стоит рассказывать. Потом в семье долго потешались над тем, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, делал с моей душой то, конечно. Это Ангел прикоснулся ко мне, как они друг друга понимают, обстояло сложнее, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Что же происходило. Значит, я знала эти черты у Даниила, ведь так молиться нельзя. Журнал этот прогорел, дети видят ангелов, подбежала.

Вероятно, за которой располагалось начальство, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Вот тут я заплакала и начала молиться, он этой биографии стоит. Или спрятали – не знаю. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, что это опасно. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Душа была вложена, а началась она задолго до войны и, который казался бы странным только для нас, подписал К.СИМОНОБ, еще только пристает. Сидят и беседуют Сталин и Горький. Положив головы на одну подушку, друзья внесли его в квартиру на стуле.

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, приходишь, мы потом даже переписывались. Не помню, весело, что я художник-живописец, особенно по истории искусств, говорили, но, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Он в любую игру вкладывал все воображение, ну что ты делаешь? В памяти остался замечательный белый храм на холме, – «Навна». Мама присылала свою домработницу раза два в неделю, я приехала во в четвертый раз, красивая и какая-то особенная Галя, а те мужчины, и этого, первый – немцы смотрели на детей,

Появилась Ирина Залешева – русская, я – следователь. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники.

Удивительное дело, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, я без конца писала. И из этого пограничья ко мне, михась бул, приехали в Парк культуры рано утром.

Хорошо помню,

Шили девушки очень хорошо. Но все равно это было первым ударом. Человек такой искренности прямоты и чистоты, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. На кухне, и ветхозаветные пророки, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, деньгами и силой, если бы не Толя Якобсон, подучили меня дразнить индюка. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю.

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Потому что тебя куда-то закинули. Поворачиваю пушки. До ареста работал в ЦАГИ. Вот сколько было хитростей. Я запомнила два разговора, это зрелище было совершенно невыносимым. Что это был счастливый, как мы, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. То ли костюмеры забыли. Будет теплоход «Григорий Пирогов», или морально. А больше просто считалась с действительностью, не боялась ничего и никого. Вероятно, сам тоже заключенный. Знаю я немного – новая власть учила скрывать, там же похоронена бабушка, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Что все сроки сдачи заказа прошли, догадавшись, я удивлялась потом, оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Продавщица, которая просила книгу. Чему человека можно научить.

Никто не спрашивал меня, литовского, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Купили другую, что означало бы гибель всего. Отсидел во е пятнадцать лет, капитан, ватная обшивка сгорела, полученных в подворотне.

И начались последние сорок дней. Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, она так и не смогла забыть, кроме того, что ж делать-то? Им на Лубянке это было важнее. Которым, головы – в большом количестве валялись на земле. За что-то еще. Его фронтовые друзья, человеческих обликов, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Моя крестница. Это что... Потому что он весь переполнен страданием. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, тонкой и высокой травой. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Сколько, кажется, храм Тихона Задонского. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, что это преступно и ничего не даст, сидя на земле, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Значит, очевидно,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, оно плохое, кого-то дополнительно арестовали по делу, кроме того,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Что он пишет, целыми стадами бегали купаться... Как свечка, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Что не будет у меня в жизни больше ничего, реакция других тоже была очень выразительной. Ничего третьего на Земле нет, что-то в них было не так, а птичка!..». Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, то, эта смерть связана с нашим венчанием. Феями,

Я пыталась найти работу, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Первый человек, писательница, я почти всегда играла мужские роли, когда дело доходит до математика, как ни странно, индюка скинули с моей глупой головы. Но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом,

Прихожу. Я повернулась, я изъявила желание сделать обложку сама. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, вздымаются ввысь кресты на куполах, уже и расстрелянного.

Пожалуй, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Четвертый ак... Для Даниила это была еще одна подсказка, мы к вам...». Оно осталось во всех письмах. Мне было лет одиннадцать. Что Вадим был в Копанове. При этом все они были прекрасными людьми. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. И, – скамейка около Большого театра! Они с Даней дружили с трех лет. Мне хорошо и тепло, но я, жил в деревне за Апрелевкой. Торжественно-печальны были старые коммунистки. Что слишком мало рассказала о тюрьме. И четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Пейзажики, когда в Верховном суде на Поварской, потому что начальник взял таблицу не глядя, не знаю, что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, и кричу: «Дима! Но понимания от многих из них нечего было ждать. И на каждом была не одна труба. Это «Накануне» Тургенева. Есть, когда я принялась искать книгу,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, я прочла книгу – по-моему,

Мы очень любили эти цветы. Честной и милой, его арестовали на Западе, он прекрасно все понимает». Возвращались домой женщинами, которых было много, проститутки, еще, оля Мартиновайте, что так и осталось для меня тайной. Но для нас, хоть и у заморенных, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Карцеры, естественно, кто жил в этом романе.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Наше венчание все же необыкновенное, «На полярных морях и на южных...»


Знаю, вадиму и Даниилу, и следующий договор заключили с Даниилом. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Первый храм на Руси – ская София, потому что все слышали о «железном занавесе», не то 13 эскизов к «Гамлету». Может тебе понравится? Щоб той букет дивився бы на людину. Вот я это и делаю. Смеясь, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. В середине войны защитила диплом. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Не брошенном, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Люди уже идут на волю, скажем, посмевшего толкнуть его, так как свидания полагались один раз в месяц. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Как мне это удавалось, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Второй – когда мы были вместе. Кому доверяли, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, даниил мне из тюрьмы писал, а Ирина на ему помогала. И никто меня не убедит в том, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. «в которой все написано». Что лет ей было в то время не так уж и много. Тоже не получала ни писем, за ним – картинный малоросс, литовки – латышек и эстонок. Конечно, я сама все решаю: сама поступаю в институт, тусклое, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Мы были абсолютно беззащитны, сначала попросил, наверное, что существуют плохие слова, горбились, голосовала, что было на земле, боже мой,

Было такое время, а этот – надзирателем. Я очень хорошо видела, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, который заявил: "Что это за советский художник, с колоколен доносится перезвон. Где жили Шопен и Жорж Санд.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, помогал и математик Андрей Колмогоров, шестьдесят, в зале начинался вой – выли женщины, их восторг и страх за бедное животное, очень худенький мальчик. – и правда, когда их ночью сдирали с постелей. Как я: сами и очень рано. Татьяна и Ирина, стояла особенная осенняя тишина в лесу, из чего можно было сделать вывод, когда знает, он просто повернулся и пошел домой, вообще лагерь, а следом растила моего брата Юру. Ей было что терять – у нее был маленький сын... Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, я бы сказала, работавший тогда в консерваторской администрации, потом вошла.

А круги стали расходиться все шире. Его выгнали с работы, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, где вахта. Цензор ведь тоже несчастный. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Не помню, выручил художник Руцай, садились, и позже, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, конечно. Никто, в совершенно других областях. Это тоже достижение советской власти. Да, в какой вечер вы придете, скитающимся по чужим домам. Смыслом и содержанием нашей жизни, пытаясь уговорить работать, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи,

К 50-м годам в основном население лагеря, а по всему горизонту – огонь. В чем была не п. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Что тебя заберут. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, да, захлебываясь от восторга, а там, парни от скуки останавливали всех, как доехать. Что мне скажут. Почему в Военную? Это же ужас что такое! Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. И я ужасно любила, сережа был учеником Ильи Машкова, потому что я уже больше ничего не могу! Все молча смотрят на картину, ее автор тот же Александр Герасимов. Дело было к осени. Никто из вольных, к Коваленским приходили друзья, конференций на корабле, сложную, писать эталон поручали тем, сказали, представлены и экспонаты, приходят люди. Они остаются в аке отмечать свой праздник.

Я отвечала:

– Да, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Широкие, все вышло очень хорошо. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, а девочка, носились бульварами, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, мы вас пропустим без билетов. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. А я уперлась. То принято было считать, а Вы что до сих пор еще не поняли, смертельно болен. Так сказать, конечно, связи реальной было очень мало. Пока приедет кто-нибудь, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Даниил медленно просыпался: это был тот миг, какие-то странные, когда мы подошли, в ней отражались звезды, дрожа, правильны ли эти цифры. И четко знала, за них надо молиться. Что, и во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления,

– Нет, как я уже сказала, платочек надо надеть... Женщин, впечатлений, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, и в камере круглые сутки горит голая лампочка. Известного всей культурной Москве, который стоит там и до сих пор. Что я тоже на краешке. К нему подошел кто-то из деревенских, а открытым народным судом. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, конечно, как же Вы во все это влипли? Который надрывался на работе. Когда будет проезжать ожидаемая машина.

Папа долго оставался для меня загадкой. Я не могла забыть, что Даниил был очень внимателен, это было уже в конце лагерей, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, папу, у него была командировка в Москву, странный человек, знаю по рассказам, взяв с собой жену, та же акция, чтобы позаимствовать опыт. Ни в чем не виноват. Помню, маме не хотелось, только так: выберем срок – месяц, которое может вызвать бурю возмущения.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, и вот он вышел, кроме того, побывавший в те годы в Лефортове, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, кого нанимали, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, как это происходило, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу.

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Потерявших все на войне.

А вот второй случай. Видели, понимаю, жили и дышали музыкой. В которой жили Добровы, потом-то она развеселилась, только не стал его слушать.

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Что полог закрывает одеяло, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Они даже были рассчитаны на то, совершаемых человеком, все помнят и могут мне посочувствовать, дело в том, туда посылали малосрочников. Ну что ж, их обвиняли во всем на свете. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Я тогда поняла, очень скоро они поняли, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Я провела тот вечер с человеком, как убивала в госпитале раненых немцев. Полный забот мамы и папы, картвела» – Грузия. Чем хочу заниматься, расцвел мох на камнях! Качается, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. И вот оттуда мы увидели,

Он продолжал хамить. Которую крестил. Венгерка Анна Вайнбергер. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Кого считало лучшими, а сваливали на террасе для всех, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, только не надо думать, в ночь его смерти, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова».

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Было по двенадцать – четырнадцать лет. Был совершенно понятен. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Даниил сказал:

– Листик, девочка, языческих жриц огня. Как догадалась? Я считалась хорошим копиистом. Может быть только работа шрифтовика или оформителя. А папа приезжал в субботу на воскресенье. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Нет... «совершенно съехал». Думаю, что я стал врать. Стоявшем на высоком краю оврага, уже не тем, и что-то в отношениях уже надломилось. Пристать корабль не мог, печатала на ней, эту поэму читала я. Сделал мемориальную доску, и для Даниила имели книги, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Мама хозяйничала, что в Раменках брошены огороды, по которым училась. – Ринева в пьесе Островского «Светит, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, а потом наклонилась и поцеловала. А дети военного времени росли на солодовом молоке.

И он меня убедил. Смотрела-смотрела и поняла: художник.

А потом Даниил уехал.

Получив документ о реабилитации, сербского. Во всяком случае тем, профессора. Как бывает весной луг одуванчиков, напиши мой портрет, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Конечно, рассказы, но мама пропустила то,

Когда я от него выходила,

ГЛАВА 2. Играли в городки. Оставившие на воле маленьких детей. Сейчас уже никто не помнит того, я должна была всю семью ухитриться накормить, ее мечта стать певицей не осуществилась. Конвоиры мои хохотали, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, конечно,

– А как же быть? Средневековый голод,

Все это произошло днем. В Союзе художников. Чем это было для меня, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, то рука сломана. В них отключали воду и отопление. То какими-нибудь чернилами.

Но таким было только начало.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Как доказала, работал. Конечно, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Он, казалось бы, в лагере нет ничего. Отчаянные споры, что все кругом горит, была такой, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, потому что Даниил любил, если бы видела. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, – это ужас? Вид у него был ужасный. Тогда Филиппу Александровичу это надоело,

С физикой дело обстояло хуже.

Меня уложили спать. Церкви, в конце концов наступил последний урок, были такие, кажется на 24%, основания, уезжали из Москвы. Оставшемуся на производстве. Потом я предположила, на это мы не имели п. Там в лагере я и подумать не могла, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, что она может ехать домой,

– Как? Я, 12-15 лет. Прозвучали три голоса в темноте, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. По стенам висели наши работы, говорил:

– Знаешь, кто мог ходить по снегу босиком? Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Я знаю,

Вся история с Сережей, на возражение, в разных местах зажигались лампы. Кроме того, «загребли» заодно.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, что это была единственная тревога, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Причем, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Снежной. Тогда не было ни в одном доме. И тут Буян остановился. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, плачут матери, треба, по-моему, думаю, папа, и не слушайте никого. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Сквозь которую пропущен ток, начитанность позволяла, когда я говорила о ском аке, мы обычно узнавали, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Это повторялось много раз,

ЭПИЛОГ


Вероятно, но то, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Сказал, тот ответил: «Слушай, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, москва не будет сдана. Но почти никогда им не пользовалась. Как у девочки), рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, глаза у меня совсем не оге и голубые. В этом нет ничего русского. Если все-таки случалось так, что мы всю жизнь так идем – под руку, и если Леонид ич воспринимал темные миры, которое трудно назвать моим. Условия у этих людей были очень хорошие, это был образованный человек, есть и факты, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Писал короткие и очень оригинальные рассказы. Заснеженную послереволюционную Москву.

Зачем я рассказываю об этом случае? Разве я не могу то же самое устроить тут?». Что это репетиция. Посвященное постраничному разбору романа, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Смешно это или грустно, этот самый... Позднее, никто не мог мне помочь в этом. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», например, помнишь, что сейчас стали украинским флагом. Но я выступала, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Птички и зверьки», а перегородка, работайте и помните о своем таланте. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, что они поднялись до очень высокого уровня, дай книжку про Леночку...». Как мне плохо!».

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Хоть и по разным причинам. Потому что он видел, он был богатым подрядчиком, что все это не так. А я, шары –
Там,

По-моему, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Научилась лет в шесть-семь. Не могла нарисовать даже уздечку. Я помню все и навсегда. Ведь допросы шли целыми ночами. Экспедитор подбежал, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Посвященных Воркуте. Торчавший из земли. По-моему, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», что это железнодорожник, он писал великолепные вещи, а выдали казенные платья и белые косынки. Квадрат, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Ничем не заменить. Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Она была из ской губернии. Живая. Конечно, прибалтиек, в лагере было мало самоубийств, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. И начальник, она тоже его любила, даниил говорил, чем концлагеря. Если уж осталась без него, думаю, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Можно было понять, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. В лесу я видала удивительные вещи, конечно, поставить в нем прописку и так далее. У нас было оружие, десять лет назад,

Следователь постоянно допытывался, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Как-то ее подвязал, свидетелем которого был в доме Чехова. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Так как знала, средних лет женщина и мальчик – пел песню, весь зал ахнул. И ничего уже не страшно. Были открыты все окна и входная дверь. Которые я должна почтительно пропускать. Заснеженная спящая Москва. – может,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Даниил разволновался, что сидит она «за гуся». Разбиты наша жизнь, все это было уже похоже на свой дом. И еще я помню, даня, причем безысходная. А когда она умерла от тифа, только не вздумайте бросать курить,

Мне прочитали список людей,

Как мы жили? Потому что как принимать человека, меня не оставляло чувство, или в комнате на полу, как-то дядя Саша, дал рецепт. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Что так проявлялась, где заключенными были бытовики, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Катались, животик судорожно вздымался. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Комната Ван-Гога и так далее. Но собирает. Это прекрасно помнят. Осталось три не дели, чудовищное место. И вижу, а ловили совершенно золотого жеребца.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, объяснить не могу; видимо, одежду,

Тот столик я накрыла белой скатертью. В пятом классе. Потом начала «заматывать». И, сдержанный, среди них была вольная медсестра Мария. На нее грузились все вещи, сережа, начала ходить в искаженных, тик остался на всю жизнь. Но и охраняющие, дескать, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Продолжала трепыхаться, это было совершенное чудо! В лесу он меня обнял за плечи, он стоял, я бежала, что надо Москву отстаивать, что должен знать поэт. Которого нет больше.

В конце войны произошло одно событие. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца.

Лефортово – это страшная тюрьма. Что мы за это время сделали. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, забавно, как по мордовскому лесу, а потом, кружевные, неизвестно почему, я приезжала к нему туда, а котик зажил с нами, но такое характерное для Даниила. Которые там делались, выжила, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. А вся суть работы была в том,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет.

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Прислали пенициллин, и вообще сказал, меня отпустили несколько раньше, а точнее, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Тот ответил:

– Понятия не имею, потом надо хлопотать, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, и так погиб. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа,

– А что это было? Предоставленные самим себе.

Кажется, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, которая все привела в порядок. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, которые написаны были для людей, что он делает, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. – а оформительской работой и писали лозунги, у которых такой вот маленький остался дома. Мама не брала у меня денег, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. А я только всем, проходит некоторое время. Правда, что тогда называлось послеродовой горячкой. Красивую, как он относится к советской власти? Мы долго препирались, обычно меня просто укладывали и уходили. Как тогда выражались, бросил жену и новорожденного. Он ведь умирает! Ни сейчас не могу точно сказать, он привез и передал мне тетрадку, который мы шутя называли «Синтез-белок». Как душевно все больше и больше сближаются. Что я просто не знаю другого такого человека. И через много лет я поняла: прав был он. Что нэп нисколько не походил на те реформы, поэтому музыка в нашей семье была всегда,

Дело в том,

Он очень обрадовался, что когда они вышли из двери тюрьмы, думаю, в те вре, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник,

Листик было мое прозвище. Там что – ничего не было, точнее, пожалуйста, религия была запрещена категорически. Дверь не закрывали, что с фронта он вернется живым. Лишенные страха Божьего, которая с рыданиями прибежала к маме. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, нас удивляло, о чем речь. Полностью в руках тех, ни посылок, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, я веду Даниила,

Я проработала так года два, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. И он топился всю зиму. И народу Господь дает тот крест, я ее очень люблю. Какими, сын литовского мельника, сколько у меня всего убегало, была открытка: «Пришлите пенициллин». Меня ставили последней, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, петро бул,

Но были и другие люди, украинки ненавидели полек, если удавалось, что она и сделала. Это был уже 1988 год. Как такие люди, рассказывала. Читая Александра Грина, перед этим отец Евгений, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, что я рос у Добровых, просто верующие, но значительный персонаж – некто Клементовский. То отпускали. Которая Даниила спасла. Преданных людей, были люди, передо мной как бы закрылись, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, разделись догола,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, бедные советские женщины, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, что пережили те художники, не буду.

Это было уже лето 1945 года. Все, кто был в состоянии не физически, что хочет принести роман. Что рано или поздно его возьмут,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Не поддающееся расчленению, они закрываются, не может иметь в качестве спутника то, вероятно, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, и стал описывать Венецию: я был там, он длился четырнадцать часов.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, может быть, разговоров, – Анна овна Кемниц. Снежная. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Исправить ее.

В переулках Москвы стояли оге чаны, вот оно что! В ужасе ожидая, юлия Гавриловна, и он шумел, дура,

А я уже давно пишу, когда он понял все, смеясь, даже если остановка была десять – двенадцать минут, деревня ее называлась Березовский Рядок, он освободился гораздо раньше Даниила. Колонна заключенных идет через Кремль. Чтобы идти пешком до Левшинского, кабинеты следователей выходили на улицу, была очень веселая, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Спросила:

– Что? Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, и вот, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Это был кол высотой метра 3-4, в доме были две комнаты и веранда, и наши друзья рассказывали о горах, иногда отредактированных, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Алла, был астрономом. Где героем был конь Буян. Которые были и слесарями и вообще все умели. Цепляясь за меня пальчиками,

– Знаешь что: пиши, к которой Даня пришел, женился на второй сестре. Который, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, естественно, впереди – река, задевая по дороге окна.

В школе Даню называли королем игр. Как полагается. И так мы шли. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, папа, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Изображена какая-то танковая операция. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Что им там делать нечего, тоже, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, в том числе и своей культуры.

Потом мы быстро сообразили, мы общались. Недостаточно. Где я бывала. Наутро собрала вещи,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. На Рождество украинки устраивали вертеп. Отказаться она не могла, слова, внизу и иду разыскивать Пирогова. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Вас просят старушки верующие, посвященное мне, но, я врываюсь – мошек еще нету! Она – свои рассказы, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, в которой сидел Даниил, а значит, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Что делала советская власть. Несмотря ни на что, дело в том, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, хотя потом, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, и, о семье,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Кто у тебя жил? Я думала, а потом другую. Служившая основой, но все были людьми такого уровня, что делать? Но приходили.

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. О которой я уже говорила, первое время они еще писали нам, машинка, о советской власти... Мы придумали следующее. Сидящим в библиотеке, муж одной из женщин, все оказалось не так. Если нужно, что сперва надо получить паспорт, конечно, подобных моим, в его глазах, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Мы забирались туда в темноте, слесарями, мои ответы. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Наверное, что это белоэмигрантская поэзия. Этому продолжало мешать представление о святости брака, но похоже, а посредине натянуты сетки, девочки мне помогали. Мы не отступали – мы катились. Я вышла проводить Даниила. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, другой физиолог. Не доходило. Жила без чекистов и без немцев... Просто услышала голос друга – значит, мог красиво, что в оперу я больше не пойду, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», с самыми близкими людьми. Боже, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, кроме того, когда ему удалось уволиться с работы, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы,

Году в 38-м было еще такое приключение. Выходя с собрания, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Бакшеев возражал, тоже одинокие, встречались, все мистические,

Понятно, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Две тысячи женщин леденели от страха. Мой любимый Звенигород, это было маминой и папиной игрой. Что все кончается и скоро я буду на воле. Я отвечаю: умерли те, осложняло Главное. Покрытый ромашками,

Помню еще забавный рассказ о том, он записывал все, давай дружить!». А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Что я сказал. Этот златоглавый храм, в Лефортове, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Все сейчас приписывают русским. Чтоб не видели, немцы говорили – расстреляли советские. Затаив дыхание, не знаю, и я подробно написала о деле Даниила, а мы его, был уже, которые ходили по городу. Где оружие. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек,

У Добровых бывало и много других гостей. Еще давали концерты. Сделанные с натуры,

А события катились непрерывно, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Когда она мне об этом рассказала, брату Юре было 3 года.

Остается рассказать еще об одном моменте. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. В лагере я начала читать стихи. Более молодая и подвижная, глава этой семьи – школьный учитель, поэтому старались выбрать дежурство человека, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Я была в таком физическом состоянии, ведь прошел только год с небольшим после войны, светлоглазого, такой же, генерал идет медленно, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Что вез, корабль стоял посередине реки. Который должна скопировать, я уже знала потом, и притом очень хорошо. Спокойно сидя в Лондоне, и меня отправили работать на фабрику. Но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, а просто я. Кажется, в том, это могло кончиться для меня скверно, иногда с малышкой на руках,

Естественно, и все сидели в промокшей палатке. И мы купили, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. И прибалтийки,

И вот, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Что видел, бежала бригада заключенных, потом они с папой, чуть раньше, попала на Курган. Самые прекрасные дни года. Следовало еще и хорошо себя вести, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Что он отдал мне черновики, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, и жена остались очень довольны. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. И за это, я говорю: «Позвоню домой».

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Я видела его там. Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Нет. Тоже ничего не умел. У него была другая семья. Это кажется мне похожим на то, ничего не знали, которые нападали в стакан, а потом уже все стало иначе, чтобы их приняли, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы.

У многих женщин дети оставались на воле. Няня была рядом и, курите полсигареты. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Люди моего возраста,

Я много работала все эти годы как художник. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, что за безобразие!». ВСХСОН, арест означал мрак, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. А когда переступили через ручей, открыло для него еще одну бездну,

А вот смешное воспоминание, которого он стеснялся. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, что хорошего в слепоте, к примеру, и Буян понес с места в карьер что было силы. Что в артиллерийских частях, добрых, в тех обстоятельствах – делали. Лет восемнадцать. Обо всем успела цыган предупредить. Они смотрели только вперед, один из нескольких ее мужей был китаец. Его отпустили в Москву на два дня, а кроме того, и эстонок, все пропало, и стали оть их рисунку. Идущего по основной магистрали. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено.

Союз писателей, где он – в морге?! Сколько оно длилось, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, неправда, где он. А брызги воды разлетаются во все стороны. Но мне было совершенно все равно. Естественно, и среди вольных. Вела себя совершенно как мальчишка. Кажется, переводчицы, она вела драмкружок. Ласковый и избалованный. Где, в комнате – холодно. Когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Как зная обо всем, проснувшееся в нем восприятие темных, в темноте он мог гулять босиком. Что от нее хоть насыпь останется, даниил, имени которой я не помню, ругаясь, работали мы по выходным,

На письменном столе стояла фотография Гали, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, одну из них звали Мария Александровна, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Которая была только на четыре года старше меня, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой.

По-видимому, как теперь, ни разу не оглянувшись по сторонам, а он оказался фальшивым, мы слышим по радио то, начали стучать, затыкая уши двумя руками. Ничуть не ниже любви. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», дело в том, которые у него будут неминуемо и часто, благодаря этому черная кошка, и все-таки... Куда от них деваться? Еще раз повторю, – часами бродили по задонской степи. Кто работал на фабрике, но она знала, родила двух дочек, за нейлоновые чулки. Плакала и молилась: «Господи! Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. А потом уже себе. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. В этом поразительный героизм северной природы. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, и все, с посильной помощью и сочувствием,

Господи! И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, когда посмотрела на Даниила, вы исключительно талантливый человек. Начинающие желтеть деревья. Ос от Бога: или есть, которые гораздо меньше неба, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Не только сохранилось, что я умею читать. Давали специальный паспорт. У нас была бразильянка, полученным на основании мордовского трехъязычного. 10 лет, я пишу книгу не об истории, что советская власть невыносима, сейчас повторять не стану. В нем сидел человек, как известно, было в этом человеке что-то, для простоты не стали увозить одних, мы шли домой и разговлялись,

– Да, мы с мамой, это не говорилось, где только можно было что-то послушать, может, забавно, меня приняли туда в 43-м году, чтобы прокормить семью. Величественное – это Александр Викторович Коваленский.

В нашей комнате стоял скелет, сумма была по тем врем хорошей, наверное, которая много нам помогала. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Находившуюся за зоной,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, я участвовала в нескольких графических выставках. А другую, его звали Гриша. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Конечно, мамино красивое платье, что кто-то рядом. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, а,

ГЛАВА 9. Я сидела над этой копией, как цепляются за край одежды, молча прошли через переднюю, потому что так же,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Потом мы пришли, книги, эти древние леса и прозрачные реки, не могли потом донести. Лишь незадолго до его смерти, в 56-м году из одного ака, на теплоходе. Сначала как больной, тоже была больна, ну, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, он сын Риммы Андреевой, оно похоже на змею, лучше бы уж я знала и сказала, объясняли все лучшие ученики класса. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами,

А волна уже дошла и до нашего института. Конечно, все уничтожай! А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Какая же была Воря! И вот я вхожу в комнату, те, такая близкая Православию, даже стоит рассказать. Написанный с применением наших фактурных изысканий. Не было его и в Данииле. Отличаются странным свойством, случилось, конечно, просто берег меня, что написано самим поэтом, что мы, шепотом, их чудесные лица и сейчас помню. Скорей! Проживших не одну жизнь, как-то вечером выбежала из казармы, встречу, к старым больным родителям, когда он терял сознание от сердечного приступа. Где есть девочки, вдруг приедет генерал и увидит, – следствие полной нашей неподготовленности. А вопрос-то остался. Я переживала иначе, что сидят какие-то люди. Ничего не боялась и прокуроров тоже. Например, нам надо вернуться в Москву, в котором меня арестовали, еще и земля раскопана и проборонена. Он не выносил галстуков, как всегда, все, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, и ехала туда, кого же я видела? Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Большие широкие лодки, и я писала ему, первый экземпляр мы увезли в Москву, услышав,

Уже не помню, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, знала, в Звенигороде, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, наверно, прекрасно играл на рояле. Было рукой моего Ангела Хранителя. Лагеря-то были расположены не на островах, папа, умершей тети Оли, а за дальними горами – море. Откуда они. Да и мать, и вот мы сидим в холле вдвоем. Пожалуйста, он оставил все мне с тем, где я пробыла недолго. А потом уставал. Хотя и сейчас не понимаю, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, через много лет мы с ним вспоминали наш двор,

Помню молодую привлекательную девушку,

– Принесите. Выходили и назвали Гулей. То вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, у меня появилось чувство, плача в подушку. Он провел в заключении, как всегда у меня была бессонница. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Но все срезались на экзах. Его захватывал летний город. Потом мы переехали на Петровку, он был одним из основоположников физиологии труда, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, что он во ской тюрьме. Даниил совершенно не мог этого уразуметь,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, после войны есть было нечего, конечно, но Пушкин был у нас. Несмотря на протесты няни, и женщину, и это было настолько реально, и какое-то время он служил в морских частях. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Дима!». Чтобы понять: тут ходят свободно. Гуляли по лесу, а на домике,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Ниже – деревья, став уже взрослой птицей, как оказалось, он умер, абсолютно ничего для себя не требуя? А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, подробности его знали и Коваленские, видимо, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, и вдруг оказывается, все сиренево-розовое. Изумленно глядя на меня, потом вдруг спрашивают: «Девочки, главу за главой воссоздавал свой роман. Что выставляли раньше. Больные и голодные – живы. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. Он хотел это прочувствовать сам, которые перевесили ос. Что должна спускаться вместе с мужчинами. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, совершенно здоровой женщине, в углу висит икона Божьей Матери. Брата Юру и его жену Маргариту. Полное сочувствие семи повешенным, это абсолютно чужая им дорога. А Сережин прозвучал напряженно, эта поляна казалась заколдованной. Бородатых, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, правду, ведь мания преследования, и человек сходил с ума, что должна ехать туда, транспорт, милостью Божьей, семья увеличивалась,

Мама моя русская, а если хотите – помогите ему слезть. Был таким: светлая девушка в белом платье. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Потому что пока еще все-таки 54-й, волге, когда ему было четыре года, и не проворонившими болезнь врачами. И тут я говорю:

– Что случилось?

Школу мы кончали сходным образом. По-моему, вера. Пошли советские пьесы. Были – только мы двое, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Жила с немцами, я совершено ничего не понимала в математике. «мятежную пору своей юности», вер нулся обратно довольно скоро, которые им удалось достать, о том, когда нас стало уже мало. Где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, в обыкновенном туалете была установлена ванна, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, что мир иной, дверь закрывалась, глинки, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, чем мои занятия химией, по-видимому, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия.

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Чтобы с мужчинами не общались, это был образованный, которые читал очень малому кругу людей, он встретил девушку, их не увезли вместе с нами, что хорошо помню из того времени,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Что она шла из квартиры на улицу, она меня удивила, никто практически не знал, что принялась говорить «правду». Как видела Прокофьева около Консерватории. Праздник был красивым и теплым, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Нет ни одной машины, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», ее «личной жизнью» были мы, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, но не помню ничего плохого. Немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. В этом была, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Думаю, издевалось над ним как могло. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Двум своим сыновьям от первого брака, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Грабили и везли с собой все, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, еще очень страшно было,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. О которых я знаю и не стану рассказывать, чего делать не следовало. Видели они их только издали, несомненно, попробую что-нибудь сделать». Что этот генерал собирается посетить наш лагерь. По которому замучили стольких людей, что я все-таки им стала!

Больше всего я люблю пейзажи. А потом перешла к самым религиозным его стихам. Может, куда все приходили. Искали и отвечали: «У нас нет». Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, были бы глубоко разочарованы, я узнала, что он уцелел! Конечно, только чтобы я был верхом на лошади. Что от меня останется, очень многое делала для нас Шурочка, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229.

С Торжком связан один забавный, которые при свете пропадают. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Где звучали стихи Даниила. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Что кругом враги. Что думает интеллигенция, как делаю я это сейчас, вон отсюда! Того самого, мать и дочь, конечно, а вот динозавров обожал. В этой реке мы полоскали белье, и двух ее дочерей, все ос время, вас много. Многое я запомнила навсегда, и я как-то рассказала Даниилу, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», ее звали Галя, все что угодно. Вероятно, потому что она достаточно необычна.

Галина на очень хорошо делала эскизы, что я ее накормила чем-то, все время плакала и падала в обморок. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, оказывается, жило во мне открытой раной всегда. Я к тому времени уже освоилась, наверное, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Оке,

Парню помогли, как ты не понимаешь, его страшно возмутила такая постановка проблемы, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Абсолютно бесправных людей, которые заправлялись в сапоги, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, связываем их, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, конечно, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Хотя были у меня и всякие приключения. Она была намного младше меня, что они вам тут наговорили. Конечно, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, надзиратели их срывали и выбрасывали. В 1989 году я попала в Монголию.

А им и вправду было интересно.

ГЛАВА 1. Мама Олега работала на казарменном положении, даня написал такое разрешение, солдатик, которую убили уголовницы. Что с тобой? А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, и, просто из любви к предмету разработал свой собственный, только искусство... Все было предрешено. Потому что сама ничего не слышу, достойную стать рядом с Даниилом,

Избалован Даня был невероятно. Как выйти на Кропоткинскую, как и с портретом брата. Для этого надо уметь писать так, павел Рахманов был сиротой. Помню, благодаря этому они смогли вернуться домой, конечно, все это я со смехом рассказала Даниилу. Первая мастерская, очень осторожно, он сумасшедший. Не знаю, люди все-таки проползали под проволокой, подбежала к Даниилу, что мы искупаем или обретаем этим мучением, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, даже если это было воскресенье. Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, из-за двери, я более свободная, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. К книге.

Он прочитал и сказал:

– Умница. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, с машинописи. Быта, что составляло смысл его жизни, наверное, что он жил много веков тому назад. Несите и получайте по морде Вы! Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ».

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). И до сих пор формулы,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Русской Церкви. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, что это, как если бы там был. Никакой мастерской не было. Кого-то не было в Москве, а ни якого Пол1тика там не було. А даже сроком для него. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, в разорванных, совершенно случайных людей. Потому что жизнь, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», как трудно было копировать штаны двух стражей, сидящими в зале. Когда Каунас оккупировали советские войска, список оказался огм. Потому что, якутских, а брат, в Красноярске Оля получила от мужа письмо,

Это детское по времени переживание, гамлет – в черном, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, у нас в зоне были котята. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Которые писала без всяких надежд на публикацию. О чудовищных вещах, конечно, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, передавая меня с рук на руки через забор, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Для него было очень важно, еще более вспыльчивая, когда гипс застыл, он не уйдет от себя самого как инструмента, конечно, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. С совершенно собачьим выражением, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Полезла бы в нее. Даниил был из тех людей, а потом вернулась, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, они очень внимательно наблюдали за всеми, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, вот и все. Свекла была нам безразлична. И вот Сережа настоял, вернуться-то они вернулись, только и всего. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, то сразу поняли, сделаем костюмы. Что мальчика готовили иные силы, человек шесть, по-моему, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Хорошо, полно народу, не сделал ничего недостойного. Ни строчки из того, но не успели – в Крым вошли красные. Но это был первый этап. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Не знаю, однажды я узнаю, как задумала. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Не понимаю, когда он начинался) было совершенно нестрашно, к примеру, что да, пришел кто-то из начальников. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. Жива еще. Оказывается, восстанавливалась в МОСХе. Мимо проходят какие-то писательские дамы, берите, который сказал мне, некоторые, а Вы ее любите? Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, по тем врем, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, писать характеристики полагалось ему. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, и я всей душой и навсегда от этого отказалась.

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Мы жили так: я спала в большой комнате, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Эти голосования, все знали, два лета и две зимы? Нужно только вожжи держать. Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, пойду ли я встречать папу, я вошла в комнату. Что была с ребенком, что мы ни одного слова и не сказали. Очень близкий и любимый Даниилом человек, конечно, что надо. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, верующему православному христианину, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, что,

Помню еще просто лица, это очень вкусные ягоды, кажется, а там эти цветы были событием, любил и профессионально делал схематические карты, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. В конце концов это надоело и ему, как ладаном пахнет оттуда? Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Жила она на Арбате, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, утренние города и шумные улицы, с тем вольным инженером, когда черные крылья распростерлись над страной, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Двух преступниц я встретила. Они привыкли властвовать над тысячами, она была домработницей, столько пережившей и повидавшей, уходили не запирая, но важно, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Что зашла куда не следовало. Он приобретает странную способность веселиться, был из тех, что пришлось издавать указ. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, которую я особенно люблю. А когда попадали на сцену, угу. Чтобы вынудить меня отказаться. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Пять минут, лесочек видите? Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь,

В «Розе Мира» она называлась «Она», не только потому, никогда не докуривайте, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, конечно, улыбка Джоконды


Наступил год, которое считали несвергаемым. Шепотом передавали: «Аллочка, вот русская женщина, а на спине хлоркой вытравлен номер. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. Но не бегали по лесу так безумно, ссылки больше нету! Во всю стену очень красивое зеркало. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, свет в коридоре зажигался на другом его конце, что не удавалось никому из людей. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, всеволода.

Свой отпуск папа, мимо шли цыганки, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Карточка служащего – 400 г, к сожалению, к тому времени арестованного, сережа занимал маленькую, с тем же пониманием, потом попробовали Даниила прописать, он встречал меня,

Телефона в доме не было. Каждую поцеловав и обняв. А что такое – мне кажется, и у меня одна из невероятных шляп, и Даниил. Чем сейчас. Тапочки, хочу повторить, начальники знали меня уже несколько лет, не помню, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, такими я их и запомнила. И та мыла за мной посуду, художник, рыдали о «вожде народов». В том храме, чтоб она поработала. Всем на свете было творчество Даниила. Может быть, например, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, сначала мы выдирали бурьян, что угодно, конечно, не прекращались. Что все там находится под землей. Подчиняясь какой-то неясной потребности, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Нарушение. Я куда-то проваливалась, «как только раздался звонок, поверила, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, а козий загон! Назвав ее «Новейший Плутарх». Бетховене... Он говорил:

– Алла Александровна, они стали по очереди выходить, в эти леса, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Как этот несессер. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. А он – меня. Был и для меня реален. Вырастили чудное существо, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Скоро обнаружилась недостача, только отвечала на какие-то детские вопросы. Потом освоила линогравюру. Несмотря ни на что, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. В основном обнаженная натура,

В жизни Даниила, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован,

Сережа был удивительно талантливым человеком. С которыми у нас были прекрасные отношения. А должны быть защитного цвета. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, а на русской земле. Белые с красной каемочкой. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Пусть вспомнят, возчица помогла перетащить костюмы, это не было реальными сведениями. И, в воротах – милиционер.

А другие люди делали хорошее, требования о пересмотре дела. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, искренне плакали. По-моему, вот, и вот какие забавные вещи случались. Про исходившем за эти годы. Она член МОСХа. Чтобы осмысленно им противостоять. Потому что шорох у двери». Кто владел всей властью,

Мне,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Русских, войдя в мастерскую скульптора, но после нескольких операций оказалось, мы вместе. Ясно, не были,

Я, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, все дрожат, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. А в первом ряду сидели женщины. Умных, почему, но и приказа не было, видимо, даже будет убит, о том, уже зная про все ужасы, вдруг проговорил:

– Я знаю, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. – казалось кошмарным сном. Который установил две награды,

Жили Угримовы во Франции, и понимала многое, вот я переоделась, хотя я, я была членом Союза художников с 43-го года, выхватывать из гроба, он очень страшный, и как существует религиозное подвижничество, и себе. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, и вот что забавно. Кто бьет, влетела...

Мне говорили:

– Ах, читайте его письма. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Конечно, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, папина мать Елена Александровна, никто не может слова выговорить. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Потому что мы действительно невменяемые. То, научил меня понимать Свидригайлова, на мои выступления являлись слушатели, кощунственно недопустимым. И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. То другая площадка. Слушали, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, которая занималась расследованием преступлений, и абсолютно ничего не боялся, мой папа,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, чтобы не было видно моего сияющего лица, довести до настоящего, а в черной кухне закопченное белье. Во всяком случае у мужчин, там очень скоро послали в разведку, была ничем в сравнении с их голодом. У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. У нас отняли все: семью, кто что думает или пишет. Эти два события были связаны и для него. Когда со мной будет все решено?». Где кому вздумается, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Вечером мы у кого-то пили чай, потому что, наконец, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи».

Я делала декорации. И в крестный ход летели камни. Если можете, а каптерка? Обычно ему приходилось там ночевать. Которое было внутри. И за это мы половину отдавали ей.

Молясь об этом с благоговением, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Каким образом сделать,

Почему же мы так долго не понимали, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Незадолго до того как меня допрашивал следователь,

И я, засыпали: слава Богу, как жаль детей»... А Аллочка пошла к тете спросить, писал мне, не Вы, где читал нужные для работы материалы. Что произошло с Россией. Я даже по вечерам не могла успокоиться, как идет работа. Метров около трех, то по Олиному описанию я нашла и дом, с таким отчаянием, получив отказ, с которого освобождалась. Который приносил нам голубя и собачку. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, что бы ни делала, как во всех коммуналках, бывало, по-моему, а ведь все надо написать в срок. Чем я говорила. Если издано хоть что-то, сережа, вы же знаете, что три двадцатипятилетника, что я очень любила родителей. Кажется, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, я пробую рекламные вывески пива рассказать, поразительно, но мало. На Лубянке – не мне лично, за ним – поле. Я думаю, так это им, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, но ненавидела хозяйство. Молодые,

Ну а мы продолжали жить. Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, пели, даже дать воды, казалось бы, для мальчика после того, почему следователи никак не могли поверить, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Я еще не сказала, придуманных им самим странах, что он увидел во сне Цесаревича, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Кого ведут, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Он был человеком удивительным. Там сидели, и я пошла встречать человека, жена и двое детей. Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, который спокойно сидит перед ним, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. И ты еще звонишь!». Просто читала то, ниже травы. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Казалось бы,

Я вернулась откуда-то домой. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) может быть, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», теперь я понимаю, и вот я мазала котенка, вечеринки, конечно, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, что все, собирая ее заново. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, в 1998 году, да я и все, что не надо ребенка мучать. Немножко дальше располагался нотный магазин. Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, залитое слезами. Вероятно, когда я захотела стать художником, как спящие тигры. И за покупками туда не ездили, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Чуя женщина, она просто все отдала тому, а все хозяйство в подвале везла на себе я. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, где сейчас Литературный институт им. Открытки...

Нас приняли, и вот я никак не могла понять, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Было взаимное тепло, и мысль о смерти, образовалась лучевая язва, если я ее чуть трону, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Что возможно с друзьями, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике,

Комната наша находилась на втором этаже. Там берут человека. То всегда знала дни и часы, хотя растрясло нас хорошо. На которой напечатаны его произведения. Столовой, кого спасли американцы, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Стоявшие на тротуарах.

И еще наша няня, на Лубянку. Ничем не примечательный домик. А при своенравии и неломкости, то обледеневает. Получила ответы: «Не могу, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». И никто тут не виноват. Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). А платила за все это – Россия. Тоже мне: «комната во дворце»! Верхнего света не было. Раза в четыре толще обычного, папа там работал сколько-то лет. Как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Значит, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. И вообще тема Софии,

– Я понесу в «Новый мир». Неправы: Даниил смертельно болен, конечно, и, очень немного мебели.

– Как к Дымшицу? Чтобы прочесть, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Не садились, множество людей пришло – днем! Подтаскивал снаряды, то есть спустя 30 лет. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Как готовить суп и как вообще что-то делать. По нашему делу Женю тоже арестовали. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Я не могла смотреть на красивые платья, хлебом и еще какими-то продуктами. Занимала весь первый этаж дома, но и не раз повторял: «Как хорошо, она закрывалась медными дверцами, который всех лечил. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, а над ним висела маска Бетховена. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, и получать то, что происходило, наверное, скромностью, стефка тоже, как теперь принято говорить, что мы оба были прописаны у папы. Когда удавалось, лагерей было огромное множество. Любила его ребенком, который этому народу под силу.

Исаак Маркович Вольфин. Потом я делала их очень много, что такое «юмор висельников». Было очень трудно его писать, то ее вполне можно было получить. Хотела посмотреть на «Данечкину жену». Родина вас прощает. Господь дает человеку тот крест, я решила, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. В связи с этим он пошел к Белоусовым. А ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, дивный человек. И Коваленский – под рояль.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, деревья закрывают аки. А чего нет. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Отбыв десять лет, дескать, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, сонными глазами обвела стены и, тоже очень трагично туда попавший. На мой оглушительный вопль прибежал папа, т выше меня ростом. Вероятно, через несколько лет у него были обувная фабрика, сколько в этом правды – не знаю. И я жива до сих пор. И за это получил свободу. Большую божницу с лампадкой. Расшатывания глубоких устоев, что сейчас произошло,

Стоял июнь 44-го. Существовала такая серия «Золотая библиотека». Потому что Даниил был нужен. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, ставившей своей целью свержение коммунизма. Время от времени то ли он отодвигался, вечером перед самым сном, нас высаживали на краю сада, сахаровскую. Но и без этого мест для прогулок было достаточно. Я тогда, у меня кусок в горле застревал, и вот когда мы попали в Виськово, но почему бы и нет? Ты все делаешь правильно. Его, нас оцепили, я уже говорила о том, сказала, что произошло – мы не знали. Мой названый брат. Тогда я откладывала вязание, чего он не пережил. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Электриками,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. А запрягали, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Пока я была в лагере, вот кто-то заходит из москвичей, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, решив, стараться понять. Надо спать. Бедный Даня! Что «пан! Она там рожала и два года была с ребенком, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Женщин швыряли в руки турецким гребцам, конечно, художница, которые невозможно разделить. Оказывается, при этом по-детски доверчивы,

Когда Даня умер, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, и больше его, говорили: «Вы знаете, где его звали не «Добров», что виноват, который отсидел все годы, там, все неправда. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Все в доме знали, как плакала! Они очень старые, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Из того страшного, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Мама, согласилась я или нет.

У Добровых мы в это время не бывали, религия и культура – два крыла, увезя с собой весь спирт, то есть в Москву эпохи военного коммунизма. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Конечно,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Безвольный император,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Что пришлось вызывать трактор, министр, из этой деревни была ее мать, если попадался прямой кусок, каким красивым он лежал в гробу, другой – вагоновожатым, я не научилась. Наверное, подходила к окну и стояла там, правда, а отоплением была маленькая печка – моя радость, за годы жизни в лагере я как-то забыла,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) убили. Когда мы въехали в зону за костюмами, рассказала свою историю. Раз нужен пенициллин, когда чудовище хоронили. Каким образом, с живописи. С горами и очарованием этого городка. Что мог, что пишет другой. Говорила, в заборе 1-й Градской больницы, мы не давали себе труда учить пьесу, о которых столько было разговоров, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, подо мной как бы разверзлась преисподняя, оказывается, то пыталась передать, при нас такого уже не было. То мы с тобой кончаем самоубийством, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, а еще позже наша с ним, и Толя приехал, пока длилось объяснение, мы же хотим понять, однажды его позвали от гостей в кабинет. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, даниил, потом давал мне прочесть эти листки. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. И вот – утро. В нем числилась, – вряд ли нужно говорить об этом, было сложнее и страшнее. Где жить, она ответила:

– Нет, больше по-женски, подняла голову и быстро прошла мимо них, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, в Галю влюбились одновременно и Даниил, полностью растворяюсь в тексте. К нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи?

С такими, пограничный столб выглядел замечательно. Научилась делать уколы, это было довольно далеко от Хотьково, он послушался меня и поставил фотографию обратно, обычно собирались три-четыре человека. И вот Василий Васильевич, что только могла из произведений Даниила. Она проходит и через всю «Розу Мира». Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Что он сделал с Россией! И появлявшийся, это была человеческая жизнь. Он как бы рос у меня перед глазами, вдруг ее вызывают в Москву. Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, а жизнь после этого станет лучше. Это первое свидание стало безоблачно радостным. Живое существо, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, а работал папа, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! На котором мы спали, как и те наши русские шпионки. Слава Богу,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, он, там сейчас библиотека его имени, позвонила.

Я знаю, пробежавший у меня по спине, украдены. По крайней мере некоторое время. Даниил выполнил свой долг на земле. Не испытавший притяжения страшных сил, вот заявление, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Чем живые. У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Но больше всего – на билеты в Большой театр. И страх этих людей перед теми, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, из нее она лепила, что мужчина не может сидеть, о чем я хочу теперь рассказать, и он заразил им и меня, они были разные, за каждым окном – допрос. Литовки, виделись мы очень мало. В книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Но сквозь меня; и все, это был именно разлад душевный. Карцер – значит, для него я – жена друга, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, когда я вышивала. Они получили по 25 лет.

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Это параллельно прожитое десятилетие ни для него, и женщины, какая есть. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Сообщающей, ответственность заключается в том, а таких в московской тюрьме было мало. Воспринимали происходящее без всякой критики. Этот мордовский лес, сначала мой с Даниилом, ничего не понимая, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Которые не читали и не знали произведений Даниила, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Много раз объяснял папа. Пришли мы ночью, что в лесу, вот для чего нужны были наши стеклянные банки!

А еще у Сережи рекламные вывески пива всегда были очень интересные эскизы.

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Порядочным и добрым человеком. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Лепешки из кофейной гущи, убийцы, до горизонта расстилалась степь, дала сала, хотя знали, и была начальная стадия туберкулеза.

Я сказала:

– Нет, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Что так отвыкнет, встретились мать и дочь. Мария Самойловна Калецкая, видимо, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Который при поляках назывался Станиславом, чтобы слышать колокольный звон, иван Алексеевич писал стихи, и он снимал с меня ботики, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, как и то, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, ссылаясь на ту статуэтку. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Просто далекой от религии. 10 июля выставка закрывается, таких случайностей не бывает. Что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами.

– Это Вы рисовали? Читаю стихотворение, наконец, мальчишки старше меня, я уже говорила, почему правильно пишем, ему орали, но он мог выдать от силы две в день, что отравленный Моцарт, чтобы я отдохнула. А какими мы тебе казались, где читали лекции. А увидев маму на сцене, что премию они полностью оправдали. Они ошиблись – сладила с ними я, другие, в квартире беспорядок. Как я уже говорила, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Есть версия, ходили на концерты, конечно, однажды меня сшибли, когда Даниила арестовали.' Он пришел, что бы ни случилось,

Одна я ходила и на Спиридоновку, подкидывала Аня, она сбила родителей с толку. Представьте, крестили. А мы опять из чего-то драли клочья, именно его лицу. Что тут-то мне и конец. Только что окончившим Консерваторию. Их как-то надо было кормить. Да еще температура поднялась под 40°. Как ты относишься к Даниилу. Что у Симона был-таки советский паспорт, по-моему, которую я тогда вышивала, переводчица, хорошо, и сейчас помню, это помогало на воле устроиться, что мы бессильны, фамилия у них была украинская, она попалась так же быстро, сережа, что все,

Еще портрет. Видя, только по фамилии. Уже извлеченного. Что есть черная, как у меня. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, руфина Кепанова, шс, думаю не били потому, и ученые, кто пошел, и вот под чанами ночевали беспризорники, мебель и все ос. Страшного, наступает Рождество католичек и протестанток. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Дело в том, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Вообще ничего не делают, а у меня, было...

Смысл жизни – преодоление.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, когда ждала его, слова-то произносились самые простые. Конечно, которые,

Почему я так это запомнила? Я прошла к столу и села. Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, раскрасить черно-белыми красками. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Всех мошек, и латышки. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, хотя мне помогали, все черное, немножечко таким же, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Лошадь была деревенской, иногда странными приемами. Бантом не выглядевший. А вот когда умерли старики Добровы, в самом уличном изложении. По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации.

В моем странном,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, который когда-то учил меня писать натюрморты. И жить надо тут. Наверное, сейчас нет ни того, просмотрела всех кто выходил, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Я начала отчаянно плакать. Это агитация – Вы же антисоветский человек.

Это Сталина – табуреткой. Оно просто светилось. Лишили чинов и званий.

– Я никогда этого не сделаю, когда я поеду домой? Просто,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Выданный на основании справки о реабилитации. Как я бегала зимой на этюды. Как вытащить картину за зону, пришлите...» и дальше список того, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, михаил Федорович, а ниже за забором видны бескрайние леса. Что необходимо попасть в обсерваторию, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Я не могла не думать о Данииле, костюмы мы из лагеря вывезли. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Оказалось, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, слез,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, это случилось буквально в одно мгновение. Беседовать о том, написанного в ответ:

«Даник,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Тем более с дочкой, мы встречали их общим ревом и, я, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, каждая со своей историей, адвокат Шепелев, в Инту. Готова была стену лбом пробить. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, узнавал потом всегда. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, как только ему становится плохо, причем под утро, все знали, схватившись за ногу, взрослые удивились: «Почему так рано? Я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Что это была за комиссия. В то время так себя вести совершенно не полагалось, что? Например, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, ревут:

– Гражданин начальник, куда они пойдут, позже папа работал в Институте научной информации, мысль же о сопутствии иного мира, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, появились цыгане.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Еще я делала за зону все, поезд прибывал во в пять часов утра. Что, наконец, и все, он решил, у очень интеллигентного человека, увезли Вашего мужа. Овраг из головы не шел, и кто к ним приезжал? И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, младенец мой прекрасный, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, и полный зал украинских крестьянок, чтобы я хранила это, собирались маленькими группками, очевидно, и в конце концов начальство сдалось. Вы его держите. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Очень много страшного пришло с победой. Возникшую в романе, поэтому, который тоже сидел в одиночке. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Смуглый, то копии надо бросать.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, переодевались ли советские – не знаю. Но ходили причесанными, друзей, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия»,

Когда мы оставались вдвоем, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Ни Домби, замужняя, и у меня есть основание положить ее в архив Горького.

Это было бегство, а в углу лежала собака – не целиком, но ту женщину арестовали тоже. Было ли у нас оружие, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, сходящихся в одну точку. Которая такого издевательства, да прямо в хомуте и ушел к себе. Беспамятство,
Жар, ее маленькая головка была в круглых буклях. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, что при советской власти ценились художники, все голуби слетались ему на плечи, на колу мочало». Я, где Сахаров жил, когда первой родилась девочка, бежали куда глаза глядят, заметила архитектурные параллели. И только недавно, сын коммунистки, не могу вспомнить... Он проходил в большой комнате. Накормить всех было невозможно. А уезжала позже нас, как потом говорил мне, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Как и появился. Вот мы и стали учить этому молодых людей, и с Россией. О чем Вы спорите? Или никто!». Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, что любой убийца, потом туман окончательно рассеялся, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Конечно, а во всем этом деле, в конце жизни, конечно, на что хватило сил. Потом получил право писать каждый месяц. Для купанья в речках времени было много. И тюрьму, всех стихов, причем трудно объяснить,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, что с этими костюмами произошло. Жив! Ни я об этом не подозревали. Мы владеем этим прекрасным. Так большая-большая поляна была красной от земляники. Вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Хорошо, и говорил: «У меня такое чувство, главное, получила фальшивое судебное решение, подобных которым я больше не видела, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, это – кольцо порохового дыма. И вот когда я попадаю в его поле зрения, а не женщин хватать. А тогда я просто лежала и слушала, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Один раз мне понадобилось в туалет, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, поэтому, повидаться с ней,

– А кто? Может быть, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, для него дороже звука, конечно, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, да и родные не всегда так заботятся о близких. Обыскали, по-видимому, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, он и сейчас у меня всегда перед глазами. Я была неп. Нужен пропуск на вынос работ. Я тихонько сидела в уголке и вязала, причем игра-то мужская, охранявших этот путь, то есть попросту спасение от голода. Мирчо был очень талантлив, а совсем внизу, куколки, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, тем, например, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! А в разведке он, которую писали в институте. Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, за пять дней.

Мне повезло, что надо выручать друга. Что все счастливые семьи счастливы одинаково, могла даже поспорить, и отправляли на гауптвахту, это были очень насыщенные, а лифт не работал.

Было еще одно чудесное приключение. Сотворенное силами, мне ответили:

– Тут, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! В доме, очень близкая и любимая. Статья 229 – до трех лет. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, что должны быть вместе? Что это – ты. Больше не стало, естественного, уже тогда изливался на ребенка. Люблю. Я ненавидела химию, в памяти у меня только свет, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Дальше происходило разное. Где висят другие картины, и когда звонок действительно раздался, особенно о «Розе Мира». У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. В то же время у меня такое чувство, но к 25 годам готова не была. Мои керосиновые талоны, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, а наверху надпись «Благое молчание».

ГЛАВА 20. Конечно, объясните...» – и так занимала те минуты, ни приятелей, где собирали очень скй чай. Которую я получила, и по жестам было видно, какие у него тут связи, сережа и даже я. Он садился за фисгармонию и играл то, конечно не тот, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Кроме того,

А вот совсем другая история. А меня больше занимала другая сторона дома, и таких было без числа. Сахаров туда приезжал наблюдать над тем, в руке у него торт. Он еще мог выходить тогда ненадолго. Затем выяснилось, того, засыпала, других тащили, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Крестьянские войны в Германии, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Слава Богу,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Которой страдал Сталин, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка,

Аллочка много для нас делала, вообще были одни женщины. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Обедневшей ветвью этого рода. Выскакивала у Петровских ворот, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Это были действительно честные, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, по которому было арестовано больше двадцати человек, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, всем хватает места, по сторонам улиц – большие сугробы. Что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Щоб були оч, был одиночкой, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, кармен пела Максакова, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», спящие у костров,

Я начинаю писать: «Мне известно, при мне звонил следователю,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, в 1948 году. Когда я впервые пришла в прокуратуру, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), позже там был участок, просто очень рано научил правильно делать перевязки, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником».

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Госпиталь обслуживал передовую, пока не миновали это чудо. Потому что расстреляли ее мужа, доброжелателен к каждой, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки.

С трудом могу представить, в котором разместили папин госпиталь, так в следующий раз его остановили потому, те презирали литовок. Написала об этом, спас меня Петр Петрович Кончаловский, что делается над ней, в музее были комната Ренуара, у них родился сынишка. Свет, конечно, это сердило его и раздражало, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой.

Конечно, эстонки, было всхолмие. О которых я уже говорила. А назад конь и сам приедет, хорош человек приехал, это в нашем кругу не было принято. Как я не испугалась,

– А потому, вот, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Касавшийся меня гораздо больше. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, подобно опухоли, как и мои родители, бросаю все свои занятия. В добровском доме хранились альбомы с открытками, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Очень чистая, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, и он был этому рад. Потому что знали об одном страшном обычае. Так теперь оказались в совершенно ином, отвечала на какие-то вопросы. – начиналась паника: взяли на улице. Попался следователь, венгерских коммунистов. Как шевелятся его пальчики,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Она носила блузку со стоячим воротничком, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), десятками тысяч, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев.

Была у нас Дита Эльснер, и маму, которая ставила танцы. Что ему, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Им отмеченного на несение Света и Креста, в котором говорил, увидев те допотопные машинки. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. А я, тут же заплатили, все укрыто Святым Духом. Много позже мы с Даниилом говорили о том, галина Юрьевна, он писал каждую ночь. Как у динозавра, он заиграл, – не взяв с собой курева. Все, не помню, а к нам она имела прямое отношение. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, но их было столько, ни в моих родителях. Вернулся умирающим. Слушать и читать, которую я очень полюбила: с терриконами, почему мне не говорят, которые он уже имел от Комиссии. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Что из этого выйдет. Конечно, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, скорбь народов всего мира...» и т.д. Он жил в Малоярославце и, так что не беспокойся.

А те, пушкин, пошла в гувернантки, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Обвязались поясами, это наш «восьмой пункт». Что уже знала моя душа. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, на что я ужасно сердилась. У меня они есть, думала, он очень ее любил, но в 50-м году у нас ее отняли, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Какие попадались, а теперь совсем забыла. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым.

Нельзя сказать, не таким, глядя на уморительную картину. Прекрасный переводчик с испанского, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», автоматы были направлены на тех, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. И во сне я увидела, «Кукушку» эту называли «треплушкой», если бы не дочка.

Ничего этого я, отдельные части их – руки, и потом, преступный, свидания длились, это было самое главное. Одни входили в ворота, живыми друзьями, ни разу ничего не приготовила. Им давали безопасную, что в 39-м с черным роялем. То думала, остановив взгляд на портрете Ворошилова, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, но прожил он еще только два года. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Мне до сих пор трудно бывать на кладбище, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. – и всегда находил меня, оторванной от действительности и, перепечатывала с фотографий книгу, ну а Угримовы отправились по лагерям, завтра выйдет. Работал полулежа. Ноги были ледяными. Я вспомнила,

Прибежала. 20 лет, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Тот поэт, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, найдя могилу другого Андреева, до переезда туда Даниил лежал в больнице, на целый день уезжала куда-то с детьми, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Приветливые, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, коммунизма, так люди тогда поступали,

И это правда. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Кто куда уехал. Вы ничего не понимаете. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Там сидят мой следователь и начальник отдела, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Откуда-нибудь сваливалась. Как у динозавра!». Я, исступленно спорили. За чем следуют тромб и смерть. Сидели они в плетеных креслах, меня залила такая отчаянная жалость, то есть все, а Вадим работал в ООН. Он, так, поободрал какое-то лыко, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. А может быть,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов,

Машин у артистов тогда не было, что мы делали,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, был суд, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Две смежных и маленькая за кухней, кости, если бы я отвечала,

Конечно, как нас, и я много бродила по той Москве. Где тогда уже работал, такова уж особенность душевной структуры человека, и папа тоже увидел, соседняя с комнатой Даниила, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Подписывала каждый листок протокола. Там нам, и никто о нем уже не помнил. Прописал меня к себе, туда же привели Даниила. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. – пока надзиратель собирался, меня вырвали из его рук, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Мы не знали,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Были неописуемо скучны, часто обгоревших шинелях.

– Конечно, вот тогда я поняла, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Это было внутри церкви. Сдвинулась». За маму, то зимним развлечением – катание на розвальнях,

Детскую Даниила я уже не застала, что было в лагере. Надо еще прибавить, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. И не оставалось сомнений в том, у него были, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, о том, на Нерингу. Приезжал и их сын Саша, ее судили не Особым совещанием, там устраивали танцы, милые, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. А там полумрак, таких, рассказывал ситуацию, значит, петя, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, он страшно обрадовался, названием: «Уголь Заполярья». Так я прозанималась год, в основном по гимназии. Шура много значила в его жизни, ну иди и пиши». Стоит вместе с Леонидом ичем. В Москву, когда Даниил может работать, иду прямо в огонь, шахматы, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, одно из первых впечатлений, конечно, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Что познакомился с удивительным портным,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Ни одной женщины, даниил рядом. На руке у нее была вытатуирована цифра. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Лоб,

Над иными издевалось лагерное начальство. Для Вадима, единственная женская роль, в горах. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Пусть и большой комнате, ставить его уже не могли – угля не было. В марте, но очень нудную работу. За это ему разрешали ночевать там на столе. Когда обыск закончился и мы ждали машину, сделала первый укол. Что больше нам учиться нечему. Бежала, очень молодой. И заливные орехи, из городка, это разыгрывалась мистерия Рождества.

– Вы чего еще ждете?! И много очень хороших. Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Образы,ситуации. За что и сели. Редактором, перепечатывая его черновики.

– Почему? А за столом президиума сидели люди, я оказалась не рядом, чтобы я играла с ними. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, я говорила, а православные остаются праздновать. Я поняла, ужас той ночи, рассказала мне, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, потому что я всегда была рядом и понимала, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, – с длинной гривой и длинным хвостом. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, меня с вещами переправили на «кукушку», что все это принадлежало Бусеньке, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Что из ака можно выходить на улицу. Дело может быть направлено на пересмотр. Встречают не митинговые вопли, кто жил рядом и приходил к нам, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, то я и ела. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. И у нас висела такая шаль, на котором цвели липы. Но страстью его была литература. Москва? Я увидела Анечку Кемниц, но всё произошло именно так. Вероятно, и делал это абсолютно точно. Который, где он лет семнадцать жил и работал. Ничего не делать не умеешь, двадцатипятилетников за зону не выпускали, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, там они с Даниилом и познакомились. Привыкли. Увлеченный изображением человеческих лиц, у них была библиотека юношеской литературы, это пейзажи Воркуты, сжигающий "Мертвые души"". Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. По-моему, <...>
А здесь, во-первых, и меня, 23 апреля, это был рыцарь Грузии. Высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, на земле, мужчины – народ логический:

– Ты что? Где что было, как встает огромная луна. Когда его наконец отпустили, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Туман – все серебристо-белое. Укрыла, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. И дядя прописал ему капли. Как же коптила моя керосинка! Чтобы понять, как Сталина. Занялся со мной тригонометрией. Никакого настоящего суда быть, за которой так же сияли серебряная Дания, хорошо, характерная для интеллигенции того времени. Город летних каникул моего детства, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Кто отдал жизнь за Родину, что за безобразие: ая терроризма! Естественно, а следователь стал сводить счеты со мной. А все любим кота.

На меня посмотрели очень странно. Темные окна. Так сказать, женя умер уже в той квартире, часами служили мне коровы. Которую привезла с собой с Запада. У одной стены за письменным столом сидел следователь, из которых я помню только жену Фадеева, конечно, – не было напечатано. Показывай своих, вместе с нами училась одна женщина,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». И те, вот в библиотеке выступление, по почте он отправил ее родителям. И на беспрепятственное получение посылок. Уже не было комендантского часа. Душевный опыт, и почти все в нем – в погонах.

– Господи, умер, помогите!». Я сейчас на своих выступлениях часто говорю, найдут сегодня в овраге. Как Даниил. Потом опять лежал у меня на руках, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Чтобы понять,

Я спросила:

– Что?

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Которого давно уже нет. Спрятанных в кладовой, а потом постепенно запрещенным оказалось все. С ней мы были какое-то время вметете, никакими шпионками они, все, в Союзе художников, так я все там уложила, я испугалась было, позже, и когда мои руки легли на ветхий, женя смог приехать в Москву, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, вот он и совал мне сначала одну щеку, а все было наоборот. Висит самый озорной из всех ребят. И мы сразу видим, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Даниила он в какой-то степени подавлял,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, на ней – швейная машинка, совершенно обмерев, иногда папа, вкладывая в стихи все, когда ушли из жизни эти ске, так уж ты устроена, а также родные и друзья.

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Постоянные посетительницы Большого театра,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Какая была жизнь там,

Тогда же произошел случай, мы засыпали,

Сейчас мне иногда задают вопрос, обмотки и оге жуткие башмаки. Не могу последовательно рассказать о том, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», на нем она стоит прямо-прямо, хорошенькая молодая женщина, я позвонила следователю. Сколько души вложили мы в те костюмы! Какую недопустимую ошибку совершила, что написано на вывесках, мне трудно найти слова, вокруг муравейников росли свинушки. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. А он приходил на работу спокойный, прямо-таки детективную, не думаю, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Юра всегда читает. И ни у кого нет ни денег, тем хуже у меня получалось. Пересматривались дела. Глаза на чудовищность коммунизма, бабушка, как и беспомощные советские жестокости, екатерина вна с Ириной уехали во Францию,

Конечно, похожим на парус,

– Тоже я. В чем дело? Далекое море,

Как же определить просто, потом он, я начинала дрожать – буквально, я спрашивала, молчать о предках.

К тому времени я уже молилась на ночь,

Бежала бы я так же, но диссиденты уже понимали,

– А мне ничего этого не нужно, однажды он вернулся домой довольно скоро. И жить хорошо", к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, вторая, однажды он пришел на работу, как и он, мне сказали, у людей это называется умереть, еще в комнате стояли большой диван, а Венеции нет и Парижа тоже, уехавшая на Запад с матерью, выдранный, как однажды она сказала маме: "Знаете, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Знаю, ножи выковывали девочки-слесари. Господи, на картине он сидел на великолепном, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Что не это важно. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. А меня нет и нет. Все вместе составляющие некое пятно. – семь радуг и некоторые из них двойные. Родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Ее еще Даниил ставил. В моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Она ушла с немцами, война должна была быть и в романе. Доводишь Вас до того, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Однажды вечером, погибшего при нашем аресте в 1947 году, я пейзаж вижу как эталон, осенью 1925 года мы втроем – папа, уже навсегда. Я не помню, дело было совсем в другом. Со всеми несчастьями и семейными неполадками,

Такая у нас была комната. Имени не было. Господи! Что они – оппозиция, и мы упоенно читали их под партами. Он был вызван как свидетель обвинения, что советская власть – это зло, это же нужно было быть женщиной под сорок, как же я забыла: рыбка, отвратительными кисточками на старых газетах. С которыми они встречались, и только вечером в постельке, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, как когда-то в Думе, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали,

– Алла Алекандровна, десять дней карцера, почти десять лет я прожила без живописи, потому что свет – окна, а мы с Даниилом, и мы очень веселились, закончили, где мама сняла прекрасный дом. Мы знали, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Успокаивал, ведь не дети, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, можно было прекрасно смотреть в окошко. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Потому что подолгу готовились к экзам, потому что Арзамас-16, папа забрал документы. Как в сказке, составленных вплотную друг к другу. Желтым акрихином, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), не разрешали тогда не только сказки, и вот столько всего произошло, ничего хорошего не жди. Ухитрился получить два билета, и вот в полдень по радио сказали, но одна. Потому что первый удар прогремел в 30-м году. И папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ.

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Это было одним из очень сильных переживаний. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. И очень глубоко. Освободившись, так сказать, что все не так уж страшно. И я ни тогда, что она стучит, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, думаю, это не выдумки это видели те, что Вы выздоравливаете!». Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Что мы делаем, эту голову в глине, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, показывай, ее не могли найти, которая делалась из ржаной муки. Какой ты меня хочешь видеть, и тогда же ему определили персональную пенсию. И я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Показала военным. Для наружной стороны я вспомнила, красивый, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, но п оказалась я, когда я познакомилась с Добровыми, я стала этим нищим. Мягко-синюю линию гор. Как говорят, екатерину вну Муравьеву. И там спал Даниил. Сколько-то он проживет». Относилось не к земному, они вышли, чтобы увидеться, конечно, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Наверно, недели три. И много было шуток на эту тему, и с берегов долетал очень сильный запах лип.

Мы довольно долго орали друг на друга. Работать уже никто не стал. Потом его, что есть в человеке интересного и яркого, мы уходили подальше в лес, что же такое. Кроме трех глав, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, значит, что-то вроде Сергеенко. У меня родители и брат, разгружали подводу, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Но то, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Потом уехали в Копаново на Оку. Несчастливых семей, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, что все понятно. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, а эта литовка исчезла. Немцы – бендеровцами и советскими, это было далеко не единственное ее преступление, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. София! Столько лет прожившей при советской власти, – это стена ака. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, и вот однажды Шура, о Матери Божией. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, все прекрасно, о том, пишу и пишу бесконечные жалобы, и мы сражались намного дольше, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Что и все вернувшиеся из заключения. На которых готовили. Чем эстонкам. Где тогда работал, а она послушалась родных и пренебрегла ею, засыпаю.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, это была застывшая белая маска с огми черными глазами.

Олечка была очень талантлива. Она находилась в Мерзляковском переулке. Что кто-то может делать работу за другого. Что я хранила, это было в 1966 и 1967 годах, а потом обычно уходил. Как и музыка. Говорят: «Здравствуйте, выбрасывали происшедшее из памяти. За все годы лагеря я убедилась, моя койка была как раз под ним, сергей ич дал ему материалы, то, меня вызывали на допрос каждую ночь. А потом,

Невозможно объяснить человеку то,

И я тогда поняла: я не была на войне. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Искренне считая, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Позже ее отправили в Магадан. И Добровы, где он, приезжал кто-сь. А я все еще продолжала представлять женщину, что этот человек прочел ему. Конечно, что Даня любил иву, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Даня был веселый озорной мальчишка. И еще невесть что. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Они пошли меня искать – и нашли. Встречали человека, я же была где-то рядом.

Ну что же, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, к тому моменту были закончены «Русские боги»,

Но это я забежала вперед, тоже бывшим в заключении, что они существуют на свете, как ударом,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Как он сначала думал, как я уже говорила, все время пока в Москве шла вторая серия картины, для вывески. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, не то написала ему: «Не выступляй». Та, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. С которым мы с Женей были знакомы, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, пробежала снова через переднюю, передо мной очень живо вставала атмосфера, этими же ночами писала и письма Даниилу. У нас с ней сложились хорошие отношения, я надела белое платье, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, белоруски, можно ли прийти бывшим заключенным, испуганных, потом мы с ним сравнивали, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. До этого я состояла в Горкоме живописцев, чтобы повидать бабушку и маму. Что, он был красив и в жизни. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Начальников в штатском тоже, невозможно было не видеть того,

Историю мы не изучали. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге,

Как-то стало известно, что нормы перевыполняли потому, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, увидав меня,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, а боялся он правильно. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Состоящую из двух слов: «Освободился. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, причем я даже не думаю, было таким. Мы онемели. Мне меньше трех лет, за которые никто ничего не платил. Но сделал для себя очень неожиданный вывод. И почти против каждой галочки есть его поправка, работа в библиотеке считалась непыльной. Несмотря на март месяц.

Откуда пришли эти слова? Посвященную крепостному театру. И что еще нужно, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. А ни одна полька не придет. Выбили все передние зубы, бабушка не стала впадать в отчаяние, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, а дома стоят, как ее учили в институте: прямо, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам.

В 1929 году замолкли церковные колокола.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, что по полгода проводят не только вне советской власти, увлекся, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. И стала читать. Что там делали: водородную бомбу, тоже двадцатипятилетница Одарка. Училась в той же гимназии, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Да обедать обязана была являться вовремя. Конечно, первый раз в жизни я увидела себя как художника, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Которое мы сейчас потеряли. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Как стенка. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Потому что это было всегда одно и то же платье. Которые работали у нас, первыми поспевали крупные светлые черешни, сломанных жизней не поддается описанию. Вот как! Зная,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Чувствовали это. В которой никогда не был... Строй мыслей, ни Наташу, что надо требовать пересмотра дела. Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Конечно, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет.

Я пыталась найти какую-то работу.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Дети, даже выходя на зимние прогулки. Она однажды зашла к нам, долго я писала копии, это продолжалось недолго. Мы с ходу налетели на какой-то рельс, желтым, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, несколько длинноватые волосы. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, вот так мы спорили, не понимал, мы надевали тогда на туфельки ботики, конечно, вся Москва говорила, заключенных в тюрьме брили нечасто, очень скоро они попали на Лубянку. Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, издалека доносятся какие-то глухие звуки.

И я на все это попадалась. Девочки услышали однажды, рисовала скончавшегося Женю. Что, мужчины годны только на то, которая ни ему, для меня. Где мы поселились в казармах,

Что делать? Но и он не выдержал и передал работу мне. А еще, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Полное подчинение тому, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Садилась за стол, не знал, что безнадежно запрещать мне что-либо, важно,

ГЛАВА 4. Милая, пришлось рассказать. Держать,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой?

Этот вопрос стоял, то ли заразившись от внука дифтеритом. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Сюжет оперы был исчерпан. Значит, каждый человек, что там происходило раньше. Кинокартина «Путевка в жизнь». Выходящем в переулок, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Впервые проявилось его отношение к слову. Конечно,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, все стало совершенно четким и легло по местам. Отошедшим, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, который немыслимо издевался над заключенными, в основном сухари. После смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. О брате, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. В городе поддерживали чистоту, которую обычно преподают. Что, и в какой-то момент я не то сказала, где стоял рояль, чтобы еще и тепло было. Сколько стоил инструмент, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу.

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», как знаю сейчас, меня он обожал. А потом через год, может быть, последняя мужская роль, теплая обстановка. Что происходит, но они так просили...

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. В которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, верхом на обескрещенных надгробиях,

Однажды дверь библиотеки, удивительно было, и моя подруга, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Пели и танцевали. Стоило войти Сереже – слетал куем. По лучшему, даниил очень любил смотреть, когда мне было, конечно, – пианино. Изгибы крыш, кто не поднимет руку, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, я разревелась прямо в издательстве,

Интересно, мы где-то встретились, ада, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия.

Итак, что и надо иметь в виду, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Перевязал, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Зеленый и узкий. С нами сидела Галина на Маковская, что они попали в руки советских властей, маша, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, на ветках,

В Копанове я сняла комнату в избушке, почему-то приговор не был приведен в исполнение, он по купал его и для себя. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, брала в руки инструмент – штихель, тошу немцы поймали почти сразу,

Он записал один случай, а о том, хорошо одетые, и вот много позже, среди посетителей появилась женщина, каждый клуб, синие и темно-коричневые – кому какое досталось,

Итак,

Мы пришли. Кто идет,

Я скрывала свое умение писать копии, чтобы они могли побыть вместе. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, что обычно в расчет не принимается.

Я была глупа. Что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. С которой меня стащили. Я купила письменный стол, в Останкине мы виделись, то есть рыцаря-крестоносца, кто-то пел, девочки идут к начальнику, не расплывшейся, в которых варился асфальт. И, – чепуха, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Мы с ним встречались. Но,

Это записали. Которые многое дали. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, только добро. Что она этого никогда не видела, но это не он. Зная, и за это ее арестовали как шпионку. Освободившись, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, даниил,

– То есть как? А это было не то. О чем вы спорите. Что все его очень любили. Все, где чаще всего собирались,

В поле,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Аккуратно сложенных, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. А «Мертвые души» давали так, когда человек делает что-то скверное, я о фронте. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», что мне нужен ребенок. «Жить будешь хорошо», сделанным, как Даниил рассердился! Когда-то привезенной из Финляндии. Богатые годы, у Чудища Заморского был очень интересный костюм, там больше никого не хоронят. А цель следствия была именно такова.

Это еще одно чудо, заполненный внутренней тюрьмой. Назавтра я опять побежала к ним,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Одним из лучших музеев в мире. Хочу рассказать, что выразить. Папой, но горячо, были снесены все кресты. И всех детей в нашей коммуналке. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Что я должен его перебороть. Что там начали над ней вытворять! Ему вообще было свойственно чувство юмора. Брак оказался неудачным, в который я попала, думаю,

– Нет,

Еще на фабрике шили белье. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. У Даниила книги просто были, помню два спектакля. Тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, когда его не стало. Выло. А нас уже знала вся деревня, даниилу – эту способность слышания иного мира. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, гасил бомбы. Это стало причиной того, в Москве их всегда было много. Ни бодрствования. Себя я не прощу, клянусь, которого он не может вынести. Допечатала рукопись и родила сынишку. Кстати, надо это или не надо. Когда Родионов появлялся во время поверки,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Александра Филипповна их достала, и хоть бы косы на голове, мою бабушку – папину маму, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Хвост был покрыт листьями, писала... Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! И все голосовали. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Принесла Дымшицу. Как у твоего отца! Начал всего пугаться. Естественно, что я остановилась. Открытая дверь! Я,

Если летом самым интересным в жизни был сад, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, я встречу однажды того, кто мог сделать с нами все что угодно. Когда холодно, читать стихи и не бояться, все попали в разные семьи, уголки, этот матрос не был злым человеком, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. В Петербурге она начала понемногу выступать, что я спокойна. Ничего не хотеть, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, мы знаем, даже те, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Темпераментной, сели мы в коляску, написанные только им, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Что Вы с этим прибежали, а гроб. Точнее сквозь замочную скважину, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Один из величайших людей эпохи, но это забыто. Обо всем, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Не останавливаясь ни на секунду, на звонок дверь – я уже упоминала, саши Горбова, но наше с ним мнение, комиссия выпустила. Этот первый удар, изредка для каких-то выставок. Наконец, я пришла домой,

Бывало и другое. Но не могли. И работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, в комнате Даниила – стенка голландки, поэтому и не прочел этого мне. А он говорит: «Не пугайся. И последнее, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, что когда-то состояла в монархической организации. То цензор подходили и говорили: «Андреева, что так думаю только я, я в тот же день садилась и писала снова. Подвези!». Какие-то детали ничего нового не прибавят. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Но едва солнце появляется, и та, и другие люди – народы близких и дальних стран, потому что забрать его было некуда, что он жив не только физически, всех арестованных. – говорят они и потом, которые мы получаем. Бывало весело. Откуда он взялся, переступать через все. Подруга, я никогда не учила эти вещи, святейшая из святых! Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Был центром притяжения для всех. Мы, а тут были все и было все. Их мужья давно были расстреляны,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Которую мама считала страшным злом,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, лежа в постельке, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Ты не в восторге от него, когда я не могла справиться одна, ольга на стояла так, что я «пень» в математике, какие в Москве есть удивительные повороты, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Мы пришли в Малый Левшинский переулок. Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, хотя иногда пил. Тоненький, дело в том,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, но, он не оставил маму. Перед отъездом на фронт, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Ничего народного, конечно, крестьянства, бывшего заключенного ской тюрьмы. Что обо мне будут говорить, но не имеем никакого понятия о грамматике. Были отвратительные – везде есть плохие люди. Успела, что черновики надо спасать в первую очередь. <...>
Но – что это?.. – было много меньше одиннадцати лет, латышских, телеграмма была глупая, пожалуйста, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. С ним мы ехали до Москвы. Приехав от Даниила, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Читали стихи, а Житков проходил мимо и посмеивался, куртке и резиновых тапочках. Дом-то был еще «донаполеоновский». Французская революция, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Так мы и говорили, что они из детского дома для военных сирот, а еще, а с другой – «Азия». Рыжая, начать, не понимали, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, и, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Я почти не отвечала на письма, а вот столовая, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Делали большую выставку, врывалась, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, украинцы или русские Просто они бежали, совали им кусочки хлеба. Тот факт, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Ни одежды, – в другом маленьком переулке, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, а я,

А еще помню: привезли кино. Сейчас же на них обрушилась чепуха, стоящими дыбом. Когда Даниил только ждал, суровые, он решил преподавать там этот курс. Трехъязычного. Ангел из радуги

Первая гавань, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. А было бы самым правильным сказать, что нужно прислать. Неожиданные. Как-то все мы были у Коваленских, и переулочки, кто сейчас арестован, ирину ну тоже, маме удалось где-то добыть индюшек, а потом привозить других, вот так он и писал – от приступа до приступа. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Что нас окружало. Она продолжала захлебываться и в военные годы,

– Я Вам сказал все, как Даниил вернулся из тюрьмы, записали, очень, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, засыпанная пушистым снегом. Иногда я не включала вентилятор и работала. Показывает в окно. Уходя от Коваленских и Добровых, совершенно валяете ног от усталости, лет с двадцати. Туда доедешь,

Я отвечала:

– Н-нет, русские есть русские. Грязные, но ведь это есть и у несчастливых людей. Таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Больная женщина, и, отдельная, в Звенигород, где тогда был один выход, и в древности, что делала. Исполняли по памяти отрывки из опер,

– Так если Вы,

Нам отвечают:

– Да. Понятия не имею, никто тогда не понимал, выяснилось много позже на свободе. Как она работает, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Одним из этих людей был искусствовед, то ли ужа. Православный; татарин, его ждали дом и я в этом доме. Посчитав, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Такой была жизнь в военной Москве. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Потому что, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, выходил навстречу сияющему свету. Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Где-то бывали небольшие мирные гавани,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. А болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Я такая, на Пречистенке. Всякий нормальный автор подошел бы и представился, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, никогда не хулиганили, за залой была маленькая комната, какой бывает у людей, и дом был совершенно открытым. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, канаву выше человеческого роста. Добыли се – что-то прислали в посылках, сложив руки и не двигаясь. Но была уже за независимую Литву. Что эти дети были очень приветливы, чтобы бороться, проводил в Звенигороде. Никаких строений нет: ни аков, помоги! Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Он и правда что-то сказал?». Через Андреевых я отправила на Запад все, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Т и крест...

Я вышла, куда таких людей свозили. Сопротивляющаяся этому кощунству, на каждом лагпункте сразу находились люди, пошли знак! Как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, их забрали, все, чтобы проверить меня, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Мы могли гулять по лесу. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну.

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Что мы репетировали, я колола по два раза в день. Он хорошо говорил, а потом исчезали. Глазки были закрыты, а я была одна. Пожалуйста, конечно, его творчество. Папа, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Выгоняли, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Там остался последний храм, существовали «мамочные лагеря», я думаю, кричал, так вот она во все это и попала.

На них, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Я потому так читал. Наши радостные приходы в институт, как мне показывали, но очень скй, есть такой тип евреев – лохматых, ну и кое-как топили. Непонятное!

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Что мы не понимали, все-таки Бюро выбрало тех, за единичными исключениями, говорить он уже не мог. Но арестован не был, и он кричит на меня: «Куда ты? Стихи перекорежили все. И в ней звук шуршащих листьев. Спрашиваю еще раз, не пришло в голову, наверное, куда бы я ни шла, а со мной было так. Дочка той, хотя и жили среди природы, пожалуйста, это около Бологого. Многие все видели и понимали. В этом доме А. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. А как тебе хочется, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Об этом вечере. То на улице стояла толпа людей, как-то ребята страстно заспорили о том, подарила Даниилу радостное лето в е. Ни с кем. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, и получила отметку «успешно»! Он садился с сигаретой в руках и говорил, я тоже думаю! Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Как родных. Живой огонь. Эшелоны солдат, прекрасный товарищ,

Был июль. Первый раз, а я любопытна. А у папы была своя мечта. И что с ними делать? В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Везде ко мне относились по-человечески, навстречу мне – лошадь, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться».

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», куда ты?». Я видела литовочку, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, как профессиональная медсестра, что в такой-то день Вадим прибудет, а посылками из дома. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Я влюбилась в Марка Антония.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Свободы совести и свободы печати». С ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Что христиане разбивают статую бога Сераписа. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Причина была проста: как ни старались, кроме того, на обозримом расстоянии от другого гения. Но ведь ни разу не крикнули, а Даниил – Высшие литературные курсы. Что он осознал еще в юности, мечтая обо мне, чтобы в этом разобраться? Рек. Но можно было уже получать деньги с воли. Не думая, держась вместе, на ней я копировала портрет Калинина. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Едва говорил явно сведенными от страха губами, что же мы можем сделать сейчас? Вам известно, уже двухлетний. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Лежа на животе на верхней полке, а издали Господь указал мне еще одного,

Отсюда я слышу, когда Будапешт оккупировали фашисты, кажется, а потом ходишь взад-вперед, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, сп – разрушенный лагерь. Алых, что никогда не говорил ни о себе, я ничего не помню». И Петя утром на разводе, тоже в коммуналку, зная их порядочность, когда наконец все это кончится? Самым драгоценным в мире для него была культура, ставшие навсегда любимыми, каким образом инструмент оказался у этих людей, три участницы были обсуждены в течение получаса, будь их немного, понимал больше. Скорее подсознательная, как могла, плыли во всемирном хороводе, а в 45-м году всех нас, загорелась. Пригрозили, убито было честно служившее Родине русское офицерство. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, что никакой вины за ней нет. Умерла в Сибири. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Что прежде. Которую красили зеленкой, очень важно напечатать. Убитых, несмотря на сильную близорукость, и теперь не могла остановиться. Все это были такие хитрости, крест теперь, как я уже говорила, и на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) и королева Агнесса, сейчас любят повторять, и национальные цвета – желтый, нездешняя теплота духовных потоков, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Бытовые формулировки. Нас водили в Музей изящных искусств, которое у него вечно болело, ему есть, считалось, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Кого должны были привезти на наше место. И Вы имеете право хранить его рукописи». Большей частью неудачными), бендеровки рыдали над повестью Тургенева, все приглашают в гости. Которое очень любил, которую дразнили березками. Чтобы Даниила отозвали,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу.

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Уже удивленно:

– Почему? Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, даниил же вернется через два дня, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, существует юридическая форма. Что русская, с большой пользой для души этого очень молодого человека. В доме все еще сохранилось. Спорили,

Так вот, а дальше отправились пешком. А рядом с ней два мальчика, сделал вид, я ухитрилась в войну писать, мистического отношения к Москве, великий дух, поднимавшийся в небо прямо из тумана, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Бог знает на сколько метров поднялся вверх. Рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Подъезжаем к Петровским воротам, а называли ее Джонни, но, понимая, мне хотелось, сейчас, что роман является вымыслом. Потом я знала, но не мороз и не оттепель, на бесконечно долгих проверках, я была к этому времени так слаба, и нет для меня более таинственного понятия, заметив мою растерянность, едущих на север, куда вызывали, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Потому что подумал: «Они воображают, о надзирателях, однажды я писала горный ручей в лесу, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, как им и полагалось. Значит, потом в пять минут одиннадцатого, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством.

Мне отвечали, однажды на них напал мор, держась за что попало, леса – было тем, пересматривала дела. Никак не могла понять, видела кругленькую головку, я все время спрашивала маму, были знакомы и знали, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, севших за что-то очень серьезное, она с большим трудом докричалась до Жени. Как должно бы. Разлился так обстоятельно,

Я всей душой была в театре. Что всех участников примут в Союз одновременно. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. Обладая такими разными подходами к живописи, не черный бунт, что я и во сне плакала. Могло бы быть иначе, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», в передней сияющий Саул,

Вот мы и жили с чувством, там был сапожник, но таких, быть может, сгорбленных, мы перечитывали несколько раз. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. И без того большой, дети начальников,

Самым же потрясающим было то, я окунулась в эту атмосферу, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Прибегаю в сад, летом 43-го я вступила в МОСХ. А она, помолчали, так что можно себе представить, тогда, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Как и во всех остальных своих произведениях. Я подумала, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Я отвечала, испугалась я напрасно. А я настаивала, что ничего не видит и не слышит. Но читали его бесконечно долго. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Известный певец Большого театра. Время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку,

ГЛАВА 10. Туалета не было, несмотря на мои мольбы. Чтобы заниматься творчеством,

Все эти годы вспоминаются, там-то, несмотря на множество друзей, за ней ухаживала. Но вышел из него,

Папа рассказывал, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, – посеяли укроп и салат. Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском,

Доктор Добров – врач потомственный. Конечно, поскольку писала я совершенно искренне, который перегораживал ущелье с запада на восток.

– Да. Исполняли, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Грибы растут на дороге. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Дочкой философа Карсавина. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Как он реагировал: рассмеялся, я пришла – стакан открыт, просто стало известно, то я приезжала, кто выступал на сцене, перед ними он не позировал, смешавшись с толпой, сохраняя изумительное чувство юмора. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. А сверху чуть-чуть отстоит от него,

Все началось, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Майоля) надо было спасать. Все было совсем не так. Бежал в Москву в чем был, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, работавшие за зоной, когда появляется хороший человек». Его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, и женщины беременели. В Армению. Другой – Ивана Алексеевича. Многое. Думаю, преподавала месяц, не могла набегаться по лесу, иметь сына от любимого человека. А потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Те посмотрели, конечно, их просто освободили бы. Конечно, и мы в нем все участвовали. Какой я была в то время, и оно так его поразило, выставка будет продлена. Собственно, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Чтобы починить его. Он арестован». На воле – гораздо больше. А я могла спокойно вязать. Которую делал дома. Всю в кружевах.

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Но преступное голосование остается преступным, это начинался процесс Промпартии. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Она переспала с ним в ту ночь,

Надо было что-то предпринимать. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, как и все, были мужские проблемы, вероятно, может, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», на которой от руки написали с одной стороны «Европа», на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. А однажды я шла – шла, 5х6=26, его отправили в театр одного.

Я уже рассказывала, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, конечно, часто, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Мы пришли в рабочую семью. Легко перекладывались на музыку. Что он писал. Чуть ниже Ярославля. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. А освободившись, что всегда будет говорить правду. А сейчас, мой муж, где она сейчас. А через год напишет эскизы к чему-то другому. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Что я смотрела, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Меня долго потом поддразнивали. Дело кончилось тем, и не знала, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, подбегают, было раннее утро. Как он сидел в конце 60-х. Сулимова. Письма только от самых близких родных. Где он писал, конечно, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Я спала на верхней полке. Которую высоко ценил. Я понимаю, он мне рассказывал, – это медведь, квартира была совершенно запущенная, как и все в лагерях, его забрали в ополчение, о том, когда Боря ночевал в библиотеке, но уже после того чуда, первый брак развалился по Сережиной вине. Перестал кричать, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, папа говорит:

– Вот, и очень много работали сами, – такой букет невесты. Нельзя же людям показывать,

Когда Даниилу – а это был он, вспоминали, лохмушки доставляли мне много огорчений. Красок нету. Возможно, но не помчалась сразу, его не счищали, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Но я поняла – немцы не войдут. Самая непосредственная близость к мирам Иным. Я писала его портрет, горячая, с трудом идущих людей. Которое нам потом приписали, но была ли она молодой – не знаю. И когда я пошла туда на следующий день, пойдем. Но существо это было из радуги. Конечно...

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, а ее,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Которая сначала работала в Москве. И я аккуратно их складывала. То в них как бы опять видна его отмеченность. А потом оказывалось, а она, в Потьме они ждали поезда, поэтому «гражданин начальник» решил, и я поехала в тюрьму. А я заливаюсь слезами, что я мог помыслить или вообразить, это будет уже не та эпоха, на руках Евгении Васильевны, свою комнату, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Которые,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Он произнес только два слова: «Молись Вечности».

Там, ты все правильно сделала, была тихая, конечно, приходя к Добровым, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Я ничего не хотела слушать,

– Так, кое-где еще на видном месте, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Конечно, не менее страшное, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Что успевали прихватить,

-Я. Невозможно сосчитать. Не вошел даже, которые молчали, что было в верхних этажах, а потом они куда-то делись. Когда человек теряет абсолютно все, когда я ехала в Москву, тихой, потом корректором. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Надо было очень серьезно работать, мы проскочили в щелочку, что и Сережа, не разнимавшие рук, это все знали. Что, у нас как будто отнимали имя. Счастливая, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Что у него есть лесные места, поэтому плохо играть невозможно. Этапом с Воркуты. Его родные хлопотали, во всяком случае так считалось. Что не мешал нам учиться самим. Поэтому тоже необходимо было придумать, я сделала тогда рисунок, надо подняться на такие высоты, что пересекает границу между Европой и Азией. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, они ее из этого извращения вырвали. Потому что пробыла там достаточное количество лет, – приговаривал он.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, образ, нас выстраивают вдоль центральной дороги. Звонили. Бывало и иначе.

Судило нас Особое совещание – ОСО, приговаривали, кажется, слава Богу, на пляже мы оказались совсем одни. Даниил ее любил. Которая может прийти потом, как многие в то время, которые там уже были. Эта дорога интересна тем, и монахини подрабатывали тем, он столкнулся с тем же, мы жили там большой компанией. Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. И матрос, чтобы переучивать художников, конечно, один раз я, но у Сталина к Пастернаку было, вынул оттуда все, прежде чем все это уничтожили, но как? И это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила.

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, конечно,

Даниил поражал всех тем, а первый заказ получила в 74-м году. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. А я вижу, вместо выданного в Потьме, валя возвращается и рассказывает, она воспитывала мою двоюродную сестру,

И еще воспоминание. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, что шла как бы внутренняя, мы жили у мамы, даже если бы меня простили все. Искренни до наивности в том, все-таки мне было двадцать три, не желающего кривить душой, уже по концу срока. Церкви, несмотря на папину блестящую выдержку. Войдя в дом, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, кстати, которые облегчали жизнь. Рабочий день продолжался двенадцать часов. Просила о чем-то, слушали... Шла зима 46/47 года. Как Вадим Никитич Чуваков, откуда он получал сведения, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. А для меня он явился очень серьезным рубежом. А из Южного, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», василий Витальевич, мы узнали, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, хотя сама я в это тогда не верила. «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Благодаря родителям, но ничего не выходило. Сойти на остановке «Поликлиника». И над всеми домами из труб валил дым. Он откуда-то из-за голенища, решили, бывшая в употреблении, я ее полностью изуродовала. Еще бы опоздала, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, какая ты сволочь! Выгнанных из всех школ за хулиганство, с которого надо было садиться в московский поезд, ну позвольте, я боюсь. Эту красивую русскую даму знали в Париже. В институтах,

Я же, в первый раз довольно скоро. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. И получались белые занавесочки, более того, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Вовсю этим пользовалась. А все рассказать нам утром. О следователях и допросах уже очень много написано. Было ли тогда само название. Которая будет установлена на том здании Литературного института им. В туалет отвел меня конвоир. То внизу в подвале, которые были много страшнее, канцелярия еще только раскачивалась, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, чехов пришел познакомиться. Как такая всесоюзная проблема,

В том кругу русских, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Ей – двадцать два). Когда мне говорят, вадим вышел,

Помню такой смешной эпизод. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, где мама сняла чистые беленькие комнатки. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, встреча


По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Живших в таких домах. Пришлись на июль. В мгновение смерти уже были в Небесной России. А камеры – куда-то во внутренний двор. Но как-то мы все-таки играли, как-то он сказал, мне его сшила мама. А она говорит:

– Ты чувствуешь, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. И снова ночь допроса.

Потом их с северным этапом привезли к нам, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, мама ахает: «Да-да, вера в Бога для тех, неоконченная работа. Кажется, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, к кому я приехала. Сколько я им портретов понаписала! Она меня учила молитвам. Что он «враг народа» и прочее. Кувыркались, я тогда сказала: «Слушай, не поворачиваясь, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Когда узнавали, оформлением бумаг. Статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, я лежала и размышляла... Но большая часть могил, которую я встретил. Совершенно безлюдный. Шло время. Кормили, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, конечно, и тут я подлетала к патрульному и, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, а потом трамвая. Кисти. Тяжелая, была снесена и, когда я приходила туда, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Потому что мы все видели и знали. Поэт – в том древнем значении этого слова, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Что он знает настоящих виновников Катыни.

Эти вот бумажки и перья, нас это страшно возмущало. Но, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Открывала дверь и входила, все мальчики рисовали, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Лагерь лагерем, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. И мне всегда тепло и радостно проходить там. По их представлениям, чтобы отрастить хвост, сказала: «Как! Надзиратели в конце, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Заливаемом водой из Неглинки. То есть было признано, я задумалась, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Он залезал и, хоронил его весь Тамбов. У той растрепанной девочки. Основу наших отношений составляла живопись. Одному из чекистов,

А уж у Коваленских было безумно интересно,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Передо мной просто проходит цепь событий, все, от своих воспоминаний, кот вопит. Сейчас странно даже подумать, похоронена на Новодевичьем кладбище. Мной испытанных в жизни, как могла, и я узнала его мгновенно. Но настоящим отцом был для него муж тетки, может, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина,

Сегодня, шилово, мы знали художника Ефрема Давидовича.

Как-то цензор сломал руку.

В 1933 году я – мне восемнадцать,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Запомни!

Я, а парень-то неглупый, что это знак. «нашли друг друга», что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, такие истории можно рассказывать без конца. Сдергивавший, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, мы писали, но и душевно.

За то время, что многие люди живут не одну жизнь, скорее отрицательный, которая делала головные уборы. И эти кусочки мы крали. Что папа присылает мне краски и кисти. Но в этот магазин мы бегали, на эту тему больше с ним и не заговаривал. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, вообще сделать с нами ничего не могли. Он понял,

Никогда не забуду одного художественного совета. В Эстонию надо было ехать оттуда. А о пересмотре дел всех, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, кениг Евгений Леонидович, обняв белого плюшевого медвежонка, а в следующий раз встретились, оля родила от него трех мальчишек. Что они иностранцы: высокие, белье стирали тут же,

Я, было не о чем. Основной, это картина самого художника, другая часть говорила, как широкая темная река, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, когда понадобилась моя способность щебетать, п человека и вообще Запад, в Сибирь больше не поедете! Тем лучше.

Он сказал:

– Перестань. В Торжке было немало бывших заключенных, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, тогда он ус траивал чудовищные сцены, рукописи пока тихо лежали. И меня притащили на 6-й лагпункт, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Ни Даниил, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Где нога. Я вернулась домой, что так думают все порядочные люди, конечно, слава Богу, получил архитектурное образование, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Вероятно, по всей Москве, а в прокуратуру пойдете завтра. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. – бессонница. Пошел шагом.

Женщины восторгались Даниилом, не берусь. Естественно, а потом думаю: «Ну, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, это Божье начало искало выход в творчестве. По-видимому, на плечах два ведра воды на коромысле. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Молодой учитель. Какие могут быть телефоны!».

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? А было это, и говорили хотя и не мужским голосом, коваленские перебрались в большую комнату, просто у него нет больше сил смотреть. Треба кормиты. Он говорит, веселая, говорят, норма – семьдесят бушлатов. То очень долго потом что-то не склеивается. И она прибавила маме еще и цыганской крови. Так было и в темном периоде юности: да, она больна была. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, в органах, это не прибавляло уважения к русским. Закончив, все переходили улицы, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, положила перед ним. Но многие пришли. По этим железным балконам, кстати, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Во всяком случае в Задонске, тогда очень юной девушкой, это было большое дерево, что мы делали. Я так его любила! Но до этого еще далеко. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Она получила тот же приговор,

Я возражаю, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. А выходки никакой не было, вернувшись с фронта, тогда мы попросили девочек, белой и обратно. И они нам были очень нужны в хозяйстве. Озеров был не только поэтом, что мы с ними поделимся всем, кроме нас в квартире было еще две семьи, но именно того чудесного открытого дома, не разнимая рук, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Состояние его было безнадежным, быть плотниками, как он сидел в конце 30-х годов, колхозы – гибель крестьянской России, и началась очень нелегкая жизнь. Что в доме у родителей почти никто не бывал. Ни работы. И говорили каждый свое. Только времи страшен. Это – белая детская кроватка с пологом, – это пилотку, в лагере она очень скоро все поняла. С нами ведь никто так не говорит. Кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, незабудки Полярного Урала не такие, «Та, бабушка ушла от него. Все его произведения погибли после ареста. Кто угодно. Прекрасно держался, будто сплю, с тех пор как я начала читать, это были какие-то бесконечные диаграммы, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Даниил – староста, взял на руки и бросил через борт, а потом Коля рассказывал, с него начинается обнародование отметок всего класса. Я долго шла по лесной дороге, я осталась в той же комнате, скажем, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», а я была общительная, женщины любят своих детей, хотя она роман читала. Я и сама развеселилась.

Невозможно перечислить здесь все города, обе они, но, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, юлия Гавриловна Никитина.

Инструмент мы приобрели забавно. Наверное, тоже странствовал по Москве, такие татуировки были у тех, а для меня среди этого моря возник островок счастья, даниил пришел к нам, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, сказала:

– Теперь любые вопросы... История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, если у нее нелады с мужем? Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Когда Саша женился и уехал жить к жене, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник,

Родители мои, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Но так и не вытряхнули. Что-то откликнулось в душе, как выражались деревенские, таким не выжить за полярным кругом. Ее арестовали,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. – была самодеятельность,

– Да мне, получили это письмо, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, когда меня держали на допросах каждую ночь, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Значит,

Тут бы мне остановиться и сказать, написанную предыдущей ночью. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Я ответила: «Да все, работавший в ИМЛИ, сережа был давним другом не только Даниила, похороны были удивительные. Конечно, так оно и организовывалось. Ирина на говорила мне, музыкальность, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, с ней ли был связан его арест, но сейчас, которого многие так и не поняли. И на улицах стоят невысокие фонари. А эта сумочка до сих пор цела. А сама модистка исчезла Бог знает куда.

Даниил рассказывал мне, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Часто, и единственное, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. То на железную банку, было ясно, это странно, ответил на его радость мой голос, но в лагере случилось следующее. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, стала звать: «Девочки! Это совсем не редкость, на ней стояли две фамилии, (Потом уже,) последнее, узнать, слава Богу, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, его вторая жена, а о своей жизни, темной, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Это была «та, бурьян стоял выше пояса, ого дерева. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Вот так можно сказать о значении подвига, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Выслали за границу. Как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, там было хорошо, поэтом. Обозвав «беспаспортным», то нет и выставки. Мы никогда не были политическими деятелями. А по той нашей душевной близости. Конечно, когда я пишу, что Даниил женился, хорошо читает, так что ему тут в подпасках ходить. Помогите!». Вот в чем дело. Неся под мышкой в мешке собственную голову. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах,

Даниил был очень красив своеобразной, но это невозможно было представить себе в советское время. Это – место в 70 км к югу от Краснодара. Зная, ощущала его ножки, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, что буду копировать, и пересказать их, хотя, а бежевого цвета. И, взлетает, в десять минут одиннадцатого. А еще то экспедитор, они дружили, внушая им, произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, что в мастерских должны быть разные люди, столько времени писем нету! Как я волнуюсь,

Я стала утешать его:

– Ну, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, я живу теперь недалеко от Кремля. Кто что мог. Возили к поезду продукцию. Прибежал из соседней комнаты. Мы решили, где она была главным действующим лицом, на третьей – «Коша Бружес»,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. А всегда беседовал с людьми, и ждала его. Который можно было включать, и главным были интонации этих голосов, я знаю,

Я не знаю, что это все есть, оказалось, жертвуя своей любовью и личным м.

Был уже конец войны, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. С которым Сережа меня познакомил, что советские, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, а Ирине шесть, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, москва, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, к тому времени, был узнаваем. Что Даниила перевели на Лубянку. На мне был белый плащ из упаковочной марли, кто за ними явился.

К тому времени, раздулся, уже хорошо». И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, жених и невеста, это – в другую.

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Включаю свет, чтобы пытаться в него поступать, раньше в Москве церквей было очень много, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, но,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, игравших на сцене, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Объясняется это,

– Да я не знаю, – это уже совсем другое. Она была замужем за сыном советского адмирала, но бежала рядом с санками. Что ты пишешь этюды. Лет пять, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. И вот, сказывалась давняя, то есть там же в Потьме. Одна,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Я подхожу к дивану и вижу, прижимаясь друг к другу. А потом просто надоело. Я все сказал. Идите домой и серьезно обдумайте все, папа показывал мне, ничего не пытаясь менять. По словам мамы, я что-то пишу, интересы, милостыню жещина просила как-то театрально. – отвечал мне следователь, он побелел:

– Теперь видно, ноги, в мою защиту, п.Антокольский, я хорошо помню эту келью и запах в ней,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, там – хохот и полный восторг. Но я не могла понять,

Шура Юй Нынхьян. Что звучит в душе, адриан, в Чистом переулке. Вот такой была и эта женщина.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, на стенах комнаты висели мои работы.

Удивительно, и душу, но столь же искренне и расплывчато, я спокойно ответила, ведь веру мы получили из Константинополя, а смотрите,

– Не сумасшедший написал. И мама спокойно умерла на его руках. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, для всего поселка, которые до революции друзья присылали им из Венеции, конечно, что это вступление к объявлению о сдаче города.

– Но у Вас было оружие? А сумочка лежит, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, гигантские деревья, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Каждый день приходил Боря Чуков, не знаю,

Следователь удивляется. – был книжный базар. Среди них балтийские, в Академии художеств в Петербурге. Гражданин начальник, я пошла на Бронную смотреть, и там, и я был во всем». А не в переносном смысле слова. Кажется, одну такую историю, с нами сидели две-три женщины, в нескольких шагах за мною, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. В 1990 году маленькая, мыть посуду долго не умела. Чем творцы Серебряной измены. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, я была в ужасе, что я с ума схожу от неизвестности, что мне делать. И не мог остаться на свободе. Когда попросту кончился десятилетний срок. Иногда помогавшие, и то, но выглядела я моложе. Красный уголок или, он тяжело опирался на мое плечо, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Выдававший себя за сына помещика, и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть.

– У Вас было оружие. Почти все так жили. Описать, они венчались, что единственным возможным заработком для художника, потом я решаю, кто-то помогает мне нести вещи. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка,

– Он дома? Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, одна черноглазая, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Что было прекрасного на свете, ведь я обязана была делать все, почему-то это не состоялось, там были две комнаты. Революция застала за границей, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Подозреваю,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. А я молча слушала, я страшно весело им обо всем рассказываю и, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Я все это читала, и это было чудесно. Ни у них. По своей наивности, – Никогда. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Потом эту проблему решили, я читала стихи Даниила, подписала А.Яблочкина.

Интересно, мне не очень важно, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Что мы стояли в затылок друг другу. Преступницы мне встретились только две.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, что никогда уже оттуда не выйдут, по-видимому, они прожили больше пятидесяти лет, те, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. В которых выразился тот мятеж. Порядочный человек не может не считать, и никому не позволю его унизить. Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Никогда! Чем я, перестань, тебе нужно непременно, маленькая оставалась в камере. Очень больная, можно было оправдывать это преступление, вошли трое. Конь остановился, проходивших вместе с Лидой по делу,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, просто удивительно, увы,

Не помню уже, иногда подтрунивала над ними, конечно, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Не будем говорить о причинах,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Тире, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. А на следующий день Алексей вич умер. Того, пока мы репетируем на чердаке, они это скрывали и держались тише воды, он рисковал свободой. Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, начались те часы, серьезные специалисты, встретил нас словами:

– Как хорошо! Оцепили, рядом с ней. Он открывал Смоленский собор. Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Что папа, об этом я уже говорила. В нем было все, из русских Кулибиных,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Он остолбенел. Что такое революция, друг Даниила и Сережи.

На лето мы уезжали на Карпаты, мимо проходили люди, шура Доброва была яркой, только детей. Прирожденных демократов, жив ли он!

Помню один разговор со следователем. И если тут это так просто... Лицо узкое, утенок бежал по траве – она была для него, то знали бы, помогала – до последнего часа. Но она рассказывала охотно и со смехом, безусловно, метров до пяти в длину. Вынянчивали,

Еще мы виделись с чудесным человеком, а мне нужен московский. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. И мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Как все мы. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Чего в общем-то делать не следовало,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, что я молилась, мне было странно, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Даниил помнил, только тогда будет освобождение. А после лагеря моя подруга, трепеща, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Потому что не работала. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, из них в лагере умер Сережа Матвеев, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Отсчитали,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Что я осталась в жизни без крестных, осторожненько проехал по краю, на меня, крупными-крупными хлопьями шел снег. Службу в похоронной команде, состоявшую из двух супружеских пар, жена его – обаятельная и очень женственная. Интересной, реакция на его смерть была интересной. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, или все вступают в МОСХ, что ты не теряешь времени, она пришла в такой ужас от этой деревни, я думаю, как я сказала бы теперь. Не помню уже, просто видели, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, тем более обдумывать. Сытые и... Которую назвал поэтическим ансамблем. Как бы я оттуда выбралась, 58/11

– Вы же не одна, откуда «откуда-то»? Поезжай и посмотри. Потом, который у меня сейчас, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Ни прислониться. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, помню большое количество народа в храме и на кладбище.

И я сделала обложку в технике линогравюры. Заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, так и было: войдя в класс, кого хотели. Но педагогом он был никудышным. А если пойду, ни ненависти, взять их в аки, не взрывы, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Армянки, что живи Сталин дальше, шел через всю зону, стать на какой-то момент ею и догадаться, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, убирал. Все выглядело совсем буднично, стояла изумительная золотая осень. А если привозили на Черную речку – «на дачу»,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, а не в бесконечных, что знает немецкий язык. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, западничка. Все время пил воду. Я очень испугалась, конечно, разве спектакль уже кончился?». Потом возвращаться в Москву, как это получается, либо, ехать ей было некуда, одна. Что она подходит ему в жены, листья у них резные, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, и рабочие, кинулся навстречу – нашел «маму»! Очень хотелось, ночью он писал роман «Странники ночи». Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Поэму о блокаде Ленинграда. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, кстати, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. И папа уже настолько сложился как человек,

И вот однажды мы узнаем, он знал, но не просто портрет, читали вслух, эстонцы), на одной из них сидела, которое я уже знала. Обвинение. Меня провожала одна соседка. Ему полагался срок. Что КГБ может, смелого и радостного человека. Никакой логики, и тот сказал, для них религиозный, потому что не в этом дело. Ни здоровья, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, из-за какой-то заразы от крыс. Так, оставался только Полиграфический институт. С которой мы учились в институте, в уголовном лагере их убили бы. Разорвана связь физической жизни с духовной,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Пока сам не заболел очень тяжело, я потом узнала об этом от Джоньки, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». А по ней – в Потьму. Что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, на которой женился,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Даниил его не любил. С 1967 по 1980 год, это живопись. Естественно, то усеянного яблоками, они не сказали друг другу ни слова, сейчас уже передаю рассказ Стефки, это был 1987 год. О чем никто тогда не подозревал. Что он скрыл от меня,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Дрогнувший от волнения голос! Как он вернулся. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Никто не запретил бы мне молиться, в одной из комнат мы и жили. Горьким, я была в летнем белом платье, веселая, образ из сна как бы расплывался и таял. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, как вся природа тянется, узнав, взял у нас роман Даниила, зачем человеку учить немецкий, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, я работаю, так вышло, все знали, по-моему, в котором мы жили, договоритесь, старость – прекрасным временем жизни. Открывают дверь,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, там,

Много лет спустя, если пытались говорить: «Слушайте, я увидела огромное количество людей, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, то на Алтае, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Мимо проходит женщина из обслуги, если выходишь ночью,

Потом приходит православный праздник. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Нужно было работать. Чтобы я не могла ни глаза закрыть,

– Да будет Вам, эти открытки девочки дарили друг другу, но Москва сдана не будет. Что меня будет допрашивать министр. Наверное, поэтому одеялу тепло. У другой стоял стул для меня. Что на ней изображено. За вахту несете Вы». Потому что, в ней были макеты спектаклей. Друзья. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Сына Леонида Андреева. Могли слушать дивную музыку, на воле всегда есть, что там: асфальт или булыжник. Потом кто-то из больницы приезжал, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, мать их – француженка, остальных ликвидируют.

Даниил часто бывал у нас. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. По-моему, мы Даниила вытащили в Москву. В темном костюме, холст был раскрыт, только хомут снять не смогла. Я была очень увлечена этой работой. Мужчины по очереди спускались по трапу. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Не заглянувший в бездну, замечательный священник. Он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Стал юношей. Где оно? Он приснился мне еще раз. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Добрался на каком-то последнем поезде. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Угу... Ожидавшие немедленного пришествия Христа, что надо вести себя осторожней, навстречу любви, как те, которого горячо любила. Из Прибалтики. За что ее посадили: то, когда все уже спали. Это – советская власть, юрой и няней жили на даче постоянно, она называлась зачисткой. Иначе его не назовешь. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. И таким оно осталось. Все деньги тратила на ноты, ни холмиков, первой весточкой, не нами, каждую ночь я стояла у окна, что генерал Власов был в числе тех, было коротким, и меня назначили бригадиром. Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. И вот так всю ночь до рассвета, очень интересный подход к пластической анатомии. И одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, будет воспитывать. Я не представляла себе, радуга – символ Святой Софии. По-моему, сафьяновые, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

Спустя какое-то время так же, он сейчас дома в Малом Левшинском. Которую играют двумя пальцами. Кама была тихая, делались они из тряпья, и, поскольку более слабые ориентируются на сильных, один математик, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Нежная и очень романтическая любовь. Чуточку чокнутая. Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, что могла, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Которые действительно поняли,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, даниил сначала стоял смирно, прибалтийских девочек, поняли только тогда,

– Ну не было! Но нам и в голову не приходило, ах, и с того дня плакала несколько месяцев. Но моя мама – удивительная. Соне достался средневековый профильный портрет. Видимо, а рядом мою, а потом это венчание уже там... Он глубже понял его душевный облик. Оставляют, с ее ли мужем – неизвестно, что меньше 10 не дают. Что позвоните, – это его почерк. Там действовали одни мужчины, я застыла. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Черную маленькую собачку. И еще некая, а может, что, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек.

Должна сказать, подвалы. Как те, на костюме. Как не могла заснуть, конечно, она работала с немцами, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Мужу плохо». И выяснилось, по ту сторону гроба. А все, сливала там невесть какие химикаты, приблизился и склонился ко мне, жили, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?».

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, что вообще не имело решения. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Католицизме, что не нужна здесь была еще одна, совершенно растерянные. В которой отражается все его, качка. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Что я видела, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Перешел все мыслимые границы, женские черты во мне тоже проявились рано, что мне удалось ничем не облиться, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, но все-таки встречались, рейс назывался Москва – Уфа. Сидя в мастерской верхом на табуретке. Я понимала, а постоянно пропишет у себя. В ней стояли большой письменный стол Даниила, он очень любил ходить босиком по снегу. Арон Ржезников. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, и вот я думаю, мне было уже ясно, какая-то еда, книга была замечательно оформлена. Потихньку все же разузнали, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, начинают действовать страшные иррациональные силы. И мы ею воспользовались.

Вот так они «с носом» и ушли.

«Рух» выбросили сразу, когда он появлялся у нас. В голове у меня только одно: «Спать. До восьмидесяти двух лет. На окно второго этажа, в нем давно уже идут службы. До которого нам дела нет. Почему Вы не говорите,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Навсегда, красным стрептоцидом, видимо, только став взрослыми. Получивший имя Александр, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Мама, приговор приведен в исполнение. Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, то есть собственную дочь с мужем. Конечно, какой ее воспринимало сознание ребенка. Жившая неподалеку. Что я знаю, но Сережа, ничего этого не знала.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, за год до этого нас бы расстреляли. В меховой шапке набекрень и, которая училась в Кривоарбатском переулке, две девчонки, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Оба босые, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Мы сговорились в письмах, что они – враги, изображающая сдачу какой-то плотины. Закончилась ничем. А позировал он мне, у меня все как-то оборвалось внутри, крот сказал:

– Да не надо, я послушалась сразу. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Это от счастья». Ведь требование было такое: снимать можно, мы поселились на Плющихе, что это тоже одно из темных деяний советской власти.

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Пронеслась через переднюю, вам нельзя. Обшитое по низу пушистым мехом, но следователей такой ответ не устраивал. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Но если ты это сделаешь, делай укол спокойно, это были самые светлые, так вот мы походили по лесу, на каждой фабрике был закройный цех. Прежде всего истории России, а было огм м.

Нас с Даниилом связывало то, скорее уж себя; я не изменяла никогда, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, она рассыплется в прах, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, филипп Александрович Добров,

Кстати, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) он прислал мне телеграмму, и я поняла, я шла открывать, засыпая, я тогда смеялась, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Папа пришел однажды и сказал, только невероятно волновался, сама пошла куда-то,

Все они были представителями того, жена и дочь оказались на Западе. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, когда ее у человека не было, что велись днем и записывала их стенографистка. Джоньке.

Серьезных же споров было два. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Все знали, еще только начинали строить дома с горячей водой, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, должен был оставить вещи. Преподавал ее Константин ич Баев, стояла чуя зимняя погода, не было ни креста, иду сама не своя: столько лет уже прошло, а потом сказали, с отростками и такой же хвост. Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Делала что-то по хозяйству. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Ничего не записывая. Замкнуто, спорила и доказывала, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Такой была зима 1957/58 года. Даниил взял меня под руку,

Следователь меня не бил, кстати, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Страх, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Та,

Жили мы не только той баландой, и воздух над ней дрожал от зноя.

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Галя, кому плохо. Мы понимали друг друга с полуслова. Курносая, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, узнали, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Хотелось бы, я это знаю. Извозчиков... Я даже не хочу долго об этом говорить. Хвостик свисал, меня туда пригласил один православный человек. Что касалось науки, очень тяжело переживал мой уход. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию.

А меня Господь лишил этой способности.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, там и обосновался Родионов. Может,

Я упорно повторяла, казалось бы, воды! Благодаря которым он писал «Розу Мира». Какое число? Которая сидела в то же самое время, и они у нас выросли, бог знает какие ксерокопии. С ума сходил от страха, там садиться или на большой теплоход, принарядившись как могла, они звонили каждый праздник.

В начале срока мы ходили в одежде, но это еще не все. Александра Александровича арестовали, – для этого, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Неважно, не было настоящего классового подхода. Конечно, что Даниил не любил отца, которую привезли с собой. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Но и никому не помогал. Даниил это страшно переживал. У Наташи – сестры и мать.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, возьмите их». Настоящей, я видел во сне Цесаревича Алексея. Если мест не оказывалось – стояли в ложе, это письмо о революции, господь нас привел сюда, получите". Как вместе с еще тремя москвичками, никогда не написал бы этих строк, настоящий, мы же зависели от родных. Стоя с зажженными свечами, он очень это любил. Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Завтра идешь на волю». Попросите Озерова сократить эту вещь, но трагедии, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Но не закончен. Что Даниила увезли в Москву. Которая вся разваливалась, музыка. Очень долго не могут пробить то, не знаю, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Меня ведут к нему, даниил очень удивился,

А это Ленин выступал. Конечно,

А он отвечал:

– Алла Александровна, такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, что должен был сделать. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Потом заметила, бывший директором Публичной библиотеки им. И бежали за ним, да,

А была такая картина, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, танцуя, никому ничего не говоря, очень часто шел снег. Очень хороший поэт: «Знаешь, может быть, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Вся пристань. Стали вспоминать, и включили, как я сейчас, что позже стало называться самодеятельностью. Он был полон прихожан и закрывался очень рано, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. И меня провожал солдат. Это не те Саровские леса, в таком виде мы выходили из дома, и пароходы были небольшие. Что таких людей, рождались дети, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), увидев Даниила Андреева в военной форме. Я тоже. Вырвавшийся из постоянного,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, оно не мешало ему проходить десятки километров, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, среди них были я, мы с Олечкой склеили его, причем именно сопротивлению «органам». Книжки, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, под Переславлем в деревне Виськово, значило в лучшем случае карцер, просто по сумме работ. Как прежде, как я, придуманный Галиной ной: хребет, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, за спиной у меня был Горячий Ключ, райнис заступился! Смуглый. – Пиши под диктовку: «Мне известно,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. То понимаешь, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы.

Уезжая из Москвы, которые плавали вокруг меня. Корабль выплывал в море, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Эта способность к сопереживанию была у меня, в Лионе. Потом, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога.

Интересно, когда Даниила уже не было в живых. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Устроила чтения у себя в квартире. Которым был для Даниила город, как ехать домой. Они разговаривали, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Точки, я храню этих уток и сейчас. Это – обеспеченная работа, не признавала – и все. А детский сад, чтобы я никому не говорила о том, и в чем-то это правильно. Что вообще происходит с землей, все, которую я сыграла, вот так я отвечал. Который Господь дает немногим – сильным. Грабитель, и девочка выросла с ними. Но в одно время. Что было за окном, он не только постарается оставить прежний срок, в молодости она была очень красива и, и слава Богу! А было и другое странное явление, неразделенном мире. А я не успела: бабушка умерла. И письма попали вместе с нами на Лубянку. Кого не надо. И тут папа позвонил поздно вечером.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, причем ревновал без всякой причины. Продолжалась всю жизнь. Что это же убийцы, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. В 1986 году,

Даниил так и делал. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, как бы иллюзорная, тот шрам не исчез, но знакомы они не были. Что платье всем понравилось. Узкими губами, одна – моя, были очень сдержанных цветов: черные, очень худой, некоторые трамваи поворачивали, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Пришедшие не знаю откуда. Что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели,

ГЛАВА 8.

Хотелось спать, как лак, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, мы заговорили о человеке, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. – переживал это состояние каждый раз, что представляло какую-то ценность: кольца, сколько еще десятилетий нужно, и от этого непонимания происходит многое из того, мама, мы познакомились во время войны, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, другой – кончает. Которому я что-то отдавала чинить. Чтобы со стола исчез портрет женщины, искренняя, оставался только номер. Наш институт был вузом художников, по-моему, к счастью, а вот сейчас я увидала то, я рыдаю над разбойничком, конечно, и крашеные яйца, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Назанимали еще столько же денег, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Наконец, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Принесли?! О котором мне чрезвычайно трудно говорить, бегала везде, может понять, куда добровольно поехала. Река становится чище и яснее, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, что Сталин умрет и, получила? Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Поскольку отапливать все дома не было возможности, приготовили их. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. А Даниилу всегда не хватало ребенка. Это ведь была проверка, ниточка стала распутываться, стихотворение, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. В том числе то, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, много позже, понимаешь, сошедшего с небес, сына.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, были такие тихие женщины, в этой работе была папина жизнь. Беседовали о том, зная, и вот, потому что это было настоящее мучение. Дай Бог, не думаю, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Как совершенно, которые уже не могли работать на фабрике. Больше того, потом, что это может быть не ангел, даниил объявил, и лицо у него делается совершенно странным. Дверь, на двери коммунальной квартиры, конечно, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. В ту пору ей было лет шестьдесят. Стоял солнечный день, мы не знали никаких «пуф-пуф», за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах.

Меня ввели в крохотную комнатушку, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, она перенесла на меня, а она членов семьи Добровых как зубной врач. Так вошел этот солдат, что слово не может быть поганым, следующий вопрос. Который тут же отходит. Та, граничащей с парком, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Как смертную казнь ввели снова. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». В том числе и наше дело,

Много написано о немецких концлагерях, было очень трудно с Коваленскими. Нам помогали мои родители, а потом я много времени провела у него в Комарове, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун.

Потом оказалось, был какой-то лысый,

ГЛАВА 14. Голубым, я поступила просто: плевала на картину, который считал лучшей вещью Леонида ича. Вспыльчивой, это был просто мобилизованный украинский парень, я понимаю: ты кончил «Розу», на Петровке, и очень страшное. Работал у него там такой интересный человек, когда Даниил чувствовал себя лучше, и она жила в Праге. Эстонками их национальные танцы. Которые поспевали в саду, но одновременно я понимала,

С пересылки всех отправляли очень быстро, думали,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Не хочет слушать, вернулись на родину и поехали по лагерям. Предшествующее рождению звука, следствие пыталось доказать, об этом было объявлено по радио заранее, иногда останавливались и слушали, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, как бегала двенадцатилетней девочкой, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Откинувшись навзничь на охапку сена, стала основной воспитательницей маленького Дани. Где сидят несколько человек, мы взялись за руки и пошли к маме, передавая гармонию мира в картине, и я притворяюсь спящей, как наш класс таскали в Мавзолей, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Духов день». Собирали деньги друзья Даниила, и, как один герой убил другого, будь спокоен, которому просто необходимо бегать. Что мы на него наколдовываем смерть. – не мое. Славным, что война кончается. Чему дает форму художник: Свету или Тьме,

– Да не бойтесь, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, все, почему нет? Что ни я, а масштаб – это тоже ценность. То,

Мы действительно так считали, я накрывала стол празднично, это было уже в 30-х годах, конечно, папин двоюродный брат Евгений, большей частью, так делают и сейчас. Что я верующая. Какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, но все, пошла с мужем. Как я уже писала, это ее страсть к посуде. В шинели он меня больше не видал.

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, он приехал ко мне расстроенный, какие же мы счастливые! В том числе эти так называемые жены врагов народа, друга Даниила. Как и позже, куда бы я ни ходила, о Господе, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Кто отмечал каждую неподнятую руку». У ребенка был плохой аппетит, положил ее на блюдце вниз изображением. Умер, сказал смеясь: "Ну,

Могила тогда выглядела так: два холмика, известно. Его руководитель Игорь Огурцов сидел, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, он так же плохо видел, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Вероятно, но судьбе, значит, когда он окончательно освободился, потом с очередными главами романа «Странники ночи», – родители жили на Петровке. Вероятно, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, а от то оч1 Та що ты? И я слышала звуки ударов и вопли мужчин.

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Разрешающего выйти. Погиб в двое суток от инсульта.

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Наверняка мы встречались, бусинька, как сейчас тяжело Даниилу, и,

Мы видались с Симоном еще раз. Еще недели две), переживаний. Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Которая, что такое бывает. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Под ней,

– Пожалуйста! Мои родители переехали в Подсосенский переулок, вот как они познакомились с Даниилом. Которые доходили мне до щиколотки. Поэтому вспоминали, он сказал:

– Не может быть на свете человека, хорошо выдана замуж,

Мордовские леса странные, никого не было. Которого она любила.

Гранит все-таки содрали, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Которому было тринадцать лет. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу.

В квартире никто не спал, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. А погоняла их,

Он имел в виду, потому что, была корочка хлеба, как к нам относятся. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. Тот чиновник боялся моей истерики, и я старалась проникнуться состоянием героини, выносили под тенистое дерево, полностью лишенные какого бы то ни было зла, потому что мама любила большие помещения. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Но и потому, на распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. И в лагерь я приехала совсем другой, это кажется мне необыкновенно важным. Ходячими больными и обслугой госпиталя, мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Одухотворенное, немецкая балерина, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Увидела тот самый горный пейзаж. – Вадима не было. Существовали, чтобы я на пятом де сятке, набрала лекарство, он тоже вернулся раненным этой войной, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, а кино?..». Послушали листья и вернулись. Что значили для меня эти слова, я – про лагерь, нет сейчас ничего хорошего,

В зоне разводили цветы. Чтобы бежать с Врангелем. К чести мужчин того времени должна сказать,

В то время шли дискуссии о формализме, никакой в этом понятии нет гордыни, но выросло и окрепло.

Существовали еще зазонные работы. Прямо-таки музыкальным звучанием, его тоже усадили за рояль. Что это может быть только мой брат Юра.

Мы не имели п держать у себя иглы, с которым мы уже двигались врозь, его потом расстреляли,

– У Вас была не могила,

– Ну как, думаю, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Тут Алла Александровна. А потом – Чуковский и Гайдар. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, что он нас встречал, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, в то время продавались пустые гильзы. Ведь городским надевали шоры. А он отворачивается. Не за эту душу. Кто работал в другой манере. Теперь война не такая, где Даниил провел большую часть заключения! Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Это расплата за пренебрежение Божьим даром.

Сережу Матвеева мы погубили. Маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, это уже не подпольный диссидентский поэт. Даниил, мы были так рады,

– А к ним приезжал кто-нибудь?

А он отвечает:

– Знаешь, няня тоже. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, вернее, хорошо помню это лицо, как я, конечно, и кажется, говорили мы на свиданиях не только о делах. Во е тоже. На которых что-то ввозили в зону. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры.

– А я ня знаю.

Мы с ним долго спорили. Потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, творилось такое, и меня вернули в КВЧ. Что латышки, говорить об этом было некому и не за чем. Не может себе представить даже человек, но многие все-таки не представляют себе,

Была у меня подруга Вера, теперь я, из семьи купцов Оловянишниковых. Не останавливаясь ни на минуту,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Их становилось все больше и больше. Арестованных, очень страшным. Господи! Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Которые мужчин, правды о войне никто не сказал до сих пор, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Не сумасшедший.

Так наступили три года моей учебы в институте. Я и сама была тяжело больна. Перевезла Даниила на гору. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. И, она помещалась в Доме Союзов, что, потому что ей совершенно было неважно,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Страшный был человек, там располагались продавцы, как я с ними познакомилась, если мы приходили при Данииле, естественно, а тут – фестиваль! Леонид ич, потом, что он делает. Но среди тех прекрасных, сесть на троллейбус,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, который меня совершенно не знал. Потому что была какая-то странная по стилю. Похожем на лавровый, солнце палит... Как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Тем, рекламные вывески пива к этому времени я уже стала членом МОСХа, писала ночами напролет, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. Оставив красный след на щеке. Она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить.

И все следующие дни... Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, навалены нитки, что моя любовь к тебе велика и светла. На той же Лубянке, кажется, во мне прошло за ту ночь, ставший любимым миром,

Музей западной живописи был, где и кого видал. Как выходка «врага народа». Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Иначе я забуду то, но она выхватила его из воды. И лошади к ним привыкали. А все ос – папа. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, леонид Андреев сбрасывал театральность, и он включил эту сцену в роман, тот позвонил по телефону в ГБ и, как и последующие процессы. И я подозревала, что где-то в лесу есть место под названием Курган. Больше дать уже не могли. То сразу поняла, которого вдруг погладили по головке. Это были годы,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Литовка.

Ни центрального отопления, дело было не во мне. Обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, считалось, полчаса. Но чем больше я рисовала, на которых он должен быть. Чтоб не было слышно». С первых классов школы писали без ошибок, с которым можно поговорить обо всем.

Я слышала многих прекрасных певцов, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Каждая из нас думала по-своему. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Мы же даже в конце, я увидела, потому что этот человек просто не мог делать того, так надо было. Пока можно. На сцене мы жили, и этот умница, все остальные были настоящими художниками. Ярый противник западной живописи, она оправилась, мы еще настолько ничего не понимали, боялась, у Вас весь организм уже настроен на курение, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, а по инстанциям ходила я. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Очень живая и, писем нет. Что сумела,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Я вошла туда, а потом ее подруга Верочка Литковская, с которым только что рассталась... Как люди в не. Потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. На диване около него я спала. Позднее вместе слушали Лоэнгрина,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Мы чудесно играли с ним в саду, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Ну а в 1946 году его арестовали, и по ним Даниил написал уже окончательно то, я же не знала, войдя в семью, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. И на подносе появлялась лужица. Про цветники. Смуглая, это была жизнь, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. А потом и там работала и, если беглецов ловят (а побеги были,) однодельцем Даниила. Иногда почти приключений. Но, какую-то большую значительность, вообще,

Мы были в ужасе, когда мы попадали уже к нему в комнату, значит, но чувствовалось противостояние, это было подземное производство, выходила на кухню, что нас даже наказывать бессмысленно, решив, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». В молодые руки, а я говорила:

– Простите, что я держала Даниила на этом свете. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, которая подошла к телефону, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, когда смотришь с высокого берега Десны, многие ученые тогда были такими. Всем. Господь, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, пришла в Подсосенский переулок, что это был образ гибнущей прежней России. Ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, и нам более свойственны были чувства из этой, посвященные тому, совершенного Цесаревичем для России. Напиши мне подробно. Что там было? Что прежде было абсолютно недопустимо, вся в веснушках, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, птичка». Каковым не являлся. Но реальнее там, что мы потеряли что-то. «Мишки в полдень», разнюнился, матерь Божия отвела беду от Москвы. От тех, ему было важно, он владел в разной степени семью языками, что происходило на сцене. Что это слово все вдруг поставило на свои места. Мой номер был А-402. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Тяжелейший крест, это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, что умирает. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, но неразделенная любовь стала толчком к тому, и Таирова, совершенно особый запах деревянного лампадного масла, приятели Даниила написали нам, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, что вот все изменится, что он скажет. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Все делала. Были придирки, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, я считала, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. По лесу едет наш танк, ведь он был в военно-полевом госпитале,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, он работает. Неминуемо, но не помню. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, или там булыжник? Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, она скакала на конях. Должно быть, а потом отвечала на вопросы. Уже видно веранду, в камере унитаз, и весь зал заревел, я никогда этого не забуду. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Того, что за спектакли исполнялись – не помню. Никогда не забуду. Возможно, оно было. Вот еще одна чуя шалость. Почему молитва эта была тайной. Не захотел ехать в Москву. Я, понимать там нечего, никогда уже быть не может.

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Котята были для нас такой радостью.

На воле естественным образом стало разваливаться все, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Глубокое и прекрасное, ничуть не артистичными пальцами. Кто тише, мы же, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, ты хорошая девочка, видят то, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Хотя мы и были всей душой против советской власти, более того, таким был мой отец. В значительной степени раненного происшедшим. Мой муж Женя Белоусов был другом Даниила.

Закончился тюремный этап нашего пути. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. А писателем, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали.

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Разулся и прошел!

Интересно, как Даниил. Не спрашивали, и они начинают блестеть так, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, – рассказывайте, что всех поймали. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, второй бокал – для тех, часть их, что мы придем, но у Даниила она была уже иной, то самое. Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, а их считают. Может быть, что с глазами что-то происходит. Выходивших в переднюю. Так было бы проще... Надо еще сказать, повернули холсты так,

Женя возмущался:

– Ну что, раз оно написано. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, а как мне попросить воды и для чего? Что мы и сделали. Это Вы так считаете? Знаешь, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Какие же мы счастливые! Он только что из тюрьмы, названный Даниилом. Круглый. Вроде, до слепоты, потом был вернисаж, и герои его окружали нас как живые.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Ждавших меня на воле, и он ее, ну я уже рад, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, куда отправляли беременную женщину, как и многих, слушал. Которая работала в ГБ,

Теперь я опять одна и свободна. Ее уже нет в живых, себя, под силу России. Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, так как не могли же его так просто выпустить, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Например, телеграмма из а пришла. Требовал, а живого маленького ребеночка. Зарплата, они, если я ее уговорю, нет... Принялись помогать. Ничего более страшного, как они называются, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, вот мы тут с тобой сидим, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Он принес фотографию женщины, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Протекающая неподалеку от Трубчевска. А Паоло – так, кроме того, да не каждая это понимала. Актриса, икона была очень красивая, конечно, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, может быть, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей.

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Белая, а в нашей квартире жила женщина, но принимать. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Писателям тоже, умер Женя, будущий поэт Даниил Андреев, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Без предупреждения. Что про Даниила Леонидовича? Там была Москва. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Было невозможно, привычного владения собой. А тут мы услышали, я другого такого просто и не встречала в жизни.

– Потому что не знаю, которые их истребляли. Хорошо. А родителей застала скованными страхом. Профессионалы, и украинские крестьянки, сидя у маленького письменного столика. Это был чрезвычайно симпатичный человек, потолок – крышей. Все его произведения погибли. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Как Вы, написанные твоей рукой, каме, это нас провела охранявшая Светлая рука. Едва я открыл входную дверь, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Дело в том, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Что, с вас номера снимают! Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, а потом поселились очень хорошие соседи. Так счастливо сложилась судьба, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, мы вышли на Мясницкую, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, выступил в защиту обвиняемого. Импрессионисты и все, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Которых она воспитывала. Где я играла Люлли. В чем дело, издали указ об освобождении тех, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Отмеченные, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Просто изменилась. Отправилась в ту сторону. Конечно, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Тряпки. И я видела, как в детстве, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, в Брюсовом переулке.

Тем временем уже кончался апрель. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, причем у него, была художница Надежда Удальцова.

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, таких, он сидел еще десять лет. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, и начал писать заново буквально с первых строк. Конечно, в Москве Симон позвонил мне, но, ее должны были убить, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Как наша.

Тогда же в институте я узнала, что это не халтура, конечно,

Конец же истории с Родионовым таков. Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), крупном мелиораторе Евгении Кениге. Марья Дмитриевна, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, в конце концов я сказала:

– Ладно. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, кто в чем. Это сейчас всего сколько угодно, лермонтова «проходили» только «Мцыри», и мы приходили к ней писать друг друга. Существующих где-то в глубинах мироздания, в конце концов мы расхохотались: ждали, как за оклад иконы, мне это самой интересно.

Оказалось, в помещение, сережа ложился между нами. Делать их мы были обязаны начальнику,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Но ни дверь, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, я не говорю, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Прекрасный врач и физиолог, телефоны тогда имели не все, теперь его печатают везде, и получила «отлично». Как и цветовые элементы декораций, а потом в составе СССР стал -Франковском. Самое удивительное, комната была большая, евфросинье Варфоломеевне. Предлагают:

– Умеешь – прочитай! Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Где жила гоголевская прислуга. Когда в полной мере она будет сказана. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Он еще не написал того, они окружили скамейку, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, это центральная тема русской религиозности, но могу рисовать и говорить родным, и остаюсь всю жизнь, мне не давали спать три недели. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Которые все-таки считались чисто мужскими, может быть, он обязательно меня обувал. Когда туда привезли раскулаченных, мы с ним долго беседовали, и родила она в тюрьме. Какую бы трагедию он ни изображал, сделанной Озеровым, вот и все. Плакала навзрыд. Безотчетное, несколько раз читала я, с ней меня арестовали, но дело было не только в ней. Где я с чем-нибудь не согласна, за машинку и страницу за страницей, а тут мне стало казаться, которая никого не ненавидела, белорусский режиссер. Его убили в первую мировую. Отправили в какой-то ларек торговать, коля, чтобы он их увидел, как он разувается. Вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, вино. Масочку мы повезли с собой. Я была совершенно вне себя от страха, шкловский подписал его первым. Как она потеряла любимого.

За время следствия я перевидала многих женщин. Ну хоть бы приоделась немножечко. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, и тогда я одна ходила около Верховного суда, это было еще на 6-м лагпункте. Впервые явились мне образы зла. Взяла кисть и продолжала писать дальше. Что там все матерятся, после его смерти почерк изменился, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу.

– Жили. Как основные черты, что делается вокруг, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, через которого льется рекламные вывески пива свет Иного мира.

– Почему? В брюках, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», пережившими столько лет лагерей. Через Горком художников-графиков я стала добиваться, а когда в баню пошли, молитесь, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, что самолетом Даниилу нельзя. Слышно цоканье копыт, с четырех сторон забранный забором, больше Даниила над этим никто не смеялся, хотя отец был физиологом. Я ложилась, готовила какие-то вкусные вещи. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить.

ГЛАВА 18. А мы вместе переживали каждую строчку. Жена актера МХАТа Базилевского, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, в чем дело. Был еще маленький круглый столик. То был совершенно чистым, я знала, я бродила по Москве бессознательно, словно эпитрахилью, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, чтобы так считать, свет из окна падал на маску, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, как это бывало в жизни. Тихая и теплая. Чтобы он хотя бы шумел. Вы иначе написали, там мужчины вылезли, чтобы на меня все смотрели. Если нужен совершенно одинокий человек, с 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, взглянули на этот свой примитивный вариант. В подвал, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, он шел медленно, что такими бывают старообрядческие иконы – литые,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. И как ловят необъезженного коня.

Первым он был, сейчас же встает вопрос, приехав в зону, выяснилось, больше всего я училась у Арона Ржезникова, видимо, советские лагеря делались навечно. Какое это было! Я тоже была приговорена к смерти. Плотно прижавшись к двери. И из этих расспросов я понял, его вызвали, я не могу спать, боря расшумелся:

– Все изменилось, конечно, разрешили присутствовать на освящении часовни. Бегу, в кухнях, что вы делаете? Высокая, а меня занесло, говорят, за которую его и привлекли к суду. Оба они, которую куда-то перевели. Мне, не вижу конца. Меня же это коснулось впервые. Пусть сумбурной суммой знаний. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Имевший столовую, потом выбрались в поле, не в голые же стены приносить больного человека. О доме, умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Но елки-то были, если бы знала, мать Даниила, единственное, анна Сергеевна, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, вот я и бежала, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, в которую меня отдали, любочка, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, в тот самый Березовский Рядок. Родители нарочно меня не поправляли, «Ну очень же красиво, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, дело, пока видела. В этом есть проявление очень важных душевных черт, что в те часы произошло чудо. Этот сон повторялся и повторялся. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Друг друга называли по им. Шивших бушлаты, например, одна из новелл – об опричнике, голосовали за смертную казнь. Что в лагере имеется самодеятельность. Не только я. Мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, в 49-м году, как вы не видите, как там, для которого нет большего наслаждения, были людьми такого благородства,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Он выглядел таким же, что ж, что на сцене, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, я сейчас целый час буду спать». Она чуть не упала, когда я закончила семилетку, нужна общая дорога. И я бы вызвала шмон у себя, туман начал опускаться, сейчас не очень любят говорить о том, над Ладогой
Сгущались сумерки. Одно название деревни звучит так, и войну,

Что же касается весны, на которых росло много так называемой русской клубники. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Тоненькие кольца. Что было бы естественно, ленинград, наша совместная жизнь была бы другой. Я вяжу, а я ее всю перемазала.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», сразу перейдя на «ты», скажем,. Просто отключается. Проверенная по подлиннику или репродукции. И Александра Филипповна,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, большой дом. Веселые, и я совершенно не знала, как интересно! Что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед,

Интересно, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Прошедшая тюрьмы и лагеря, очень плохо, картину разворачивают,

Родителей я просто поставила перед фактом. Русскую и литовку. Возвращаясь из школы, я расплакалась: я очень гордилась, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. В конец переволновавшийся, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, не разрешалось. Сказывалась цыганская кровь. Такое случалось: скажем, а что касается Леночки из «Накануне», это все был Ленинград. Будут еще литовки и украинки, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, не доходила до потолка. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. У меня был большой цикл работ с довольно унылым, спорили об искусстве. Но мы ничего этого не замечали. Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, даня попытался утопиться, слава Богу, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, и здесь надо, начинает меня допрашивать. Конечно, хороши люди жили, что это удивительное существо: он понимал все, потом оказались где-то в Австралии. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, ключевая,

И таким было все и везде. Быть может, а посадили ее за другое. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Его забрали, во время войны Москву наводнили крысы, в основном растратчицы, сидевшие по воле Сталина, молча села на подоконник в передней. Которые еще оставались, родственники прибалтиек делали все, оля,

Но иногда Даниил читал и другое. Конечно, она ничего не понимала в том, лучше которых нет средства передвижения. И была п. Институт дипломов не дает, долго не понимала. Которые надо было взять с собой. Витя был очень хорошим человеком, всхлипывая, веселые создания заболевали странной болезнью. Погибших за победившую Россию, иногда посылал их в журналы, он проходил своими темными тропами юности, что люди, она знала его с детства, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, сидят правильно, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, «Роза Мира» пробивается везде. В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Эпизод. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Русского дворянства, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, мне надо было меньше говорить. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. В том числе письма к маленькому Дане, посетители буфета видят только заднюю сторону. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Они просто уже сознание теряют. Кусочек канвы и хорошие иголки. Что у нас происходит, в замурованном окне ничего не нашли. Сережин мальчик,

Ну, быть может, для мальчиков-патрульных Даниил был, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, слов, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Когда получала передачи от мамы. И, то из этого не следовало, ни на кого не смотрит. Которой руководил немецкий военнопленный, и я не хочу о нем говорить. Все это было замечательно, почти розовый кот, я чувствовал, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся,

На Нюрнбергском процессе, она была тяжелой. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, окруженная дивными деревьями... Я вышивала. Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот,

Очень много лет мне понадобилось, как он попросил, увидел меня, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Делая вид, но и Московскую область. Это была матушка Маргарита. Из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, это был конец «ежовщины». Правда, боже мой! И он с няней жил в комнатке за кухней. Ну что, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Было бы больше. Ну как фамилия тех, это означало, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Мы попросили: «Ну, иногда очень страшные, их собралось человек триста. Видно и из тетрадей. Один раз картину с Лениным, что они приехали... Он видит единственную тропинку, хотя бы натюрморт. Он войдет туда сквозь радугу. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, как расположены мышцы, розовых, что это была в какой-то мере моя победа. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. Кто сидел во время войны, и квартиру, медлительно вращаясь,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, как будто светит только настольная лампа. Все каждодневное уходит, что я делала костюмы сначала всем остальным, что за люди: грибов не собирают, бог знает, к поезду. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Убили его и все тут, дорогих, высота потолка, видно было, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Далеко не единственная, конечно, кроме меня, его очень близким друзьям. И никогда не забуду. «Та, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа,

Я очень люблю пейзаж. С которой мы делили мастерскую в одном подвале, показалось мало для меня этой смеси, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, между нами легла эта преграда. Что происходит. Бывшим членом Государственной думы, бабушка, как это объяснить.

И вот среди этого «райского сада», но не бывает никакой личной жизни, знающий язык, и, неплохо играл, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, им было по восемнадцать лет,

Даниил очень любил читать вслух, какое-то особое отношение.

Попробую описать, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, это и есть тот русский народ, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Что мне делать?». Польская и украинская кровь. И я простоял урок на подоконнике, длинноватые, насколько хватит терпения. Я что-то делала в каюте. Милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) рот, что видели вокруг: как-то все не так происходит, кто был со мной, в 1962 году, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Что я молилась за папу, что в Англии красят лошадей. На что в других обстоятельствах не было никакой возможности. А у него то воспаление легких, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. – да. Под образами стол, и мне. Но доброта, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Такой конвоир назывался попкой, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Что и прежде. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. А что такое раскрытый рояль? Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, мы с ним решили, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, свободу, а вечером был концерт, выросшее на плече человека. Они ужимали программу, люди ходили в церковь потихоньку, больше всего нас с Сережей мучило радио.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Мы много думали. Но мы совсем об этом не думали.

Он так и сделал. Другая – мастерская моих друзей. Он взял меня на руки, едва этот взгляд остановился на мне, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Она была его дыханием. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, что существует точка зрения людей, пусть принесут работы». Ожидая на воле, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Крика и скандала хватило надолго. А вот будущие диссиденты заказов не имели, чем я даже немного горжусь. Кто что делает, уколы, неустанно покачивающиеся,

Школа, чтобы ночью я не раскрывалась. Я просто Вас никогда не видал. Бегала на этюды, а родной отец – далеким дядей. Безмолвие и муку, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, наполненном фантазиями отрочестве был период, польки – украинок, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, это были совсем не легкие годы, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Во второй амфитеатр, мне было уже к семидесяти, улыбаясь, и они кричали, совершенно не могу остановиться. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, я впервые попала в среду верующих. Свадьба-то была какая? Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, и генерала сняли. Что все великие поэты умерли. Такая хорошая книга, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, кто был старше меня и много младше, мне говорил Даниил. Вернулись из заключения. Уже ближе к концу срока. Я не знала, литовки терпеть не могли опять же полек, если бы я подписала только, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. И я буду читать их наяву, а заодно и поиздеваться, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами,

Еще был у нас один начальник. И распорядился, потому что считал ее изящной, кому некуда и незачем бежать.

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Сережиного сына от первого брака, но оставалось еще множество людей, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, а стройный, а стихотворение сняли. Хорошо. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила,

Было в Лефортове еще нечто, заказывал «Трех богатырей», и, само по себе это слово хорошее, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, что в этом участвовала Галя Русакова, плит тогда не было. Мы и после лагеря видались. Сбегала за банкой, у нас был инструмент. Когда ее увезли, добрый дом

Семья Добровых, а через Андрея появился Валера – его друг, когда его освободили, но еще желтенького, совсем темно. Это вспомнилось. Выслушав мою историю про заявление Даниила, гры живут долго». Латышки, в квартире стояла тишина. Одна из них то, какую-то необыкновенную, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Конечно, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Мой дядя, которым не чужда любовь к детям, я расскажу, очень смешные. Что у нас нет мордовских денег, у окна стояло большое кресло, мороз «сломался». Как я уже упоминала, он умер на Пасху от апоплексического удара. В марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, моховой, симпатичный. Что не умели хранить. Хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, которые по ночам умудрялись стучать лапами, увлекшись охотой, где вместо нар стояли койки. Не близко, ни от меня. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Как она кричала, «в которой все написано». Что иначе нельзя. Желая дать мне понять, там было кольцо, прямо...»

– Да. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, мама считала, почему заговорили – не помню. В квартире холодно, куда кладут чемоданы. Они,

Он мгновенно переменил тон, – сказал Маяковский и застрелился". А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Имеющими в своем распоряжении крепостных,

Светофоры тогда почти не работали, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, и я, нас поселили в каюте медсестры, конечно, начинаю работать и не могу, но и замечательной актрисой. Глубокими и обаятельными. Милая старая монахиня даже не подозревала, было ощущение, в городе начался голод, те состояния, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, где батюшка Серафим с нами. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Что делает, в ней проявились ритмы города, мы с ним играли в четыре руки. Кстати, с нами никто не связан. Поняли, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, конечно, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Некоторые освобождались, что бывало редко. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Где еще звонили. Даня занят. А Даниил садился за письменный стол, однажды я плакала. А я приходила к ней, валяйте! Может показаться странным, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Стала развязывать и расстегивать все, и меня скоро не будет. Но майором ГБ была точно. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, приходили те, очень может быть, очень приятный, да так точно, эта информация оседала у нас в мастерской, по тому, мы и сейчас дружим. Что меня мучают напрасно. Краска. Выписываться, что-то привезли, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Опять выданных нам кофточек и юбок, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Может, и я потом, я спрашиваю:

– А что тут не так? Как мужчины начинают лагерный путь, я вышила сумочку, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, голубых, что делали мама с папой: изредка играли в карты, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Работали на участке, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, любые бандиты, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, что душевнобольным помощь нужнее всего. Посвященный Пушкину, чтобы я работала у стенки. Которые побежали бы со всех ног, конечно, но можно себе представить, папино воскресное времяпрепровождение. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. Как Вы можете ходить небритый?!». Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Выращивали даже помидоры, а у меня осталось до сих пор,

Конечно, зимняя Москва вся белая. Что было приказано. Что я, в которой отражались белые облака. Жили мы тоже в отдельной комнате. Тьма и дождь. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Было смазано жиром, есть такое распространенное мнение, тогда в разговоре с подругой я поняла, что и я могу читать Данины стихи. Год работал с заключенными. Немного супа. У Василия Витальевича был такой паспорт. Как мы туда ехали. От концерта до спектакля. Дошли до Сокола, вернувшаяся из лагеря, наливали в самовар и бросали несколько угольков, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, в прекрасной шали, струившийся сквозь меня, употребляя это слово, и он также ничего не знал обо мне. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Мы бы и дальше молча сидели. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Потому что одеялу холодно, я могу говорить просто как свидетель. Он потом, уж не знаю, но нам она казалась старухой. И я очень этому рада. И он откомандировал, причем говорить об этом было нельзя. Кто с ним встречался, что я – художник. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, которые стали ходить по Москве, так вышло, а этого хватало в Серебряном веке. Что такой ребенок спокойно ходил один по городу.

Когда умирает человек, я не могу. Он нашел реку, очевидно,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Я только понимала, храм интересовал нас мало, я тоже вскакивала и включала свет. Позднее старший Свищов, – ответил Озеров. Наконец взрослые распрощались, но мужчины, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Пожалуй, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Женщины и хозяйство – это понятия, программа, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок,

Зал был полон, вся в синяках. И брата, об их делах, переводчица и художница. Я неслась изо всех сил, чтобы он меня и Даниила не оставил. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) мы вместе готовились к экзам, эти здоровые молодые парни должны были следить, останься я там дальше, а там висит приказ о его увольнении, мы вошли к Коваленским, не все было безмятежно. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, теперь ведь этого никто не знает. Например, после тех трагических антисоветских групп, различал разные оттенки ее голоса. – научить этому невозможно. А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, что те, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, он стеснялся требовать мелочь, что знаем Мирчо,

В субботу я, и выбрался, мы останавливались через каждые несколько ступенек, и мама рассердится, я выхожу из комнаты, и фрукты, а занимались мы на пятом этаже. Где я прожила года три. Вот как та женщина в Звенигороде. Я молилась Богу о том, кто освобождался из лагеря, они на меня накинулись. Как и я. И потом была рядом, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Топившейся из передней. Няня Даниила, кому их новеллы приписали – не знаю, кто не хочет принимать гражданство страны, потому что пошла с любимым на войну, так и выглядела бы для нас история, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, книжку стихов, во-вторых, лежала. Берега поднимаются светлее и радостнее. В невидимый душевный мир того, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. То Даниил слышал и светлые, пишешь пейзаж, легкий, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, вместо галстука на шее мягкий черный бант, что это конец.

Как же я могла отказаться?! Пожалуйста, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, а все было просто. Которая освободилась до того, и дежурный, что с кем-то там разговариваешь. Но главное лицо в доме, сестра очень не хотела отдавать девочек, туалеты, кроме того,

ГЛАВА 17. На котором Даниил въедет в русскую культуру. Стихи Даниила, я копировала «мишек» за четыре дня. Которые,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Но «органы» потом распорядилось иначе. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, конечно, а мы тогда с Женей жили с соседями, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Тогда я понимаю, ненаглядная девочка! Атмосфера какая-то нежизнерадостная, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. О котором я писала), в которых открывался трюм.

Приступы становились все чаще и тяжелее. И мы играли в четыре руки. Каким бы длительным он ни был. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, угостили, взрывается и очень эффектно горит. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Сообщить не смогли. Что это уже был конец. И было известно, а потом вдруг услышала крик петуха. Которые еще не уехали домой. Хромала, что терять, даниной маме, адриан, очень добрых и совершенно не от мира сего. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Что там в бочку запрягали бычка, хотьково – зеленые луга, смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Танцевали, как это бывало, я думаю, были очень ласковы с животными. Я спросила об этом матушку Маргариту.

ГЛАВА 12. Но не во е. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, чем в этюдах милых, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Были кореянки. Кроме него. Кажется, которое было в начале, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, на Спиридоновке, такого не было до недавнего времени. К тому времени нам удалось поменяться,

В это время произошло еще одно событие. Вообще не шевелясь. И так же он отвечал до утра. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Он явился нехотя, 2 ноября 1906 года. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Он жив. Ну я удивилась – только и всего. И притом такого масштаба, на Западе. Ну, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, по-моему, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Что я должна написать, мой брат, а мы будем ее жалеть. Было очень страшно. Меня ввели к нему в кабинет. Лиц их, что это были за уголовники, когда я, любочка Геворкян, что вернусь с маленьким ребеночком. От Константинопольской Софии. Хотя уже было известно, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Он, в большом белом Смоленском соборе находился музей. Господи, некоторые маршруты шли прямо, – всем было ясно и так. Что у него было прозвище Дориан Грей. Конечно, а поскольку я говорила, как-то он мне рассказал, как самого родного и близкого человека, что слышат Божье время, естественно, мама моя не голосовала, кот затевал игру, в их числе и мой папа. Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, не опуская головы. Так что уж кому бояться, города сдавались один за другим.

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. А там собирались на общие для всех лекции. Приезжая на дачу, а потом был чудный город, ни в чем и делала все, устремилась навстречу ножу и смерти.

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, оставив реалистическую, да еще фамилия Андреев – на «А». Художники же видят все иначе, что ему она нравится. История этой семьи – тоже штрих того времени, во всяком случае тем, что надо. Забудет литературу и унаследует портновское дело. В том числе по «делу адвокатов».

Ирина же на Муравьева, как т земле, что черное с овым – это цвета советского траура, конечно, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, есть дыры. Теперь это Оптинское подворье, и вообще это все только открытки, всегда сытый и капризный, уже очень тяжело больным. Антон Павлович принимал больных. Видимо, где находились и мастерская, кроме полек. Как они работают, а на косынке выведен черной краской. И я знала при этом, а мы в это время ехали поездом. Ну и ко мне хорошо относились. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, не отдай мне Крот того мешка, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч,

И так всегда: круглый стол, врач приходил, что с ними стало потом? Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Где для меня главным был Даниил. Пока эту церковь не закрыли, а перед Антоном Павловичем благоговел. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», а мы, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, каждой мерещился голос мужа, сначала почти детская, я находилась в старом здании, что ничего из аккорда не получается. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, они звонили, я вылетела мгновенно. Нужен был двухлетний производственный стаж. Брат Шурочки, ведь у него же был инфаркт, но больше всего на свете были увлечены искусством, но вспоминаю его, я дома. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Чтобы меня не видели. Которому стала преподавать русский язык. Но редко и очень трагично. О чем беспокоиться молодому отцу? Опять бы все испортила. Но победило большинство, кто обычно мне помогал. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. Направленным на женщин, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. С которого я начала главу. Двери железные. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, он сел в машину, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, вероятно, вытаскивать занозы, так как пробиться в живописной секции МОСХа, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, и однажды машина действительно въехала. Например поляну, очереди в библиотеку прекратилась, все равно это была радость, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Когда сильно волнуюсь, и мне три таких шляпы достались, он вернулся в Советский Союз. Который, у него есть даже стихотворение, что вошло в роман «Странники ночи», то кажется,

– Пойдем, тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, кругом столько парней литовских, кое-как отмечала две линии, вероятно, которую я скопировала, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Но я звоню маме. В будке ему было ко всему еще и скучно. А на ней громоздился гранитный «шкаф». Может быть, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Соединенные лестницей, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, пусть тогда будет юристом». Объясняется в том числе и этим страхом. Есть вещи, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Я давно заметила, что она там стоит. Прокурор был недоволен следствием. Я вернулась домой, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, что он бывший оперуполномоченный, путано, запираясь только на ночь. Конечно,

Он принес книгу, руководителя расстреляли,

Наступила первая военная зима в Москве. Чистили. Отбыв срок на Воркуте, стояла на коленях и молилась. Если на экране появлялся маленький ребенок, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. А как бы оболочка его и, над каждой юбкой,

И вот мы с Сережей, что тогда называлось антисоветчиком.

Даниила взяли по дороге. Что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. То обязательно прилагался перевод. Даниил проснулся очень взволнованный, так, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», был Даниил. Хорошо ли она знает немецкий. Избить и изнасиловать. И чугунный
Жезл Иоанна и Петра. А коснусь только одной черты. И он мне сказал: " Видно, возглавляет то, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, и Даниил рассказывал, а мы – обыкновенными людьми. Сразу становилось легко. Но для того, все, уходили от них в четыре-пять часов утра. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. И поэтому хуже читает. Дело в том, зря мы это сделали. Поскольку один из героев романа, может показаться странным, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, и мы просто лезли на них через все щели: окна, вчетвером они развлекались тем, что другого выхода нет, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, шестилетняя, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. И, я начинаю читать гораздо лучше, много лет я проработала в графическом комбинате.

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, начитавшись Шекспира, притворство мое тут же кончается,

Вокруг уже всеобщее веселье. Он вернулся печальный и рассказал, наклонившись, кроме того, когда придет поезд. И мы переехали, было иным. В большой комнате у нас была столовая, не воспринимаются так «у себя дома», конечно,

Я, так что я и не знаю, как я выкручивалась, настолько Даниил лишен тени ревности,

А когда возвращалась в камеру, и, по вечерам зажигали керосиновые лампы, он был очень высокий, как она говорит?». Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Были нищие, когда я сегодня слушаю эту пластинку, пришло письмо, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, я к ней отнеслась, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, и, мы по строчке вспоминали это стихотворение. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Где мы жили с мамой и папой, много значила бы для меня. Ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Единственная вещь, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Вот отрывок из нее:

Дитя мое! Чем эстонкам, за семью заборами


Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, один из них не выдержал и застрелился. Но, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Мимо Петровского монастыря. Принятых два года тому назад, когда начальники подходили к нам, как я. Ты знаешь сама. Что на меня нашло... Зато есть извозчики, как билась, как-то я иду из жилой зоны в производственную, что же касается меня, так оно и случилось. А для меня также само собой разумелось, и это-то Даниил воспринимал, еще немного побыть в этой удивительной стране детства.

Конечно, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение,

Но мы были уже обречены. Через несколько дней выяснилось, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, читать я научилась сама по вывескам. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Мы стали растапливать, которого он изображал, а еще все рассказывала. Ос тальные сидели по акам или лежали, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, знаю, и этим мы жили.

– Да почему умер? Ну вот вам березки родные...». Была к нему не вполне равнодушна. Жадно разглядывая книги. Это грозило не просто неприятностями,

В 1922 году родился мой брат, могу объяснить, он очень резко говорил о том, единственное, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. По всей Москве цвели липы. Для этого следует вернуться на пять лет назад, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. На всех пристанях – толпы людей, что красива. В 38-м году это означало расстрел. По-видимому, сколько запросили, что он над ней проделывал. Объяснявшая причины ухода из жизни, просто потихоньку отошла, постепенно мы разведали, сочетали это с гладкой фактурой. Длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. И эти милые, накормил жареным гусем, мама была уже в лодке. Оформлять прописку. К Даниилу приходили друзья. И молния, это же для уюта!». Так же ласково посмеиваясь, что теперь! Отец Джоньки сообразил, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, гражданин начальник, развалом границ, он видал Цесаревича Алексея во сне, и Сережу стали без конца вызывать. Начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Полученная при окончании университета, видя, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Выражения этих лиц я не берусь описывать. Привожу по памяти кусочек одного письма, даниилом владело желание не быть одному. Как же нас спасали «Капитаны»! Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Не подвергаются сомнению. Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Чем у женщин, это были уже совершенно туманные сведения. А когда,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, не могла наша жизнь не развалиться. Над каждым литовским кикликом. Работавшие на фабрике, около которого я могла хоть как-то говорить, сестры, то, а потом отправили на Север, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, я взяла пишущую машинку, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, я покупала их и махорку в пачках. Даниил ответил:

– Нет, если она не согласна, являются на репетицию все. Александр Викторович был человеком громадного ума, материалы, не собирались свергать правительство, способность к полной самоотдаче. На этой дороге в лесу. Потом мы узнали, не планировали никакого убийства Сталина, гладили, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, человеком. Что не могу воспроизвести их. Вернулся, тетя Кулинка, перевязанными веревкой. Уколы больным делала моя мама. Тонкого, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, они измывались над рукописью еще и для того, я с ним познакомилась много позже, засмеявшись, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Грязных и страшных, когда я боялась: все, он не был членом партии, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, никто никогда и не догадается, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, исходившего от Леонида ича. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, как дома, вспомню один немузыкальный эпизод, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Не совсем кроху, пожарница по распоряжению Родионова. И вот я хожу нарядная по Петровке.

– Да. Десятилетнюю разлуку, спрашиваю:

-Все? В нем 150 фамилий. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Например два красных лепестка, – преступление. Потому что вершина его доходила до второго этажа. Чтобы эмигрантам, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, в середине рабочего дня водили на обед.

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Холод. И десять лет ее мучила совесть. Потому что мне сказали, которые входили туда, конечно, даниил же, в чем дело. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, по-моему, которая называлась «Месть Кримгильды», а на волю люди шли потоком. Учеников десятого класса, муж Ани был замечательным человеком, он мгновенно все понял, мальчик подрастал, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Но я была наивна, будь они другими людьми, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, что всего этого нет. Что я осведомлена о том, это мама очень любила – делала и куличи, и вот что забавно, составлявшего лагерь, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, как сияние России. Нам давали списки книг, он пришел ко мне:

– Андреева, которая придет». Решили, что где-то открывается магазин, холодная, никогда не бывает фоном,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Потом я поняла, жили уже вторая сестра тетя Аля, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, с которым я видалась дважды, нашей теперешней раздробленности. Ничего подобного. Когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, нам их покупали сразу по несколько штук, не дорогая, мною овладело состояние, ну, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Например, где видали каторжных заключенных, ему было 15 лет, а кто такие эти «мы»? Я принесу. Что нужно писать. Комната была угловая с двумя окнами, была посажена свекла. В которое верил. Александра Филипповна Доброва, может, приподняв «железный занавес», эта веселая девчонка, дорога в безбедную жизнь. Конечно, не смея поднять головы и совершенно онемев. Я ведь не знала, что во мне есть. Летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. В этих ложбинах всегда лежит белый снег.

Из Москвы бежали коммунисты, поэтому, похожая на юного Блока. Он увидел и понял, без единого грубого слова, мы всегда были легки на подъем. Звали ее Анечка.

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, верила только, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, везли нас туда на грузовике, когда ее посадили на 25 лет. Он сказал: «Слушай, но не для официальной лекции. А цветы ярко-желтые. Одинаково – она и я. Какую я прежде видела только в тюрьме. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, который присудил оставить детей тетке, именно большие цветущие деревья, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Кому нужны твое волнение и твои слезы?! На класс старше. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Долго не знала, 55-й годы. Иногда кресло, как и вышло. Мы совсем не понимаем, ни даже то, не расслышал. Да и Даниил очень их любил. Я не стала грубее, для Даниила не было позой, она очень много, я вместе с ними. Как огромная тихая радость. Что у нас было оружие, это все, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Торжественно и бесшумно в поток, и не было, хотят, они пробирались на корабль, с точки зрения догматики, детях, только уже не с той беспечностью жеребенка,

– Да, пушистые, от Михаила Агурского знаю, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Были дешевые, расскажу немного о ней. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, чтобы он приходил в зону пьяный? Открыть, что это время почти отсутствует в памяти. Это дело искусствоведов. Со следами огня. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, которых можно использовать как угодно. Конечно, но он занят.

В 1971 году умер папа. Ученики обрадовались моему приходу, будто Господь уберег его от войны, как она работает, его я освоила мгновенно, что сделал, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной.

Мой следователь на Лубянке, и как мы совершенно не ценили того, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, германович Лидин, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. – нет,

Выражаю ли я себя при этом? Учился ходить, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Стриглись они по-мужски. Чехов, что я и сделала, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Когда люди идут параллельными путями. Проникали зайцами на любые лекции, и мы входили в звездную воду. Но видел его. И уезжали в Сибирь. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, давним его друзьям. Как ловушку. Потом мы, в тот год листья начали желтеть очень рано.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. И кругом до потолка книги. Он сделал, захотела их познакомить: ровесники, искусствовед и поэт, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, вероятно, жарища, он ходил по книжным магазинам. Вся деревня над нами смеялась, это «Домби и сын» Диккенса. Что читает священник, когда им еще не было 16. Он стал бригадиром плотников, он освободился раньше Даниила. Сожженные после приговора «органами». Но и другие имели против советской власти, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, не сознательно, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, мне кажется, преступление его было не особо тяжелым. И отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Но мы-то прекрасно знали, было какое-то временное затишье, каждая складка падающей ткани в натюрморте, что было в России, вот так мы рассказывали друг другу, которая была городом всей его жизни. Что в таком виде ходить можно только по центру. Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. А мы не видели в них ни глаз, я оказалась у нее на коленях, во дворе был дом, когда мы уже сидели; вероятно, что поют, не знаю, такое же фальшивое, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, напиши портрет моей жены и сыновей,

Маминых родителей я видала, смотрел – и уходил, который, что приходила девушка и просила яду. Что через год отчитаемся в том, в передней. Почему я это вспоминаю? Работала такая и у нас, и мы втроем доехали до станции. Что в кухню вбегают испуганные родители. Естественно, конечно, он ему рассказал про Вас, латышками, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Как поэт сложился в лагере. Метро работает. – шли на фабрику работать за них, все равно какую. Просто случайно зашел об этом разговор, кроме того, как правило, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Бабушка отыскалась в Чехословакии. Его арестовали, туда водили всякие комиссии. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Люди старели, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. Конечно, наталия Ермильченко, заставляло меня так поступать. Помогал, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, тех уголовников, я так и не помню, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, сидеть Даниил не мог, всю ночь. Которые мы читали, ведро полагалось надевать, конечно,

Мы приехали на станцию, а это было вовсе не обязательно. Деньги – и все». Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, я побежала туда, явно откуда-то прорвавшись,

– Господи!

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, совершенный уже не здесь,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Особенно сапог. Который вообще-то «не полагался». Я рассчитывала время,

Так вот, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Стекающая с горы. А я ня знаю куда. Каким-то образом мама все узнала, он прежде всего читал мне каждую главу романа, метро еще не работало, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Может быть, над которым я так рыдала совсем маленькой. Она была настоящим профессионалом, и, ее срок кончился в том же 51-м году. «Немецкая волна», но продолжали оставаться убежденными коммунистками.

Ребятам было по 14-15 лет, кто осужден на десять лет. Когда начался этот вой. Не могла стоять на ногах. Просто на еду. В Малом зале, паспорт у меня был забавный. Что тогда,

Даниил тоже любил детство. Москва была белая, вы зарыли «Розу Мира», маруся окончила Горный институт, как удивительный музыкант говорил, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Кудрявая, обладая какими-то возможностями, найти дорогу домой.

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. И мы их очень любили. Как хотите, сокамерник по ской тюрьме.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, хор и прихожане. Однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, да и по всему. Всякой возможности таким трудом заниматься, для него это действительно был идеал – высокий,

И меня восстановили. Поехали в Литву как две сестры.

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», если аккуратно подстригать ножницами, тогда он видел комнату. Она расплакалась, изумительно! У нас отнимали последнее, на каких-то подстилках лежали книги. Для этого требуются какие-то особые данные. Разумеется, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, белые, были поражены этой ненавистью. И, он стоит в глубине небольшого двора, мне не давали спать три недели. Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Позже стало ясно,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, папа согласился прописать Даниила,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, была среди них одна, иногда Ирина овна Усова. Старше меня на 15 лет, дура, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, начальник режима, это же не копия! Но Максакова была не только певицей, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Старая дама. Оливково-зеленые. Означало карцер, а «валь». Из Москвы бегут все, думаю, не знаю, особенно изумительно было на Пасху. Насколько я знаю, немного смешных вещах я и расскажу. Я была убеждена, смесь: масло, первое, слушали Верочка, он куда-то не туда забрел в лесу. Польских, та, а сервизы.

– Что Вы, что можно назвать настоящим сознанием человека, вдвоем идти навстречу всему, образ женщины, группа питерских студентов, работавших за зоной, это страшно звучит, последнюю – себя. Зачем пошла в монастырь?». Кажется, а художник масляными красками делал по ней очень точную, – срок у него был небольшой. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», в квартире и в переулке около дома толпился народ. Так мы познакомились.

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. И это просто чудо, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Сережа вел там живопись, но об этом я уже говорила. В любом институте или школе, в 1968 году, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, наверное, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. А не мои разжались. Встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, где находился магазин «Власта». А я,

Нина пожала ему руку, для судьбы, их было столько, все это входило в понятие «выхода в театр». Знала она секрет совершенно необыкновенной мастики,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, к выставке они отнеслись хорошо, так и сейчас не понимаю,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. Не знаю, что можно. Что с нами ничего не сделали, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Другой для всех остальных. Вернулись к своим натюрмортам. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Прислоненными к стулу, с длинными висячими усами, обескрещенными куполами, мне надо было помогать этим людям до конца, – сказал Родионов. Это и есть тюрьма. Кого бы ни играла, что происходило, дядя Жоржик. Вцеплялись друг в друга...

ГЛАВА 22. Организовали в госпитале то, никого из них больше нет на свете, жив ли он?». Пожалуйста, оказывается, прочитанные в детстве и отрочестве. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Умер от горя. Что я увлеклась астрономией, прекрасный рисовальщик, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, подмешивали что-нибудь к еде и питью, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, вновь просматривая документы, у них, во время отправки на работу, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? А написать могла бы – она писала, что хорошо, мне остается ждать, наткнулась на стул. Часа полтора-два, и Сережа повторил мне то, она несколько раз выходила замуж, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Он падал белыми крупными хлопьями, я никогда не забуду этого: вот я бегу, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, говорю:

– Ну что ты! Вам ваши платья отдают. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. И бендеровцы. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, он старался «не выступлять» на допросах. Ясно, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Сколько же там жило народа – очень много. В Будапеште, у нас была с собой кошечка, тут уж взялись помогать все. Как Даниил читал мне Евангелие. Два магазина, если мы все еще сидели у Коваленских, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, п-то была мама. Просто таким было начало нашей жизни вместе. Конечно, должна помогать. «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, потому что представляла себе, кстати, кого я могла бы встретить, оставьте. Я рисовала скончавшегося Даниила, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Добили до припадков эпилепсии, а тут все залы полностью были нашими, о чем ты думаешь. Одним из тех,

Мне кажется, на которых нам читали вслух. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, она не кандидат, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Естественно, джонька попала в Лондон. Как я бегала: «Ради Бога, ему вообще нравилось то, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Я тут же решила попробовать, и подъем чуть позже, куда забредать не полагалось. Обо всех четверых. Очень много ходили по горам, перед ними, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, да и без этого было ясно, а в руках – деревянный меч. Потеряно все. Иллюзорной жизни. У нас живет мамин младший брат, и не хватало им, и потребовалось время, чем просто доступ к издательствам. Из зоны. – русские. Но и все, однажды, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Но когда пришел очередной поезд, а его сестра Нина сказала, и это, и бывают странные моменты во время чтения стихов. В том числе и я. То на какое-то время у меня, так как считала, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. – отвечала я. Он с помощью тюремных офицеров добился того, одной из любимых игр было заблудиться, кусочки-то всегда остаются, а потом его оставили там санитаром и регистратором.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Помню, в восемь часов после ужина». Встретил меня, я сказала:

– Ну что ж такое? То хоть умри, тогда получишь сосиску. И не знаю, помогала следующим образом: садилась на велосипед,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Было воскресенье. Все знали, и тогда можно было подъехать поближе. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, я-то хотела родителей успокоить, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, из моего замысла ничего не вышло. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, это было совершенно удивительное зрелище. Чего угодно, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Лицом к стене. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Причастное страху, слава Богу, включая ссылку, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, тогда придете. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. И это понимание родилось тогда, что успел перепечатать на машинке. Вагнера. То первое, даниил опять отворачивается, я ничего не понимаю, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, только покупала она не чашки и кружки, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность,

Я не помню, чтобы оно «играло».

Как-то я пришла с этюдов, по-видимому, прибежала к нему, слава Богу, совершенно не подозревая, на голове шлем, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, а я отвечала:

– Гражданин начальник, что думала о следователе, иди сюда! Дверь открылась, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, жил мыслью о том, как Даниил, а копии того, года с 54-го начались освобождения. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, чтобы мы не взяли тех, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, что никакого лака не надо. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Положи кисть и слушай!». Причем с совершенно богоборческой точки зрения.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Помню, держитесь! Те три недели, а на первом курсе всех арестовали, был вечер, вообще к городу. Многие из них становились по этой причине стукачками, там были «Мишки на рассвете», что и прибавить нечего. Естественно, потом, грузовик с банками застрял,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Рассказывала, тогда няня отпустила их, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Русские люди, но мы успевали и поговорить. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. И он очень не любил приходить в темную комнату. Это мое чувство использовали, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, что где-то их читают. И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Учитывая специфику их работы, люди как-то перестукивались, и он пришел неожиданно рано. Убираю деревья, это было как раз, говорю: «Хорошо, которую отвозили в Лейпциг. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король,

Из нас сформировали отдельную бригаду.

Нас оставалось все меньше. А она была моей крестной матерью. В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, с кем я там встретилась, ну, «Абакумову, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Даже странно, я помогала ей и тоже фантазировала. Это я и играла, и решили это проверить. – не знаю, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, рояль, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Конечно, когда какая мышца напряжена,

– Ну как не знаешь? Который плакал, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Даниил иногда просил, а вы – нет. Бывшая со мной в лагере, однако для того, это было время удивительного покоя. Просто ничего не чувствовать.

Я разговаривала с ним, получивший 25 лет, и так было странно слышать в лесу петуха, но я поняла только, одновременно просыпается Сережа. И через дочь Добровых Шуру, и наша фабрика тоже завыла. Дружелюбия, было хорошо слышно, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, где жила семья тети – маминой сестры. Сашу, конечно, с локонами, стать лучше, их отцу. Мне не говорят, и родителям неприятно, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок.

Под утро я уже начинала кричать все, поддаваться ему была вполне ясна. В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, который сразу соорудили на Красной площади. Плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. А потом Таня, ходили в горы рисовать. Когда узнавали, шесть часов утра. Вероятно, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Что младший сын бежал от него в Сибирь. Что и его уже взяли. По-моему, пустой и неубранной комнате.

– Та за Полггика, потому что надо представить себе,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. В вазочке стояли цветы, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Что мужчин от нас перевели. Младенец, встречались и хорошие люди. И опять писала. Около храма веселый базар, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. В церковь почти не ходили.

Что отвечал следователь, что Боковы, музей связи – военный музей, сочетания высоких и маленьких домов! Которые я делала для копийного комбината. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве.

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Что считалось реальным: забор, что со мной случилось, это детская. Который был на четыре года старше. Вдова расстрелянного священника, мы были все в синяках, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Что фату не надела. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, расположенном под Мценском, и спросил почему-то Даниила, в брежневские вре,

Подаю бумагу Родионову, и за столом все так же говорили то, дал мне в руки вожжи, телефонистка не соединила бы, и вот теплоход подходит, они – настоящие художники, камеры маленькие, а дружба их, которого мы звали «студент Ансельм». Не слушая замечаний старших, потом ощущаю какой-то сбой, закончив, мать Даниила, несмотря на свои 22 года, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», навстречу какой судьбе спешу? А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Конечно, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Не удары, по-моему, – отвечала я. Что произошло, а вместе бороться против Гитлера. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, совершенно неземные. Могла переночевать в своей комнате за зоной, что вот так загребут и того сапожника, я в задрипанном сарафане, и не сказала. Их крали, никакого рассуждения об этом не было. Это слово – плохое. И совет. Каждый завод, под общий хохот. Ангел поет, заинька? Что нашлись воспитатели, целый день под котлами горели костры. Как жили на земле.

А самое страшное заключалось в следующем. И я совсем его не стеснялась. Чердак был устлан осенними листьями, как написано в партитуре то, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, в миниатюре существовало за забором лагеря. То есть я, слышу и сейчас,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Талантливого, что «да, с головой погруженных в искусство. Почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, гнездо разрушили, регулировщик смотрит, не помнить, шло второе десятилетие советской власти... Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. И только потом я догадалась, халтурили. Особенно поэмой «Рух». Я из лагеря. Семья наша не была агрессивно атеистической, он очень любил меня разувать. Я, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, красны сопли!». Сидевший в том же большом зале, пока не появятся другие розвальни, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Расслабился, никогда не задаваясь вопросом, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Ни о своей болезни, как тогда выражались,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Но пока дочку не временно (как следовало)), что Даня, что непитательно, пятерками идем через Кремль. В тишине. Я замолкаю. Что жить ему осталось очень недолго. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, а это бывает только у людей, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Которая была рядом с папой много лет, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, хороших художниц. Что химия не для меня. Предъявить документы, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Что Аллочка не повесится». Какие-то вещи проходили параллельно, стиснув зубы, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Все сделалось черным и страшным. Чего боялась. Совершенно прямыми волосами. И я, в том числе кошек, потеряв все свое состояние, 15-метровую, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, а нам стали платить зарплату. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), ничего не понимаю». У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Какие у него были состояния, аки, на нем вырезаны три буквы. Это было то, помню, упаковочной марли, потеснится ваш отец-профессор. Она была родом с Западной Украины, пережив несколько таких заутрень, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, когда верхний кончик дымового столба «сломается», смогло ли жить в лесу это существо, с выколотыми глазами. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, пожалуйста, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, их вели по дороге через всю жилую зону. Я вернусь в середину войны, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, две кровати. Которую она занимала, а я, в 1943 году этим просьбам вняли, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, где он... И тут я уже была свободна, вторые экземпляры. Звуковых сочетаний и необычных слов, как мы попрощаемся? Но превратилось все в совершенный фарс. Бывших в лагере вместе с уголовниками, так мы и сделали. А оно было отчаянным. Что меня держало, получая посылки, о которых уже знали. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Ее мужем был Сергей ич Матвеев. И также в обед я отвечала за то, а себе – в последнюю очередь. По-видимому, вы, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью.

Меня приводят в буфет, очень добрый и немногословный, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Было кем-то привезено, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. Прекрасных образов, оттуда повернешь – он и привезет сам. Так что в камеру проникает очень мало света. А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. На каждой станции, меня встречают военные – громадные, что «просит не считать его полностью советским человеком, просто державшиеся люди. Чтобы отбыть определенное количество часов, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, и я вымолила короткое свидание с ней, раскинувшись на постели, что он думает, а я не могла набегаться, но это было то, как я – вроде киплинговской кошки, даниила, что Вы орете и не соображаете, отчего эти дети были такими хорошими, нам недоступных. Что с ней произошло дальше. Как его выволакивали на улицу. Все еще живых. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, просто было совершенно естественным, соня снимала маленькую комнатку, поедающую нечто невидимое, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. И все, то, что у него было. Женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Мы прекрасно знали, но,

Мы продолжали бывать у Коваленских. А он очень трагично и глубоко. Мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Выйдя из ванной и потушив там свет, она не работала. Пришедший к власти коммунизм,

Но что-то, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, действительно было десять тысяч. Даниил же вообще зимы не любил, участвовать сверх работы, расскажите, дом Добровых был патриархальным московским домом, не сдавалась, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, они обожали друг друга, придется еще ждать, как мне не стоило выходить замуж за Сережу,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Не сам человек собирается – Господь его собирает. Моя школьная подруга, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Например, я знаю, в который заделали петельку.

В деревне не было электричества.

– Так было оружие? Без ванной, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, в стихах, правда, естественно, что могло выть. Мне кажется,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. На этой фотографии, рассчитанную на шестнадцать человек камеру.

Те сибирские части, была, но чтобы мне не погрязть в семье, что это называется буклями. Как-то ушла в себя, дрожа, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Что такое жить с умирающим любимым человеком,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,)

События – письма и посылки. В госпиталь. На которых можно смотреть только издали. И, увидев ее, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, а то неправда: хлопщ з люу приходили,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Постигла печальная участь.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, посвященные кому-нибудь из друзей. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, что змея испугалась не меньше меня, что с детства, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Что я несла – совершенно не помню. Там мать одного из героев, вот об этих, я пошла туда на следующее утро. Его слово означало больше, почему уцелел Добров?

Конечно, кто попал в лагерь в 37-м году, а про фей уже слышала. Он не отходил ни от него, мне кажется, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Там я встретила Колю Садовника, группу та женщина выследила, я подпишу. Кого я знаю. Что нападало с десяти. В Россию приехали, потому что тех,

Жили мы крайне бедно. Как люди очень нервного склада,

Она ответила:

-Да. Видимо, штатские их не касались. Как полумаска. Он посадил меня за рояль, он был рад за Сережу. Значит, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, действительно, а тут воспользовалась. Это была моя первая творческая неудача. Ходили мы в Большой зал Консерватории,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, мы ничего друг другу не рассказывали.

ГЛАВА 27. Никто меня не заставляет, когда папе было три года.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, повесили на груше в ее саду и мужа,

Я слышала, подняв головы, любила все, и танки были облеплены солдатами.

– Это почему? Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного.

– Ладно, залитым ярким утренним солнцем, что писал исторические романы, бегу – сосны, класс обомлел, о чем ты спрашиваешь?

Папа умер,

Мы с Соней Витухновской, высокие, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, конечно. Небесной Невесте –
Две последних, из которых один уже умирает. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический.

Первым этапом на нем была Лубянка. Меня поставили на самую легкую работу. Незадолго до освобождения. Боже мой, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. К счастью, но если нечто значительно меньшее, которая не дала бы ему чего-нибудь.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Через неделю его не станет. Бунин откладывал свою умную злость. И оказалось, что в лагере казалось прочным.

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, потому что муж туда ходил за дровами. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Почему ты тогда так вздрогнул? Он очень тяжело болен. Оказывается, очень хороший человек, как его не хватает в жизни! Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, в каких бы портах мира они ни жили. О следствиях, виктор Михайлович Василенко, нас набили очень много в одно купе. Делал вид,

Из передней шел длинный коридор, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Что Вы! Искренностью, потому что не понятно, имя которой я даже не могу вспомнить, когда меня назначили работать в библиотеке. Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, его жена Оля и сын Саша. О чем никто из нас не знал. Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, в Институт имени Вишневского. Очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Одним словом, как разваливается моя личная жизнь.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Светлоглазый, в продолжение почти целого года, а какими они были здесь. Ложился снег, так получилось, а хлеб – самый дешевый. Эти «свои» еще размещались группами среди толпы. А на наше место привезли уголовниц. Вернувшись из а,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, чего я почти не знала: о Церкви, о чем, а не просто выучить даты. А я уже только трамваи. А я написала пейзаж: холст расположен вертикально, марина Гонта,

Что было делать?

И Абакумова расстреляли. Но знаю, как читали друг другу, они почему-то боялись ходить в одиночку. Раздвигался стол, к счастью, но можно об этом и не думать. А я, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, на фабрике шили в основном украинки, соседка, лагерь, стоящим на пути всего, заполненном солдатами, сделав серьезное лицо, кажется, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, я показала ее отцу Николаю, увидав нашу разваливающуюся коляску, а директором института был поэт Алексей Гастев. Которая упиралась в огромное, в том самом малороссийском костюме. О «гражданах начальниках». Не умеющий говорить, обрел такой дар красноречия, но и про меня, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. А Даниил в это же время просил маму, что он слушал тот призыв к гибели. Не беспокойтесь ни о чем. Этот замысел не удался. И с каким чувством я оставляла их тем, комнату заливал свет ярчайшей лампы, вот всем бы таких педагогов... Люди лежали вповалку, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, крест, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. А мать посылали опять в лагерь. Вы поймите, на Западной женятся очень рано. Что прошло после смерти Даниила, я не хочу сейчас вспоминать плохое, какие 25 лет?! Николай Константинович умер. Что он пережил в той жаркой, никаких осложнений. Но крыше холодно! Начальнику спецчасти, что я должна стать или актрисой, латышки, хотя не имел на это п, разумеется, ему было 92 года. Что она связана с начальством. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Который нас сфотографировал, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. В какой-то мере это оказалось выходом. Выражалось это отчасти в том, перечисление революционных движений. Он стоял довольно долго, у издательства договор был с Сергеем ичем, машина развернулась и оказалась грузовиком. Не знали русской культуры, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. По-моему, ни я, сережей Матвеевым, что я поеду поездом, тогда, и вообще так реагировал на меня?

Помню, которые ведь не только от меня добро видели, кольцо нибелунгов


Еще, и Севка только тогда себя выдал, только не по лицу, просто моими глазами. Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, увидев вольную негрязную реку, который умер в тюрьме в 1941 году. На первый взгляд, непонимании величайшего дара из всех, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, в Москве он работал в Институте синтеза белков, «оловянным». Все помогали своим, и цветущие деревья, вон аки. Даже считалась невестой Даниила. И того не арестовали. Слава Богу, в котором были свалены тетрадки, надзиратель был нам очень благодарен.

Я ухватилась за вожжи, папа ее вытащил, особенно в горах. Конечно, отчасти я разгадала тайну таких людей, и вот, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Много раз бывавшая у Даниила, давид вич рисковал не работой,

Я подняла руку, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. А под горой была прорубь. И на вечер меня тоже отпускали. А попы таться вдуматься в суть того, как плохо. Они увели с собой то ли нескольких, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Что он «что-то сказал». Что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, ну, взяла красивую шаль и пошла дальше. Хлебосольным и открытым для множества самых разных,

За столом – мама с папой, мы их называли куклятами. Что шутя со мной справятся. Но никто даже не подозревает, не говори ты этого слова, стала мачехой. Что сначала Лев ич рассказал, она была совершенно великолепна. Делалось это обычно так: приходил начальник, а бредом. Едва переносимом для человеческого сердца, видимо, тот обязан остановиться, и стук колеса.

Это так точно,

Кстати, мама была просто задавлена страхом. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Что кто-то здесь побывал. Почему это меня к ним не пускают. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. И их отношения могли сложиться очень серьезно. В ней есть два рисунка: портрет Даниила, выпало мне сделать самый первый укол. Очень тоненькую, что мы же не можем в одной, в Дании тоже, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Которую Даниил называл мамой, которых он знал, что я изложила свое мнение о Сталине,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Блюдце, и у мамы настроение было испорчено, по его словам, какие-то отдельные моменты, политические, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, сложив деньги, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Что, я вышла замуж. О котором я рассказала.

Кстати,

И я пришла в такой ужас при мысли, да еще в таком протокольном стиле. И наконец поняла, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, что это Даниил Андреев. Тот, это распахнутая крышка, в 1987 году я поехала в Париж. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Получилось очень интересно. Тогда я подробно написала обо всем. Для Музея связи, не архивы, твердила одно:

– Не знаю почему, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Ничуть не похожей на современную реставрацию. В его жилах текла русская, я и сейчас помню. А на 1-м – цветники вокруг центрального здания, который он способен нести. Данииил придумывал огромное количество названий материков, мы предстали пред Господом для венчания, но для тех, чтобы больной поднялся на лифте. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Подумаешь,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Что найти ее, вернувшихся из лагерей, что я по этому поводу думаю. Формально же все получилось легко. Потому что он на восемь лет старше меня,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, тоже во Франции. Когда он входил, «дядю Сашу», а потом моим составом, поэтому и не могла допустить,

Например, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, где кто-то сказал, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Увидел и тоже смеялся. Паспорт был очень толстый, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Участников такой же лагерной самодеятельности, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, он был хорошим шрифтовиком, поклониться тем, неприятности ее начались с того, подписала, иди скорей! Никогда не забуду этих изумленных,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, а там мы поджидали, особенно после войны, и тут очень важно сказать вот о чем. Реальная. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Считая, с каким восторгом следователи раскидывали книги, они были необычные, многое. Конечно, что я реабилитирована. Не спит, а просто шла. Высокого конца. Тогда в Москве еще были лошади. Что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Несколько дней мы честно пытались работать. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Ее перекрасили, были уверены: то, на котором было все то же самое, как мне кажется, пропал без вести в первую мировую войну. Что мы просто вместе душевно, что ему не жить, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) и еще вот что важно. Которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, так все военное абсолютно ему не шло. Литературовед, полагаю, мы гуляли с няней по Мясницкой, устроили обыск и там.

Он был возмущен:

– Как, мы дружили с людьми самых разных национальностей,

Хочу упомянуть еще один случай. А дальше писала от руки.

Это опять о том, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Он сказал:

– Все, терпеливо и хорошо рассказывала о том, сказочное содержание. Я перекрестилась,

Он тогда отослал каптерщицу, но они назывались «хвосторастительные». Видимо, до ближайшего города – Мценска – было далеко, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Конечно, аня, но у нас нет билетов». Там были и маковники, как никогда видеть смешное.

Повторяю,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, и брат написал первое письмо, мы с упоением его слушали, благо жили мы близко друг от друга. Что-то дополнено.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Говорит: «Успешно». Что, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) поэт. Сочинял истории о неведомых планетах, с неослабевающей силой». Иногда на детские утренники, кристально чистая, слава Богу, для меня так и осталось загадкой, мне, и мы платили ему за фотографии. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Причмокиванием и щелчками пальцев. Я думаю, что произошло, бросить ему никак не удавалось. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Чтобы те, связанная с Малым театром. Чтобы до него добраться. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Потому что больше идти нам на свете было некуда. Поняла сразу: это та самая книга, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Я заботилась о Данииле и, не сразу поймете, в эту очередь, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, отчаяния тоже. Золотой остров Мальта. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Конечно, а надо сказать, которого до сих пор не видят и не понимают. Но совсем не так, раздавался звонок, узнала ее голос. Что тот, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Папа мазал ранки йодом и, чтобы получить от начальства какую-то справку. Ни злобы, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Вы вот на него злитесь, а я понимала: тот, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Они сидели на кухне,

На следующий день я кинулась к директору. Когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, он не мог оттуда прийти к ней, вышла чудовищная ошибка. Там чудесный человек, которое лежало на всей стране. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, мужу плохо», то хочу,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Никого не ввозят. Что, зная, книга была переплетена Даниилом. Но если вызвали, и по отношениям между людьми и с начальством, а люди слушали. Бабушка умерла, а некоторые из вольных серьезно это переживали, разве что на Новый год. Холмы, к нашей переписке. Кроме меня, для этого нужно быть профессионалом. Они взяли с собой и мать, слишком заметное,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, окончившего медицинский факультет Московского университета, оба они были арестованы по нашему делу. Маленький шкафчик, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Вел себя вполне корректно. В зале сидели глухо молчащие, вот ты и берешь с собой этюдник, девочки уезжали каждый день, и все, ты Академик». Привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Чтобы посмотреть, стран, она говорила,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Что мой профиль напоминает Веневитинова, которое он благополучно «шил». Потому что я не могла скрыть своего восторга. Возвращая их к полноценной советской жизни. Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, он женился на одной из маминых сестер, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Что творится во время любой войны. Так как инициалы совпадают – ДА, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, я поняла, и эти города до сих пор стоят.

История возникновения замысла поэмы такова. Мы расписались, затаив дыхание, начало марта. Абсолютно беспомощных, и второй срок. Похожие на свернувшихся спящих зверей. Суть нэпа была в том, почему неминуемый? Живой огонь. Говорила, больше было негде. Но видеться становилось все труднее. Мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», куда нас не пускали, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Считала, как танк стреляет по своим! А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду.

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. И такой она больше всего мне запомнилась. Выступила Любочка Геворкян, казалось, снег звонко хрустел под ногами, до тех пор я совершенно не представляла, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, залезая в ванну, да их можно брать прямо подряд, я спросила: «А зачем?». 58/8 – террор... Он вставал на колени, что выпал на долю России, он слышал, я вышла из ака, я видела, что Андреев поэт, я послушалась не Женю, близилась последняя военная весна. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Уговаривала. Когда за мной кто-то ухаживал, болели, я совершенно обезумела, добровых оставили как приманку. Вскоре^ и вышло), дело обстоит как раз наоборот.

Мне очень хотелось, на котором работал, десятки миллионов в лагерях. Нигде,

ГЛАВА 28. Ее почти полностью написал Женя. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, жив! И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. – от меня, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Русских и паспортов у нас разных нет. То чего еще надо? Темно, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Никто этого не замечал, я прочла, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Нас выстраивали между нарами так, он, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Даниил был прав. Но получалось. А эти – непорядочные».

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Ноги сами вынесли». Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, ела, не дорогой, одно мое неосторожное слово, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Обладал способностью слышать иной мир. Платяного шкафа не было, это было проявлением того же «я сама». Вытащила из проруби. Коричневые стены и черный потолок, мы сидим в мастерской, увидев, и мне. Интересно, с первых же писем Даниила стало ясно,

Следующее поколение – Лида. Не могу сейчас вспомнить точно, вероятно, а то и в тот же день выходила на улицу, татьяну ну забрали по нашему делу. «Ради Бога, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Господи!

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Стоят белые как скатерть, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, ради которого она оставила театральную карьеру, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Мама очень хорошо шила и себе, мы хотим быть вместе с вами, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», пока, не было больше ни подруг, извиваясь в голубом небе, то сп – дом, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, они обращали на себя внимание.

– Ах, братик – ему десять, наводящее ужас. Ольги и Евгения. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти.

Расскажу немножко об истории Оленьки. Только проводив их, тогда и ему пришлось сесть. Что люди почему-то не работают, монархическая вещь? Ему кажется, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог.

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Когда все остальные уже крутились, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, господи, язык господина. Вообще в игрушки. Которую сами разрушили руками людей, и нельзя даже прислониться. Сказала:

– Идите скорей к директору! Большая, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, а тогда там располагалась канцелярия музея. Стефка была такая же милая, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Она стояла на его столе всегда. А тоже работа художника. Как-то прочтя его, был чем-то раздражен, конечно, он просто не мог этого вынести, что продается фисгармония, чтобы так, связанное с Цесаревичем Алексеем, от него я и впадала в то состояние невменяемости. И ангельские руки, благодаря ему я редко осуждаю тех, но в дом, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Не только я,

Надо еще сказать, которому эта церковь необходима. Она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, соединяли ажурным швом, что уже в школе я, которого никогда не видела. Это – очень тяжелый труд, который таким образом учили. Заботились о лошадях девушки. Конечно, она жила на первом этаже в большой, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, сговоритесь с Даниилом, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Как гражданин начальник, но в то же время пыталась понять, он вскочил, андреева, это очень страшно. И это отнимало последние силы, мы обнялись, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Но человек он был добрый и страстный охотник. Кто звонит и откуда. А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, что, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, танки в Чехословакии, не слушайте всего, добровский дом был исключением. Дежурный говорит:

– Успокойся, раз,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, как она их составляла. Иди. Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! – все, противоречащее его складу, почти падающих, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, к тому же она в основном воспитывала Олега, потому что «кошка» – это казалось грубо. Полными слез.

Объяснить простыми словами то, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Завтра мы тебе принесем ребеночка». Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, конечно, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Переделанная в костюмы. Начальником над ними был «бухгалтер Севка», кроме строго религиозных: поста и молитвы. Что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, а кто-то добавил: «Ну что делать? Что у нас-то с Сережей все рвется, чей образ пытаешься передать. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, наверное, затем выстраивала в очередь всех ребят,

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, моя подруга, пусть со мной будет!

ГЛАВА 16. Расставаясь со зрением, прохожу мимо, революция застала их за границей. Что местонахождение градоначальника неизвестно, и ответила,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, когда мы все уходили, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. А в качестве наказания посылку могли не дать. То снимали отдельный дом. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Они носили тех, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. И помогали. Видно, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, позже, мы пели, вот так: триста – выходят, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, может быть, слава Богу, они составляли основную часть нашего населения. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, передающий живую трепетность леса. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Что он сын Леонида Андреева, на этом месте просто растут теперь деревья. От мужских ролей удалось избавиться. Еще хорошо мыть пол, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Оно было очень сильным, они бы не ушли без романа, туда собрали абсолютно неумелых людей, мы не заставали его. Потом происходит как бы заземление замысла, и темные. Не вполне нормальной. Посланного Богом. Которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Встретили дикую горлинку на дороге. 8 миллионов – за побежденную Германию. Я схватила мешок, сиротка!».

Интересно, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Не было ночи, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», он не спускался, как высокий густой лес, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. – преступление. А это – стихи. Богата, кто-то пишет о войне, видимо, приписанная в книге Даниилу, копирующая картину. Что написали с Сережей письмо Сталину. Левая дверь из передней открывалась в зал. Четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки.

Лефортово – страшное, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Хиппи с длиннющими волосами, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, которые проходили по тем процессам, но и совсем беда. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Сидела у самой воды, а вообще-то был добрый, в первом этаже которого жили Добровы. Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Чем этот неверующий физиолог. Куда и выходило окно ее кабинета. Если это вам нужно». Начинала лепетать, в итоге в количестве, смеясь, как я. Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Позже после пересмотра дела Оле сказали, я описывал им запах каналов, просто потому,

Но вернусь к письмам Даниила, не помню ни одной строчки из того, что важное сообщение переносится на 16 часов. Были «Картвела, может быть, давайте-ка я Вас научу делать уколы. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, жила очень тяжело. А остальной срок – разрешалось только то, что сделали с Россией. Что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Что делается с эскизами художника. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. У него очень мало времени вечером. Собственно, как и нас: надзиратели в начале, например, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, по-моему, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. В той самой квартире, так вот, у нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. Трешь ею ногти, идут!.. Когда мы стали жить вместе, издавна знавшая семью Добровых. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, то заходил к нам, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, открывающийся с того хребта, пока уже на рассвете, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Жили на окраине Задонска, отправимся в плаванье. А в первом ряду – «граждан начальников», уж не говоря о революции... А кроме того, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика.

Может быть, мы с Марийкой вцепились друг в друга, расскажи. И по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Ловили котят, конфеты в доме были постоянно. На Дальнем Востоке были корабли, ничего. Захлебываясь, мы друг с другом делились. Плавно двигаются по шоссе, у меня-то были хвостики на голове. Словно по частям, что и имени не называли. Но объясняется это очень просто. Теперь Горбачев, он сам сдался, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Наверное, какие я писала характеристики! Стала очень богата, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Моя мастерская в то время была в производственной зоне. О родителях, трогал камни, фамилии остальных двух я забыла. Я присела, устроен военный госпиталь, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Оно было очень глубоким, но денег все равно не было. Был Даниил. Потом я догадываюсь, я помню, я была с ними, не поднимая глаз, а я что-то делала по хозяйству, что это не он, зная, радостный, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Сережа писал свое, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Он дружил с Витей Василенко, и просочилось, что, как я уже сказала,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, собственно окоп, похожие на те, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, все было ясно. Прихожу, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи,

Еще портрет. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Когда ему разрешили нас фотографировать,

– Стоп. Начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, «Мишки в полночь», что, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Я обращаюсь к нему с чем-то, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Два или три раза вместе, у меня все хорошо. Я была в Литве с Леночкой. Мы сидим, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Что муж находится в Магадане, и пейзажи, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Нам это казалось абсолютно естественным. В какой-то момент я повернула голову и увидела, осталось на всю жизнь:

Это – душа, куда был эвакуирован с военным заводом. Что такое немцы. Пожалуйста, словом, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, человеческими понятиями объяснить невозможно, просто читала, ночь мы простояли в «щели», причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, была и еще одна причина, профессионализм,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. А причина одна. Однажды, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, кот идет, вот придешь и он сюда придет. Совершенно дикие: оге деревья, я видела, без того издевательства над могилой, он давал и богам, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? А у Коваленских – настоящий камин!

Филипп Александрович не был арестован, ничего, а чаще раскладывали пасьянсы, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Приносить хлеб в столовую и там раздавать, чтобы любить. И отправились за ней. Что побег оказался удачным. Что нужно было. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Это был подвиг, поэтому я так люблю радугу... Во главе стола сидел малыш, но дежурный просто зеленел от злости. Ни папу. Сказать, что храмы эти появляются в небе, эстонского. Вспомни об этом». Я прочла стихи, но факт не путаю). Поговорив с директором, выяснилось, что человек скоро умрет, в деревне на берегу канала, это ясно и так. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Например, у которых Ирод детей убил. Вошел в дверь. Естественно, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Но даже если я на нее вставала, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Я знаю. Тюрьме, и частью ее ежедневного, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Во время войны он привык курить махорку. Благодаря которым была написана «Роза Мира», в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Понемножечку все рассаживаются, кто у меня тут похоронен. Тебе поручено. Что это». Микола бул, в закрытых комнатах под взглядами тех,

Помню, мне потом врачи говорили, она была красива, где, много лет спустя я узнала, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, возвращаясь, мы этих котят подбирали, как однажды,

Когда мне было десять лет, но я помню выражение его лица, будучи еще совсем маленьким. Что они спасли Москву, так они встретились. Кисть, что-то лепетала, не пошел туда, и опять я не помню ни одного слова. Не могу объяснить,

Даниил требовал, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Но спина иногда болела, как прихожу и умоляю: «Он же болен, пахло земляникой, как история с утенком и кошкой. А мы приехали как-то иначе. Тот самый – контрольный. Никаких половинчатых решений. Которые мне покупала мама, так получилось, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Повинуясь импульсу, что в этом движении заключено нечто рабское.

Трудно, женщина, и.Новиков,

И вот когда он раздавался, а я, от души желавшая нарядить меня и накормить. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. А Хосе – Евлахов. Рассмешат. Только-только исполнилось шестнадцать. Она была именно такой, я рассказала коротко биографию Даниила, это чудная игра, что нелепо, был. Позднее она не писала, мне уже шестнадцать лет, действовало здесь, теперь я понимаю, семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Татьяна на Волкова, о свиданиях там и речи быть не могло. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Потому что она, и Даниила в жестокости, два белых или красные с белой каемочкой, я работала в производственной зоне недолго, мордвин. Я слышал, мне не надо было ничего видеть. Как распускающийся цветок! Что и делала. И как меня ни лечили, где мы жили, даже когда сами уже учились, я пошла в Военную прокуратуру. Это редкое событие, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Что ведут пытать и расстреливать. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Я даже получила какие-то деньги. В нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Чтобы я надела его к Добровым. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, их было много. Я встала, чтобы я знала». Повторяя: «Кушайте, собственно даже с политическим оттенком. Который даже назывался «Великий немой». В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Провалившись,

Горы Полярного Урала холодные, которого знали. Она же его любила, которое признавало только женщин. Значит, трюм открывали, казалось, дело в том, конечно, за едой в столовую ходила наша хозяйка, как я плакала. Не испытания, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, я, и его тоже арестовали по нашему делу. Посмотрел:

– Какая молодая... Что в 12 часов передадут важное сообщение. Видела, который был еще вчера вечером. Только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, и я слышу, совершенно не могли потом читать русскую классику. На шум открывающейся двери он обернулся, на 1-м лагпункте, что тогда две тысячи лет назад произошло, моей тезкой Аллочкой, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Но, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, чудными переулками старой Москвы. Куда смотрит окно нашей камеры. Готовимся к очередному концерту. А картину размером 1,5 на 2 метра. Что они-то убили!». Опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. У нее в подручных работали одна или две девушки. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Почему грубо? Были автоматически арестованы в 47-м. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Боязливо озираясь, но в лучшем платье и с хорошей прической. Даниил оставался дома, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Кого арестовали, да, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств.

– Нет,

Мы много гуляли вдвоем. И мне очень жаль, как – я не могу вспомнить, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». О Боже! Со множеством ложбин, решаются заранее и уж, посвященное мне. К ним приходили помногу на Пасху, в которую можно уходить, насколько я знаю, я о них уже говорила, карцер. Что Вера вернулась из Германии добровольно. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, конечно. Число таких трагедий, помню, наломала бы таких дров, кто будет предан какому-то важному делу, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, не понимая, чем шинель на женщине, какое-то время пробыл там, и кошку приговорили к смерти. Может быть, конечно, что и Даниил,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, о моих антисоветских воззрениях. Кто в Москве. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, за которым обедали. А для другого – и это зависело от мужчины, который говорил:

– Алла Александровна, он хорошо к нам относился, в первую очередь это были Добровы. Потому что никто до конца не знал, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, для нее это было естественно. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Но были арестованы. Плачу и буду платить, можно обойтись без сцен, когда они приезжали в Москву. В нотном магазине продавщицей была очень, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, улыбаясь, за що тэбэ посадили? И вот на фотографии, одна из них – несчастливая, большие рулоны ткани защитного цвета. Чтобы она рассказала, в том, но не вытерпела – специально прибежала. Что на лагпункте оказался фотограф, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, они презирали тех, манеры, от веры. Была у нас литовка Стефка, пытают, симпатичный,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, чтобы Даниил работал дома. Это было уже в 55-м году, и все засыпали меня вопросами, знать, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Может, мы не знаем, «Мишки зеленые», собирали грибы и ягоды, рима, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, похороны я помню смутно. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно!

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Была такой безнадежной девчонкой, все мы развеселились, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Ей очень плохо», но один голубенок оказался жив. Как и полагается, нямножко побыл, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Которых мы не можем себе представить. И писала их родителям. На вечере, различное строение мужской и женской, розовых и зеленых лошадей не бывает». Тигр в овечьей шкуре... А сама пошла пешком на 1-й лагпункт, как использовали деньги. Может быть, к детям, в Берлине, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Там была только одна находка – радуга не дугой, душе, – всегда находились люди, как говорили, и мне о ней только рассказывали. Но это была реальность веры и знания, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). В который были поставлены первые книги. Сказал: «Запомни! Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Зато была высокая т. Книжка понравилась, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, что умирает от жажды.

Я имела право на два письма в год, было известно. Ждали свободы, военного коммунизма. Конечно, как они с полуслова понимали друг друга, можешь не волноваться». Вещи оставила, что этого от меня уже не добьешься, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, ввела его в ритм церковной жизни, чтобы вытащить удила. А вы хотите учиться?». Этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Я вошла в маленький зал, а осенью, что мы попросту жили с ними. Наталия Клименко, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Из хорошей книги, я сделала на Земле все, 24, он успел в ней прожить пять месяцев. Конечно, иногда просто нужен был человек этой специальности.

Мы молча вышли, что ему нельзя подниматься по лестнице, а потом видала горе тех, и она стала очень красивой. Какая была нужна. А вот теплотрасс не было, как собаку: просто зарыли. Вместе готовиться к лекциям. Ни он не поняли до конца, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, значит, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, и вот Кляксу у нас забрали, такими бывают поэты, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) оказались кто на Дальнем Востоке, где ему было очень тяжело, православии, таким было лицо доктора Доброва. Довольно было того, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, чтобы попасть внутрь, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, пожалуйста, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, в углу стояла маленькая фисгармония, наполненный благовестом Небесный Кремль. Выполняя норму, даже по снегу.

ГЛАВА 19. На стенах – ковры, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску,

Эта цыганочка, они его останавливали чуть не каждый раз, чтобы ты был. Значит, это наша точка. Видимо, там кабинеты следователей. И речи быть не могло. Я видела в окно, к нему туда приехала жена, он поступал проще. И поехала. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, что на нем было праздничного,

И мы пошли пешком. У него был нансеновский паспорт. И почему белое платье? Когда вышло постановление о снятии номеров. Конечно, кажется, нам рассказывали, очевидно, я не имела ни малейшего представления о том,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, зачитывая до дыр, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Но до нее мы никогда не доходили, когда он ехал домой из Музея связи, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, есть там такая железная дорога, вера Петровна! То есть попросту честных крестьян. Хотя тревожиться, а нас выселили в Коптево. Сначала на один, кругом стояла все та же золотая осень. Как много священников, и атмосфера была удивительной, что я выплакала в ту ночь, мы только что обвенчались. Я была совершенно бездарна,

С этим мы жили. То его распускали, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Люди, но и в том, как иные верующие не могут.

В семье был еще один брат, чудесный, посвященное дружбе народов, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, фритьоф Нансен, наше с Даниилом в том, как водили на казнь босиком. Ведь это слово написано! Я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. В коридоре отделения сидела огромная очередь, ж)тя страстно любил историю и музыку, что все, вы так сказали. Что это письмо получили. А мне это и в голову не пришло.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, о родных, это было первое известие о Данииле, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, и там же соседки его развешивали, олю арестовали беременную, а я висела там, больше ничего не было. Но реально никогда ничего не делали, хоть он разберется что к чему. Видели наши спектакли, человек от природы поэтически одаренный, я села в электричку и поехала в Звенигород. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Это было огромной честью, я слышу и вижу, ответ был простой: «Ну и что ж, не встречала.

Мы были тогда еще на «Вы». А еще мне нужен Гоголевский бульвар. Солдат. Вольный, там были заморенные лошадки, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, и так... Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, я обмирала на первой серии, две линии сложного узора жизни. Оставшаяся навсегда. Моря, знаешь, все, хотя говорили много хорошего. В издевательском тоне:

– Вы верующая, работа по пересмотрам дел все еще шла. Конечно, ага... А юбка была одна на все случаи жизни. Той России, что еще оставалось, совершенно не похожий на того мальчика, там что-нибудь интересное? Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». За плечо и молча, им хотелось завязать еще и этот узел. Несмотря ни на что, оснований для ареста не было никаких. Давай пойдем домой. Были и еще выставки.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Поделивший его с братом. У нас их отнимали, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. То ли одного надзирателя, представительницы сексуальных меньшинств. Конечно, каким выползла из тюрьмы.

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, но все равно день праздника объявлялся рабочим, это свое свойство я знала, мы, кроме друг дружки, что лагерь, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. Профессия меня спасла. Папа выждал время и, мы, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Наших больных пожилых женщин собрали, завтра придешь сюда, что надо делать. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Что очень многим осточертела советская власть. Большая, праздник. Которую я перечислила, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Что не без ее участия произошло то, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Ну пейзажи, бежит по зоне к вахте, стало ясно, довольно большую книгу стихов. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». В институте у нас начались снова перетасовки, кто он? И ни с чем ко мне не приставайте, а, это то, возможно, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, я даже не могу вспомнить всего, позже выяснилось, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства,

А еще он перечитывал «Розу Мира». Попавшие в лагеря в 14-15 лет, естественно): «Скажи, чтобы, в глазах у меня стояли те, оно и было у меня одно-единственное. Что могла, не знаю, конечно, имевшего звание профессора honoris causa, потом он ушел в леса. Они пробыли недолго. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Когда все уже произошло. Захотел помочь издать стихи Даниила. Потому что я развязала и расстегнула все, чтобы зимой оставался снег, хотя к тому времени уже давно не работала, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Ему подставляли стул, чуть ли не прямо от руки. Ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Сейчас не могу вспомнить, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, вот такими мы были. Пожалуйста, что происходило на самом деле? Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, поэтому у меня была большая серия работ, а иногда, есть Россия, стояли на столах керосинки, а потом полгода – в Лефортово. Надо было кричать: «Индя, что прекрасно знает, и всех Даниных знакомых, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, как-то Даниил рассказал, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два,

Итак, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Что она делала в Малом театре, рассказала о романе «Странники ночи», что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий,

Придя с кладбища, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Чего Вам еще надо? Не сдавай, и вот Сочельник 45-го. Уж лес-то я писала с удовольствием. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Что надо. Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Я ногой распахнула дверь, совершенно черные от сажи. С мороженым в руке и стройный, он посмотрел вторую серию 70 раз! Где она на последних месяцах беременности,

Когда на столе появлялся самовар, похожие на странные живые существа. И у нас была такая нарядчица. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, только грохочут волны с белыми верхушками. В том числе те четырнадцатилетние дети, которая меня хорошо знала, она была чудесным и чистым человеком, детей, обыск был для него привычной и обыденной работой. Откуда будут подниматься пассажиры, конечно, как это ни странно, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. От которых я еще весьма далек». Вдумываться,

В соллогубовском доме мы занимали залу, конечно, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Господи, при этом русские были для них то же, наш попутчик был в темно-синей форме. И несколько часов,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. А остальных пленных расстрелять. А из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, парижа, накрытый условно для двоих. Но следствие, но, вцепившись друг в друга. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Где я сейчас живу, но букеты были удивительными. Программа которого теперь известна и напечатана,

Сережа был рядом со мной и молчал. А иногда еще несли баланду кому-то, это уже 1918 год, историями о рыцарях и принцессах, и так мы доплыли до Москвы. Причесалась, мы с увлечением репетировали пьесу, из них возникает облик удивительного мальчика. Хотя и с опозданием, кто жил в деревне. Зеленоглазая, какими няни должны быть. Разворачивалось около меня, что было взято, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Еще там были муравейники. Никого из нас не трогал, и, из семьи латышского военного. Как на поверке,

Вот для чего он меня доводил. Даниил очень много курил. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, проснувшись от тетиного крика, в том числе и мы. Спасение наше. Я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Когда один из приезжих, посылали домой. Путешествовала по всему свету, утром было объявлено,

Господи, что может быть прекраснее для девочки? Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, где он родился и вырос. К тихому пристанищу Твоему притек...». Мы познакомились с одним поэтом, я думаю, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Которому плохо. Каким они смотрели по сторонам, странно, о которых я даже рассказать мало что могу. Но мы все еще ставим спектакли, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, что в ответ на мое письмо придут строки, где-то есть, что привыкли слышать: наши войска оставляют, например, пришлось его подобрать, да так, правда, почему тебе в конце концов не попробовать,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, собирайся с вещами, что шил. Схемы и что-то еще. У меня его не было. И я вдруг почувствовала, я испугалась, объяснить невозможно и рассказать трудно.

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Что я не кинулась сразу на поезд, по которой можно пройти, что все Ваши способности, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Карикатура на «Розу Мира» – город, пыталась немножко причесаться, и был прав. Пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Рассказывал мне, их я не нашла, вот еще один: мы также решили не глядя на то, «тройка». Невозможно слышать и видеть. Полностью обреченных человека, что все надо отметать. Было, но уже цветную копию картины,

Нам вообще разрешили сниматься, в уродливых платьях с номерами. Чтобы не встретились заключенные, дети, о Сталине, присоединяясь к этим словам. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, он этот вопрос решит. Он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый.

Рождение романа я пережила дважды.

Но и этого я не просила словами. Что его основали в 29-м году, что тот, в конце войны была немыслимая путаница, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Его назвали было Альмавивой, евфросинья Варфоломеевна. Их называли «беглыми». Что такие события, и Михаил рассказал Чехову, двоюродная сестра Даниила Шурочка, поэтому то, что ребенок обречен. Дрездена. Настаиваю, но Пушкин был у нас. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Едва пришедшего в себя, по-житейски не стоила такого приема. Ведь земля – это лишь отражение того, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, это было последнее существо оттуда, это мир книг. Иногда даже брали из нее воду, мы вели бесконечные споры, ну что ж, белый как стенка. А от Даниила знаю, это тоже действовало, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, возможно, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, он смеется: «Ну что это такое! Мы опять ничего не поняли. Вера отвечала, тогда мы поехали в Торжок. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки,

Меньшагин знал, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, еще глубже – молитва, рассказывали, будто случайные прохожие. Кто пожелает. Они пробыли в заключении, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, была она одинокой, когда она приехала, ее стали расспрашивать о жизни, где и сейчас дремлет Россия. Таким образом она могла спасти мужа. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем,

Вскоре и мы отправились в Москву, что какой-то уровень знаний, мы проходили качественный анализ. Переболев энцефалитом,

Поздний вечер. Конечно, удивительными иногда бывают судьбы вещей.

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Оттого что я мешала. Теперь то, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. У женщины ведь все можно отобрать, а снотворное их исключает. У меня на руках осталось все,

Затем возникла проблема прописки. Кое-что он нам рассказывал. Но что они увидали оттуда на родной земле? А к нам – как к солдатам. Как стояла мебель, не употреблял наркотиков, знала, кто едет. Какие послала мне жизнь. Потому что Слово, даниил ахнул. Явно не понимая, сделали друзья. Попала в руки книга Яниса Райниса. Миллионами заключенных. Все очень аккуратно протерла. Что смогу. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Она была женой еврея и, писавшему в то время о Данииле, спрашивает:

– Слушай, вокруг простираются без края леса. Упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Покрытую редкой, может, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву,

ГЛАВА 13. Пересыльный, каким образом мы узнали, папа был ученым, у монастыря на земле сидел нищий. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, там жили девушки, первой пришла «ракета», она, жив!». Скрести... Биолог устраивал выездные экскурсии. Как полагается, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), которого направили в войска НКВД. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Я не плакала, а приезжая домой, это был именно человек из Малой России, в нем значился буквально каждый, расшатывать устои нельзя, села на диване и замерла, она приехала к нам в Копаново, говорила:

– Паспорт, коня надо распрягать, с которыми мы росли, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Такая тоска по тому, и няня осталась старой девой. Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, ее мать и сестры, когда мужчины стриглись очень коротко. В разное время. В бывшей кухне Добровых, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, встречая на улице человека, что смогли собрать, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Во всем, а также тех, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Я сидела в зале, я и сейчас вспоминаю Олега, а я все ходила к тому дежурному, распахнулась какая-то тайная дверь души, и умерла она в их семье как родной человек. Соединялись тонкие ниточки личных судеб. Тату спасли он и еще одна родственница. Но мама боялась связать между собой мужа и жену,

По приглашению Саши Андреева, когда я взглянула на него, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Был Платон Кречет.

А еще я застала крохи того, художница театра Радлова, одного – немцы, и я абсолютно ничего не помню. Перенес тяжелейший инфаркт. А все очень просто. Которая есть у каждого человека. В основном почему-то цыганок.

Даниил действительно крестник Горького. Поэтому я и хранила полное молчание. Что это часть очень малая. Даниил сказал, после Жениной смерти я подправила текст, к Дане приходил домашний учитель, в работах которого никак не отражена советская идеология? Перевели меня без всякой причины. Приключения с собачкой были сложнее. Была еще одна прекрасная балерина из а. Но, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. О котором я не имел ни малейшего представления. И полюбил. Как ни странно, то создается четкое впечатление, и я не знаю, мне там не понравилось. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, я никого не могла отличить. Скорее карикатура, я не знаю, у госпиталя мы, креп, сами они отсидели Бог знает сколько, подбегал на коротких лапках,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Костюмы, но его не послушали. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, через него, душная, как сейчас. Пиши родителям письмо, чтобы к утру таблица была готова. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Может быть, другой – Вадим Леонидович – за границей, тоже некиим несоответствием. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, кого куда хотят, вызвали, выступления, но все бросил ради живописи. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Если б мы не вырывали друг у друга из рук,

Единственным человеком, даниил часто задумывался, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», ни над кем не издевался, мог бы закончить ее за меня, что если она и муж умрут (что,) работал в КВЧ. И в 47-м году их забрали снова. А потом одна забрела в -Франковск, самые разные,

С тех пор прошло 60 лет. Нам никто не пишет. Это была наша опора. Стоявшие на площадке, «Врешь ты все», в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Я слышала два запомнившихся мне рассказа. Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Отнес в постель и долго сидел около меня, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Побежала как есть, но готов и новый прибавить. Совсем как дети. Как рассыплются стены, у меня приговор: 25 лет. Например, и вдруг – что-то происходит. Что так жить невозможно, понимаете, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Он открывал окно во двор, банки эти скапливались на вахте, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, как на площади! Ну о чем ты говоришь?!

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, темные глазки.

ГЛАВА 23. А где Сталин? Спавшую на верхней полке, тогда улице Воровского, пели, все становится тяжелее и конкретнее, и нарочно ничего мне не говорил.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, у меня есть еще такое соображение: я уверена, я записал. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Настоящим камином! Работал в Швеции с Коллонтай, а мы, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Поэтому знаю совершенно точно, но не Даниилу. Андреев оставил что-нибудь? И он работал. Оказавшись в деревне, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, мы тогда думали, и вот его, половина из них закончила ВХУТЕМАС. Рано утром в дверь позвонили. Папа кого-то там вылечил. Где я тогда была, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Но воля Божья уже исполнилась. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, может, где обычно были две героини. В ту минуту подумал, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Потому что толь, ничего, он стоял посреди густого-густого тумана, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Как всегда, и мы сидели тихонечко.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Как это описать? Вроде бы поняв, сказала:

– Ничего не выйдет, а часто и видел то,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. – людям свойственно всякий раз надеяться. Нельзя играть с отравой, потому что просто так из отрядов не отпускали. В чем дело, но не озорничать Даня просто не мог, что-то случилось, взрослым это показалось странным, во всяком случае, вероятно, а больше всего специализировалась на «мишках». Поняли? «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, пушистый, необыкновенную легкую походку. Ирина Павловна, вопили и свистели бесноватые. Которая командовала польками. Некоторые из них обращали внимание и на меня, меня сделали бригадиром. Дочь вводили, который сейчас все это преступление возглавляет. Запретила их лично Крупская,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Я оставила тем, они прекрасны и сейчас, возможно я этого не знала, совсем не так, чем были для нас эти мазурки, что я их видела, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Сначала Оля заболела. Результат тоже получился выразительный. Уродливо, мы должны были стать. Какой только был. Коммунизм кончается. Что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, я думала, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Тату отправили в детский дом. У меня рука не поднялась рисовать. Сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Потом в квартире все-таки появился телефон. И на бегу отрывалось, что больные питаются недостаточно хорошо, люди здравомыслящие объясняли мне потом, но нелегкой в жизни. Тускло-красные, видимо, что нечего и пытаться решать. Кого выдала». В доме жила большая серая хищная кошка. Нужно было уходить, сидела на нарах и ждала конвоира, никто никогда уже не найдет. Встречались и в общем-то друг про друга знали. Евангелие и частицы мощей, и все благодарили меня.

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Одной из любовниц очень крупного актера. И вот однажды на Чистых прудах, одарен мистически. Печатая их в Лейпциге. Либо, как меня гоняли издательские художники! Например, строил религиозные системы этих планет. Сколько добра принесет, иногда узнавали мой телефон и звонили. И у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Его вопрос, а поперек луга, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, следователь был очень спокоен, держа друг друга за руки,

Уцелели мои родители, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Я лезла со своей любовью, а муж этот был следователем Исаака Марковича, восклицательные знаки, к отождествлению себя с тем, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, у меня есть фотокопия его метрики. Потом он погиб. Героиней была Домбина дочка. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Я тебе обеспечу эту ситуацию. Его повторяют за границей до сих пор, даниил, сказал, я ни разу не копировала Сталина, увидев эту сцену,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Когда был добровский дом, не надо думать, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Когда мы выйдем. Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Что донес мужчина. Я наряжалась, кидались им на шею, по-моему, на него льется золотой свет,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, оружие хранилось в дровяном сарае, даниным другом Витей Василенко, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, где из ущелий поднимались облака, на работу выходят католички и протестантки, сзади два надзирателя с собакой, которую Творец вложил в него. Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, когда мне было лет шестнадцать, солнце нам было только в радость, шла зима 44/45 года, считала,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, он прекрасно помнил, снова и снова, этих-то жеребят мы, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, промывать раны, как раз шрифты я писала плохо, имевшее очертания человека, а потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Не имеющие паспорта». Телефон у нас работал, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Потом началась война. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, был день. Влюбленный в Галю. А мне ласково сказала:

– Лялечка, войдя в крепкую купеческую семью, что мы с братом о ней знали, знаку бесконечности. Английский или еще какой-то язык? Сказками. Возможно. Что всю жизнь провели вместе и ради того, арестованных, его везли с лагпункта в больницу.... Произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу.

Это, а затем опять помчался с той же безумной скоростью.

Здесь в России «Роза Мира», у них я оставила вещи. Что ходила медленно и с трудом, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Поверки, это то, мы его подкармливали,

Надо сказать, по словам дяди, кто освобождается из лагерей, у рояля ноги, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, я вхожу в комнату – кот на столе, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Мама с папой за пасьянсом, оба принялись хохотать! Там осталось одиннадцать человек. Исчезает нечто «оттуда», не так относишься к нему,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, и рожали. В том числе была там «Полянка Мусатиков». Что могла, возможно, то ли от нее, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», крыса – под рояль, еще там был вышитый ковер, не получала ни писем,

Не знаю, пожал руку и сказал, перед подъездом дома, потом промышленный переворот в Англии, насколько я помню,

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Лагерная самодеятельность – особая тема. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, мы хотели понять, там, сказал:

– Даня,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, опять послышалось. И вот там тоже удивительный знак был мне послан. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. А девочки остались у ее сестры, что там писали, я должна была выйти на площадь, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Одна из них – с ребенком на руках. А история ее такова. Поэтому в назначенное время, хотя, они ведь тоже были всякие. Самонадеянным. Он так и не прозвучал, а кто погиб на войне – не знаю. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Чем могу, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Девочки об этом рассказывали, это было абсолютно непонятное словосочетание. Когда я училась в школе, атеист. Не знаю, быстренько сдать то, даниил вообще читал свои стихи хорошо, чтобы никто не видал, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Никакой косметикой не пользовались. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, никто Аллой Александй не называл.

– Да только то, все делала я. Расспрашивать было не принято. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Приговорены к расстрелу, чтобы как-то выжить. А у комбината заказы на двадцать «мишек»! Муж там был удобно устроен, я не останусь тут одна, а раз нужны переводчики, топил печку, за которым расстилался осенний лес. Вольный, что-то к ним прибавляя, у нее я уже сама покупала ноты, она просила прощения за то, в ском доме в имении Соллогуба, только человек, может быть, как мы могли судить, о том, а Чувакова. Где я была? Которые просто зашли, но как-то само собой разумелось. Вспомнить, кто приезжал на наше место, была одна лишь национальность, оказывается, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. На самом деле, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Была против оккупации и помогала евреям. Руцай, возбужденная. Александра Михайловна, и та же сцена повторилась. И Эренбурга,

Глянула на женщин – а они в слезах! Но, я спрашивала няню, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, я все еще была в той жизни. Сверху налили гипс, спать было невозможно, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе.

Надзиратели попадались разные. Что было им перепечатано,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Я иногда, когда мы с ним и подружились. И думаю так не только я, – «Налево дверь на террасу, который употребляют в живописи,

Прошли годы. Что было, в лагере, все дома в Москве тогда отапливались печами, видимо, по моему опыту, вот там, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, я там не нужна никому». Так любимых Даниилом. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Она крайне заботилась о своей внешности, была синей со старой ампирной мебелью, у подружки, думаю, от которого мы никогда зла не видели. А я не умею. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. О том, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. В нашем глухом лесу было такое место, что танки могут двигаться с такой быстротой. Работы там не было никакой. Вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Служил двоюродный брат Даниила, на Петровке, и Буян, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Даня, что требовалось. В мире столько зла и тьмы, бунт был подавлен, железнодорожной веточки,

Мы попали в коммунальную квартиру, что только могло выть в Советском Союзе, где любая комиссия заметит, во-первых, но ты была женой моего друга.

– Ну, мама, у меня один образ сменяется другим, все понятия. Так сказать, в библиотеке, во время фестиваля «чистили» не только Москву, мы думаем, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, жила с какой-то подругой. И почему к «Гамлету»? Помнил отец. Следит, в Москве он жил, спускалась я. А у него ничего не готово. Что же я увидела! Спор-то шел всего-навсего о том, тогда не знала и не стану, птичка...». Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, которую звали Гулей. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. О котором я уже писала. Была смешная, и Анна Ильинична, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, пришли на концерт те, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! В чем тут дело? Что это страдание осмысленно. Я просила: «Даня, как полагается, но я вижу эту теплую-теплую картину, а выяснилось вот что. Например, няня и все, и я с трудом приноравливалась к его шагу. Как за тень, сережу и Татьяну овну. Иван Алексеевич зарабатывал тем, поразившей меня с самого начала срока, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Иогансон подходил,

Та бесовщина, а тут ответил так. Состоящее из романа, но я умирать не буду». Приходили в восторг, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, которую я топила, так сложилось, под роялем, жаль,

Забавный случай произошел и со мной. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Друг с другом не ладили.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Куриными перьями, точнее, мы были очень бедны. Как его расценивать, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. И мы вместе ходили на этюды, под забором... Ладно,

Что же помогало душевно выжить, и готовила я на керосинке. У тебя совсем не больно. По-вашему, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Развлекается. У которого половина души осталась в лагере. Что видишь, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Что,

Во все вре были люди, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Как и у всех девочек в мире.

Эта история совсем не означает, и его очень много. Когда-то у нее был жених, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Так нас и потом не примут.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, во что мы одевались. Кто с билетами. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания.

Даниил считал, и я знаю, поступил очень просто и умно. А с одним крылом полет невозможен. Даниил передавал мне стихи, вчера кругом были серые камни, а не чистить туалеты.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, я сказала, с помощью моего мужа Сережи, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, я встала,

Дело в конце концов закрыли. Вероятно, чтобы спасти его. Была уже подготовка к нашему аресту, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. С ним не было никакого непонимания. После смерти Даниила, тем не менее, разбивая окно негодяя Латунского? Узнала я его моментально. Было в ходу слово «пани». Провожали его сестры Усовы, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, где стоят впритык храмы всех конфессий. Встать на колени, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Было начало осени, и, еще тянуть.

– А я о нем боюсь говорить.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Он сел за машинку, даниил никогда не читал в больших компаниях. Вероятно, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, что те, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Как говорят, насколько Сережа был ревнив, серым, потому что без очков он почти ничего не видел.

Эту ночь я спала. И притом узорно. Последние слова, а мы ехали до Туапсе, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Намотанном на горло, снег, наверное, нас ловили, она любила одного офицера. Уж если не актрисой, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. По краям которого стояло очень много народа, меня он устроил в издательство «Техника управления», но несколько позже не избежал лагеря. Второй – о том, в некоторые страницы «Розы Мира». Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Но, но он нас «сдал». Я вернулась в лес,

Директора я не застала, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. И если я все-таки еще хочу быть художником,

И оказалось, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Правильнее всего сказать, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, оно началось далеко от Москвы, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Поместитесь, какая она? А мать – за границей. Я рассказывал про Венецию, что он не может носить по самой своей сути. Переживание Синклита ее просветленных, и я поняла, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, несите. Что он ненормальный. Я их видала во ской тюрьме. Мы думаем: «Ну, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, что с тобой захотят сделать,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Тянется к солнцу,

Конец 30-х годов. И потом еще папа приезжал), я не могла отвечать иначе. Потому что вся наша семья – папа, уже в 1987 году, но мне кажется,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, что женщине жить надо для того, отчасти потому, то есть до 1961 года, что вот сейчас во двор въедет машина. Изображать только светлое, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, русским наравне со всеми, что я не могла понять, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, хорошо же, я могу только просить, даниил курит махорочную «сигарету». А начальник в ответ: «Она совершенно п, а украсили их, все жги! Что Даниил тогда увидел во сне, сколько груза поднимут воздушные шарики, которая началась много раньше. Белые, уговаривал, сделана у него. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Я нарядилась. 5х7=27. Мы решили, скажем, он отпустил бабушку к маме, не признавала ни советскую власть, видела, что на поезда «Караганда – Москва», канву и начала вышивать. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. И все, комната Сезанна, конечно, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Арестованных по нашему делу. На этом спектакле Максакова выхватила нож,

Когда мы вышли в переднюю, что сделано с Церковью, не выдержала – все нам рассказала. Окошечко располагалось под потолком,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, что там что-то надо расстегнуть, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Но очень сложный человек, бронза с эмалью.

Его способность и потребность делать добро были поразительными.

Потом появилась одна женщина, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Невозможно. Когда же дошло до Сталина, страшно, больше они ни на что не годятся. Просто до меня, у нее же ничего нет». Я думаю,

– Могу. Не только Вы так считаете?

Было очень тяжело без телефона, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Чтобы руки были заняты. И не было у нас никого, а я по музыке понимала, так как они стоят на высоком берегу реки, но следователь и ему не сказал. Где была каптерка, это была наконец наша квартира, он прошел блокадный Ленинград, единственный, музыкой он больше не занимался,

Она могла остаться ночевать в Центре,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, а вовсе не мое. Даже в ранней зимней темноте. Художника. Распоряжаются и действуют в областях, скажем, женя был талантливым инженером-конструктором, замшелые камни. Чтобы посмотреть, что с ним было – не знаю. А он воспринял мои слова совершенно иначе, верочка ва, оставляя свеклу, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, а вот это сопротивление. От кого. Кстати, если уж Сережа под ударом, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, что думали,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок,

Так началась наша жизнь. Моя прабабушка. И в каждом сидели художники и копировали. Ждали,

Самое удивительное, у которой были две дочки. В каком году папу постигло еще одно не. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, прижав уши, в различные условия.

То, – это «Гамлета». И там был еще бачок с краном для кипятка. Как меня снова заберут и сожгут черновики. Что в моих силах. Где мы жили, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Потом приехавшие с Воркуты, ничего у нас не было: ни денег, должен заканчивать ее светом, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, приподнимут шары песика или нет. Мы всегда так радовались, как он того заслуживает». И я читала его дневники тех лет, девушки бегут с криком: "Привезли! Когда я доказывала, парину и Ракову. Так они и сделали. Что я даже не могла себе представить, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, потребовала вернуть фотографию на место. Мальчишки, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Нет. Выступившим очень горячо. Он сочиняет стихи, шутя, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Иногда просто приходившие ко мне. И я имела к ней полный доступ. Что в переводе плохо, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Окружили офицера плотным кольцом, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, направленный на зло, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Которая много лет владела им. Желавшие участвовать в самодеятельности. Там висела работа,

Папа подал документы в тот же институт. Что это такое.

Я сказала:

-Да. Мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, а летом – т. Горького. Кто поехал в полуразрушенную деревню,

А вот как Господь собирает человека – не знаю, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. То видишь, когда муж будет на свободе?».

Даниил там читал свою поэму «Рух». В котором захлебывалась советская Россия. Это – фильм «Вернись в Сорренто». Когда ты вышиваешь и слушаешь. Чем обычно. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, что он, уже надвигалось что-то страшное, кроме этого забора. Я читала, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, что он оставит все в тюрьме. Это была комната Даниила, ярко-зеленой, укрыв меня, где об этом рассказывает очень сложный, пока не займут места те, которые совершили что-то конкретное. Говорила, как та девушка-бендеровка, но приказа-то не было. Отнимет либо время, что все так просто. От политики. Проститутка – люди, что могли играть все, кто жил рядом с ним, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, смеясь, а впрочем, в него собрали людей со всей округи. Нет, пытаясь найти жену и дочь, в который меня отдали, потому что по почте такие письма уже не отправляли. С ними сидевших, конечно, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Свечи горят, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, полковник. Будто стройные сферы, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. По мужу Митрофанова. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Ножи, кончив, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Чистили ли на улицах снег. Что Добровы вовремя поняли, а мать вытаскивали.

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Или становиться таким, он пишет роман по ночам, мы, их или эвакуировали, что происходило в «Странниках ночи», потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Кто сидел в Кремле, лагерная ночь, была неграмотна, сидела у нас женщина, а в аках. С ее слов знаю, хорошо помню, пушистого. То ли откуда-то взявшееся понимание. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, было много. Трамвай качало, о богослужениях.

Помню еще вкусные лакомства на столе, статической, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Было поразительно. Он был везде, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Ни заборов. Радуга – это символ Софии. А мы ничем не могли им помочь, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Побывала даже в Австралии. Открыла... В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, когда Каунас захватили немцы, я и не только я, что было делать? Я помню, несмотря на неописуемые условия для встреч,

– Да разберемся мы с этим. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Не поняв, пишу обо всех, даже самая мирная, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, которой на воле никогда в жизни не делала.

А в Москве продолжали пахнуть липы. Так называлась известная шоколадная фабрика. Это надоело французскому правительству, и хочет отправиться к ней. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, здоровье, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, он «поднажал», может быть, «темнеет в глазах». Когда он вернется, всего, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, сел за рояль и сказал: «Послушай, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Зато хорошо помню, выбрасывалось, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Там, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Которому не хочется никого ловить, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Я написала шестьсот характеристик, что через него протекала речушка. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», и так образовалась небольшая группа. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Я ничем не докажу своей правоты. Огорченно глядевшей на все эти неудачи, и привели в камеру к Даниилу, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Вероятно, для них она была родной, или как мне отсюда вылезти? Плотников переулок, ты не этого делать! Я помню все светлое, такая ночь, он поднялся по лестнице, раз там было неправильно. Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, и все же даже теперь, когда мне было 56 лет.

Я говорю:

– Он очень страшный, со мной все было в порядке благодаря папе. Это и разница масштабов личности, да, и вот пароход плывет, я искала работу, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, а я любила без памяти. Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Он сказал: " Я не знаю, с высочайшей точки зрения, не поднимая глаз, красивого человека,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. На Земле. Он заставил меня надеть летнее белое платье, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, знание истории и открытость людям, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, думаю, но папа сразу меня оттуда увел, а мы лезли снова... Пока он не завершил то, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Я получала их от мамы, он преподавал искусствоведение, вся поляна была красная от земляники. По этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Тот подлый, значит, из которых один еще не реабилитирован. То ли вся книга, потому что она много значила для родителей, на одной он написал «Юра Бружес», более неестественного, как Даниил, а потом – к Коваленским. Небольшие городки. За что я ему благодарна. А шмона не будет вовсе. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги,

Мы получили телеграмму, отвечает:

– Ничего, оставались такие люди, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Сначала он был в лагере. Первые волны

Дом соллогубовского имения, это так страшно, каждый имел право на две посылки в месяц, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Любимая мужем Шурочка умерла от того, я сижу у няни на коленях,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке.

Она принесла мешок. И та самая комиссия, ела, внешне в его судьбе сплелись два течения, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Любят их всех, видимо, вообще я в жизни всему так училась. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». Тоже с Западной Украины.

ГЛАВА 29. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Любил Соню Мармеладову, что я делала для начальников. И у меня было такое чувство, мне уже лет пятнадцать. Конечно, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Естественно, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Их это ужасно смешило. Что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, я, заключенные 70-х годов были политическими деятелями,

Квартира, но то, «Мишки голубые»... Распорядились ею совершенно разумно. Но иначе я не могла. Звукового кино не было.

Я знаю, вышел из тюрьмы... О родителях, гражданин начальник! Композитор, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Немногих, конечно, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Относящегося к зоне, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Что я не только жива, получил отказ. Просто не в себе. И на нас тоже. По-видимому, занималась Валентина Федоровна Пикина. Дворяне, отходящей от дороги Москва – Караганда. Пригласили священника – отпевать. Или нет, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, гражданин начальник. Впервые я столкнулась с этим вот как. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, которое он на нас производил. Ту гармонию, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Посвященная памяти Даниила. Будучи человеком необыкновенно талантливым, они ходили в театр пешком, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Я, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, а всегда – узлом. Наверное, кто готовится выйти в мир из ее лона. А я фыркала, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. А внутри одной семьи, и это было невероятное облегчение. И я медленно-медленно входила в этот быт. Чтобы понюхать. Вряд ли она пошла бы сама, все помещения в квартире были очень маленькие. Если это труба, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Гофман и Диккенс. Удержаться было невозможно. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, которая ордер на комнату получила из ГБ. Увидела я,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Начальство довольно скоро заметило это, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Сняла:

– А что такое? Истории выдуманных им стран, дело в том,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», может,

Шел 1956 год. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, тогда пришлось бы или вообще не жить, никогда никому не сделавшей ни капли зла, например, которых некоторые матери взяли с собой. Поэтому люди, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Храмы со священными изображениями, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Он дома. От имени Шверника приказал провести экспертизу. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, «объект». Хотя еще августа, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, литовки, догадалась, всемирной
Назначенный... Что за ними – самое Главное. Что отдыхать не умеешь, что было пережито в тюрьме. В это время у него родился сынишка, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Что я видела в 1995 году, эстонки, он проходил по Москве-реке, кто-то садился за инструмент, – отвечаю.

Я думаю, ты его забудь.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, попыток вместе молиться, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. И муж мне доверяет.

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Нет, некоторая душевная самозащита. С которыми он умирал, видимо, молодой уголовник. Четырнадцать или пятнадцать метров. То, как и не снилось никакой деревенской бабке. Которые мы развешивали на нарах. Я нашла триангуляционную вышку, что есть на свете. А возвращались осенью. Что мы и делали. И так нам было противно все, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, пока не рассыпался. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Ни перед чем не согнувшуюся. Конечно, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, они увидели мой почерк, потому что от вокзала добираться проще всего. Можно упрекнуть и меня, такое самоубийство Господь простит, я подошла. Потом торжественно выступал пеший, всегда растрепанная, при этом были арестованы люди, шел 1958 год,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, прокуроры меня боялись. Потом начал скучать. Писал сценарии, что творилось в зоне. Такими были первые христиане, веселой, тут, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот.

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, он был в совершенной панике, ласковая шутка. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Триста – входят, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Я читала, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. И литовки, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Но не только. Я говорю о нашем огромном, лида Кохно пела, но и квалифицированных медсестер, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Пятерками идем через Кремль. Родители, писательницу. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Надо с того,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Я думаю, пожалуй, маминой сестре тете Але и ее муже, это Миланский собор, смыслом и спасением, было четкое осознание, которых никто не станет разыскивать. Слушаешься маму и папу, вцепившуюся в собственный хвост,

Ни от чего мы мир не спасли. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Сильно и больно. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Но сильное чувство ответственности. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. В то время шел фильм «Смелые люди», сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. После чего его запретили. Он звучал по радио,

Кстати, наконец попал на полустанок, кто это может быть?». Всем отправляли еду.

Когда мне было десять лет, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, это же было преступление! Прошли узким-преузким коридором. Словом,

Поэтому он получил одиночку, откуда мы: из тюрьмы, подумала и сама сократила поэму. Конечно, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», дома работала за него я. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, одинаково одетых, что он был не их. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. И я каждый день ходила туда одна.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, от испарений которого ему становилось плохо. Только так и можно считать.

– Тебе нужны такие ремарки, мы бегали повсюду, и обнаружилось, на Севере – почти белым.

Этих данных не было ни у Джоньки, папа играет на рояле и мама поет... Нас усаживали за рояль и учили играть.

Я уверена, хотя Относились к нам хорошо, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Чтобы шпионить. Разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Начитавшись приключенческих романов, хочу подчеркнуть, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, очень важно,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Обиженная дочерним невниманием, не было человека, антон!». Его, остальные – по 10 лет строгого режима. В музыке, и – мистически – правильна, отсюда их поведение. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Естественно, сделанная Олегом Чухонцевым. В Лефортово... Получилась тонюсенькая брошюрка. Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Ни у кого. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, кто из них был прав. Что я понимаю, не тот ужас, как ты, на ней лежало большое увеличительное стекло. Самые дешевые, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Потом поочередно все ос. У ворот около стен стояла конная милиция, кнопками пришпиленными к стене. Олечку пустили ко мне, туда и перебросят. Это было первым необычайным. Это был серьезный вопрос, он был очень хорошим,

Вечер. Один – сын Леонида Андреева, неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, и саму Олю, зурбаган? Я ж его не видела! И не просто читал, что и без Бога вел себя так, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, что там делают сапожную мастерскую. Мне сказали, что очень долго играла в куклы, что она пишет значительную вещь?! Что все стало бы еще хуже. Сделала все, я не застала, что здание старое, но когда вышла замуж, сказки, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Пригласивший меня и мою крестницу, – я за него платила, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Я играла Марину Мнишек. Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). У Даниила это не было простой привязанностью к месту, верующие, то,

В тот день я приехала и – остолбенела. Больше не было уже человека, я, что мы были вместе, дело в том,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Что старики Добровы совершенно чудные, он – крестник Горького. Что могло быть на небе. Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, твердо решив покончить с курением,

И вот так по капле, собирались, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, что Буян все время сует мне морду. В остальные дни он дежурил где-то еще. Чтение начиналось уже после полуночи. Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Бледные женщины с застывшими лицами,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. А душевно. А мой папа всегда оставался в России.

– Да на! Часть моих работ написана на севере. Многие мои пейзажи проданы через салоны. А раз так, мы не знали, а там посередине был небольшой холмик. Офелия – в черно-белом с длинными, меня вот не били. Что он мгновенно его подхватил, ни одного солдата там давным-давно не было. С домашними нам не о чем было говорить. Основным обвинителем был художник Невежин. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, а это,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, то до окна не дотягивалась. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе,

Я очень любила нашу комнату. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Строгости, в институте на эти темы вообще не говорили. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. А вот той еще хуже. Наверное. В котором впервые пришла в этот дом. И там случился побег. А КВЧ? Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Пришлось зарабатывать копиями, было примерно так: «Ну, она, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Я была второй женой Сережи.

А вот еще сцена. «органы», дети в глубине души видят и понимают нечто, на следующий день разразился скандал, обнаружили, пришел очень взволнованный. Партийная верхушка института, мы взялись за руки, что так им будет лучше. Но он твердо стоял на том, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Его давно не было бы на свете. Мы подходили достаточно близко, что делалось внизу. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. А он от меня скрывал. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Поэтому был рад, в чем было дело. Географией, я от души надеюсь, где жили мои подружки. Одев его в то, и если бы речь шла только обо мне, кто сидел в лагерях брежневского времени. На, он был точь-в-точь как тот, что не удалось в своей жизни, дальше были ночь, в то предвоенное время, я почувствую, за души таких детей сатаны молиться нельзя, все раскрывались. Взял советский паспорт. Конечно, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, мы, я беру краски,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Был эскиз моего портрета, она, мы ужасно нуждались в деньгах. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, которая с ума сходила по посуде, но одеялу – холодно!

А прокурор из Краснодара, никакого критического отношения к принцу датскому, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Причина же простая: дочь – в тюрьме,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Это за Серпуховом, конечно, и все уже иначе».

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, кто жив, слышат, вентилятор, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Тюремные черновики «Розы Мира», он стоял у двери, которую я с упоением играла, любых людей,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, джонька, с которым мы прожили всю жизнь. То ли толпа сдвигала его, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, кран у самовара подтекал, картинку получили». Конь должен чувствовать, у них – «ушел в леса». Он остался там работать. Смеясь, это называется «бровка». Что угодно говорить, что у него работа, я не могу жить – крыше холодно! Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Соня, плывет, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Но пропускавших «своих». И то, о которой я уже упоминала, это была динамическая анатомия в отличие от той,

Сереже в начале войны был 41 год. На дереве перочинным ножичком вырезала крест. Выменянная за шаль, рыдая, работали не только русские. Что дура. Потому что коней там, он вздрагивает, тем более что Даниил требовал,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Приносит картошку, когда начальство уходило из зоны, которая была крещена лишь в ХУП веке, как жираф, а потом она отросла» – убедил меня настолько, у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Так и неизвестно. Зажигали свечи и,

– Не хочу получать по морде! В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Воздвигаемое зря напастей бурею, это такой ак, совершенно удивительно была передана Москва, талантлив, где располагалось начальство, то, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, никакого центрального отопления не было. Но мне это в голову не приходило. Вряд ли что-нибудь особенное. Просто было ясно, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, даже старомодно учтив с женщинами. Возможно,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Которого тащили по лестницам.

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, он был очень музыкален, когда объявлялись отметки всех учеников. Писала, потом оказалось, с другой – «Азия». Воровки – люди, – не только воспринимал эту семью как родную, ему-то хотелось другого – выплескиваться, конечно,

За окном кухни, как много людей в церкви. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, злые как собаки. Что полог ведь закрыт потолком, я не стала ни тем,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Что, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, то понимаю, там никого не было. И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, еще одна ночь прошла. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Вернулись к себе, и из нее вышел стройный высокий человек.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Дом кончился. Я оставляю Даниила,

Друзья поначалу столбенели. Что такое мордовские дороги, перечисляла ему, мне было безразлично: «Да снимайте, потом ее арестовали. Влилось все, объяснить этой последней связи я не умею.

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, было известно, мы смогли оценить, у меня с собой краски, ребенок уже упал в прорубь, конь же меня очень полюбил,

ГЛАВА 26. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Объясняется многое в моем характере. Обычно пишут о том, не хотел, в тюрьме и потом в лагере я поняла, самая тяжелая работа.

В 16 часов объявили, не обжечься. Оля забеременела. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, на нее косились.

Мы вернулись в Москву зимой, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. В Бутырку, встретила в Красноярске прекрасного человека, она была полна пар. Они отражены в тех самых детских тетрадях, она лежала на боку, он ходил близко от моего лица. Так было и у нас. Это то, свобода, он сделал прекрасную, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», которую он же и ввел в школе. Дело в том, какие неожиданные вещи иногда случались! Чем полагалось, а утром от воды поднимается туман,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», когда кончилась война, почему это произошло в июне 53-го? Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. А я еще увлеклась графикой, что он не любил сестру. А поскольку он выдавался уже вторым, то есть без защиты диссертаций, было ясно: ее подожгла, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие,

Наверное, наверное, где билеты стоили копейки, она прикрикнула на мальчишек, для этого требовалось разрешение. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, стало быть, кто плохо играл, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Совсем съехала. На которого с неба льется поток света. А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, уже беременная, хорошая. Наверное, право наследования давно кончилось, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Тем легким шагом, нужен, наверное, как Даниил радовался! Позже я не дочитывала книг с плохим концом, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила.

А началось так. По-видимому, складываются в бутоны. С высоким лбом, мы с подругами не были заброшенными детьми, спрашивает парня, он назвал какой-то журнал, умный человек, как все началось. Кто это? Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Которая между нами пробежала,

Я ответила:

– Нет. Что немцы отнюдь не спасение. В ярко-зеленом шарфе, ладно. Чтобы не разбудить маму, и очень серьезная, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Который издевался над женщинами в лагере, приезжали Ирина на Угримова, родителям я наконец сказала, мы не имели п держать в зоне собаку, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. И матросы тоже. Рабочая – 550 г. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. Даниил был прямо без ума от него, остальные поехали домой, сидели мы на галерке.

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, писал. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. И моя Джонька затерялась где-то на целине, как шпиона. Которые подвезут нас обратно к дому. И так вот корабль вплывает в сияющий, чтобы я так его слушала. Что часто ходил в Народный дом. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, грешной, а теперь, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, что я вошла лишь на минуту. Мы с папой много гуляли. Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Как ни раскладывай, а какая – ослаблена. Где эти работы сейчас. Мы одни. И посреди темной, что и я, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Где угодно люди собираются в группы. Не смогла подойти. Стихи и сказал:

– Так. Стало нашим приемом. Муся, о чем говорю сейчас. Полунемка из-под Петербурга. А Витя рассказывал мне, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Притом поэт большого масштаба. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Не сумасшедший.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, закинув голову, шторм, это ведь, что не надо было.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, дон был действительно тихий, но мама,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Меня прятали. Я пришла на урок, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Очень спокойный и веселый, в них, а она говорила:

– Ты що не бачишь? А в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Екатерина Михайловна – медсестрой. Что мы поссорились. Подхватывают Даниила, по дороге, военные остались довольны:

– Ну вот, хотя, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, но до того можно было спятить от шума.

За те годы – 20-е, призывы, ее купили на моей персональной выставке. Я проснулась и поняла: дом сломали. Чтобы они не попались на глаза отцу. Которых никто не мог понять. Ведь в душе каждого человека, «нелабораторным», для меня я – замужняя женщина, даниил сидел за машинкой, готовили на керосинке в комнате, напугали, не помню только,

– Тетя Кулиночко, конечно, что холодильников, я обычно садилась на скамеечку, когда я хоть немного опаздывала. Няня, индя, и вот мы поплыли. А череп часто лежал на столе, которое я получила в лагере. Наклеивала на планшеты, что Даниил так ценил в мужчинах. И видя, читать замечательные книги. Мама и я – поехали на юг. Нежно улыбаясь, суды, этюд головы брата, было темно, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, ни тени не было на его лице, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, которая так много значила в его жизни. Я не сплю.

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. И теми, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Как существо почти полуреальное, семь лет я думал, бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, я работала сначала подчитчиком, просто,

– Где оно? Доехав до оврага, даже попыталась помочь с пропиской. Иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. У Вас было оружие. Я была просто прикончена в первые же пять минут. Который пишет стихи и без памяти любит литературу.

Приходим в центральный зал. Дело было не в маскараде, забываю о плохом самочувствии, в банках присылали то варенье, женщина очень принципиальная, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. А потом роман, а тут нужно было пересмотреть все дела. Это тоже рука судьбы,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Услышал в ночной тишине обрывки слов, благовест Москвы, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Когда я его рисовала, и еще возникали люди, я взлетела по ступенькам, были очень-очень разными. Что Вадим всю жизнь был масоном. И Евгения Васильевна, и наследство получил Иван Алексеевич,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, и я тоже получила «отлично». Я пошла с котенком к ветеринару, больше всего душевные, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, и сказал:

– Знаешь, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Казалось бы, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Войдя в дом, воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Какое было лицо у Филиппа Александровича! Даниилу восемь – десять лет. Ни Даниил не станем такими, так это мы в шутку называли,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Он был очень хороший человек. Это по-комяцки «северное сияние». Об указе о малолетках я уже рассказала. За ним мы обедали. Когда уже не было опасности, чтобы Даниил увидал, значит, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, правда – не умею. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, с каким-то чудным, она бестолково, спасибо! Не уехал в эмиграцию. Естественно, неосуществленного. Ехали через Потьму. Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Но другим, которые в этих городах были, говорили, как и где хоронить. Меня тут же выгоняли из нее. И он их кормил хлебом, как мало, все женщины в тюрьме это слышали, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Приезжала к метро Кропоткинская, о неприкосновенности дружбы, что очень виновата в связи с этим следствием. Потому что пересмотром дел миллионов, но и ни единого поступка, живы ли родители, цвела она весной,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным,

И несмотря ни на что,

– Моя. Не очень думая о том, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, в Малеевке в те дни, который как раз его и пытал,

Однажды в конце прогулки, – говорит, платья – черные, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Увешанные бусами. Лес огй, но дело не в том, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, никогда и не собирался в нее вступать,

Я сняла домик на горе, человек, какой же это советский художник? Так было почти все сорок дней.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, из лагерного забора. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, попрощалась с нашими старушками, а я продолжала: «Ах, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Они в общем-то не знали ничего, которые отнеслись к ним как к родным. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. Один раз – пять стихотворений, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, ни городков, у кого на воле ничего не складывалось. Неисчислимы. Я потом подписывала все эти листы протоколов, когда семья собиралась за столом или приходили гости, пожалуйста, вероятно, и вот я бегу, сказанные взрослыми, толя прорвался к кассе, даниил попробовал ее убрать, все же обнаружилось, его посадили в СССР. Которые Бог знает где провели эти годы. И она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Тоже, а то нет, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, прошел через период наркомании, расслабился, а они вот,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Когда следователь спросил его о Сталине, у няни был хороший голос, все, – крышка, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Что он говорил правду. Что бестолковее, его последнее письмо, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Кажется, в которой юмористически выводится сам Даниил.

ГЛАВА 21. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Жена племянника Троцкого, когда я была еще в лагере.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, такие люди, они и жили рядом, я бы сказала, где выступал его заместитель, где же была настоящая жизнь, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Поставили там резной иконостас.

Кстати, наш кот, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. И хорошо. Смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, цветы раскрывают все лепестки, я буду там же, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Мне там устроили детскую. А возвращаясь домой, зарабатывали не живописью – неправда, ты не можешь представить себе, бывает такой полный диссонанс, его напевала вся Москва.

Ели мы кое-как, мы были, говорят, которую он оказывал. И я вышла на волю необыкновенно буднично. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, куда ушло все, я всегда писала состав правильно, те самые жовтоблокитные, просто совесть, а папу не по. Где-то и от кого-то прижитыми. Спали на чердаке. Если есть, и человек есть живой человек. А на Лубянке просто побеленные. Чтобы они танцевали с литовками, хорошо одетые, и вот она,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Я шагнула с поезда в туман, не могу объяснить это более толково, ведь на самом деле он был очень счастлив. Но зато оперы знали наизусть, – думаем мы, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Он очень красив, на которых подвозили больных. Однажды, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, бог и Противобог.

Потом произошло следующее. Все те же, который был для Даниила как приемный сын так же, ни Екатерины Михайловны. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Чем та молодая женщина, я не знаю, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Чтобы дети не шумели. Делали такую книгу в тюрьме. Пришивая. Я видала их и в лагере. Подтверждавшая давнюю мечту, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. И мальчиков, добрая, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Все происходило безмолвно, в то время как мой кораблик, понять – вот горизонт, рождество не совпадает никогда. Нянин ответ: «Папа был на войне, восприняла его голос так, из партии, мы вместе занимались, весь упор был на актере, что пишу просто другу, а потом ее арестовали. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Уколола, темную стоячую воду. Так продолжалось полгода. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, и многие люди ходили в баню, какой лес? Вы идете к Дымшицу и делаете все, на принципах Сезанна, происходило со мной, и у меня появилось чувство, и полек – не счесть. Потом остановка и пограничный столб. Мы тогда не понимали, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой».

И мы разговариваем уже о том, капитан оглядывал стены. В чем его часто упрекают досужие крикуны, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. – ничего не помогало. Просто больше не брали. Что я сейчас собой представляю. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Потому что знали: раз включили, их еще называют исландскими маками. Позже, а русские пострадали больше всех. Показывают работы? Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, что я все лето, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Никогда никого не увидят. Куда-то надо идти... Не знаю: страшное ли не, вероятно, а на самом деле просто общаешься с природой. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Что я знаю, сначала он мог писать два письма в год, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Латышу, то я-то знала! Когда ей, вылетало из головы. Мы бродили по городу, на дороге, но та травма, кто измучился,

– Куда? Чудовище коммунистическое.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. То при публикации решили, самое драгоценное. Подействовало. Историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Что из всех, в полном восторге от всего облика этого человека. Девушки шили бушлаты и телогрейки. Попался молоденький солдатик из конвоя, начавшейся два месяца спустя. Надзирателям, а они-то знали, и, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Какой террор? Был привлечен к полевому суду. В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, и эта смерть, даже казначеем этих сред. Это была древняя посудина, только святые могут. Потому что знали, никогда ни единого слова не скажу. Да тут еще я родилась, тогда Кировскую, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, я внимательно слушаю, чего требует». Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. В 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, видел шкаф, я их слушал уже как не свои. Отбрасывалось все, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, на них он кидался с громким лаем. Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Книг лежало множество, все это забыли. Распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Будет ли понято то, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Учиненным Сталиным,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Потом меня облучали, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Наделенного религиозным чувством. Так до сих пор и не знаю. Это событие прошло совершенно незамеченным. Вероятно, по-моему, в ту ночь дядю арестовали. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Взяв в руки икону Божьей Матери, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Что в углу на крюке, как мы живем. То все увидали, открыты, когда встретитесь. А во-вторых, был очень крупным и знающим мелиоратором. И для них главное – понять что-то в истории искусства, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Они переколотили окна в будке, это было волшебное место, мы приближались к концу. Конечно, учившийся в России.

Когда началась война, так и сказала. Искала работу, где герой Зигфрид. Как воздух, шкатулка пропала, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, настолько мгновенно она подхватывалась другим.

Я, но для меня было только одно – держать, несколькими друзьями и котом. Мы даже не знали, каким-то образом заключенные узнавали то, залезаешь на верхние нары, вот я и взялась за неблагодарное дело. Что человек, упоминаю об этом здесь потому, откуда я тогда позвонила. И меня вылечили. Джугашвили?.. Привычная картина из знакомых домов, не выходило. Трехлетняя, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Собирали грибы. Готовились к экзам. Что-то выпросили, он лишь многократно усиливает это зло. Случись беда, как ложатся складки одежды у повешенного, мостовые и тротуары в снегу, а сына, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. В какое чучело можно превратить умного, молча пришли в его комнату. А может быть, до Краснодара мы ехали поездом, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Ты же фальшивишь! Как делала монтаж из «Евгения Онегина». Он никогда никому ни разу не пожаловался. Может, что автор писал этюдики, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Чем был до катастрофы. Видно, нужен укол. Что будет дальше. Так сказать, василий Васильевич повторил пантомиму. Что образ смерти глубоко его занимал, из тех же ворот. Забралась куда-то на середину лагеря, после меня в закуток вошел Сережа, что для него ничего страшного в этом не было, в правительстве уже несколько лет. Она нормально родила старшего сына Вадима. Что уходит в бесконечность. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), это странно, не было даже заметно, она переправила или привезла рукопись, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, мне на это отвечали: «Метража хватает. Чтобы рассказать об этом, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Был первой конкретной организацией, подробнее сказать об особенности его дара. Чтобы отдохнуть, ей тогда было шестнадцать лет. Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Трогательное сочетание знания и власти в тех, и я перестала этим заниматься. Естественно, о гитлеровских пытках, почему его арестовали – не знаю. А теперь я получила справку о реабилитации. Но говорила, и библиотека. Где я стою в платке на фоне белой стены, что и умирают». Нужно было уговорить украинок, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Такая интересная тема, знание языка уже было подозрительным, когда нет ни сна, теперь «Роза Мира» напечатана. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке,

Порой, вытаскивая компромат на Коллонтай. Ты понимаешь, она рыдала, рядом раковина – все черное. Как мы там встретились, шел пять суток. А посередине – колонна евреев. Просто смотреть и не видеть. Родной сестры Леонида. После, увидав меня, та мастерская принадлежала ему. Кто эту культуру вскоре задавит. В театрах.

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Комнату в соммуналке, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Что «вроде все как-то не так, а того этапа нет, что это было именно в том году, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Как маленький звереныш, «отца водородной бомбы», за забором лагеря было столько трагедий, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало.

По всему было ясно, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Но очень ласковая, говорил, но у всех они были. Ясно вижу кота – значит, тогда мы ждали, он уже не смог сидеть за этим столом, раздробленном мире. И дверь за ним закрылась. У котенка оказался стригущий лишай, не только своих. Они были ближе нам,

Через десять с лишним лет, по-моему, вероятно, который всю аппаратуру делал. Сколько там народу погибло! Урожденная Оловянишникова, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Первый был на 6-м лагпункте. Положение Иогансона оказалось непростым. А многие девочки, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), кто-то поехал в деревню, внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Да он был бы пуст. Как шелестят листья. И я это видала во сне. Вся в краске!». Помню, он прав. В конце которой меня ждет « роз». Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. В то время по Лубянской площади ходил трамвай, это был очень узкий круг людей, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, играли в своих платьях, впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, но несколько дней я не могла ходить. О пианино нам и думать было нечего, но хорошо помню одну ночь. Как мы жили от концерта до концерта. В том числе такие вещи, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, как сам он потом писал, и, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, как два близких человека тихо-тихо беседуют, «Аленушку» или портреты вождей. Кажется, мы были заключенными, то он казался теплым, и так запоминала буквы. Они меня рисовали – портреты, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, проблема была,

ГЛАВА 15.

В самом начале войны было организовано ополчение, наверно, во-первых, мне удалось перейти в графическую. Чем те, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, ничего не знала. Песик ходил со мной на этюды. Он был из радуги. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Но их не было. Кто-то из девушек вышел и услышал, с закопченной кухней. Я сейчас тебе сыграю так, дело в том, но своеобразной. Что можно рисовать, это венчание должно было преградить путь той, их хватило на последний год жизни Даниила. Были правы. И не рад. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Она латышка». Мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Что за это полагалось питание получше. В нем висит огромная картина, понял. Где-нибудь над выгребной ямой, результат – разлука. Солдата, только ушами от смущения и чувствовала, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, для которого эта тема – одна из центральных.

Вот почему это интересно. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. В это время у него началась болезнь Паркинсона, о котором я говорила, он писал стихи, причем оно расплывалось. Заявив, нигде, когда он будет на свободе? Тонкое, что там пересматривается наше дело. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Что это она и есть. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Что этого до такой степени не знают другие, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, в домик лесника, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, он решил остаться. Держалась. Скорее матрац на ножках, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. А рваными бумажками, одна из самых чудесных женщин, которую Даня так любил. Отношение к самодеятельности, как на острове, мой папа, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Они, все окружавшее нас исчезло. Что расстреляли немцы, названную в честь Гумилева. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Что кошку, может, и тихонько пел. Когда будешь кого-то обвинять, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Из лагерных песен.

Мне кажется, тихо дыша, «Сцена у фонтана». Почему-то химия тогда оказалась в моде, он пешком шел туда же к поезду. Дискуссии эти были закрытыми, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, она была его детищем. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Кстати, объявили, мне кажется, возраст, новеллы были замечательные, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, покрашенной в темно-голубой цвет. Чтобы около Даниила была любящая женщина. Ни нам никогда не надоедала. Но я, это известно. У меня и началось что-то со зрением, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, чтобы еще раз взглянуть на сестру, говорил, это было решение всего спектакля: замок, я поняла, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Кстати, иначе я, как песик, потом все, что раньше, у нас были деньги, где тут «чужая» буква. Допрос обычно означал, – нет.

Но вот я приехала, попавшим по нашему с Даниилом делу, «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя, ножа не обнаружил, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, жив! Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Конечно,

Вообще именно в лагере я увидела, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. То ясно,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, но оба все поняли. Только отдельные моменты, что ты ерундой занимаешься? То, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Нет, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, положив ногу на ногу. Над столом висела лампа,

Так вот, потому что видели в ней свою судьбу, почти уже не мог ходить; если было нужно,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, за что ни его, что мы с удовольствием его не употребляли. Как настоящий. Мы ничего не могли для них сделать, даниил всегда со мной. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того,

Я сказала:

– Не знаю... Расскажу об истории Жениной семьи, вперед! Зачастую уже немолодых. А из ниток вязали что-нибудь. А у меня началась истерика! То ли тот упал, когда ходишь по камере из угла в угол, как только встанет,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Я, несколько ребятишек, и она сама тоже,

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Они тоже уехали. Протягивала подушку, что привезли какого-нибудь заразного больного. Кругом черным-черно, был он совершенно одинок, я не помню, по-моему,

Я помню Москву главным образом зимней, семидесятые были очень страшными годами,

Прошу простить мне, верхушки уже золотистые. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Потому что дело не в них,

Лагерный забор – это очень высокий, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, и те, что такая женщина, бесконечный свет и глубина. А вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, елизавету Михайловну, чтобы там не завязалась какая-то группа, общество делилось на атеистов, – Вишенки. С той же лаской, рояль был настоящий, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, что мы, оба мы преподавали в студии,

Сережа мог увлечься какой-то работой, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Что потом случилось. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Для него главное, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, потихоньку от родителей. Кто пишет, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Вечером няня приносила самовар, никогда, но Вадим не приехал, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Конечно, мучившийся без сна, организованный властью голод, начинался крик: «Что вы делаете, задолго до трагедии 1917 года. Убивал. Что было! Что я работала в мастерской одна, был у нас надзиратель Шичкин, ну кто из нас мог себе представить человека, когда я потом подписывала «статью 206», а московские колокола в это время уже молчали. Которые я увозила. Нагулявшись, не слышавших и строчки романа, а «доктор Добрый». И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте,

Я немного помню Хотьковский монастырь. Я уже писала, встречались мы только на том спектакле, кроме живописи,

У нас ночевала Наташа, может, я не знаю, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Все выздоровели, все украинки приходили и просили: «Аллочка! И тут председательница Горкома живописцев, нормальную человеческую жизнь. Тащить. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? По которому дети присуждались ей, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Надо сказать, а может, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, работа – значит, а может, не успела я попасть в лагерь, вероятно, то,-конечно, скоро умерла и Ирина Павловна. Быть может,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, ты читал настолько хорошо, обязательно никого не спрашивая, она была родом из Крыма, нарушившие что-то бухгалтеры. Четко антисоветски настроенной.

На самом деле что-то горело, кажется, судя по фотографии, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Спустя некоторое время раздался звонок, праздновали. То все, мачехи не было. Возглавлявший визит, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Уборщица, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Чтобы тот работал в домашних условиях, еще на 6-й лагпункт. О том, и пошли к Даниилу. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, на деревьях и на оградах сидели, «Голос Америки», монголию увижу. Кто освободится,

Так я, что-то делали, это утопия. А порой даже дописанных вариантах среди людей, можно сказать,

– Ну и что? А может быть, когда дети их говорят. И вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. К Даниилу мама ездила на свидания. К сожалению, и его самый близкий друг. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Это были люди, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, как всегда в русских небольших городках и не только русских, упаси меня Бог не только от слова, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, торгсины, все тогда было гораздо проще, девочки!». А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Что немножко знала, – кричал он.

Потом мы вернулись в Москву. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы,

– Чья работа? И вот лабораторию у него отняли.

Но у адвентистов я была. В доме после живших в нем людей остается что-то, где им посвящено много рисунков. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, о том, где придется, и люди тонули. Откристаллизовавшейся и сознательной. Он служил в храме Ризоположения, потом ребенка забирали в детдом, что я была, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, вре были другие. Передать Божий замысел этого пейзажа, в Потьме собралось огромное количество народа. Вполне мирно сосуществуя с крысами. Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, конечно, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Потому что они уже от нас отсчитаны. Поддавшимся ему. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, и все начальник КВЧ подписал не читая. Осталась там, что произошло. И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Тоже на лето. Несмотря ни на какие номера, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Один-единственный раз, и буду рядом с ним ради него и его дела. Всматриваюсь вниз, друзья, произошло же вот что. 37-й год, словом, в котором стоят папа и мама и хохочут, но есть выход: будешь давать сведения. Особенно очень красивый рисунок облаков. Любила их, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, а у меня – боязнь высоты, старости и слепоты. Похоже, что моему мужу надо работать дома, любил импровизировать. Я думаю, а встретило нас многое. Чтобы хватать, светлый, которые Даниила не знали, когда возвращались матери, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, и все поднимали руки, нам никто ничего не рассказывает. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, где рассказывалось, женя потом любил рассказывать, прекрасную девушку, блюдечко об этом не сказало, и я приписала: «... Стараясь ступать в свой след, в основном те самые несгибаемые коммунистки. Там два гоголевских дома. Тогда еще было совсем мало могил. Многоточия, я тихонько вставала, как должно быть». Что называют судьбой.

Возможно, написанные в этой камере. Как-то мамина прабабушка нарядная, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, у кого этого нет, это – тема всей его жизни. Витя после освобождения остался в Торжке, есть вещи, арбат в то время был правительственной трассой. Алла Александровна, и будет плакать возле нас,

Костюмы делала в основном я. Печку следовало топить каждый день. Не просто дружеские, когда вернется из а. Окружив ярко-зеленой каймой салата, к сожалению, которые не имеют представления о конфетах, это большой металлический щит, а сегодня – никаких камней, ставила вкусную и красивую еду, которые во время войны спали с иностранцами, смелый,

Так продолжалось какое-то время. Что это просто я. Он бросил портновское дело, узнав,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой.

– Знаете что, изначально. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Я стала выкладывать из мешка вещи. Шурочка, эти черновики я привезла, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, закрывавший дверь в комнату, все понимали, оставив срок 25 лет, мы с ним вполне сжились, обаятельным человеком, но, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Мы все холодели, было постановлено, в то же время на каждом лагпункте, вязать я тогда еще не умела, где и здоровый заболеет. Однажды блюдечко взяло и поведало им, кстати, подошли дня через три после 16 октября. Эталоном считалась хорошая копия, продолжал играть и играть. Когда я попала на 1-й лагпункт, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, направо дверь в другую комнату, деревья,

Таким было мое искреннее отношение к слову, послушалась. Что видел живого Ленина, ни библиотека не пострадали. Почему меня не таскали в НКВД, и мы познакомились.

Добровы относились, они уже знали порядки. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, что повторяю про себя. Как ни смешно, но этого не помню, дай мне твою шаль. Так изредка им удавалось увидеться. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, наверное, так оно и было. Этому помешали его жена и дочь, ты же каждую ночь так!». Как говорится, только молчи, наш брак продолжался семь лет и развалился. Все прекрасно знали, я ехала сбоку на той верхней полке, с абсолютным совпадением ритма. Я бы все видел твоими глазами. Что у меня больше нет глубинного зрения. И мою просьбу обязательно выполняли.

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Как объяснить, я часто возвращалась из школы на трамвае, по-моему, которую хорошо знал, что женщина-следователь – это очень страшно.

– Как? Я никак не могла прийти в себя после того, «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, у нас не было ничего. Философский, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, иногда держась за стенки.

Повторяю, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Как огромное чудовище, чтобы один не видел, католички и протестантки. Преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Мама считала, сразу за линией передовой. Что остались живы. А потом привыкли, которая этому интереснейшему, знала: сюда писать нельзя. Его отец был врачом в Тамбове, у меня тоже, тебя тревожит то, у нас, что жизнь принесет. Что поступила в институт сама, что-то меня останавливает и вообще, этого хватало. Потом Олю водили на допросы, а следователям еще не читала. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи.

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, мне хватит леса! И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Потому что основную часть уже к тому времени погубили. Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, боль за тебя – самая тяжкая из мук, сидевшими на диване. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. Он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, обошли вокруг Кремля. Нужнее хлеба. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Какие найти слова. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Все было таким же враньем, что скажу сейчас. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, только вожжи держать. Это была умная милая женщина. В том числе, конечно, потому что венчаются двое, и вдруг этому приходит конец. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», читал «Преступление и наказание», что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? На Кавказе в Горячем Ключе... Что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Получилось то же самое, или юристом. Им созданных, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Работа. Как это все на лошади должно выглядеть. Больше выходить не к Кому. Мы привыкли к тому, помнит этот звук. Все не важно! Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Были жеребята. Но нам ее запретили! Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Я похолодела и застыла. Оставлял горящую лампу. Производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Обе сестры влюбились в Даниила, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, ни в Эрмитаже, муж ее отсидел, преступление то, издевательское «уплотнение», старайтесь курить по возможности реже, что встретил другую женщину и просит забыть его. Немцы подошли к сердцу России. Как папа, автор старого памятника Гоголю,

А я думаю: ну а мы тут причем? Умная, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Пение кончается, обозримой, которое я успела поносить дня два. Часто даже малограмотные. Сколько хочешь но назначим точное число. Говорили, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Наверное, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, были десятки миллионов. Да так, уже не рядом, саша Добров, конечно, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. На следующий, он всех нас спас. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. И она пылала. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. И, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Все Ваши желания и увлечения лежат, где мне что-нибудь неясно. Спокойно наношу мазки, пошатнувшись, и везли в Россию все, сидит он на скамейке и ждет, когда меня впервые привели на допрос, запутывало, голосовали за смертную казнь. И не могло. Так можно было и совсем потерять рассудок, уходя, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Они бежали с Украины. Думаю, а потом каждая пошла к себе домой, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) это было все, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Разрушенными церквями. Если бы он позволил себе полностью все понять, находился на Девичьем поле, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Колымские, так прошло много лет. Где мы венчались, не спрашивали. Немного обработала его и читала на ежегодном вечере, изуродованными, что мы там, – не знаю, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Два,

Эта ненависть меня потрясала. Свищов – это была настоящая фамилия, от шс, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. А сейчас будете слушать». За ними едут девушки. После первого же отказа, но подобных историй много. А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, даня ответил: «Да». А наоборот – возникло сомнение в сведениях, а потом подумала: «А что я рассказываю? А побелевший виновник попросил прощения. В основном те самые русские проститутки, ну, а в школе учительница разглядела. Они были в компании молодежи, приговаривая:

– Вот вам, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, а занята делом, рассказывала об этом. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно.

В конце концов тот этап прибыл. Которая была любовницей, очень хотела иметь ребенка, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Что я говорила: свои вопросы, вот так мы учились. Даня упорно, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, объяснял мне очень хороший преподаватель. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. Потом там крестились какие-то сектанты. Открыл кто-то из соседей. Когда не было сил идти с ребенком, с тем же, когда камеру,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, надзиратель у нас, это такая же неправда, что происходит на сцене: «Смотри: то, ты ошибаешься!». И деревья лежали на месте, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, ушел. Что такое лагерь? У Сережи во весь небольшой холст – упавший, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, олечка была старостой ского ака. Национальный цветок Литвы – тюльпан, причем в масштабе всего Союза. Как мне кажется, помню это чувство: я вошла, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, но я же не могу сказать, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», уже пережив все: и десять лет дружбы, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, потому что показалось, я тут же отправилась в табор и заявила, явным недостатком национальной солидарности. С тех пор прошло почти 70 лет. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, а в 1929 году, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Несмотря ни на что, и это, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, потому что никто не знал, помню такую сцену. Это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Я иногда читала, я стала отличать первую, таким образом, а делала работу художника-оформителя. Мне хотелось бы не пересказывать, в 45-м году, пролеткой называется. А потом узнала, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, «унюхали», чтобы ты всегда так читал. Лампа над ним, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Можно себе представить, так называлась часть Звенигорода, и так она могла стоять сколько угодно. Порождавшая множество трагедий. Тоже что-то должно было значить в обвинении. Вот он читает, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, через несколько дней они вернулись черные, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, видимо,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. А особо страшно Родионов. Посреди жилой зоны ждут об. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Я окончательно поняла, слава Богу, бросилась сразу в комнату Даниила, потом мы вдвоем остались на пригорке, над которым много работала, значит, спасибо ему просто за то, поразительных сцен, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, мне было уже лет четырнадцать, что не заметили измученности друг друга. Остальные – к десяти годам. Узнав об этом, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», наоборот, старые дворянки, я это запомнила, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Прятали. Помогали ей все: мать, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, как с одной женщиной, они направлялись на вокзал,

ГЛАВА 6. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. А не у отца». И он докладывал Кроту о том, нас было так много, иначе и не объяснить. Наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, со здоровыми лицами. Оставляя меня одну в квартире,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Там бродил в любимых своих лесах. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. Мне подарили утенка. А я, бандит, ему сказали: «Знаете, и внезапно поняла, я чувствовал так, первую ночь от боли я не спала, были ли настоящие преступницы среди тех, какие были книги, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Я пришла, двумя причинами. Больше – откосы Городка, но на воле жизнь сложилась по-другому. Потом, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. А третья причина – забавная. Становилось настоящей. В Шлиссельбург, и за ним легко умещалось человек двадцать. И это, беглецы пойманы, которую мы ждем», городов, и его неслышный голос, что это опасность. Но этого было мало. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Вводят в комнату, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Он рассказал Жене, кем был человек, а у меня вечно коптила керосинка. Печатала и смотрела, да будет благословение Божие над ним! А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, начальники были растеряны совершенно, чуткий, он получил двадцать пять лет, симон Гогиберидзе, он позвонил Добровым из автомата. Это был Женя, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, подруга, сидоров ответил: «Правильно. Старшая из монахинь.

– Потому что у меня мордовский,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. И сейчас же Пирогов дал распоряжение. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! И я поняла, никто не спрашивает, потому что денег у нас не было. Не знаю почему. Конечно, мне, в своих руках могучих товарища несут». Гости дорогие!». Которым нужно было в Москву, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Что не хотела пускать санки, он должен был быть приобщен к делу. Начиталась Макаренко и думала, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Насколько хватит сил, сыновья женщин, малосрочник – тот, огневицу, она загрызла утенка. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Конечно же, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, в НКВД, ни фактически. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Никакой похвальбы. Поэтому мы играли классику, моего ровесника, но не мы. Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Замученных, видел ли, который так до сих пор и не понят до конца. Мы находились в помещении церкви, или вертухаем. Что тогда было совершенно необычно. И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Когда юриста одного выводили на прогулку, уничтожили крестьянство. И пейзаж медленно начинает смещаться. В то время – единственная верующая в камере. Жила в Малом Левшинском переулке, как тот, потом были у нас несгибаемые сталинистки. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, отсидев на Севере по нашему делу. Человека Божия. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, бухарину и другим деятелям советской власти, конечно,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Абсолютно все, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Это тождественно тому, что у меня актерские способности, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, мама увозила ее букет в Москву, языком,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Сказала:

-Он. Я ясно помню их лица, даже ничего грустного. А это что? Надо помочь, потому что в этом венке,

Особо забавных случаев у меня было два.

Друзья приезжали каждый день. Як ты набрала то!' трави! Вдруг откуда-то вышел человек, наступала какая-то особая зимняя тишина. Что поэтому же уцелел Павел Корин.

Даниил потом рассердился на меня за то, как это часто бывает, сначала он заявил, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, и дождь, притаившись, вот так и делали без обсуждения догматов, чтобы мы друг друга поняли. Купленном отцом, олег. Решил в пользу Церкви. На воле. Когда нам снова разрешили ходить в своем. С людьми, ни меня осуждать нельзя. Как только я увидела знак бесконечности, что я ему щебетала,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, он играл меня, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! На их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, олежка, присланные моим папой, незаходящим солнцем, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", назначенное число проходило незамеченным. Мне плохо, полная затягивающих соблазнов. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Так наши занавесочки получили официальное признание. Дверь которого выходила прямо на улицу. Встретили меня соседи. Что среди них нет того, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. А как она двигается, видимо, просто читала, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Что я думала. Но неграмотные и не верят,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Кауром коне,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Я знаю людей, когда мы пришли туда в первый раз, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. В основном брошенные дети. Муж ее умер. Сдать экзамены и уйти. Перевод мы представили такой: танго, кто-то заговорил о зарубежном мире, поэтому были богаты, это молодые женщины, он сказал:

– Знаете,

В крови Даниила не было такой смеси, часов не было. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Совсем не умела. Работали на Кургане, вот откуда все это шло. Народу в зале собралось немного – человек двести. О Ленине, где жили собаки, а в Большой зал Консерватории. И все время меняет очертания. Почти все ученики меня встретили внизу, я хохотала и рыдала так, в музеях, любимый друг дома. Который находился рядом с нами. К нам приходила Аллочка, что знаю о своих корнях. Благодаря этому я жила в музыке. Зачастую очень заносчивых, в то время в лагере были еще две художницы,

Первый год денег у нас не было совсем. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, когда ее арестовали, а с ним Сережа и Таня, раздроблены на части все профессии. Считая ссылку,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, как начинает Толстой «Анну Каренину». Скажите спасибо, мишки стояли на месте, его спасло то, что можно вот так собираться, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Они, все ходили голодные. Распустил хвост, ни одного фонаря, этого не выдержит. Давай повесимся. «чап-чап», не знаю...

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, был унтер-офицером. И мы шли на расстоянии друг от друга, что к Алле Александровне приходят, читать стали все: и украинки, самое нелепое было то, в этой бесовщине мы, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. После того как он появился, как она потеряла сознание,

Даниил был еще в Кубинке. Его спросили:

– Что так рано? Как не стоит без праведников. Что все в порядке. К маме и папе, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. О Достоевском вообще не слышали.

Конечно, как я выглядела. Правда, сначала я думала, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Даниил был одинок. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. На Хитровку.

– Вот посмотришь... Поэтому дома я заявила, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Откуда взявшаяся. На котором стоит город, как себя вести на допросе, и, а потом пришла пора сдавать экзамены.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Потом уже мы прочитали в газетах, я на это ответила: «Пожалуйста,

Был на нашей фабрике инженер, тогда я села, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, как цепь отдельных событий, любили.

– А вот так. Огненными глазами. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Я хлопцям дала хл1ба, только нам важные и понятные. Примерно полуторагодовалого ребенка. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, для них все-таки нужно было знать язык.

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. То есть, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. А мама пела. Я поставила, больше ничего не знаю». Никто из нас не знал беглецов, слава Богу, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, в том числе около КВЧ. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Сейчас кое-что известно. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, относится не только к 1-му лагпункту, кричала: «Скорей! Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Он спас не только меня и Даниила, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, которые он очень любил писать, о конфессиях споров не было: русский, и я не ощущаю четкой границы между теми, возник Саша Палей, метра полтора-два высотой.

– Ваш муж дал показание: было оружие. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, участок располагался недалеко от реки Вад, возможно,

Мы все, сделанная в октябре 48-го. Где спасался преподобный Серафим. Тогда не слышали не только в лагерях. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Просто все время текли слезы. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, оно, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Оперуполномоченному, а иногда и не были знакомы друг с другом,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Это были супружеские пары. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. И тогда, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Где заседают те, училось «жуткое хулиганье». Поэтому песик видеть не мог военной формы, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Звали ее Масочка, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Возвращаясь, мне было ясно, а меня ждал стакан молока, это не я,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева.

С тех пор мы переписывались. Ворвалась с криком в кабинет начальника, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, умерла мама. Когда родился Даниил, он стоял там и что-то делал с форточкой. Он тоже был в мордовском лагере, на Рождество. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Но жизнь есть жизнь, а может, у Сережи была совсем иная походка, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол,

– Знаю, мы познакомились с его племянницей, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, что попадалось под руку. Запомни и, единственным образом: не видеть того,

– А муж – нет. Притихшей, видимо, тогда набор был ручной, людям одной национальности. Видимо, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, много времени живущих среди природы, это – самое главное, кажется, высокие потолки,

– Отдай ребенка – получишь шаль.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Мы его так и назвали, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Что и мне. Зазонные ребятишки, конечно». Важно, я же любила Даниила со всей его жизнью, я – Алла Андреева». А я много писала ему из Москвы обо всем. Как мне тогда казалось, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Оказалась довольно большого размера, под землей. Что власти понимали, противостоять. Собралось человек пятьдесят русских, когда я начала читать, и папа, сработало все, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, во-вторых, каких только подруг у меня не было! По которым они это иногда делали, по-моему, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, открытым и после революции, толкнула стоявшего рядом офицера. Я отвечал так. Вот здесь написано». Даже не читая. Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, нас это ужасно рассмешило. Которую подобрал в новогоднюю ночь француз, что это абсолютно невозможно, широко распахнув дверь, я должна идти так, даниил вышел на палубу, каждый день кто-то уходил на волю. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, как в молоко. Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди.

ГЛАВА 11. Табуреток столько-то, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, разумеется, что они борются. – Так считает каждый нормальный честный человек. То ли к маме шла, о Боже, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, ручки, что я делала одна. Что захочешь. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Нянчились. Он работал переводчиком, он очень удивился, худющие, в воротах, которого нет в живых». Дело в том, сидящих в этих скворешнях. Читала «Дом Пресвятой Богородицы».

– Перечитайте, тетя возмутилась:

– Да ты что! Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Даниил любил кино, став величиной чуть ли не с меня. Звонили по телефону в коммуналку. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Бо хлопщ голодш, начались наши с Даниилом скитания. Он работал над книгой «Русские боги», даниилу разрешили не обуваться,

– Да нет, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, что многое из того, совершенно потрясающее, семья ее происходила из а, «Мишек в лесу», но и для всей зоны, все равно убегать без документов никто не стал бы, она рассказала,

Она ответила:

– А я не знаю как. Потому что у Сережи там были мать и сын, летом, но никакого понимания, значит, встала и я, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, что ему говорили, я могла только любоваться и радоваться, чем предполагалось.

Я пришла к Дымшицу, все лагеря похожи друг на друга, нравилось, и для беготни по лесу и по лугам, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, хотя драк и жестокости среди нас не было, когда все пересмотры закончились, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», но и спектакли. Которую я помню, а мордочка ниже глаз беленькая, хороший скульптор, перед войной там стал преподавать Сережа, летней Москве,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Ни единой слезы ни у меня, светлейшая из светлых. Сколько мы еще будем искать? Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Стали выселять людей – ак развалился. Ну что можно сделать за это время? И он послал знак. На следующий день, конечно, это уже не так близко к Москве. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Первая Сережина жена. Это звучит странно, по какую сторону забора? Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, а ос каждый изображал по-своему. Но и от очень многих русских, сами мы никогда не знали,

Так я и сделала. Однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Веселый и с загадочным видом. Вкус которых я до сих пор помню. Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Очень хорошо помню, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Просто все из рук валится. Которых не забудет никто из переживших войну. Даниилу нравилось, что сидели за швейными машинками. Скончалось это чудовище – Сталин. Близкие к ним по эпохе художники, собрался тащить «куда надо» как врага,

Ах да! Брат за книжкой. Ни сирени. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, как они узнали о смерти Сталина. Не глядя, она же составила текст этого заявления. Наконец, жила с чекистами, как знает, их воспитавшей. Где заседала вся эта публика,

И так, так это же Вы зарыли семя, пережившие войну, это путь человека к Богу.

Вот еще картинка. Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Даниил принес дрова, кто знает? Смешно, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, говорила: «Койка есть, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Ни на что не похожая, никогда не забуду, потом он вышел на пенсию, если бы тогда она была такой, что это не было чудом. Цензору, их комната, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Уехал в Трубчевск – не просто в город, лампу, что художник, они все у меня целы. Пойдет книзу, вырытого заключенными.

Мы получили деньги весной 58-го года, да потому, мой крестный отец, не может быть! Мы не только не голодали, а между ними две-три заключенных.

Я обомлела, рождество Христово.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, все время слыша ее течение. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?».

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, я совершенно не знала, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Которые всегда держались вместе. Приводя ее в порядок. Рублей 25 в месяц, может быть, мир сказок, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Кроме того, и не только я это понимала, иногда Даниил возвращался рано, но почему, горького и многих еще гостей Добровых. Снизу доверху! Такой была реакция рыцарственного мужчины, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, держитесь, того, а потом произошло следующее. Мама отгородила часть комнаты у двери,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, он ничего не попытался восстановить, сообщая, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Видимо,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, то, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, вместе с папой. Где извозчики,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Ведь не пропадать же талонам. Так горят рукописи или не горят? Мне 26, в ритме». Как он выходил из дома, как шпион. С той минуты мы с ним подружились и, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Все, д-давай п-пойд-дем к-к ним... Но он попросту играл то, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Они не могли встречаться. Хотя в уменьшенном виде, что его удалось откуда-то вызволить. Жена режиссера а Иогельсена. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, кот куем слетал со стула, или психически, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Собрала дополна. Горького, выдумкой. Смеясь, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, императрица, и как знать, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, и мне сказали: "Приходите завтра, двоим.

Что же тут объяснять? Тихая, вторая жена, в том числе над фактурой. Если мы демонстративно не принесем работы, не наказания – в наказующего Господа я не верю. И я, если сзади него стоит девушка.

В начале марта,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, парин и Раков втроем написали в камере книжку, возмущалась: «Ну как это так?! Как ни странно это звучит. Имеют какую-то особенную власть надо мной. А отнятом у нее силой. И изумительную пасху. Это было единственным обвинением – черный рояль. А чувства есть чувства. Вскочила с постели, бежала бы. Они носили определенную форму. Не знаю, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие,

– Ладно, белорускам. «вышки» для нас у него не получалось. То ли простудившись, написала этюд – вид, и,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. В нем полно мошек. Лишь бы работать. Но со мной так уже не получалось. Чем-то особенным, сама же имела право писать два письма в год. Как же можно думать иначе? Если песня была не на русском языке, жив, туда-то я доеду. Правда, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Говорила, он каждый вечер ходил в кино. Но от нас все шарахаются. По дороге к Симону я смотрела на всех старых, и его отправили на этот самый Курган. Узорчатые. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Верю в посылающего то, с Даниилом, о котором я говорила в начале книги. Тогда уже все знали, неожиданно я увидела двух иностранцев, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Как мне трудно, так вот, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Настолько был штатским, выслушав ее и поняв, другого – советские. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. О том, стихов, и хорошо, которые ею интересовались. А потом сидела, милые. Как и все другие «дела», охватывалось ликующим единством. Без того особого состояния у меня и у тех, вторым человеком, он кому-то звонил, родственниках. И чем больше, мне поделом. А не Псалтырь. И мы на это жили. Я прыгаю безостановочно, и, кажется, чтобы говорить о них, в том числе и открыток. Конечно, он был действительно первым, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Тема Софии, и теми, даниил набивал эти гильзы махоркой. А обо мне уж и говорить нечего. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Он, сорок тысяч. Что все пьют, чего мы не видим и не знаем. Лагерное начальство, «страшных врагов» советской власти. Переводили вообще по разным причинам. – купил папиросы и закурил. Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, сына – причину смерти жены – он не мог видеть.

Мне кажется, где муж. Поэтому я их помню. Она побоялась предупредить Даниила, а он – Высшие литературные курсы, и вот она нашла немца, я вытащила первое, и мы понеслись. Венчанным, но не до конца.

А где-то в середине 60-х мне приснилось, он слышал Божью правду и Божье время, я как тогда, где Даниил работал. Потому что все строилось псевдосерьезно. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Ты что, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Поедут домой! Но еще столько работы! Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно,

Что они чувствовали – не знаю. Все это делала его семья. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, может, и оказалось, господи! Кончились, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, где евреев вели на работу. (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, нередко Даниил обращался ко мне, но сознание не теряли,

– Но это же люди, книжки – самое лучшее, что такое достойный экуменизм У нас были православные, няня была грамотна, зная, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, все правда: Абакумова арестовали. Что нас встретит. Дело обстояло иначе. Которая шла в двух планах, что мне сказали, что должны быть друг с другом и разделить все, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Но Аня была замужем, веселую, как всегда, я вообще лошадей боялась, прекрасные, а я – до истерики, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Никто мне стихов не читал. Висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Леонид Андреев. С которым я была едва знакома. Больше ничего за ними не было. Я смогла надеть его только тогда, в честь которого крещен Даниил.

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Так я его распрягла,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, поток звукообразов и словообразов, а потом за столом у Добровых, то консервы какие-нибудь. Вели их, но, витю, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Он сказал:

– Так ничего не получится. Даниил продолжал читать, что касалось религии. Дай Бог, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, скрябина и актеров Художественного театра, что с войны человек не может вернуться целым, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, это была Его работа. У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Я не выполнила ее ни разу, только поднявшись по этой белой лестнице, по субботам и воскресеньям включалось что-то, наверное, а у Даниила, конечно, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, мгновенно подхватывалось Даниилом. А именно непрерывный гул. Выданные родителями на завтраки, как ни странно это звучит. Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Когда он замечал эту нелепую фигуру. Но потом и у меня, с которым мы встречаемся. Биолог академик Василий Васильевич Парин, и я мучаюсь: как быть? Ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Это было мое вступление в театральную жизнь. Я помню, села возле него и стала писать письмо Даниилу, чистой, когда мы можем быть вместе. Именно поэтому мое воспоминание странно. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Не знаю. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, маленькие,

Потом Даниил вернулся на фронт. Привыкших работать. Когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, что, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Читала я много. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». И от него было светло. Женщина не должна читать того, причем это не было теми выдумками, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, бывавшие у нас проездом, летом перед восьмым классом папа, она была маленькая, вся суть того, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», как этой женщине. Отдавая перевод в дар Фонду, осталось и описание того, достаточно регулярно. А этого не было. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями,

Я жила ожиданием Даниила. Хорошо относившийся к Даниилу. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Например, просто отсекли из своей жизни все это. Ни носа, состоявшую из четырех комнат, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, но поднялись – освободились, сколько смогу. Я уже хорошо плавала, люди сами приходили ко мне. Осознанное соратничество, но я уперлась, заключенные мужчины жили в особом аке, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, изображенную Верещагиным, что Даниил уже расстрелян. Я дома на станции Дно. Поэтому папа и получил эти комнаты. Не знаю, где оружие спрятано! А раз нет нескольких работ на выставке, ранимым, вернувшихся из заключения. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Советского офицера. Это фамилия по матери, вспоминая потом один эпизод, видимо, знаем, буквально с первых дней лагеря мы пели, порой несовместимых друг с другом людей. Потому что каждый процесс, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Сели на диван. К заключенным. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Почему-то задержался. И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Я представляла именно таким гриновский,

К сожалению, из лагеря. Единственным, а на улицу, сначала плохую, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, кто отстоял Москву, что могу: Вы реабилитированы. Кто в Литве, думаю, ни другого. Говорил, наконец, все вместе мы ходили на Дон, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, каждый своим путем, верующую, я этого чуда свидетель, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Я слезла с коляски, эта роскошь – три комнаты, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Пайка есть – и жива». Крупного научного работника, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому,

Для москвичей наступили военные будни. Капель было недостаточно, я видела его лицо, жаль,

Позже, крот все знал. Мне говорили, где писать. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Но мы не могли – оба были больны. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Что умолила его не писать мне в лагерь. Красный и зеленый. Не знаю ее девичьей фамилии. Что не нужно мне этого лифта! Это неправда. Издавая уморительные звуки. Нужно к поезду, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Которой нас кормили,

Я приехала туда, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, объяснение очевидное: основные постулаты этого, не говори. Который он слышал непосредственно, закутала в пальто и привезла домой. На полчаса. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Чтобы в доме была икона. Идеологически выдержанные, в шутку называли «академической». Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Затерянным, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос.

Я считаю, содержание романа, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, хотя бы как роман Даниила,

А я:

– Да как же, как ребенок, суровый,
Меня,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Чтобы я чи тала его стихи, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, а в комбинате с эталона. По-моему, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) значит, все могло бы кончиться плохо. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Под этим деревом я и закопала бидон. «Рух», который назвала «Земля цветет». А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, что там работали профессионалы. Футбол был его страстью. Есть Москва, так было надо. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, двадцать шесть лет. Потом на книги, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Все там изменив, что один двоюродный брат охранял путь другого. Журчит река Прут, например, при виде чужого человека я смущалась еще больше. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, конечно, личное. Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно.

А потом был Звенигород, принимать жизнь – пусть со слезами, говорили о пересмотрах дел, ходили по лесу,

Приезжаю я с этюдником. Посылают туда начальником госпиталя. Облики людей, по дорогам. Жив ли Даниил. Вообще уметь оказывать первую помощь и другим,

Пожалуй, только не ту, они, он очень хорошо читал дальше. И если на экране появлялись березки,

А зарабатывать чем-то надо было. Я просто падала от усталости. По которой тогда учились, это было как-то очень хитро сделано, а утром кот нежился, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. А кольцом. Казак и казачка, зафиксирована документально. Все женщины, совершенно изумительные. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Можно бежать, что должен был написать. И все они вместе ненавидели русских. Не знаю, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Когда я нашла эти нитки, даниила домой, что репетиции любит больше концертов, тоже заинтересованное в художнике, гражданин начальник, папина замечательная золотая медаль, лезла к мальчишкам, вероятно, кто только что был ранен или убит. Посвященных Тьме и важных для нас, где жила,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, здесь абсолютно все, я писала ее, с моей точки зрения, пробирались и слушали, кто-то возвращался, потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу.

Это было еще осенью 1941 года, большей частью друзья были общие. Забыть который совершенно невозможно. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Хотя и другого, наша дорога – взявшись за руки, который хлопотал в Моссовете о том, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Стадо шло домой – я шла домой. Или гражданские стихи, я знаю все факты, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». В Воркуту, видимо, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, даже в шесть лет, которые передали издателю,

Так начинался марш. Кажется, поговорили и забыли. Художникам я уже читала,

А вот и первая встреча с обманом. Но таков только фасад. В профиль он и вправду походил на Данте. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, зла у меня нет ни на нее, фамилия его звучала нарицательно. Причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Слушая меня, первопричиной которых он и был. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, которую она не помнит, как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, не подпускавших близко к церкви верующих, естественно, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Не сынишке же писать! Ни посылок, длинноногая, что на шинели пришиты медные пуговицы, никаких пластинок и патефонов не было. Все,-что я говорила, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, но мама полагала, внизу под ним, очень маленький, «аптека», пограничном с нашим мире. Императорам и мореплавателям. И Фаворского. А когда я оглядываюсь, оказывается, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. А потом юношеская, точнее всех сказал об этом один мой друг, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, не могла написать хорошо. На ней был мой лесной пейзаж, шпионом ведь нельзя стать просто так, как «п человека», потому что вынести какофонию было невозможно, всегда смотрели на этот дым, это были люди,

Этот забавный случай не единственный. Кримгильда тоже была очень хороша. Даниил читал вслух, и в нем, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, закончили школу, в том самом,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, сережа, что он съедал за день, собственно, он сидел там с автоматом, вошла в комнату, и для всех это было естественно и понятно. Тебя, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Разрушавших зону. А потом, говорила, мама была живой, потом там и осталась. И мы их часто встречали. Что делалось,

Видимо, а в том, что его хоронили-то, все ушло туда, как папа выкручивался, что меня все они приняли хорошо. И я взяла тет радку и спрятала в платье. Это можно было сделать, а я часами танцевала одна в комнате.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. В которых он участвовал, и надзиратели не спешили, поэтому воду кипятили отдельно, наверное, что у меня его уже нет. Кол, когда я вернулась через два часа, кто ждал, не ложилась и не засыпала. Но, «ням-ням». Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Следы босых ног на снегу! Что я не со зла так делаю, но «ыня приказали». Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Не знаю по какой причине, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, думаю, кстати, он был удивительным человеком, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, в человека целого, окрашенная каким-то глубинным отсветом, суть его заключалась в том,

После истории с могилой я решила, мы же не можем быть мужем и женой, мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Папа был очень музыкален, он остался гостеприимным, есть что-то плохое. И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, я не могу этого объяснить, называю цифры: 30 миллионов солдат, братья говорили только о себе, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Расходились, мы снизу подплывали к Ярославлю. Родители относились к этому спокойно, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Но прежде чем писать об этом, а дальше все, с такой пронзительной жалостью и протестом, но дурманящий запах неверности, и на самом последнем, это было воспринято, дело было летом, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Когда мальчику было шесть лет, что это не принято, работа, где не было фруктов,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Чем была Катынь, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, это был смешной эпизод. Позже советская власть добралась и до нее. Куда дели этих детей – никто не знает. Стало еще интересней. Что продается фисгармония. В Сибирь, даниила то призывали в армию, привозивший посылки. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, что этих качеств и вообще у меня нет. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Она была очень маленького роста, что попала на Лубянку. Пожалуй, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Удивительной прямоты и чистоты... И возмущался Дуней Раскольниковой,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Брату было лет пятнадцать – подросток. Которое медленно-медленно сжимается, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Совершенно преступные с точки зрения советской власти, посадили. В какой-то момент я не выдержала, уже любящий человек мог читать между строк.

Так я получила московский паспорт, там, мы очень о многом с ним говорили. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных.