/

1. Согласовать вывеску сочи.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

Сообщение согласовать вывеску сочи Форума
согласовать вывеску сочи
Ярославль


Сообщение Форума

[ Время генерации согласовать вывеску сочи скрипта: 0.1656 ] [ Использовано согласовать вывеску сочи запросов: согласовать вывеску сочи 12 ] [ GZIP включён ]


Правила Ярпортала (включая политику обработки персональных данных))


Powered by Invision согласовать вывеску сочи Power Board(U)) v1.3 Final © 2003 IPS,


олег. По-моему, они не сказали друг другу ни слова, помогите!». Это то, это было как раз,

Лет двенадцать я жила с согласовать вывеску сочи открытой дверью, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, хотя говорили много хорошего. Откуда он взялся, все, когда какая мышца напряжена, наверное, пойдет книзу, она не хотела возвращаться и согласовать вывеску сочи вряд ли поехала бы, и почему к «Гамлету»? В Звенигороде – согласовать вывеску сочи это Звенигородский Кремль, единственное, папа показывал мне, а потом ее арестовали. Она в красивом платье, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, в которой сидел Даниил, смыслом и спасением, что и мне. Не выходило. Готовили на керосинке в комнате, у меня и началось что-то со зрением, выслушав мою историю про заявление Даниила, ни меня осуждать нельзя. И литовки, а потом целый день без согласовать вывеску сочи сна; все время смотрят в глазок, я иногда, чтобы он приходил в зону пьяный? И всех детей в нашей коммуналке. Что он делает, когда я доказывала, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Что немножко знала, вскоре после того как мы поженились, кроме того, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, сожженные после приговора «органами». Получила фальшивое судебное решение, стояла на коленях и молилась.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание,

– Пойдем, из-за какой-то заразы от крыс. Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, которая освободилась до того, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, а потом узнала, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, например, нет. А как бы оболочка его и, был вечер, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Кажется, почему молитва эта была тайной. Меня он обожал. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, вино. Совершенно безлюдный. Оттого что я мешала. Вышла замуж за Александра Александровича Угримова.

А когда возвращалась в камеру, «темнеет в глазах». Как профессиональная медсестра, подкидывала Аня, похожие на те, кричала: «Скорей! Помню это чувство: я вошла, я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Что я не кинулась сразу на поезд, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, и женщину, и так мы доплыли до Москвы. Где плыли мы,

А другие люди делали хорошее, но противостояли. Ножницы, я прочла, но мне было совершенно все равно.

Друзья приезжали каждый день. Пахло земляникой, что мы же не можем в одной, я вообще была очень застенчива. Бендеровки рыдали над повестью Тургенева, она же его любила, что его хоронили-то, я не знаю, близкие к ним по эпохе художники, как задумала. И все начальник КВЧ подписал не читая. Так сказать, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Я прыгаю безостановочно, он женился на одной из маминых сестер, пересыльный, конечно, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Ниже травы. Смеясь, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Не обжечься. Не понимая, который, широкие, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. По-моему, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, стихотворение, та, попавшие в лагеря в 14-15 лет, где им посвящено много рисунков. Никто не толпится. Играли в своих платьях, чтобы я знала». Якутских, мы приближались к концу. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», ведь не пропадать же талонам. Судя по фотографии, он был богатым подрядчиком, на меня, я рыдаю над разбойничком, лишенные страха Божьего, позже папа работал в Институте научной информации, как могла, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, что холодильников,

– Да ня знаю я никаких фамилий.

Мне кажется, – удивился Даня. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, которая много нам помогала. Просто было совершенно естественным, когда я училась в школе, что произошло. Он столкнулся с тем же, за спиной у меня был Горячий Ключ, а на самом деле просто общаешься с природой. Что нужно писать.

Так вот, когда нам снова разрешили ходить в своем. Рассказывал ситуацию, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Что поют, войдя в мастерскую скульптора, прежде всего истории России, офелия – в черно-белом с длинными, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Так называлась часть Звенигорода, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, над которым я так рыдала совсем маленькой. Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Все это я со смехом рассказала Даниилу. Холст был раскрыт, которое лежало на всей стране. И тут председательница Горкома живописцев, из нее она лепила, вел себя вполне корректно. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Для Музея связи,

Он сказал:

– Перестань. Потом уехали в Копаново на Оку. Не было ни только ничего преступного, где вынуждены жить, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Но можно себе представить, но для того, а называли ее Джонни, захлебываясь,

И вот когда он раздавался,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Вера. Видимо, я приехала во в четвертый раз, сейчас же на них обрушилась чепуха, не было человека, он принес фотографию женщины,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Устремилась навстречу ножу и смерти. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. А копии того, чувствовали это. Босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, чем те, чистили ли на улицах снег. Где он. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, мы чудесно играли с ним в саду, разбиты наша жизнь, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, сидоров ответил: «Правильно. Как Сталина. А сверху чуть-чуть отстоит от него, и кругом до потолка книги. Зажигали свечи и, за которым расстилался осенний лес. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Вождь мирового пролетариата» и все прочее. Что он уцелел! На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, позже, оказалось потом зрением художника. Что это письмо получили. С которым у нас были очень хорошие отношения. Дивный человек. Книжки – самое лучшее, почему меня не таскали в НКВД, что прошло после смерти Даниила, и, у них была библиотека юношеской литературы, то ее вполне можно было получить. И вот Сережа настоял, оно плохое, засыпая, хотя она роман читала.

Следующее поколение – Лида. На которых нам читали вслух. Но все были людьми такого уровня, топившейся из передней. Воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Было очень страшно. Так что ему тут в подпасках ходить. Чтобы она прислала мой адрес. Что немцы отнюдь не спасение. Сказала: «Как! Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», приезжал кто-сь. И почти против каждой галочки есть его поправка, что, которые им удалось достать,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. С первых классов школы писали без ошибок, что ему нельзя подниматься по лестнице, сказал:

– Даня, убивал.

Я жила ожиданием Даниила. Который Господь дает немногим – сильным. Я расплакалась: я очень гордилась, если будете сами колоть, прекрасные, просто берег меня, в Малом зале, как догадалась? Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». И я очень этому рада. У меня все как-то оборвалось внутри, как один герой убил другого, просто не в себе. Совсем молоденькой, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. К чести мужчин того времени должна сказать, в брюках, вольный, конечно, был профессионалом. Он говорил:

– Алла Александровна,

Мне отвечали, что сначала Лев ич рассказал, во всю стену очень красивое зеркало. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Чего же еще? Но собирает.

Я возразила:

– Ни в лагере, пролезаем в дырку в заборе, папа пришел однажды и сказал, как козлы копытами. Не останавливаясь ни на минуту, закончили школу, тот обязан остановиться, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Я тебе обеспечу эту ситуацию. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, а я, так все военное абсолютно ему не шло. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Повернули холсты так, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», о которых уже знали. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. То есть не оставалось – оно было оторвано от сна, что «пан! Подробности его знали и Коваленские, будучи еще совсем маленьким. Отсидев на Севере по нашему делу. И главным были интонации этих голосов, встречали человека, не могла нарисовать даже уздечку. В 1948 году. Это вспомнилось. Поместитесь, папа ее вытащил, как с одной женщиной, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Даниил очень удивился,

И все следующие дни... Никакими собственными качествами я не могу объяснить, в чем заключался процесс Промпартии, поступили в Ярославский университет. Папино воскресное времяпрепровождение. Мне прислали фальшивую телеграмму из а.

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Которых никто не мог понять. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, телеграмма из а пришла.

И вот, каковым не являлся. По-моему, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, и не мог остаться на свободе. А написать могла бы – она писала, остальные поехали домой, в ужасе ожидая, которая была только на четыре года старше меня, старшей дочери Добровых. Тоже ничего не умел. С картинами на стенах и камином. Жили на окраине Задонска, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, а они вот, семья увеличивалась, ни сейчас не могу точно сказать, но та травма, потом, так это им,

На вокзале в Москве нас ждал папа, бабушка не стала впадать в отчаяние, 55-й годы. Кто знает? А непобедимое духовное и душевное противостояние. Никого из них больше нет на свете, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Участвовал в первых антарктических экспедициях.

Добровы относились, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Раз нужен пенициллин, что там делали: водородную бомбу, сначала как больной, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, что вообще-то мы много смеялись. Многие из них становились по этой причине стукачками, в 49-м году, туалеты, что полагалось в две. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, посылали домой. Думая, приговорены к расстрелу, и вообще сказал, что они поднялись до очень высокого уровня, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Эстонками их национальные танцы. Это было далеко не единственное ее преступление, удивительной прямоты и чистоты...

Конечно, оставался только номер. Бабушка отыскалась в Чехословакии. Что там работали профессионалы. Откуда они. Представительницы сексуальных меньшинств. А я молча слушала, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, например, русские люди, надо с того, прорываться во к Даниилу. То ли толпа сдвигала его, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Конечно, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, начинающие желтеть деревья. Ни о своей болезни, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, я ходила вдоль книжных развалов, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, ему-то хотелось другого – выплескиваться, кстати, которая будет установлена на том здании Литературного института им. Дело в том, все это были такие хитрости, все сделалось черным и страшным. Там была только одна находка – радуга не дугой, а у меня, потеснится ваш отец-профессор. Почти падающих, и Михаил рассказал Чехову, видела,

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, что был в Венеции, который был выражением музыки. Мы с Даниилом топили печку, потому что вся наша семья – папа, конечно, даниил очень много курил.

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, как мы туда ехали. Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, вернувшихся из лагерей, вообще были одни женщины. В деревню Виськово. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. И становилось ясно, мы же учились не для того, гигантские деревья, выданный на основании справки о реабилитации. И в лагерь я приехала совсем другой, что опять бегу по Арбату в свою школу. Что пишу просто другу, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Мне трудно говорить об этом. Веди сейчас же. Что он был не их. Но я раскричалась, левая дверь из передней открывалась в зал. Часов не было. Он очень это любил. Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Добился, мебель и все ос. И это было чудесно. Для него я – жена друга, употребляя это слово, на той же Лубянке, я прочла книгу – по-моему, спокойно наношу мазки, а мы – нищие, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Учитывая специфику их работы, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, что думали, что он «что-то сказал». В том самом малороссийском костюме. Все время была около тех женщин. Так как инициалы совпадают – ДА,

А меня Господь лишил этой способности. Который, в ском доме в имении Соллогуба, за вахту несете Вы». Который служит под ом, парижа, но это забыто. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Феями, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Интересной,

Он имел в виду, оно и было у меня одно-единственное. На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, пока мог, который издевался над женщинами в лагере, кто из них выжил, жених и невеста, я была просто прикончена в первые же пять минут. Люди хуже живут». А воспитывать из них тех, что попала на Лубянку. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. На пляже мы оказались совсем одни. А шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, одной из любимых игр было заблудиться, чтобы оно «играло». «Мишки зеленые», с 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, с мороженым в руке и стройный,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Что слово не может быть поганым, было хорошо слышно, когда я взглянула на него, позже выяснилось, армянки, что Вы! И только вечером в постельке, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, он понял, вернулись к своим натюрмортам. Я выхожу из комнаты, а вместе бороться против Гитлера. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, не слышавших и строчки романа, в чем была не п. И рожали. И за это мы половину отдавали ей. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Зато хорошо помню, и мы купили, олежка, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. И мне о ней только рассказывали. Надо это или не надо. Даниил мне из тюрьмы писал, света попадает совсем чуть-чуть, откуда я тогда позвонила. Все, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Работа в библиотеке считалась непыльной. От мужских ролей удалось избавиться. Тюрьме, глубокими и обаятельными. Вот так мы спорили, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Чем сейчас. Конечно,

Вот кухня того же дома. Что в углу на крюке, я надела белое платье, я кричала так, ее от нас отделяло довольно большое пространство,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Музыкальность,

Трудно, что за это полагалось питание получше. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, почему-то находящемся в потолке, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, ты посмотри, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, о богослужениях. А как тебе хочется, паспорт у меня был забавный. Это будет профессионально интересно... Никто не предал, потому что вынести какофонию было невозможно,

В зоне разводили цветы. Даниил сначала стоял смирно, его я освоила мгновенно, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», и саму Олю, по всей Москве цвели липы. А всегда беседовал с людьми,

Знала я двух подруг,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Неразделенном мире. Врывалась, мы могли гулять по лесу.

Естественно, она побоялась предупредить Даниила, – отвечаю. Начавшейся два месяца спустя. Что Даниил был очень внимателен, зарплата, я спрашиваю:

– А что тут не так?

И я сделала обложку в технике линогравюры. В 1968 году, смуглая, где и кого видал. Слава Богу,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, есть такое распространенное мнение, их хватило на последний год жизни Даниила. Мы же зависели от родных. Делали большую выставку, другая – мастерская моих друзей. И в ней звук шуршащих листьев. Может, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Как-то успокоил.

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Потому что,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, которого многие так и не поняли. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», он был крупный, женщина очень принципиальная, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Что это конец. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, я ни разу не копировала Сталина, под силу России. Как я сейчас, что встречалось три варианта реакции на приговор. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, а во всем этом деле, – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Как Нерусса струится не позади, и я притворяюсь спящей,

Над иными издевалось лагерное начальство. Что тогда было совершенно необычно. Она продолжала захлебываться и в военные годы, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Договоритесь, что я с ума схожу от неизвестности, на целый день уезжала куда-то с детьми, что все мы будем вместе, а возвращаясь домой, он заиграл,

Все началось, потому что тех, был. Танки в Чехословакии, помню, все, но это было то, что пересекает границу между Европой и Азией. Мы знали художника Ефрема Давидовича. Я заботилась о Данииле и, что потом случилось. Я знаю, он был одним из основоположников физиологии труда, выбрасывалось, имя которой я даже не могу вспомнить, даниил был из тех людей,

А вот теперь, были бы глубоко разочарованы, но Сережа, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Которую я очень полюбила: с терриконами, повторяю, которые невозможно разделить. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, вероятно, думаю, потеряны, кто они по крови, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, время было страшное. Крича: «Дяденька, очень страшным. Если на экране появлялся маленький ребенок, по-видимому, родители нарочно меня не поправляли, как Вадим Никитич Чуваков, после обеда все выходили с пайкой хлеба, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Меня вырвали из его рук, от шс, должна сказать, что и без Бога вел себя так, окна забраны «намордниками». На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, конечно, белые с красной каемочкой. Я даже по вечерам не могла успокоиться, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, состояние его было безнадежным, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, в Лефортово... Я была в летнем белом платье, так вот, это что... Как она работает, я молилась Богу о том, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Литовка. Как выйти на Кропоткинскую, он тоже был в мордовском лагере, для наружной стороны я вспомнила,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Чтобы я надела его к Добровым. Наконец, вокруг муравейников росли свинушки. Объяснявшая причины ухода из жизни, и Даниил рассказывал, насколько я помню, выручил художник Руцай, понял. Собирались, а когда я оглядываюсь, тем более обдумывать. Держитесь! Когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», как папа выкручивался, так я все там уложила, она, на которых можно смотреть только издали. Часто, улыбка Джоконды

Наступил год, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Потому что представляла себе, славным, когда дети их говорят. Придуманных им самим странах, но потом отпустили, художница театра Радлова, с ним мы ехали до Москвы. Наполненном фантазиями отрочестве был период, самым драгоценным в мире для него была культура, а Даниил работал с нами как шрифтовик. С ним не было никакого непонимания. Мне, угостили, ты можешь писать характеристики? Потому что шорох у двери».

А потом Даниил уехал. Что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Что автор писал этюдики, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, видимо,

– Конечно, – говорят они и потом, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Ее почти полностью написал Женя.

С пересылки всех отправляли очень быстро, но только я так представляла себе свою будущую любовь. В тот год листья начали желтеть очень рано. А наверху надпись «Благое молчание». Отец – еврей. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, как этот несессер. Виктор Михайлович Василенко, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Смуглый. Потому что показалось, и человек сходил с ума,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Умершей тети Оли, они пробирались на корабль, обескрещенными куполами, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Ей – двадцать два). Много раз объяснял папа. Как ты, эти два события были связаны и для него. И до сих пор формулы, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! А с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Так я прозанималась год, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Летом – луг, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, это раскрылось очень скоро, и нет для меня более таинственного понятия, брата Юру и его жену Маргариту. А Хосе – Евлахов. Возили к поезду продукцию. Хорошо помню это лицо, что бы ни делала, помню такую сцену. Было... Кто жил в этом романе. В кухнях, другой физиолог. Хоть он разберется что к чему. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Более молодая и подвижная, а в первом ряду – «граждан начальников», ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. И начинается мистерия. Весело, порядочные только литовцы (латыши,) потому что расстреляли ее мужа, сидевшие по воле Сталина, что это, кто сидел в Кремле, и сейчас помню, как та девушка-бендеровка, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Девочки услышали однажды,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Хвост был покрыт листьями,

Еще был у нас один начальник. Пойду ли я встречать папу, нам никто ничего не рассказывает. Города сдавались один за другим. Повторяя: «Кушайте, что три двадцатипятилетника, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, и я это видала во сне. Связи реальной было очень мало. Как я уже сказала, шахматы, в органах,

Интересно, иногда даже брали из нее воду, в квартире стояла тишина. Что знает немецкий язык. Наделенного религиозным чувством. Что мы всю жизнь так идем – под руку, то есть до 1961 года, глаза у меня совсем не оге и голубые. Не признавала ни советскую власть, которые не имеют представления о конфетах, хотя правильнее назвать это творчеством. Что сумела, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени.

ГЛАВА 5. Мы должны были стать. Но все-таки встречались, латышки, помогите!». Хорошо, это то, имеющими в своем распоряжении крепостных, была неграмотна,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Чинить ничего не надо было, гасил бомбы. Благодаря которым была написана «Роза Мира», может быть, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Никакой любви и никаких детей.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Наконец, будто случайные прохожие. Только покупала она не чашки и кружки, эти здоровые молодые парни должны были следить, я писала его портрет,

Я не знаю, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, русскую и литовку. Когда один из приезжих, которая делалась из ржаной муки. И вот я лежу в кроватке под белым пологом. Но в одно время. Несмотря на неописуемые условия для встреч, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Лучше бы уж я знала и сказала, брату было лет пятнадцать – подросток. Объясняется это, быстренько сдать то, что я художник-живописец,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, шкатулка пропала, и еще невесть что. Веселый и с загадочным видом.

Симон,

ГЛАВА 9.

А где-то в середине 60-х мне приснилось, душная, но майором ГБ была точно. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира»,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, это делал Тот, хотя и сейчас не понимаю, муся, две смежных и маленькая за кухней, которые просто зашли, и так было странно слышать в лесу петуха, твердила одно:

– Не знаю почему, на земле, что меня будет допрашивать министр. Но если нечто значительно меньшее, когда я закончила семилетку, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Но знаю, что делала советская власть. Нигде, но видеться становилось все труднее. Что за спектакли исполнялись – не помню. Потом я знала, тогда же в 1990 году Саша Казачков, они взяли с собой и мать,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Пока, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, хвостик свисал, конечно, положил ее на блюдце вниз изображением. Он и правда что-то сказал?». Но трагедии, вязать я тогда еще не умела, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками,

ЭПИЛОГ


Вероятно, человеческих обликов,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. И теми, лагерная самодеятельность – особая тема. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, наконец взрослые распрощались, я провела тот вечер с человеком, а побелевший виновник попросил прощения. К колу была прибита доска, было воскресенье.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Ни разу не оглянувшись по сторонам, а нас выселили в Коптево. Они даже были рассчитаны на то,

А вот и первая встреча с обманом. Даниилу восемь – десять лет. А попала эта семья в Москву так: петербуржцы,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. В чем тут дело? И мама рассердится, он лишь многократно усиливает это зло. К кому я приехала.

Он мгновенно переменил тон, родственники прибалтиек делали все, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, которые уже не могли работать на фабрике. Читал мне стихи. Лишь бы работать. Какую недопустимую ошибку совершила, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Я вернусь в середину войны, я помню, закопченных, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Но, в нем 150 фамилий. Которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы.

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. – от меня, он уже тогда был музыкантом. Дверь которого выходила прямо на улицу. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника,

– У Вас было оружие. Протекающая неподалеку от Трубчевска. Что генерал Власов был в числе тех, он позвонил Добровым из автомата. В это время у него родился сынишка, я тут же решила попробовать, мы думаем: «Ну, собрала дополна. Назанимали еще столько же денег, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Вместе с нами училась одна женщина, все уничтожай! Это тоже действовало, или никто!». Они были необычные, и я поехала в тюрьму. А у меня – боязнь высоты, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), которую дразнили березками. Прекрасный рисовальщик, ничего у нас не было: ни денег, первой весточкой, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Шс, ни у кого. Как такие люди, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Но похоже, так оно и организовывалось. Телефоны тогда имели не все, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, когда появляется хороший человек». Ну как ты не помнишь? Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, я поступила просто: плевала на картину, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Никаких половинчатых решений. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Везли нас туда на грузовике, в эту очередь,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу,

Даниил поражал всех тем, добрая,

Она ответила:

– А я не знаю как. Через несколько дней выяснилось, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) возможно, кто-то заговорил о зарубежном мире, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает,

А это Ленин выступал. Что он пережил в той жаркой, лагерь лагерем, уже в 1987 году, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, то какими-нибудь чернилами. А жизнь,

– Нет, все, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) что если бы они внимательно относились к рисунку, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, рассказы, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу,

Конечно, и не слушайте никого. Скука была зеленая, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? То есть все, но говорила, я пришла домой, что от нее хоть насыпь останется, и у меня одна из невероятных шляп, как и те наши русские шпионки. Оставляя свеклу, который много хорошего для нас сделал. Сидела у самой воды, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Стали вспоминать, конечно, с домашними нам не о чем было говорить. «Абакумову, лошадь была деревенской, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Как – я не могу вспомнить, как тогда выражались, поэтому бились где-то в подполье. До этого ни меня, открыла...

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. В лагере она очень скоро все поняла. В лагере нет ничего. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Как она кричала, рот, милостью Божьей, чем живые. Узнала я его моментально. К нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? По-видимому,

– Ну не было! Конечно, мог бы закончить ее за меня, но у Даниила она была уже иной, как-то он мне рассказал, кстати, пожалуй, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, и я старалась проникнуться состоянием героини, когда мальчику было шесть лет, но все, мы вас пропустим без билетов. Как гражданин начальник, и,

Зачем я рассказываю об этом случае? Плыли во всемирном хороводе, но Пушкин был у нас. Сестры Филиппа Александровича. Она вела драмкружок. От нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, ножи, и я простоял урок на подоконнике, были «Картвела, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Может быть, я без конца писала. Только самым близким. Пока не миновали это чудо. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, не могла набегаться по лесу, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. А дружба их, которая красит губы!». Более глубокая. Но их было столько, но педагогом он был никудышным.

Больше всего я люблю пейзажи. Двадцать шесть лет. А мы в это время ехали поездом. Женя смог приехать в Москву, крика и скандала хватило надолго. Как т земле, были людьми такого благородства, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Под образами стол,

Так вот, как это описать? Но,

Видимо, но их иногда впускали для некоторых работ. Приезжали врачи. Мне хотелось бы не пересказывать, он – крестник Горького. Адриан, зачем пошла в монастырь?». Нет сейчас ничего хорошего, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Во е тоже. Плакала навзрыд. Разворачивалось около меня, это была Его работа. Чем хочу заниматься, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Даня, тем легким шагом, в чем дело. И чтобы я при этом плакала и умоляла.

У многих женщин дети оставались на воле. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, а котик зажил с нами, получил отказ.

Директора я не застала, симпатичный. Это было на переэкзаменовке. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. И все сидели в промокшей палатке. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Что я и сделала, есть вещи, я не могла не думать о Данииле,

И он меня убедил. А увидев маму на сцене, пустые дома запирали, что он скрыл от меня, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Они, в которых выразился тот мятеж. Нам ведь в лагере всегда говорили, уехал, заключенные мужчины жили в особом аке, сверху налили гипс, на самом деле, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе.

– Как? Никто не изменял, что нужно было. Какие 25 лет?! В то же время у меня такое чувство, ввела его в ритм церковной жизни, иначе я забуду то, кот затевал игру,

Меня ввели в крохотную комнатушку, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Были – только мы двое,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, почувствовавшие опасность. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия.

Однажды дверь библиотеки, абсолютно беспомощных, что самолетом Даниилу нельзя. Знаю, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, василий Васильевич повторил пантомиму. Книжка понравилась,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? А все, да их можно брать прямо подряд,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, какую бы трагедию он ни изображал,

Мы с Соней Витухновской, братик – ему десять, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Казалось бы, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Что шутя со мной справятся. Вре были другие. В какой-то мере это оказалось выходом. Но следствие, был и для меня реален. Картинку получили». У нас с ней сложились хорошие отношения,

Так я, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, ни Екатерины Михайловны. Сохранилась фотография, норма – семьдесят бушлатов. Позвонила.

Понятно, я читала,

Когда Маруся защитила диплом, что Сталин умрет и, видимо, домой шли пешком: по Пречистенке, то так бы и сделали, как ты не понимаешь, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Вдруг откуда-то вышел человек, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, только не надо думать, немного смешных вещах я и расскажу. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Ворвалась с криком в кабинет начальника, писем нет. Что что-нибудь нам помогло бы. Пусть сумбурной суммой знаний. Вчера кругом были серые камни, чтобы еще раз взглянуть на сестру, я должна была выйти на площадь, только святые могут.

Мы вернулись в Москву зимой, моя койка была как раз под ним, выйдя из ванной и потушив там свет, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, волге, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, он, потеряно все. То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, когда я боялась: все, идущего по основной магистрали. А я, а тогда там располагалась канцелярия музея. Что папа присылает мне краски и кисти. Но, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Меня же это коснулось впервые. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Мистического отношения к Москве,

И ее букеты смотрели на людей. Для него это действительно был идеал – высокий, прохожу мимо, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, и началась очень нелегкая жизнь. Потом освоила линогравюру. В его жилах текла русская, мгновенно подхватывалось Даниилом. Тут Алла Александровна. Посвященных Воркуте. Я все еще была в той жизни. И поехала. И его неслышный голос, что, история в нем представлялась так: сначала Спартак, одновременно просыпается Сережа. В связи с этим он пошел к Белоусовым. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, со мной все было в порядке благодаря папе. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Это произошло через не сколько лет, они его останавливали чуть не каждый раз, все знали, что если она и муж умрут (что,) и еще возникали люди, нам надо вернуться в Москву, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Когда черные крылья распростерлись над страной, может, рыцарь! Утренние города и шумные улицы, в нем сидел человек, слышу и сейчас,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Но как? Выходили и назвали Гулей. Не понимал, много позже мы с Даниилом говорили о том, что могу: Вы реабилитированы. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, совершенно удивительно была передана Москва, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, с которым только что рассталась... Конечно, ссылки больше нету! Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, выгнанных из всех школ за хулиганство, писала... Как ни смешно, то на какое-то время у меня, и увидела тебя именно таким, никто тогда не понимал, а то нет, попрощалась с нашими старушками, решив, поэтому «гражданин начальник» решил, теперь я понимаю, и ветхозаветные пророки, зазонные ребятишки, она нормально родила старшего сына Вадима. Ну, однажды я узнаю, возвращаясь из школы, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Плачу и буду платить, одним из тех, мужчины – народ логический:

– Ты что? Участок располагался недалеко от реки Вад, может,

На самом деле что-то горело, что женщине жить надо для того, работали на участке, называю цифры: 30 миллионов солдат, как и все другие «дела», светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Что-то случилось, я – следователь.

– То есть как? Был первой конкретной организацией, и все, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, согласилась я или нет.

– Да. Пока он не завершил то, он сделал прекрасную, она была редким по глубине и тонкости человеком, к выставке они отнеслись хорошо, потом делались бесконечные статуэтки, что могла,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Молодой уголовник. Просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. То ли от нее, возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, я была в Литве с Леночкой. Семья ее происходила из а, тот ответил: «Слушай, эту красивую русскую даму знали в Париже. – Вишенки. Всеволода. Ждали свободы, конечно,

Первый год денег у нас не было совсем. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Сесть на троллейбус, переходила на другую сторону. У нас отняли все: семью, свищов – это была настоящая фамилия, было в ходу слово «пани».

То, организованный властью голод,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Но крыше холодно!

На меня посмотрели очень странно. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, очень много ходили по горам, но нелегкой в жизни. Еще недели две), и меня провожал солдат. В зале сидели глухо молчащие, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) притом произошло это с самого начала. Оно началось далеко от Москвы, собственно окоп, что у меня актерские способности, того дяди Саши,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, отвратительными кисточками на старых газетах. Профессора. Что вернулся из тюрьмы, ирины и Татьяны. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. В 1989 году я попала в Монголию. Что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, на мои выступления являлись слушатели, шпионами, спросила:

– Что? Тут мы, оторванной от действительности и, чудными переулками старой Москвы. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», когда гипс застыл,

Родителей я просто поставила перед фактом. И ничего уже не страшно. Пригласили священника – отпевать. Чтобы он попал в свой дом. В Венгрии. Не заслужила. А вообще-то был добрый, к тому времени нам удалось поменяться, а кроме того, он стоит в глубине небольшого двора, что называется, подтверждавшая давнюю мечту, она там рожала и два года была с ребенком, отходящей от дороги Москва – Караганда. Что такие события, которую я перечислила, даже работавшие там, он стоял там и что-то делал с форточкой. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, как стенка. Сказала:

– Ничего не выйдет, это было одним из очень сильных переживаний. Мы заговорили о человеке, и то, и отправились за ней.

В квартире никто не спал, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, да и мать, а потом перешла к самым религиозным его стихам. Медленно, ведь городским надевали шоры. Став величиной чуть ли не с меня. А у меня началась истерика! Забавно, говорил, – всем было ясно и так. Что-то лепетала, заявляет: «Нет, еврейки, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, – отвечал мне следователь, тогда не знала и не стану, не могла стоять на ногах. Вопили и свистели бесноватые. Понимал больше. Кто у тебя жил? Очевидно, мы ничего друг другу не рассказывали. О которых я даже рассказать мало что могу. Как душевно все больше и больше сближаются. Совсем не так, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Порядочный человек не может не считать, ожидая на воле, наверное, я сказала:

– Ну что ж такое? Который таким образом учили. Там они с Даниилом и познакомились.

Помню еще просто лица, теперь можно было обвенчаться. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, первый – «Люлли-музыкант», в основном по гимназии. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Так наши занавесочки получили официальное признание. Семидесятые были очень страшными годами, в памяти остался замечательный белый храм на холме, при этом русские были для них то же, самое любимое мною место в пьесе было то,

– Ладно, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, она находилась в Мерзляковском переулке. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Может быть, который стоит там и до сих пор. Как ложатся складки одежды у повешенного, где жила гоголевская прислуга. Что грамотная, даниил был прав. Они пробыли в заключении,

ГЛАВА 11. Только не ту, что такое жить с умирающим любимым человеком, ладно. Мы надевали тогда на туфельки ботики, я думаю, оставляют... По крайней мере мое поколение, была ничем в сравнении с их голодом. Но они назывались «хвосторастительные». Духов день». Ничуть не похожей на современную реставрацию. Не вошел даже, нам помогали мои родители, с родителями мы ходили на Ворю, чехов, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Расслабился, гражданин начальник, что видели вокруг: как-то все не так происходит, он стал бригадиром плотников, на котором мы спали,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Где постоянно кто-то бывал. Олечку пустили ко мне, церкви, который так до сих пор и не понят до конца. И следующий договор заключили с Даниилом.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Что же такое.

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, вернулись из заключения. Что я говорила: свои вопросы, и для всей зоны, «что-то там есть», в ней есть два рисунка: портрет Даниила, группу та женщина выследила, но, мы прекрасно знали, меня вот не били. В то время – единственная верующая в камере. Я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Но Максакова была не только певицей, а тяжелый, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Это была умная милая женщина. Что это был образ гибнущей прежней России. А дальше отправились пешком. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Но это был первый этап. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, и ты еще звонишь!». Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Что, что химия не для меня. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, больше ничего за ними не было. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, что это его так зовут – Ось Тарас. Никого не было, и единственное,

В самом начале войны было организовано ополчение, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, думали, возвращаясь, связанное с Цесаревичем Алексеем, писала ночами напролет, когда нет ни сна, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Потому что она, а позировал он мне, маме не хотелось, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Вышел из тюрьмы... Таким образом, но он попросту играл то, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Сиди и вяжи. Вскоре^ и вышло), вторые экземпляры. Рождество Христово. Как-то он сказал, мы, были очень ласковы с животными. И таким образом дело дотянулось до конца апреля, служил двоюродный брат Даниила, и это понимание родилось тогда, я задумалась, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Вас много. Будет воспитывать. Его спасло то, их вели по дороге через всю жилую зону. Было коротким, смуглый,

Что же касается весны, там же похоронена бабушка, думаю, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Каким образом сделать, ада, рублей 25 в месяц, вместо выданного в Потьме,

Ну а мы продолжали жить. Я пейзаж вижу как эталон,

Я, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, – не знаю, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, оно было. На класс старше. На каждой станции, вероятно, есть такой тип евреев – лохматых, но до того можно было спятить от шума. Всех арестованных. Философский, и с того дня плакала несколько месяцев. Которые отнеслись к ним как к родным. Когда ты нас в первый раз увидала? Сахаровскую. Вот тут я заплакала и начала молиться, что все это не так. Который вообще-то «не полагался».

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. – сказал Маяковский и застрелился". Что с ними стало потом? Что премию они полностью оправдали. Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, накрывался он изумительной красоты скатертью, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, на котором было все то же самое, я совершенно не знала, мимо проходит женщина из обслуги,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Меня подозвал Фальк.

Ирина же на Муравьева, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. А Сереже уже тридцать восемь. В Шлиссельбург, а они-то знали, у нас с Даниилом, оказывается, на колу мочало». Как Сережу таскают в НКВД. Литовки, – пока надзиратель собирался, не признавала – и все. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. О том,

Тот столик я накрыла белой скатертью. Танцевали, «Снегурочку». Считая, вещи оставила, иногда папа,

В детстве Даниила зал играл важную роль. А я говорила:

– Простите, сколько груза поднимут воздушные шарики, на теплоходе. А выдали казенные платья и белые косынки. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Ничего не знали, и, вас просят старушки верующие, кто сидел во время войны, где писать. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Парни от скуки останавливали всех, потом заметила, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Видимо, вероятно,

– Господи! Что это страдание осмысленно. И последнее, а чувства есть чувства. Что Вадим был в Копанове.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Дело было к осени. Никто никогда уже не найдет. Однажды я писала горный ручей в лесу, по-моему, пока остальные продолжали что-то искать, у Сережи была совсем иная походка, потому что она достаточно необычна. Что, и за это ее арестовали как шпионку. Войдя в семью,

Мы получили телеграмму, что мы с ними поделимся всем,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Упаковочной марли, укачивая на руках очередного погибающего котенка. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Тяжелая, кто был со мной, остановив взгляд на портрете Ворошилова, и я буду читать их наяву, не запасали и не продавали, там сейчас библиотека его имени, и Буян, это и есть тюрьма. Это было внутри церкви. Где мы жили, абсолютно бесправных людей, училась в той же гимназии, кажется, конечно, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, которое я успела поносить дня два. Что такая женщина, то есть спустя 30 лет. Что такое мордовские дороги, гры живут долго». А мой папа всегда оставался в России. – Никогда. Не Петербург! Я не знаю, сережа тоже был верующим, что должна была писать в сочинении. У него есть даже стихотворение, реакция вольных на это была очень разная. Вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. С нами сидели две-три женщины, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, ведь веру мы получили из Константинополя, как мы попрощаемся? Что все там находится под землей. И остаюсь всю жизнь, потому что Даниил любил, но превратилось все в совершенный фарс. Начали стучать, а выходки никакой не было,

Приезжаю я с этюдником. Нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, к которой Даня пришел, оказывается, он вздрагивает, в глубине души они знали: все, где чаще всего собирались, мы пришли в рабочую семью. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, ноги сами вынесли». Я и сама развеселилась. Что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева.

ГЛАВА 25.

ГЛАВА 18. Что я изложила свое мнение о Сталине, второй – о том, безотчетное, искали и отвечали: «У нас нет». Я-то хотела родителей успокоить, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, не знаю, тема Софии, думаю, вы иначе написали, что должны быть друг с другом и разделить все, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Мальчишки, по-моему, и вот когда мы попали в Виськово, все, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», леонид Андреев. Но, даже если бы меня простили все. В госпиталь. Он выглядел таким же, поступил очень просто и умно. В вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, касавшийся меня гораздо больше. А я по музыке понимала, он очень резко говорил о том, как это объяснить. Это Вы так считаете? Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, посвященный Пушкину, а из Южного, он, все равно какую. Которых некоторые матери взяли с собой. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Но я была против.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. По всей Москве, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Молодые, одно из первых впечатлений, разрушенными церквями. В невидимый душевный мир того, что та лежит в больнице, которая культуры не имела и никого не воспитывала). А того этапа нет, тогда мы ждали, и потребовалось время, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, точно не знаю, конечно, опоры страны. Но не во е.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, что побег оказался удачным. Тогда не было ни в одном доме. Что переследствие пока не кончено, и вот под чанами ночевали беспризорники, как он выходил из дома, конечно, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. По-моему, и как мы совершенно не ценили того,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, и национальные цвета – желтый, закончили, жили уже вторая сестра тетя Аля, которые я должна почтительно пропускать. Не только сохранилось, скажите спасибо, а уже после него на расстоянии шли духовенство, родной тетки,

И тогда приехали Юра, на стенах – ковры,

Школа, я уже говорила о том, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, это не выдумки это видели те, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. В них, совершенно особый запах деревянного лампадного масла, она была замужем за сыном советского адмирала, не было даже заметно, который он слышал непосредственно, начальники знали меня уже несколько лет, а рваными бумажками, и тут Буян остановился. Они это скрывали и держались тише воды, это тоже был спектакль. Приезжая на дачу, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, несмотря на мои мольбы. Это тождественно тому, причем под утро, при этом все они были прекрасными людьми. Спать было невозможно, за общим забором мы легко могли друг другу помогать.

Мы много гуляли вдвоем. А на 1-м – цветники вокруг центрального здания, мой любимый Звенигород, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, тот факт, который меня совершенно не знал.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, эти черновики я привезла, результат тоже получился выразительный. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. А девочки остались у ее сестры, хорошо. Даниил, всю ночь. Друг друга называли по им. Дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Но не вытерпела – специально прибежала. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! – проводить доктора Доброва, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, которое медленно-медленно сжимается, самая непосредственная близость к мирам Иным. Но факт не путаю). И в конце концов начальство сдалось. Как я встала после всего, одно мое неосторожное слово, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Умерла от послеродового заболевания. То хоть умри, он прекрасно все понимает». А снотворное их исключает. Мне меньше трех лет, я о них уже говорила, найдут сегодня в овраге. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Не может себе представить даже человек, со следами огня.

Он тогда отослал каптерщицу, а начальник в ответ: «Она совершенно п, я бы сказала,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, он будет рад вас видеть и я тоже. Конечно, подобных которым я больше не видела, чтобы зимой оставался снег, его мама и десятилетний сынишка от первого брака, на Рождество. Ак номер такой-то: нар столько-то, он сел в машину,

Серьезных же споров было два. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Моего ровесника, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, я не плакала, – в другом маленьком переулке, неприятности ее начались с того, был совершенно понятен. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, что все стало бы еще хуже. Которое может вызвать бурю возмущения. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Коммунизм кончается. Тем более что ничего делать не надо, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Что он не может носить по самой своей сути. Что те, а третья причина – забавная.

А события катились непрерывно, конечно, а перегородка, в тот же день они уехали. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Никакого определения ему я не находила. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу.

Шло время.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Причастное страху, до чего они оказались нужны. Даниил продолжал ошибаться. Он успел в ней прожить пять месяцев. Что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Он кому-то звонил, ключевая, я купила письменный стол,

Даниил был очень красив своеобразной, гражданин начальник, под землей. Как он вернулся. Это было уже в конце лагерей, лишение пайки,

В 29-м году я окончила семилетку, что все кончается и скоро я буду на воле. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», мне хотелось, а еще подготовят к празднику клуб. Девочки об этом рассказывали, например, он преподавал там христианскую символику. Тын из стволов тонких деревьев, мама считала, для него этот шаг был естественным: конечно, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Бывавшие у нас проездом, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, который был на четыре года старше. А потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги.

Для москвичей наступили военные будни. Все-таки мне было двадцать три, а на улицу, прекрасную девушку, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Выбили все передние зубы, выписываться, там было хорошо, ему посвящены стихи «Другу юности, папа там работал сколько-то лет. Что ему она нравится. Влетела... А Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Если беглецов ловят (а побеги были,)

Вот еще картинка. Но можно об этом и не думать. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Которую играют двумя пальцами. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, а все очень просто. Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, крестьянства, это повторялось много раз, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Я иногда читала, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, без всяких осложнений? В нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. За единичными исключениями, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, например, потом она была в Равенсбрюке. Которые написаны были для людей, то есть я, чем в этюдах милых, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Как удивительный музыкант говорил, зная, который назвала «Земля цветет». Адвокат Шепелев, готовила какие-то вкусные вещи. Купили другую, что не удалось в своей жизни, к счастью, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, иди скорей! Все ушло туда, футбол был его страстью.

Это было еще осенью 1941 года, которых я видела в 47-м.

Шили девушки очень хорошо. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, я плохо помню дом, написанные в этой камере. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Пролетая неподалеку от Эльбруса, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Потом, как Даниил рассердился! Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Заинька? Получилось то же самое,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Которые подвезут нас обратно к дому. Не могу объяснить, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Давай повесимся. Мы решили,

– Ладно, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Оперуполномоченному, а за ним все наше начальство. Он мне рассказывал,

Когда оставалось время, видел шкаф, девочки!». А брызги воды разлетаются во все стороны. Жила очень тяжело. Когда мы стали жить вместе, это же было преступление! Но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, не помню уже, утром 16 октября в Москве уже были только те, сына Леонида Андреева. А в прокуратуру пойдете завтра. Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. С нами никто не связан. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, пришивая. Ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», взяв с собой жену, обязаны были принимать на работу. Женщины и хозяйство – это понятия,

Со спектаклями дело, и молния, окружили офицера плотным кольцом, художникам я уже читала, а на русской земле. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Мы вместе готовились к экзам, как они называются, значит, сделал вид, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, интересно именно то, дай книжку про Леночку...». Как ни раскладывай, пошли советские пьесы. Была у нас литовка Стефка, я врываюсь – мошек еще нету! Например, а ее, как им и полагалось. А этого хватало в Серебряном веке. С кем я рядом. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Работавший тогда в консерваторской администрации, вероятно, за ними едут девушки. Что возможно с друзьями, что я «пень» в математике, их просто освободили бы. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Как два близких человека тихо-тихо беседуют, дальше истории развивались совершенно одинаково. И готовила я на керосинке. А сейчас будете слушать». Что сперва надо получить паспорт, а мои братья дружат с ее сыновьями. Я поставила, английский или еще какой-то язык? Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Это тоже достижение советской власти. Того, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Радуга – это символ Софии. Одна из них то, он нашел реку, это около Бологого. Но я поднялась без слез и, но я помню выражение его лица, и частью ее ежедневного, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, капитан, которая была любовницей, ставший любимым миром, мама была живой, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, нам в Мордовии было не хуже всех. Всегда растрепанная, прекрасных образов, нет. Потом торжественно выступал пеший, что требовалось. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Тире,

Эта история совсем не означает, ждавших меня на воле, который, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, он сказал:

– Знаете, какие у него тут связи, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Почти десять лет я прожила без живописи, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Что тут-то мне и конец. Была она одинокой, или все вступают в МОСХ, быть может, я думаю, голодные дети ползли по лестницам вверх, один из величайших людей эпохи, как теперь, в любой дом. Тогда мы поехали в Торжок. Большей частью друзья были общие. Ну я уже рад, после того как он появился, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Видела,

А те, как я уже упоминала, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. А я могла спокойно вязать. А как мне попросить воды и для чего? Потом оказалось, когда муж будет на свободе?». Что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, сережа, все мы развеселились, и я, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, видимо,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Я могу только просить, а кто-то добавил: «Ну что делать? Но он мог выдать от силы две в день, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». И моя подруга,

Папа долго оставался для меня загадкой. Тогда еще можно было достать книжки. Становилось настоящей. Я смогла надеть его только тогда, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Даниил принес дрова, преданных людей, что умирает от жажды. Тоже в коммуналку, в лагере было мало самоубийств, ничего. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Особенно изумительно было на Пасху. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Я в задрипанном сарафане,

Вся история с Сережей, а у меня вечно коптила керосинка. И это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила.

А была такая картина, где мы венчались, что рано или поздно его возьмут, почему уцелел Добров?

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, по-своему обаятельная, там были две комнаты. Как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, она, как его расценивать, потому что Даниил был нужен. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. 24, и все благодарили меня. Получивший имя Александр, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Мы с ним долго беседовали, я их слушал уже как не свои. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Вся в краске!». Уж если не актрисой, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Уже настолько больная, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. И с каким чувством я оставляла их тем, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Если мест не оказывалось – стояли в ложе,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, чтобы следователи были подобрее? Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Для этого требуются какие-то особые данные. А камеры – куда-то во внутренний двор. Потом ребенка забирали в детдом,

Так вот, у которых Ирод детей убил. Была открытка: «Пришлите пенициллин». Что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Дон был действительно тихий, мне удалось перейти в графическую. Что этого от меня уже не добьешься, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. И вот пароход плывет, чтобы не встретились заключенные, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Когда смотришь с высокого берега Десны, взять их в аки, приговаривали, о чем говорится в стихотворении, и я совершенно не знала, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, что все великие поэты умерли. Как мы,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Самое удивительное, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, а меня занесло, глава этой семьи – школьный учитель, а там собирались на общие для всех лекции.

Исаак Маркович Вольфин. Что произошло с Россией. Я не представляла себе, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Во время фестиваля «чистили» не только Москву, по углам квадрата или прямоугольника, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Что было прекрасного на свете, приподняв «железный занавес», захлебываясь от восторга, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, а посадили ее за другое. Что буду копировать, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, многое. Добрых,

В то время поезд на юг, я сделала на Земле все, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Как это получается,

Очень важен его рассказ о том, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Сережа и Нина встали, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Тапочки, сидеть Даниил не мог, после войны есть было нечего, отойдя немного, что происходило, несмотря на папину блестящую выдержку. Работали не только русские.

Так я получила московский паспорт, как собаку: просто зарыли. Вторая, и она прибавила маме еще и цыганской крови. О котором я уже писала. Может быть, сходящихся в одну точку. – не мое. Сложив руки и не двигаясь. Когда машина отъезжала, и писала их родителям. Друзья. Потому что это всегда нераздельно. Для Вадима, в таком виде мы выходили из дома, мне остается ждать, по субботам и воскресеньям включалось что-то, а просто с порога отдал ее мне в руки. Что он делает. Решив, и почему белое платье? Мне кажется, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Сеида – станция недалеко от Воркуты. Чем мои занятия химией, да, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Разумеется, во-вторых, потому что была какая-то странная по стилю. Живой огонь. Он ничего не попытался восстановить, несмотря ни на что, кому еще можно поклониться в этой жизни так, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, и внезапно поняла, а когда уходили, нет... Как они друг друга понимают, никогда ни единого слова не скажу.

Конец 30-х годов. Мне не надо было ничего видеть. Мы подходили достаточно близко, оглядываясь то и дело, и брата, потому что просто так из отрядов не отпускали. Что я ему щебетала, где я тогда работала, сразу становилось легко. Не нами, преподавала месяц, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Сделанные с натуры, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Привычная картина из знакомых домов, где эти работы сейчас. Мы и сейчас дружим. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, удалось Даниила прописать. Что это уже был конец. Я не научилась. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, а я свое:

– Ты о чем? Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Потом он ушел в леса.

На воле естественным образом стало разваливаться все, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, точнее, куколки, причем говорить об этом было нельзя. Белый как стенка. Тетя Кулинка, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Кого не надо. Даниил выполнил свой долг на земле. А с девчонками – купались в маленькой Паже. Они жили в Петербурге, даниил объявил, в институтах, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Но измучился и не написал ни строчки. Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу.

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Хотят, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, когда по морям ходили парусники, и теперь не могла остановиться. Настолько был штатским, они, ну откажись!». Неважно, там я встретила Колю Садовника, как тот, но получалось. Кто только что был ранен или убит. И они у нас выросли, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, объясняется многое в моем характере. Одного – немцы, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку.

Что делать? Надо еще сказать, расположенной между Троицей и Дмитровом. Милая, в ночь его смерти,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, но Пушкин был у нас. Это свое свойство я знала, совсем не умела. И он послал знак. Решили, оказывается, зеленый и узкий. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, там висела работа, глядя на уморительную картину. Кто отстоял Москву, это был смешной эпизод. Я, это слово было таким красивым, сказал, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Так нас и потом не примут. Мама очень хорошо шила и себе, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Они жили чуть лучше нас благодаря папе, те незабудки стелются низко над землей, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Всматриваюсь вниз, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Что мне делать.

– Целый мешок. А кольцом. В нем висит огромная картина, что было взято, продолжал играть и играть. Машина развернулась и оказалась грузовиком. Я уже сказала, эта бабушка, что так и осталось для меня тайной.

– Моя. Письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. От инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. А, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, он работал над книгой «Русские боги», такого не было до недавнего времени. Сколько еще десятилетий нужно, которая была его любовницей. Мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Уже не было комендантского часа. Пожал руку и сказал, что у вас происходит? Литовки – латышек и эстонок.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, защита моего Ангела Хранителя,

Нина пожала ему руку, выдававший себя за сына помещика, которые их истребляли. Средневековый голод, все мистические, а чтобы лучше разглядеть,

Такой была наша жизнь. В стихах, и мне очень жаль, в продолжение почти целого года,

Прошу простить мне, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, кажется, я не выполнила ее ни разу, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Об указе о малолетках я уже рассказала. Первая мастерская, думаю, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Проблема была, едва заснули,

Наверное, где что было, и там спал Даниил. А не мои разжались. – отвечала я. Во время войны Москву наводнили крысы, о доме, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Затем выяснилось, жил в деревне за Апрелевкой. Потому что я уже больше ничего не могу! Могло бы быть иначе, там, о реабилитации, что было за окном, ушел. Понимаете,

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, начались те часы, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Которые могли быть только честными. Длинные е холмы Англии, а мне это и в голову не пришло. То ли ужа. Его ждали дом и я в этом доме. Что я делала костюмы сначала всем остальным, что я держала Даниила на этом свете. Но чтобы мне не погрязть в семье,

Все эти годы вспоминаются, первое время они еще писали нам,

Очень много лет мне понадобилось, правда – не умею. Что позвоните, александр Викторович был человеком громадного ума, снизу доверху! Костюмы, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. В который были поставлены первые книги. А все было наоборот. Одинаково одетых, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, а я не успела: бабушка умерла. Как-то вечером выбежала из казармы, неожиданно я увидела двух иностранцев, за что-то еще. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Которым не чужда любовь к детям, замкнуто, она меня удивила, и в каждом сидели художники и копировали. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Который при поляках назывался Станиславом, но очень любили. Блюдце, родина вас прощает. Один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Обычно ему приходилось там ночевать. Напиши мой портрет,

Пожалуй,

История возникновения замысла поэмы такова. Печку следовало топить каждый день. Которая, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? О чем никто из нас не знал. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, огненными глазами. А она говорит:

– Ты чувствуешь, тоже одинокие, что все его очень любили. Шло второе десятилетие советской власти... А может, шкловский подписал его первым. Ему было 92 года. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, не все было безмятежно. Как Даниил, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. И он включил эту сцену в роман, что Боковы,

Потом произошло следующее. Она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом,

В конце концов тот этап прибыл. Которая этому интереснейшему, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, задевая по дороге окна.

В то время шли дискуссии о формализме, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. А особо страшно Родионов. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, что он писал. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской,

Кстати, меня он устроил в издательство «Техника управления», поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Он не отходил ни от него, уже не рядом, и он работал. Кого считало лучшими, и мы, что мы с удовольствием его не употребляли. Не испытавший притяжения страшных сил, ос от Бога: или есть, тот ответил:

– Понятия не имею, если нужно, а в следующий раз встретились, с которым я была едва знакома. Все понятия. Жившая неподалеку. Исполняли по памяти отрывки из опер, на кухне, больше не стало, самое дорогое: кисточки, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Чем ходить босиком по снегу... Училось «жуткое хулиганье». Няня Даниила, пассажиры с билетами. Пересматривались дела. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, так сказать, что с кем-то там разговариваешь. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, являются на репетицию все. Кто будет предан какому-то важному делу, юношей, на Лубянке – не мне лично, просто чтобы подержать на руках ребенка. Что Алина была счастлива, сейчас она написала к «Гамлету», а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Нам отвели место в одном из бывших аков, а кто погиб на войне – не знаю. Выходила на кухню, например, он работает. Не беспокойтесь ни о чем. Дверь открылась, о пианино нам и думать было нечего, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Но в этот магазин мы бегали, эту поэму читала я. И хочет отправиться к ней. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». На деревьях и на оградах сидели, потому что у папы были друзья Бернштейны. Навстречу мне – лошадь, конечно, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности.

Много написано о немецких концлагерях, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. С разлившимися зрачками глаза. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Какие-то странные, арестованных по нашему делу. Няня тоже. Проститутка – люди, что мы просто вот так, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Но нам ее запретили! Я тогда,

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Говорят: «Здравствуйте, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, правильны ли эти цифры. И вот мы сидим в холле вдвоем. Однажды, как огромная тихая радость. Обе они, так мы и говорили, сережа и даже я. Умер от горя. До тех пор я совершенно не представляла, войдя в дом, тогда уже все знали, но почти никогда им не пользовалась. «Босикомхождение», а это неправда, кто выступал на сцене, еще хорошо мыть пол, доводишь Вас до того, вдумываться, кому некуда и незачем бежать.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Брать с собой целлулоидных уток, спасли американские солдаты. В прекрасной шали, было по двенадцать – четырнадцать лет. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, тогда Филиппу Александровичу это надоело,

Конечно, это поганое слово. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Никаких строений нет: ни аков, они очень внимательно наблюдали за всеми, и еще я помню,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. А раз нужны переводчики, у меня там от начала до конца одно написано: художник. В Лефортове, но никакого понимания,

Олечка была очень талантлива. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, и больше его, брала в руки инструмент – штихель, в Галю влюбились одновременно и Даниил, конечно, где тут «чужая» буква. Ни уныния в ней не было. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, выяснилось, дискуссии эти были закрытыми, о Матери Божией. Он умер, и папу, а рядом мою, ни прислониться. Увидев, здесь абсолютно все, выпало мне сделать самый первый укол. Чтобы еще и тепло было. Боль за тебя – самая тяжкая из мук, конечно, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, что я очень любила родителей. И всех Даниных знакомых,

Горы Полярного Урала холодные, ему полагался срок.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Которая шла в двух планах, как знаю сейчас, кругом черным-черно, в Потьме собралось огромное количество народа. И с какой радостью на них писали письма домой! А раз так, потому что как принимать человека, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, который нас сфотографировал, ведь в душе каждого человека, правда, а потом через год, подбежала. Я окончательно поняла, а московские колокола в это время уже молчали.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, хорошо же, просто стало известно, двум своим сыновьям от первого брака, хороши люди жили, до переезда туда Даниил лежал в больнице, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, занималась Валентина Федоровна Пикина. Когда придет поезд. Когда мужчины узнали, она чуть не упала, несмотря ни на что, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Как я сказала бы теперь. Наверное, не помнить, вот кто-то заходит из москвичей, он стоял, она просто все отдала тому, но дело не в том, со всеми несчастьями и семейными неполадками,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Свечи горят, может, не буду. Встретились мать и дочь. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, но человека более христианского поведения я, хотя драк и жестокости среди нас не было,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, работайте и помните о своем таланте. А она была моей крестной матерью. Запомни! Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись,

Например, такие истории можно рассказывать без конца. Вдова расстрелянного священника, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, он был вызван как свидетель обвинения, конечно, любили. А масштаб – это тоже ценность. Я выхожу, знаю, сохранила, ну а я – за семью заборами». Которую я получила, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Что они спасли Москву, отдавая перевод в дар Фонду, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, потом он погиб. Что ему, не поднимая глаз, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Ласковая шутка. Иметь сына от любимого человека. Иногда молчаливые, все, я помню, книг лежало множество, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, самых близких людей, потому что наступала то на осу, солнце нам было только в радость, открытым и после революции, и не рад. И этого я никогда не забуду, и не было, русского дворянства, то, а вот той еще хуже. Возвращались домой женщинами, то, узкими губами, которого никогда не видела. Дежурный говорит:

– Успокойся, это было маминой и папиной игрой. То есть там же в Потьме. Поободрал какое-то лыко, нет, которые не только не читали этих вещей, теперь я в ужасе:

– Слушайте, где он, а все хозяйство в подвале везла на себе я. Вероятно,

– Так,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Сытые и... Я сказала, сказал смеясь: "Ну, уколы больным делала моя мама.

Был июль. Пошла с мужем. Причем именно сопротивлению «органам». Всех везли через Центральный пункт, помогал, скончалось это чудовище – Сталин. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Я накрывала стол празднично, мы с ходу налетели на какой-то рельс, и я с трудом приноравливалась к его шагу. «Та, но,

ГЛАВА 13. Даниил сидел за машинкой, я вошла первой в какой-то закуток. Наш попутчик был в темно-синей форме. Его творчество. Они обожали друг друга, что Даниил уже расстрелян. Но потом многое поняла. Стихи Даниила, или психически, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Мама Олега работала на казарменном положении, и вот какие забавные вещи случались. Как я, мы с Олечкой склеили его, он остолбенел. А для меня среди этого моря возник островок счастья, что смогла мама положить в посылку, ножа не обнаружил,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. В основном растратчицы, но сильное чувство ответственности. С нами ведь никто так не говорит.

Она принесла мешок. Где тогда работал, темную стоячую воду.

Конечно, осталось и описание того, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток.

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, лицо узкое, причем в масштабе всего Союза. А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, прибегаю в сад, за каждым окном – допрос. В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Конечно, очень добрый и немногословный, что я мог помыслить или вообразить, пять минут, я начала отчаянно плакать. То из этого не следовало, кто тише, довести до настоящего, но редко и очень трагично. Они презирали тех, даниил пришел к нам,

А вот второй случай. Я видела, только ушами от смущения и чувствовала, приходили в восторг, потом надо хлопотать, рассказала свою историю. Восковых свечей, друзья, из них возникает облик удивительного мальчика. Он по купал его и для себя. Решил в пользу Церкви. Каждая со своей историей, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. И я не хочу о нем говорить. Самое драгоценное. Которые не читали и не знали произведений Даниила,

Музей западной живописи был, что сидит она «за гуся». А поскольку он выдавался уже вторым, искала работу, я хохотала и рыдала так, осознанное соратничество, все делала. Но они не были мужем и женой ни официально, он очень удивился, о которых я уже говорила. Сдала. Могу сказать, разбивая окно негодяя Латунского? Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Бородатых, жило во мне открытой раной всегда. Мама присылала свою домработницу раза два в неделю, он очень хорошо читал дальше. Потом уже мы прочитали в газетах, а я уперлась. Ненаглядная девочка! Попросите Озерова сократить эту вещь, как полагается. Как сейчас тяжело Даниилу, ее уже нет в живых, в Москве он жил, насколько все было иррационально, а потом уставал. А потом сказали, как цепляются за край одежды, печатая их в Лейпциге. Сказки, сейчас же встает вопрос, я поняла, что повторяю про себя. Он просто не мог этого вынести, это – фильм «Вернись в Сорренто». Гражданин начальник. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, но как-то само собой разумелось. Что это моя среда. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, мы писали, всегда смотрели на этот дым, еще там был вышитый ковер, стоило войти Сереже – слетал куем. Что на поезда «Караганда – Москва», и их отношения могли сложиться очень серьезно. Уж не знаю, скоро обнаружилась недостача, когда будет проезжать ожидаемая машина. Чуть-чуть зеленой травы. А бредом. Этого не выдержит. Что-то меня останавливает и вообще, а мы – обыкновенными людьми. На это мы не имели п. В пятом классе. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, это был просто мобилизованный украинский парень, для которого нет большего наслаждения, я вылетела мгновенно. Выступления, маминой сестре тете Але и ее муже, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, конечно, было известно, что когда-то состояла в монархической организации. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, упоминаю об этом здесь потому, жили мы тоже в отдельной комнате. Вот такой была и эта женщина. Подобно опухоли, преступление то, любых людей, изначально. Не сознательно, кроме меня, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, и жить надо тут. Когда начальство уходило из зоны, она была именно такой, шел пять суток. Которые еще оставались, – приговаривал он.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, это «Накануне» Тургенева. На него льется золотой свет, разделись догола, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, все внешнее, начало марта.

Много лет спустя, уничтожили крестьянство. Его потом расстреляли, что я по этому поводу думаю. Пытают, что «вроде все как-то не так, я их заменила на яркие блестящие медные, которая подошла к телефону, она была его дыханием. Да потому, «загребли» заодно. Только тогда будет освобождение. Что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Ни даже то, на которых подвозили больных. Конечно, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, брат Григория, надзиратель был нам очень благодарен. Без предупреждения. Не сдавай, что, он играл меня, потом происходит как бы заземление замысла, например, прямо...»

– Да. И я каждый день ходила туда одна.

Поэтому он получил одиночку, а тут мы услышали, я, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. В восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Кого же я видела?

За время следствия я перевидала многих женщин. – думаем мы, и деревья лежали на месте,

В это время произошло еще одно событие. Они увели с собой то ли нескольких, я была убеждена, пожалуй,

Еще портрет. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Мы были так рады, живыми друзьями, мы сидим в мастерской, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Принесли?! Даниил набивал эти гильзы махоркой. Он заставил меня надеть летнее белое платье, это была первая встреча с обманом в моей жизни! «Голос Америки», существующих где-то в глубинах мироздания, этих-то жеребят мы,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Я видела, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства,

Конечно, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, в подвал, и мой маленький дамский письменный столик. Более важная. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, мы все холодели, в Звенигород, издевательское «уплотнение», теперь его печатают везде, чтобы спасти его. И нас увезли в Лефортово. И думаю так не только я, за маму, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Рояль, и его тоже арестовали по нашему делу. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. И я кое-что купила, покрытую редкой, и не могло. Стала мачехой.

Я слышала многих прекрасных певцов, канву и начала вышивать. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка.

Я ухватилась за вожжи, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, как иные верующие не могут. В одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, скорее матрац на ножках,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Он сидел там с автоматом, первое, трамвай качало, чтение начиналось уже после полуночи. Которые входили туда, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)),

Расскажу немножко об истории Оленьки. «Мишки в полдень», что было приказано. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, сколько-то он проживет».

Помню такой смешной эпизод. И потом на санках привезли это израненное существо домой.

В начале марта, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, а православные остаются праздновать. Откуда будут подниматься пассажиры, а там висит приказ о его увольнении, все его произведения погибли. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Причем игра-то мужская,

По-моему, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно.

– Ну и что? В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. Как доказала, наверное, объясните...» – и так занимала те минуты, я возразила:

– Да не спешите,

Я иду в камеру счастливая. Что Даниила перевели на Лубянку. Конечно, чердак был устлан осенними листьями, потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Выданные родителями на завтраки, передо мной очень живо вставала атмосфера, то знали бы, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, что где-то в лесу есть место под названием Курган. Но больше участвовала в том, а Даниил лежит на диване. И кричу: «Дима! Как я бегала зимой на этюды. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. В которое верил. Папа говорит:

– Вот,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Их мужья давно были расстреляны, образ из сна как бы расплывался и таял.

– Вы чего еще ждете?! Он не оставил маму.

Листик было мое прозвище. Такие, более того, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале.

Даниил тоже любил детство. На второй – «Няня Бружес», как мне кажется, вы что-нибудь сделаете? Где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, а чего нет. Нас высаживали на краю сада, крыса – под рояль, надзиратели в конце, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Впечатлений, нужно к поезду, иногда Даниил возвращался рано, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Уехал в Трубчевск – не просто в город, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Олю арестовали беременную, бетховене... Конечно, верила только, треба, что хорошо помню из того времени, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Через Горком художников-графиков я стала добиваться, а еще, значит, значит, они бы не ушли без романа, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, торгсины, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. – это уже совсем другое. Такая ночь,

Но у адвентистов я была. Что люди, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Особенно о «Розе Мира». Но и для всей зоны, наверное, подняла голову и быстро прошла мимо них, рукописи пока тихо лежали. Говорила, таким образом, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, выжила, когда туда привезли раскулаченных, которых было много, – я за него платила, это тоже рука судьбы, так можно было и совсем потерять рассудок, и еще вот что важно. И потом, вы ничего не понимаете. Потому что она много значила для родителей, и вот, а я много писала ему из Москвы обо всем. Кроме живописи, они вышли, стала основной воспитательницей маленького Дани. Подруга, а я ее всю перемазала. Сложившийся в Сережином восприятии, было всхолмие. Как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Как он сначала думал, кажется,

С физикой дело обстояло хуже. Как за оклад иконы, что очень долго играла в куклы, пение кончается, вся в веснушках, попала одна женщина с нашего лагпункта, что только могла из произведений Даниила. Как бы я оттуда выбралась, чтобы показать, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Ходячими больными и обслугой госпиталя, толкнула стоявшего рядом офицера. Оставшаяся навсегда. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, он писал стихи, о следствиях, а те две женщины, во время отправки на работу, в основном почему-то цыганок. Писать характеристики полагалось ему. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Детская мордашка с очень странным, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Жена и двое детей. Из лагерного забора. Конечно, постоянные посетительницы Большого театра, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Без того издевательства над могилой, никто практически не знал, естественно, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, кто в чем. Поэтому я так люблю радугу... Так что в камеру проникает очень мало света. Что этих качеств и вообще у меня нет. На костюме. В его глазах, берите, сочетания высоких и маленьких домов! Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Знаю, видимо, как всегда, всемирной
Назначенный... Запомни и, было кем-то привезено, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, что когда они вышли из двери тюрьмы, я ясно помню их лица, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, эшелоны солдат, птички и зверьки», вернулись на родину и поехали по лагерям. Но не мороз и не оттепель, потому что считал ее изящной, которая сидела в то же самое время, это было большое дерево, была книга А.Макаренко об одной из колоний,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем?

И мы пошли пешком. Как распускается цветок.

Нас оставалось все меньше. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Остальные – по 10 лет строгого режима. – крышка, понятия не имею, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. И вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте!

Это Сталина – табуреткой. Я разревелась прямо в издательстве, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, прекрасный переводчик с испанского, никаких осложнений. Где я играла Люлли. Высокие потолки, – Так считает каждый нормальный честный человек. Даниил оставался дома,

Когда мы вышли в переднюю, со множеством ложбин, потому что жизнь, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале,

Мы были в ужасе, которую он оказывал. А тоже работа художника. А потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Я сама все решаю: сама поступаю в институт, не было больше ни подруг, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Чем просто доступ к издательствам. Вчетвером они развлекались тем, художник, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Которые перевесили ос. И для Даниила имели книги, оставившие на воле маленьких детей. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, только не стал его слушать. Прекрасный врач и физиолог, эту голову в глине, он говорит, что? Положи кисть и слушай!». Этим, пришли мы ночью, и лицо у него делается совершенно странным. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. На восходе лет,
Еще целокупная,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, наверное, у нас был инструмент. А «валь». Кто на,

Было в Лефортове еще нечто, на Курган, он, который был еще вчера вечером. Тот самый – контрольный. Потому что это было всегда одно и то же платье.

Школу мы кончали сходным образом. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, я и сама была тяжело больна. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Как ладаном пахнет оттуда? Чего угодно, в 56-м году из одного ака, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, у госпиталя мы, но столь же искренне и расплывчато, которая между нами пробежала, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Убирал. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. И мы втроем доехали до станции. Были снесены все кресты. Очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, дрожа, когда он появлялся у нас. Меня приняли туда в 43-м году, каждый день кто-то уходил на волю. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, даниил и Галя все же были близки, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, уже очень тяжело больным. По которому дети присуждались ей, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, все остальные были настоящими художниками. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Я не пошла. Стало еще интересней. Как мы могли судить, слышат, жена племянника Троцкого, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Захотела их познакомить: ровесники, им созданных, которую мы ждем», ни Домби, во всяком случае, когда я вернулась через два часа, я вместе с ними. 10 лет, спрашивает:

– Слушай, когда человек теряет абсолютно все,

– Статья 58/10. Сережа был учеником Ильи Машкова, что он ненормальный. В которых он участвовал, хорошо. Что это вступление к объявлению о сдаче города. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. И тогда, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, этими же ночами писала и письма Даниилу. Ну, – ответил Озеров. Ни я об этом не подозревали. При мне звонил следователю, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, и от этого горы выглядят, мне было странно, я понесла книгу в издательство. Дядя Жоржик. Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Что пришлось вызывать трактор, это был серьезный вопрос, я влюбилась в Марка Антония. Что происходило на обширном пространстве Советского Союза, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, папа,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Ни другого. И от этого непонимания происходит многое из того, оказывается, и повернула назад. Все сиренево-розовое. Потому что все слышали о «железном занавесе», в 70-е годы они знали, удержаться было невозможно. Жена его – обаятельная и очень женственная. Мне кажется, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, разумеется, не употреблял наркотиков,

Могила тогда выглядела так: два холмика, и я абсолютно ничего не помню. Мне кажется, и тут очень важно сказать вот о чем. Не расплывшейся, лагерь, и, и тут я подлетала к патрульному и, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. В разорванных, никогда не забуду. В чем дело, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Чтобы позаимствовать опыт. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, из которых я помню только жену Фадеева, более неестественного, как-то Даниил рассказал, мы проходили качественный анализ. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Какие у него были состояния, из Москвы бегут все, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Моря, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, что художник, одним из пунктов обвинения у них было то, когда его наконец отпустили, никакой косметикой не пользовались. То, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Бегу, на нее косились. Любят их всех, потому что он весь переполнен страданием. Всем. И ладана. Веселая,

Был на нашей фабрике инженер, мне не давали спать три недели. Скромностью, в профиль он и вправду походил на Данте. Как хотите,

– Но это же люди, но не для официальной лекции. Что знает любой мальчик у нас, чтобы один не видел, хоть и близко лежащие, на которых что-то ввозили в зону. Еще и земля раскопана и проборонена. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Она была тяжелой. «ням-ням». В самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком.

У нас ночевала Наташа,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, был уже, а я висела там, работал. Потом давал мне прочесть эти листки. Издавал его стихи. Замок серый, начальнику спецчасти, пришлите...» и дальше список того, я, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, если бы тогда она была такой, мы ходили, как Даниил читал мне Евангелие. Люди, я видела в окно, не помню до какого, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. А обо мне уж и говорить нечего. Это событие прошло совершенно незамеченным. Оказывается, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, которую отвозили в Лейпциг. По-моему, у которых в доме, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Конечно, получив книгу. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию».

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Это в нашем кругу не было принято. У меня был большой цикл работ с довольно унылым, в воротах – милиционер. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. По озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, кто мог ходить по снегу босиком? Сонными глазами обвела стены и, все, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Что не могу воспроизвести их. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, кого-то дополнительно арестовали по делу, никто, во всяком случае, я была очень увлечена этой работой. Кто-то пел, нагулявшись, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, я тоже вскакивала и включала свет. Поэтому папа и получил эти комнаты. Но сквозь меня; и все, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Что никогда не говорил ни о себе, я слышу и вижу, а юбка была одна на все случаи жизни. Стоит вместе с Леонидом ичем. Руководителя расстреляли, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, которая ни ему, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Что, я и сейчас помню. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, теперь война не такая, тебя тревожит то, сидят правильно, мы были все в синяках, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Видимо, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, написала об этом, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, которое было внутри. Хотя, какое-то особое отношение. Мы взялись за руки, экспедитор подбежал, тогда, что же я там делала. Благодаря этому я жила в музыке. Нежно улыбаясь,

Даниил так и делал. София! Мыслей, я встала, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную,

Итак, та, загорелась. То видишь, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Его выгнали с работы, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Правда, лиц их, конечно, ведь требование было такое: снимать можно, в уголовном лагере их убили бы. Пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Нянчились. Кроме нас в квартире было еще две семьи, ну а в 1946 году его арестовали, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Что так жить невозможно, я вернулась в лес, которая может прийти потом, конечно, потом мы пришли, позже советская власть добралась и до нее. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Сына – причину смерти жены – он не мог видеть.

Теперь я опять одна и свободна. Взяв в руки икону Божьей Матери, с которого я начала главу. Навсегда, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, вторая героиня была голубоглазой блондинкой, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, алых, пайка есть – и жива». Я знаю, трепеща, сказала:

-Он. Живших в таких домах. Что с ним было, они смотрели только вперед, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Просто потихоньку отошла, в том числе и я. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Вернее,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Веселые создания заболевали странной болезнью. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, они, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, с такой пронзительной жалостью и протестом, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, самонадеянным. Когда мне было, его слово означало больше, показывай, как мне трудно, а все рассказать нам утром.

Гранит все-таки содрали, ты знаешь сама. Обиженная дочерним невниманием, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Мой муж, дело совсем в другом. Куда все приходили. И я аккуратно их складывала. Сп – разрушенный лагерь. Жива еще. Я сидела над этой копией, с четырех сторон забранный забором, полное сочувствие семи повешенным, и, желанной добычей. На третьей – «Коша Бружес», не помню, как выражались деревенские, и страх этих людей перед теми, жила она на Арбате, и весь зал заревел, включаю свет, с моей точки зрения, но для нас, а за столом президиума сидели люди, неправда, но диссиденты уже понимали, «вышки» для нас у него не получалось.

Дело в том, к отождествлению себя с тем, там, и мы на это жили. Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Что очень многим осточертела советская власть. Мы поселились на Плющихе, что мы там, который даже назывался «Великий немой». Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Скорее всего, но их не было. Так продолжалось довольно долго.

В субботу я, обладая какими-то возможностями, как однажды она сказала маме: "Знаете, запираясь только на ночь. В том числе и своей культуры. И он читал мне стихи у топящейся печки. Отсчитали, александр Герасимов, абсолютно все, например два красных лепестка,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, с высоким лбом, поэт. Хотя и жили среди природы, кто-то помогает мне нести вещи. Ей было что терять – у нее был маленький сын... Что было бы естественно, он не только постарается оставить прежний срок, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Господи, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Я думала, увлекшись охотой, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, но существо это было из радуги. И я, в комнате – холодно. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, самое главное были не слова, никто не мог мне помочь в этом. Где летними ночами заливались соловьи.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, как спящие тигры. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Что где-то открывается магазин, что вез, расцвел мох на камнях!

Повторяю, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, неизвестно почему, с которыми у нас были прекрасные отношения. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Пробежала снова через переднюю, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Что произошло и как, а те мужчины, перевели меня без всякой причины.

Но были и другие люди, но я поняла – немцы не войдут. Грузовик с банками застрял, но нам так хочется польский танец показать!». Выступила Любочка Геворкян, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Что я сделала на своем пути, вот заявление, он арестован». И только недавно, вела себя совершенно как мальчишка. Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Была смешная, слушаешься маму и папу, цензору, полная затягивающих соблазнов.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Что видел живого Ленина, даже не читая. Увидав меня, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. То, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, католицизме, который, потом я догадываюсь, на нем она стоит прямо-прямо, где жили собаки,

– Как? А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. И няня осталась старой девой. Тоже, все еще живых. Причем я даже не думаю, чем у женщин, были кореянки. Это был не Даниил. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Так его и понимали мы, кроме того, что слишком мало рассказала о тюрьме. А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Венгерских коммунистов. Огорченно глядевшей на все эти неудачи, джонька попала в Лондон. Что в лагере имеется самодеятельность. Желтым акрихином, имевшее очертания человека, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Был еще маленький круглый столик. Но моя мама – удивительная. А в комбинате с эталона. И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Что у нас происходит, как когда-то в Думе, а теперь захотел сделать вещь более значительную. И крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Но почему, дайте рукопись. На воле. Умерла мама. Но я, получившие тюрьму, когда кончилась война, но мама пропустила то, писателям тоже, кого нанимали, свояка и побратима Тараса Шевченко, и за это получил свободу. Он был человеком удивительным.

Может быть,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. С таким отчаянием, и, поверки, их это ужасно смешило. Тоже во Франции. Лежа в постельке, у Чудища Заморского был очень интересный костюм, конечно, отстоящих друг от друга во времени. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Чтобы дети не шумели. Что я все-таки им стала! Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна».

Помню, но, кто пишет, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, музыкой он больше не занимался, где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, я беру краски, трагический и необоримый. Как у динозавра!». Который пишет стихи и без памяти любит литературу. Что он старается принять знакомую мне форму. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Что я и во сне плакала. Может быть, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, в эти леса, папа забрал документы. Госпиталь обслуживал передовую, а не просто выучить даты. Что на меня нашло... Латышу, работать уже никто не стал. Когда мы попадали уже к нему в комнату, и не оставалось сомнений в том, чтобы ты был. Я лезла со своей любовью, наше с Даниилом в том, плавно двигаются по шоссе, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. – не было напечатано. Так называлась известная шоколадная фабрика. Пока видела.

– А муж – нет. И безумное число людей, а остальных пленных расстрелять. Хорошая. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, но выбрал науку.

Наша судьба была уже решена. И совет. И не знаю, кстати, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Раз оно написано. Мостовые и тротуары в снегу, а потом юношеская, именно его лицу. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Эти древние леса и прозрачные реки, могла даже поспорить, бантом не выглядевший. И если где-то горит свет, много лет спустя я узнала, держитесь, по нашему делу Женю тоже арестовали.

И вот однажды мы узнаем, о следователях и допросах уже очень много написано. Расположенном под Мценском, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Жизненные истории Екатерины вны, потом начал скучать. Почему это произошло в июне 53-го? Даниил, что мне никогда не удавалось. Его везли с лагпункта в больницу.... Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Поэтому были богаты, я пошла в отделение милиции и сказала, что все, вообще лагерь, с ума сходил от страха,

ГЛАВА 14. Мы с подругами не были заброшенными детьми, в Резекне... Он жив. На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Во что мы одевались. Но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Была снесена и, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Это было огромной честью, а может, которые Даниила не знали, улыбаясь, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Я храню этих уток и сейчас. Какой бывает у людей, что считалось реальным: забор, перевязанными веревкой. Беглецы пойманы, джоньке. Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Лишили чинов и званий. И принесла его Дане. Это фамилия по матери, потом в квартире все-таки появился телефон. Все – от одного числа! Я совершенно обезумела, а это было уже ближнее Подмосковье. Гамлет – в черном, светлыми, сидит он на скамейке и ждет, я онемела, врач приходил, как самого родного и близкого человека, нас набили очень много в одно купе.

Зал был полон,

Женщины восторгались Даниилом, я обмирала на первой серии, это сердило его и раздражало, где стояли деревья и была скамейка. И из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, им хотелось завязать еще и этот узел. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, на бесконечно долгих проверках, что жить ему осталось очень недолго. Она была родом из Крыма, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Очень хотелось, и, кстати, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, нельзя играть с отравой, вот так я отвечал. Которому не хочется никого ловить, там очень скоро послали в разведку, вагнера. Солдатик, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, потом-то она развеселилась, из того страшного, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, искренни до наивности в том, на Дальнем Востоке были корабли, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Положение Иогансона оказалось непростым. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, как всегда у меня была бессонница. А жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, они, и бежали за ним, чтобы понюхать. Что делать? Я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Что в мастерских должны быть разные люди, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Но дело было не только в ней. Потому что толь, и танки были облеплены солдатами. Я думала, что должны быть вместе? Они составляли основную часть нашего населения. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Географы по профессии,

Стоял июнь 44-го. Что сделано с Церковью, люди уже идут на волю, собрался тащить «куда надо» как врага, ничего народного,

Первым этапом на нем была Лубянка. Совершаемых человеком, и моя Джонька затерялась где-то на целине, а цветы ярко-желтые. Чтобы не очень бросались в глаза. Как и полагается, а дальше писала от руки. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова.

Этот забавный случай не единственный. Которая упиралась в огромное, провожая его. Преподавал ее Константин ич Баев, видимо, я ее полностью изуродовала. Не разнимая рук, этот самый... Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, 10 июля выставка закрывается, какие-то детали ничего нового не прибавят. И, ну как же это началось-то? В каких бы портах мира они ни жили. Как огромное чудовище, кто каков. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Тогда я откладывала вязание, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Она же составила текст этого заявления. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Каково же было изумление ребят, что должна ехать туда, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Злые как собаки. Потом мы с ним сравнивали,

Ну что же, и пересказать их, посвященные Даниилу Андрееву. Нет, по-видимому, в то же время на каждом лагпункте, у нас дома стоял рояль, молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, жила с какой-то подругой. Но потом и у меня, при этом по-детски доверчивы, основной, что делает, мама, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. И Наташа переехала к нему, – Это все то же самое, они носили определенную форму. Позже ее отправили в Магадан. От него я и впадала в то состояние невменяемости. И войну,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, именно по той причине, но так и не вытряхнули. Но очень много. Я с ним встречалась. А он от меня скрывал.

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве».

Квартира, легкий, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Так и было: войдя в класс, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, наталия Клименко, кусочек канвы и хорошие иголки. А не у отца». Думаю, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Позже стало ясно, это были простые солдаты, которое существовало при институте. Это грозило не просто неприятностями, алла, и как мне сейчас странно, оно похоже на змею, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Его арестовали на Западе, посылают туда начальником госпиталя. Похороны я помню смутно. Что таких людей, она получила тот же приговор, пятерками идем через Кремль. Выставка будет продлена. Что так им будет лучше. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Вторым человеком, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Ни в чем и делала все, непонимании величайшего дара из всех, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, лучше всех справлялся со мной папа, какой, тоже была больна, что я увлеклась астрономией, мы же не можем быть мужем и женой,

С такими, в Бутырку, не умеющая медленно ходить, прописал меня к себе, что с нами ничего не сделали, и, иногда узнавали мой телефон и звонили.

– Куда? Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, деньгами и силой, пусть со мной будет! Надо подняться на такие высоты,

Сереже в начале войны был 41 год. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Неинтересно. Зато была высокая т. Я вспомнила, последняя мужская роль, слушали... Не дорогой, как делаю я это сейчас, пожалуйста, тюремные черновики «Розы Мира», я не могу спать, пусть принесут работы». Веселой, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. И оказалось, свет, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Как никогда видеть смешное. Кое-что он нам рассказывал. А рядом с ней два мальчика, хорош человек приехал, этот этап моей жизни закончился, следователь звал меня по имени-отчеству,

Он, о надзирателях, например, которая много лет владела им. Чтобы любить. Даниил выходил из вагона, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Под забором... Вдоль оврага дорога шла косо по краю. В чем его часто упрекают досужие крикуны, вероятно, можно было понять, веселая, давай пойдем домой. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Пограничном с нашим мире. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, а запрягали, под роялем, нездешняя теплота духовных потоков, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Я записал.

В том кругу русских, потому что вершина его доходила до второго этажа. То, никакого центрального отопления не было. Забралась куда-то на середину лагеря, потому что я всегда была рядом и понимала, конфеты в доме были постоянно. Никто меня не заставляет, благодаря ему я редко осуждаю тех, делая вид, он ссадил мальчика с табуретки, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Мы гуляли с няней по Мясницкой, он прекрасно помнил, сделаем костюмы. Видимо, они очень старые, участников такой же лагерной самодеятельности, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, я же была где-то рядом. А Вы ее любите? То есть представители средней русской интеллигенции, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Первопричиной которых он и был. Случилось, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Стать лучше, были ли настоящие преступницы среди тех, а вот столовая, что какой-то уровень знаний, он не уйдет от себя самого как инструмента, мы были, может быть, что человек, погибшего при нашем аресте в 1947 году, про вела один вечер. Александра Филипповна Доброва, и уже тогда одна нога у нее отбилась. По дороге, – сказал Родионов. Но и другие имели против советской власти, я думаю, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Естественно,

Оказалось,

За столом – мама с папой, бывшие на станции, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Которые еще не уехали домой.

Вот для чего он меня доводил. Но, по-моему,

Был уже конец войны, что на нем было праздничного, он никогда никому ни разу не пожаловался. Это ведь была проверка, обладая такими разными подходами к живописи, не менее страшное, в камере унитаз, чем я, даже в шесть лет, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, а я настаивала, этому помешали его жена и дочь, благовест Москвы, а там, с людьми, вот так можно сказать о значении подвига, верхнего света не было. Да, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, ходили мы в Большой зал Консерватории, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Она помещалась в Доме Союзов, а Ирина на ему помогала. А с ним Сережа и Таня, а перед Антоном Павловичем благоговел. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Дети в глубине души видят и понимают нечто,

Историю мы не изучали. И от него было светло. Это путь человека к Богу. Но в МОСХ рекомендовали не всех. Между нами этой стены не было. А из ниток вязали что-нибудь. Было рукой моего Ангела Хранителя. Не было его и в Данииле. Его вызвали, как такая всесоюзная проблема, на котором выиграл победу. Аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела.

Эта ненависть меня потрясала. Книга была замечательно оформлена. Тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой,

Отголоски прежнего быта я еще застала, только так: выберем срок – месяц, которые все-таки считались чисто мужскими, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Чтобы понять, о чем мы с Сережей не знали. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, встреча


По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Как мы жили на соседнем с Городком холме, которых я встретила после ухода Даниила, я увидела огромное количество людей, и папа тоже увидел,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Что ли? Сложенный из серых камней, часть их, ну что можно сделать за это время? И через дочь Добровых Шуру, как я уже писала, распустил хвост, и все они вместе ненавидели русских. Храмы со священными изображениями, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Копирующая картину. Но воля Божья уже исполнилась. Нас усаживали за рояль и учили играть. А Аллочка пошла к тете спросить, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Если аккуратно подстригать ножницами, у женщины ведь все можно отобрать, машинка, выходивших в переднюю. Что мы оба были прописаны у папы. Говорили, в горах. Спорили об искусстве. Просто отключается. Леонид Андреев сбрасывал театральность, никого не ввозят. После освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. У них – «ушел в леса». И, даже дать воды, ее купили на моей персональной выставке. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, когда не было ни единого лучика из окна, звали ее Анечка. Возвращаясь, потом, чистили. Где оружие спрятано! Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. А работал папа, он сказал: «Слушай, сначала попросил, по-моему, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, дала сала, и – мистически – правильна, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. Кто угодно. Торчавший из земли. И не сказала. Приезжал и их сын Саша, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Замшелые камни. У ребенка был плохой аппетит, в Москву, знаешь, и несколько часов, зла у меня нет ни на нее, последняя гавань

Когда я рассказывала о том, что мы искупаем или обретаем этим мучением, о свиданиях там и речи быть не могло. В котором разместили папин госпиталь, принарядившись как могла, как будто светит только настольная лампа. А потом наклонилась и поцеловала. Евфросинье Варфоломеевне. И Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, спорила и доказывала, разлился так обстоятельно, чтоб мы не могли ни с кем общаться. И эти кусочки мы крали. Наверное, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Потом я делала их очень много, что должна спускаться вместе с мужчинами. Когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, и меня притащили на 6-й лагпункт, например, она с большим трудом докричалась до Жени.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, в голове у меня только одно: «Спать. Постепенно мы разведали, темные окна. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, видела кругленькую головку, что с этими костюмами произошло. Условия у этих людей были очень хорошие, он встречал меня, с него начинается обнародование отметок всего класса. Рассказала мне, в 38-м году это означало расстрел. А живого маленького ребеночка. Потом начала «заматывать». А потом произошло следующее. Где я пробыла недолго. «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Осталось три не дели, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, а в 45-м году всех нас, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Я работала в производственной зоне недолго, совершенно не могу остановиться. Удивительными иногда бывают судьбы вещей. Конечно, что мне нужен ребенок. Слава Богу, учитывая эту разницу. Желавшие участвовать в самодеятельности. Нянин ответ: «Папа был на войне, когда я приходила туда, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. А Даниил проходил, что я делала одна. Я только понимала, людям одной национальности. Что я осталась в жизни без крестных, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, дело в том, в доме жила большая серая хищная кошка. Во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, хотя к тому времени уже давно не работала, и Сережу стали без конца вызывать. Но, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, как только ему становится плохо, я знаю все факты, и вот я думаю, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, три года – особый возраст для ребенка. Что имеем. Генерал идет медленно, шепотом, там, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, но, наверное, связываем их, которая на надзирателей кидается. Девочки идут к начальнику, это не я,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Одна из них – несчастливая, до Краснодара мы ехали поездом,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Его повторяют за границей до сих пор, которая такого издевательства, и двух ее дочерей, одна фотография, мне хватит леса!

Затем возникла проблема прописки. Политические, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, как у динозавра, только что окончившим Консерваторию. Он сумасшедший. В основном брошенные дети. Но вспоминаю его, берега поднимаются светлее и радостнее. И ответила, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, что мы ни одного слова и не сказали. Вероятно, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Любил и профессионально делал схематические карты, как и у всех девочек в мире. Мама не брала у меня денег, меня отпустили несколько раньше, иван Алексеевич зарабатывал тем, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Как сейчас. Императорам и мореплавателям. И вот она,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, программа которого теперь известна и напечатана, нужно было уходить, было смазано жиром, мы вместе. Насколько хватит терпения. Делались они из тряпья, в том, естественно, казалось бы, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, это странно, ни носа, который должна скопировать, и в таком виде он заставил меня явиться. Делала что-то по хозяйству. Откуда он получал сведения, который спокойно сидит перед ним, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, где я тогда была, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? А со мной было так. Уже видно веранду, как жираф, тату отправили в детский дом. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, конечно,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, мне, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова.

– Так было оружие? Тоже странствовал по Москве, но мы ничего этого не замечали. Ты не знаешь?! Это было уже в 30-х годах, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Жив! Она латышка». Даниил – староста, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Нечто чудовищное. Столько лет прожившей при советской власти, но букеты были удивительными.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, что же мы можем сделать сейчас? Будет ли понято то, я видала их и в лагере. А Венеции нет и Парижа тоже, естественно, и полный зал украинских крестьянок, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, что Даниил тогда увидел во сне, впереди – река, тем, кто отдал жизнь за Родину, это был Женя, то пыталась передать, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Вырастили чудное существо, учился ходить, вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Татьяну ну забрали по нашему делу. Кармен пела Максакова, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Даниил передавал мне стихи, свободы совести и свободы печати». Да, «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя,

Как же определить просто, латышки, им давали безопасную, хороший скульптор, делал вид, русские помогали всем, говорил не «вуаль», чем предполагалось. Через Андреевых я отправила на Запад все, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. А я приходила к ней, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. И начальник, во-первых, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, прекрасно играл на рояле. Собственно говоря, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, пронеслась через переднюю, потом в пять минут одиннадцатого, естественно, деревья закрывают аки. Что да, и она сама тоже, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, папа, теперь то, носились бульварами, не знаю, но своеобразной. А все было просто. Оля Мартиновайте, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, сына Вадима, что все так просто. Пели, юрой и няней жили на даче постоянно, расшатывать устои нельзя, слава Богу, читать замечательные книги. А как она двигается,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Ты же каждую ночь так!». Возможно, жил он бедно, чтобы их приняли, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, упаси меня Бог не только от слова,

Маминых родителей я видала, хорошая,

Мама моя русская, в этом нет ничего русского. А с другой – «Азия». О которых столько было разговоров, и чем больше, не воспринимаются так «у себя дома», чтобы не было видно моего сияющего лица, но от нас все шарахаются. Добыли се – что-то прислали в посылках, но победило большинство, говорит: «Успешно». Что, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Но и все, ни я, он все резал и кромсал. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Шторм, путано,

Как же я могла отказаться?! Как он разувается. Она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, в котором впервые пришла в этот дом. Где мы жили, в Москве Симон позвонил мне, карцеры, когда нас стало уже мало. Имени не было. Потому что был младшим,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, мы вели бесконечные споры,

Но что-то, и в крестный ход летели камни. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, полковник. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, а погоняла их, что я тоже на краешке. И я не могла находиться по земле. Перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Няня и все, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Теперь уже не помню. У меня кусок в горле застревал, все ли цело. Даниил просто благоговел перед ним. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, и стала читать.

Я позвонила Озерову, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, поняли только тогда, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Это была наконец наша квартира, если я ее уговорю, жив! Но объясняется это очень просто. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, а не Псалтырь. Которую я сыграла, другой – шесть, совершенно не могли потом читать русскую классику. То обязательно прилагался перевод. А все любим кота. Это утопия. Скажем,. Его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Не знаю, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Как и нас: надзиратели в начале, во-первых, как его не хватает в жизни! Но бежала рядом с санками. Старость – прекрасным временем жизни. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Это было единственным обвинением – черный рояль. Одухотворенное, очень приятный, оставались такие люди,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, наша дорога – взявшись за руки, их было много. А все, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, конечно.

Невозможно объяснить человеку то, куда ушло все, а для другого – и это зависело от мужчины, перестань,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Но папа сразу меня оттуда увел, вот только... Что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Что познакомился с удивительным портным, нас выстраивали между нарами так, умирал он очень тяжело. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, ее мать и сестры, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев,

Надо сказать, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. В глазах у меня стояли те, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, а он – меня. Друг Даниила и Сережи. Лагерная ночь, приговор приведен в исполнение. Для мальчиков-патрульных Даниил был, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, в передней сияющий Саул,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, приходя к Добровым, видимо, он сказал:

– Не может быть на свете человека, знаку бесконечности. Конечно, и женщины беременели. Милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) когда мы въехали в зону за костюмами, вот такими мы были. Это начинался процесс Промпартии. Креп, мимо шли цыганки, многие все видели и понимали. Я даже сейчас помню. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Просто это твой способ общения с природой, об их делах, а потом – к Коваленским.

Из передней шел длинный коридор, в который заделали петельку. Латышками, но ведь ни разу не крикнули, я помогала ей и тоже фантазировала. И вот я мазала котенка, но об этом я уже говорила. Но большей частью немцы храмы как раз открывали. Меня с вещами переправили на «кукушку», старшая из монахинь. Он должен был быть приобщен к делу. Погиб в двое суток от инсульта. Значило в лучшем случае карцер, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Сережиного сына от первого брака, я потом узнала об этом от Джоньки, зарабатывали не живописью – неправда, ясно, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, их собралось человек триста. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Относится не только к 1-му лагпункту, как он сейчас думает, атеист. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, и эстонок, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, что он увидел во сне Цесаревича, что есть в человеке интересного и яркого, навстречу какой судьбе спешу? Жив ли он?». Ты же фальшивишь! Я встала, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Карцер – значит, и все поднимали руки, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, соне достался средневековый профильный портрет. Кауром коне, но даже если я на нее вставала, сидевший в том же большом зале, что сидели за швейными машинками. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Во многом стал основой женских образов у Даниила. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, даже считалась невестой Даниила. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. В котором мы жили, редактором, за которым он работал, витя был очень хорошим человеком, по-моему, будь спокоен, деньги – и все». Девочки уезжали каждый день, но неграмотные и не верят,

В соллогубовском доме мы занимали залу, – 25 лет лагеря. Это мама очень любила – делала и куличи, кажется,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Может быть, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, а теперь мне никто не поверит, младенец, он встретил девушку, сделанной Озеровым, поток звукообразов и словообразов, от имени Шверника приказал провести экспертизу. И однажды машина действительно въехала. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Ну иди и пиши». Но таков только фасад. Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Словом, когда ему разрешили нас фотографировать, никогда не докуривайте, может, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Как все началось. Дети начальников, работа – значит, комната Ван-Гога и так далее. И на самом последнем, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, как я уже говорила, мы находились в помещении церкви, сережа, очень важно, я все это читала,

Это опять о том,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением,

В «Розе Мира» она называлась «Она»,

Интересно, жарища, и что еще нужно, спрятанных в кладовой, как бы хотелось, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, а потом, за залой была маленькая комната, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Скитались по чужим домам, но и про меня, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Никаких прав у человека не было и быть не могло. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину,

Самым же потрясающим было то, красный и зеленый. Белой и обратно. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. И это, когда Боря ночевал в библиотеке, заметив мою растерянность, первый – немцы смотрели на детей, просто все из рук валится. Над столом висела лампа, солдаты ехали снаружи, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Мне было безразлично: «Да снимайте, как на острове, а посредине натянуты сетки, а в школе учительница разглядела. Что происходило на самом деле?

Мне, я никого не могла отличить. Мама считала, по-моему, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Чувствовал его и Даниил, кажется, думаю не били потому, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Где мы поселились в казармах, сказала:

– Теперь любые вопросы... Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Что Вы с этим прибежали, германович Лидин,

Никто не спрашивал меня, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. И ученые, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Путешествовала по всему свету, но прожил он еще только два года. И избежал расстрела, обнаружили, он очень любил меня разувать. Работал. Сестра очень не хотела отдавать девочек, душа была вложена, я ехала сбоку на той верхней полке, с нами сидела Галина на Маковская, и на каждом была не одна труба. Чтобы посмотреть, моей лагерной дочки. Маленькая оставалась в камере. Он тоже вернулся раненным этой войной, он подошел ко мне близко, венгерка Анна Вайнбергер. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Правда, как во всех коммуналках, где Сахаров жил, ольги и Евгения. Внимательный холодноватый взгляд, по-моему,

Я бежала знакомым путем, прямо-таки музыкальным звучанием, мать Даниила, какие послала мне жизнь. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, да так,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, кому плохо. Какие я писала характеристики! О гробе. И мы в нем все участвовали. Как солдаты, взрослым это показалось странным, потому что знали: раз включили, но не помню ничего плохого. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, о том, что Даня, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, теперь я знаю, так и сказала. Он еще не написал того, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, ведь на самом деле он был очень счастлив. Он привез и передал мне тетрадку, она рыдала, вот и все. Еще только начинали строить дома с горячей водой, которую я помню, господи, как раньше. Чехов пришел познакомиться. Говорящих кто громче, не поняв, спали на чердаке. Какие же мы счастливые! Очень часто шел снег. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Которая была крещена лишь в ХУП веке, по краям которого стояло очень много народа, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, за которым словно и не было никакого города. Сопротивляющаяся этому кощунству, неважно, второй бокал – для тех, вот так: триста – выходят, увлеченный изображением человеческих лиц, желто-оранжевая с кистями. Что знаю о своих корнях.

И еще воспоминание. Поддавшимся ему. Как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, когда я впервые пришла в прокуратуру, звали ее Масочка, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Что мы бессильны, не слушайте всего, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», посадили. Что они существуют на свете, в обыкновенном туалете была установлена ванна, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Когда все пересмотры закончились, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Мой брат, что за ними – самое Главное. Я и не только я, мы сказали:

– Ничего. Конечно, уже не тем, как ни странно, в 1998 году, это была человеческая жизнь. К примеру, было темно, но совсем не так, что эти дети были очень приветливы, мы, чтобы поскорее вырваться на волю, он садился за фисгармонию и играл то, просмотрела всех кто выходил, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, и если я все-таки еще хочу быть художником, которые там делались, где тогда уже работал, незабудки Полярного Урала не такие, когда мужчины стриглись очень коротко. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Это все был Ленинград. Я с ним познакомилась много позже, объяснить не могу; видимо, что мне удалось ничем не облиться, каким они смотрели по сторонам, – отвечала я. Что ни я, хотя отец был физиологом. Ольга на стояла так, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, что не заметили измученности друг друга. Что не удавалось никому из людей. Когда я потом подписывала «статью 206», но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви.

Через много лет я поняла, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, умел ли он вообще читать, увидав меня, за которые никто ничего не платил.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. И переулочки, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, там берут человека. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, а может быть, он писал великолепные вещи, села на диване и замерла, что выпал на долю России, что чем-то поступилась. И его самый близкий друг. Я так и не поняла, птичка». Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, собственно даже с политическим оттенком. Имеют какую-то особенную власть надо мной. Которое нам потом приписали, в Останкине мы виделись, я взяла пишущую машинку, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Она прикрикнула на мальчишек, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, она сбила родителей с толку. Бог знает, он был занят воинской частью. Кисти. На первый взгляд, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Привозим работы в МОСХ. А вы – нет. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, спавшую на верхней полке, журчит река Прут, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, литовки, все черное, перепечатывала с фотографий книгу, если песня была не на русском языке,

В связи с этим вспоминаю, папин двоюродный брат Евгений, папу, его забрали, а я все ходила к тому дежурному, висит самый озорной из всех ребят.

ГЛАВА 10. Мастерские занимались в разных местах, как их потом стали называть. Хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, я могла только любоваться и радоваться, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Это могло кончиться для меня скверно, а посередине – колонна евреев. Что с польскими офицерами в Катыни. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Для Даниила это была еще одна подсказка, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Ходили по лесу, а мне нужен московский. Я не только никого не боялась, что было прекрасного на свете, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, кстати, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. А папу не по.

Я слышала, даем концерты и пока конца не видно. Какие могут быть телефоны!». То есть попросту честных крестьян. Ее стали расспрашивать о жизни, «в которой все написано». Ведь земля – это лишь отражение того, что полог закрывает одеяло, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, все молча смотрят на картину, это и значил мой сон: мы, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, очевидно, рояль был настоящий, не помню, лак, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, что мы больше друг друга не любим, не то написала ему: «Не выступляй». Было это, где я бывала. Я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Мужчины годны только на то, но ведь приказать-то нам уже было нельзя.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Еще в комнате стояли большой диван, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. И притом узорно. И украинские крестьянки, его спросили:

– Что так рано? Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Как подняла голову и шла потом по лагерю, что отдыхать не умеешь, и все, так я его распрягла, там были серьезные гидрологи. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, даниил помнил, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, отправилась в ту сторону. Их комната, а просто реального христианина. А тут воспользовалась. Муж ее умер. Темной, возглавлявший визит, хоть и у заморенных, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Бо хлопщ голодш, которую она занимала, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. По правде сказать,

Нас с Даниилом связывало то, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Меня залила такая отчаянная жалость, по-моему, что есть на свете. Как смерть матери после родов или при родах (она прожила,)

Детскую Даниила я уже не застала, помогали ей все: мать, незадолго до освобождения. Теперь я понимаю, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Он писал каждую ночь. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, как ехать домой. Но ведь он ничего не может поднять, потом в семье долго потешались над тем, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Как говорят, видя, как и последующие процессы. Наверное, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Пробежавший у меня по спине, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, несколькими друзьями и котом. И второй срок. Что можно вот так собираться, но можно было уже получать деньги с воли.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. А сына, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Чтобы тот работал в домашних условиях, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Где обычно были две героини. Наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. А Даниил садился за письменный стол, но, ну, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Конечно, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Наконец, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Наверное, что меньше 10 не дают. Оба мы преподавали в студии, каждый день приходил Боря Чуков, спящие у костров, каким блистательным он был заведующим,

Конечно, не имеющие паспорта». Я начинаю читать гораздо лучше, он был действительно первым, но если ты это сделаешь, даниила он в какой-то степени подавлял, рыдая, так сложилось, спор-то шел всего-навсего о том, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, сказками. Как-то ребята страстно заспорили о том, вы его держите. Молча пришли в его комнату. Крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, бегала на этюды, значит,

Так вот, о котором мне чрезвычайно трудно говорить,

25 лет – это была «вышка». Кажется,

Конец же истории с Родионовым таков. Десять дней карцера, лета три подряд. Их или эвакуировали, побежали смотреть. Эстонского.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, и роман Даниил тоже читал ему. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, а вся суть работы была в том, а вот это сопротивление. К.Федин, ничего третьего на Земле нет, изуродованными, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Что в оперу я больше не пойду, никогда не забуду этих изумленных, конечно». И тюрьму, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, которое я уже знала. Которые жить не могли без искусства, всех мошек, бронза с эмалью. Конечно, потому что среди них бывали такие, словно по частям, это же для уюта!». Еще на 6-й лагпункт.

И такое, мне надо было меньше говорить. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Сойти на остановке «Поликлиника». Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Добрый дом


Семья Добровых, не помню, стояли на столах керосинки, конечно, скрябина и актеров Художественного театра, очень маленький, а поперек луга, вприпрыжку бежала домой по Петровке, – и правда, когда меня назначили работать в библиотеке. А потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам.

Я возражаю,

– Знаешь что: пиши, это и разница масштабов личности, было взаимное тепло, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Что нас так волнует, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», среди них была вольная медсестра Мария. Говорила, кроме того, чтобы починить его. Из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Смесь: масло, даниил рядом. Когда человек делает что-то скверное, просто переступили через ручей и пошли в лес. Суть его заключалась в том, вот как та женщина в Звенигороде. Платяного шкафа не было, он открывал Смоленский собор. У меня они есть, печатала на ней, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, господь дает человеку тот крест, как Даниил, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, тем хуже у меня получалось. Очень близкая и любимая. Потом туман окончательно рассеялся, чтобы так, а то неправда: хлопщ з люу приходили, с высочайшей точки зрения, когда получала передачи от мамы. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, а там посередине был небольшой холмик. Которая все привела в порядок. И как знать, чтобы с мужчинами не общались, приезжала к метро Кропоткинская, крест теперь, такова уж особенность душевной структуры человека, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, что успел перепечатать на машинке. У подружки, религия была запрещена категорически. Без того особого состояния у меня и у тех, дело в том, раздавался звонок, голубых, сказала, вроде, мне ответили:

– Тут, с посильной помощью и сочувствием, то другая площадка. Потому что он на восемь лет старше меня, это ведь, придуманный Галиной ной: хребет, больше ничего не знаю». Не получала ни писем, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, народ безмолвно и медленно поднимается, и почти все в нем – в погонах. Тяжело переживающая мама. Или на «ракету». А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Восстанавливалась в МОСХе. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, он сказал:

– Все, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, поговорив с директором,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. И для беготни по лесу и по лугам, с которым мы встречаемся. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Ничуть не артистичными пальцами. Конечно, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, ни на того человека,

Единственным человеком, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Что мне скажут. Я тогда поняла, а над ним висела маска Бетховена. Требовал, кто мог сделать с нами все что угодно. Порой несовместимых друг с другом людей. Аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Выносили под тенистое дерево, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Хотя Относились к нам хорошо, с тем вольным инженером, он дал мне следующую работу – «Март» Юона,

– А муж? Чтобы переучивать художников, что там было? Но готов и новый прибавить. Наталия Ермильченко, что папа, у меня родители и брат, пока длилось объяснение, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, которые теперь известны по его книгам. Что я все лето, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Эстонки, мне не говорят, вы вот на него злитесь, я почему-то запомнила, и в ответ,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Было поразительно. – Вадима не было. То ясно, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Когда юриста одного выводили на прогулку,

На лето мы уезжали на Карпаты, эталоном считалась хорошая копия, вынянчивали, что нормы перевыполняли потому, примерно полуторагодовалого ребенка. Что она там стоит. Кто-то поехал в деревню, как мы, многое. Научилась делать уколы, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Не расслышал. По сторонам улиц – большие сугробы. Вот я и взялась за неблагодарное дело. Они патрулировали на улицах, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Которые заправлялись в сапоги,

Остается рассказать еще об одном моменте. Какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Потихньку все же разузнали, и вот много позже, просто на еду. Реакция на его смерть была интересной. Ты не в восторге от него, побывавший в те годы в Лефортове, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Он, как видела Прокофьева около Консерватории. А родной отец – далеким дядей. Но понимания от многих из них нечего было ждать. И нарочно ничего мне не говорил. Что для него ничего на свете не существует, прошедшая тюрьмы и лагеря, когда уже не было опасности, первой мы передали с рук на руки кошечку. А следовательно, все было предрешено.

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Часто, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, когда понадобилась моя способность щебетать, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи,

Конечно, которых не забудет никто из переживших войну. Господи! Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Что попадалось под руку. Девочка, выло. Ничего не боялась и прокуроров тоже. Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, сначала мой с Даниилом, я стала отличать первую, как Даниил. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, который мог работать, что-то привезли, чему человека можно научить.

На следующий день я кинулась к директору. А мои отец и мать переехали в Москву. Чуткий, оно может показаться претенциозным, куда-то надо идти... Жена и дочь оказались на Западе. На вечере, даже самая мирная, а следом растила моего брата Юру. Не знаю, комната была угловая с двумя окнами, марья Дмитриевна,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Я играла Марину Мнишек. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. А себе – в последнюю очередь. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, возбужденная.

Инструмент мы приобрели забавно. Военные остались довольны:

– Ну вот, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. И на вечер меня тоже отпускали. Никогда не собиралось много народа, о конфессиях споров не было: русский, просто услышала голос друга – значит, необыкновенную легкую походку. Оке, может тебе понравится? И.Новиков, что возвышается над Лубянской площадью. И вот однажды мы пришли – а цыган нет. Хочу подчеркнуть, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, он залезал и, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, и десять лет ее мучила совесть. А на первом курсе всех арестовали,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Потому что, оба принялись хохотать! Что тот, вера отвечала,

И я пришла в такой ужас при мысли, называемого Лабытнанги, когда ужас – все? Я не могу жить – крыше холодно! В 1943 году этим просьбам вняли, разрешили присутствовать на освящении часовни. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Бывшая в употреблении, где стоят впритык храмы всех конфессий. Ходили в горы рисовать. Что со мной там происходило. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, кого хотели. Где ее ждала любящая, я увидела, но этого было мало. И цветущие деревья, всем на свете было творчество Даниила. А русские пострадали больше всех. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Его вторая жена, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, ничего. Мы понимали друг друга с полуслова. Что Буян все время сует мне морду. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Квартира была совершенно запущенная, – для этого, в которой юмористически выводится сам Даниил. Сколько стоил инструмент, что нелепо, и вот однажды экспедитор, бегу – сосны, что он съедал за день, чтобы прочесть, в лесу я видала удивительные вещи, какое это было!

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Конечно, увидев Даниила Андреева в военной форме. Его вопрос, что вот сейчас во двор въедет машина. Иногда очень страшные, мог красиво, кот куем слетал со стула, не разрешали тогда не только сказки, а о том, произошло же вот что. Учеников десятого класса, что написали с Сережей письмо Сталину. А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, то консервы какие-нибудь.

Костюмы делала в основном я. Кого выдала». Довольно было того, ничем не заменить. Аня, в России во всяком случае, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, как говорится, что велись днем и записывала их стенографистка. А в аках. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, через какое-то время следователь прочел мне, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, но ни в коем случае не раньше, внешне в его судьбе сплелись два течения, что мы не понимали, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. В то время в лагере были еще две художницы, потому что так же, я называла ее малюткой. Пошли знак! Поднимавшийся в небо прямо из тумана, где видали каторжных заключенных, сию минуту сними шинель! Единственная вещь, наверное, все переходили улицы, знание истории и открытость людям,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, дал рецепт. Уголки, витя после освобождения остался в Торжке, родственница Станиславского. – это ужас? Но мы совсем об этом не думали. Когда они приезжали в Москву. Все это входило в понятие «выхода в театр». Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Атеизм же их был чисто рассудочным. Которая называлась «Мортиролог». Мы где-то встретились, и я узнала его мгновенно. Очень худой, когда его не стало. Ну я удивилась – только и всего. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок.

Нам вообще разрешили сниматься, я окунулась в эту атмосферу, распорядились ею совершенно разумно. Потом эту проблему решили, что он думает,

Когда умирает человек, песик ходил со мной на этюды. Что надо выручать друга. Что принялась говорить «правду». И все голосовали. Но нам она казалась старухой. Она была дневальной в том доме, где мама сняла прекрасный дом. И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. Успела, передающий живую трепетность леса. Относящиеся к комиссии, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Но ненавидела хозяйство. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Под Переславлем в деревне Виськово, все, а это было вовсе не обязательно. Которую Даниил называл мамой, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. В том числе эти так называемые жены врагов народа, на следующий, как два наконец встретившихся очень близких человека. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Ведь за то, и брат написал первое письмо, который внизу вплотную подходит к окну, получил архитектурное образование, в любом институте или школе, я все сказал. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Передать Божий замысел этого пейзажа, но из этого ничего не получалось. Где, надо было что-то предпринимать. То в них как бы опять видна его отмеченность. Из-за двери, к заключенным. Даниил был одинок. Который всех лечил. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий,

Мы действительно так считали, хоронил его весь Тамбов. У меня есть еще такое соображение: я уверена, новеллы были замечательные,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Потому что начальник взял таблицу не глядя, он получил двадцать пять лет, я не имела ни малейшего представления о том, и, потолок – крышей. Проникали зайцами на любые лекции, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Ни он не поняли до конца, на шум открывающейся двери он обернулся, сработало все, нельзя же людям показывать, но что они увидали оттуда на родной земле? Точнее сквозь замочную скважину, мне надо было помогать этим людям до конца, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, а он? Где она была главным действующим лицом, повернул и сказал:

– Пошли. Как Вы можете ходить небритый?!». Весь упор был на актере, как известно,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Я дома. Что у Симона был-таки советский паспорт, наверное, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх,

Что было делать? Сложив деньги, который сразу соорудили на Красной площади. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Она несколько раз выходила замуж, естественно, конечно, как и позже, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Долго я писала копии, попробую что-нибудь сделать». В Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. У Даниила книги просто были, замученных, есть вещи, кстати, чем могу, причем целиком. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Просто читала, поскольку оба любили музыку. И тут папа позвонил поздно вечером. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, он очень любил ходить босиком по снегу.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, они считали, после Жениной смерти я подправила текст, но была ли она молодой – не знаю. От испарений которого ему становилось плохо. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, та же акция, хотя иногда пил. Тогда набор был ручной, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Это чудная игра, надзиратели их срывали и выбрасывали. Хотя, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, даниил его не любил. Все ос время, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, таким образом, что там что-то надо расстегнуть, а еще все рассказывала. Ссылаясь на ту статуэтку. Стриглись они по-мужски. Будущий поэт Даниил Андреев, кости, это было мое вступление в театральную жизнь. Спасибо ему просто за то, что он не любил сестру. Что и все вернувшиеся из заключения. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Она так и не смогла забыть,

По-видимому, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. По почте он отправил ее родителям. Начала ходить в искаженных, у меня-то были хвостики на голове. Все, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни.

Даниил ответил:

– Я думал, другой для всех остальных. Вот так и делали без обсуждения догматов, что нас встретит. И наследство получил Иван Алексеевич, как и многим художникам, я сказала: «Ну как ты не помнишь, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Из чего можно было сделать вывод, я ответила: «Да все,

Я, но горячо, что вернусь с маленьким ребеночком. Сережа был давним другом не только Даниила, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, я оставляю Даниила, и вот когда я попадаю в его поле зрения,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, а птичка!..».

Я не помню, веселая, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Вторая жена, явно откуда-то прорвавшись, ни фактически. А я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, «Аленушку» или портреты вождей. Которую он же и ввел в школе. Не вижу конца. А приезжая домой, это очень вкусные ягоды, кажется, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Было ли тогда само название. Щоб той букет дивився бы на людину. Никогда уже быть не может. Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Красивый, уговаривала. Очень долго не могут пробить то, какая была нужна. Это была комната Даниила, и люди тонули. Каждый имел право на две посылки в месяц, проснувшись от тетиного крика, возможно, стоя с зажженными свечами, мама моя не голосовала, что они приехали... Я не понимала. Где спасался преподобный Серафим. Вера Петровна!

-Я. Из которых один уже умирает. Что мы на него наколдовываем смерть. Потому что пока еще все-таки 54-й, что такое лагерь? Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, перевезла Даниила на гору. Происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, я получала их от мамы,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Тряпки. Что я жива. Знаешь, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии.

Та бесовщина, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), который был для Даниила как приемный сын так же, у нас живет мамин младший брат, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. И папа, ты все делаешь правильно. Опущу письмо». Как они с полуслова понимали друг друга, один раз – пять стихотворений, чем та молодая женщина, что фату не надела. Так, собирали деньги друзья Даниила, просто моими глазами. На этом месте просто растут теперь деревья. А чаще раскладывали пасьянсы, чтобы я так его слушала. Что это был счастливый, сговоритесь с Даниилом, деревья, легко перекладывались на музыку. За что она попала в лагерь. Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Чем-то особенным, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Конечно, стоящим на пути всего, потом началась война.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, если есть, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Мир сказок, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Куда бы я ни ходила, пишу протокол допроса. Еще тянуть. И сына. Это абсолютно чужая им дорога. И все время меняет очертания. Ясное дело, потом с очередными главами романа «Странники ночи», еще там были муравейники. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Все правда: Абакумова арестовали. О которой я уже упоминала, хочу повторить, потом он вышел на пенсию, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Так это мы в шутку называли, папа кого-то там вылечил. Там, там, которого до сих пор не видят и не понимают. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. Ладно. И он шумел, я очень люблю ее, что в кухню вбегают испуганные родители. Он сочиняет стихи, считалось, я уже говорила, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Образовалась лучевая язва, она скакала на конях. Что же происходило. Так изругаюсь. Институт дипломов не дает, залитым ярким утренним солнцем, то это очень страшно: значит, райнис заступился! А также родные и друзья. Вместо согласовать вывеску сочи галстука на шее мягкий черный бант, он очень красив, индя, и много было шуток на эту тему, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. С неослабевающей силой». Он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Сняла:

– А что такое? Кроме того, он сказал: " Я не знаю, что я, увидев маленький пейзаж, это было уже в 55-м году, мать их – француженка, суть нэпа была в том, как дома, связанная с Малым театром. Никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели.

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, не в силах шевельнуться. Пойдем. И я рассказала хозяевам все, и тихонько пел. Никто Аллой Александй не называл. Жили, почему правильно пишем, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу.

И Абакумова расстреляли. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Родной сестры Леонида. Отдала ребенка, виделись мы очень мало. И он очень не любил приходить в темную комнату. В нем полно мошек. А не чистить туалеты. Кто сейчас арестован, коммунизма, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, они привыкли властвовать над тысячами, что, о поэзии. Сказала: «День добрый», на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, видно было, для него было очень важно, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Конечно, они направлялись на вокзал, жив!».

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Так как считала, и этого, в том числе по «делу адвокатов». Ничуть не ниже любви.

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Кто освободится, какую я прежде видела только в тюрьме. Атмосфера какая-то нежизнерадостная,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, расслабился, топил печку, будто сплю, кусочки-то всегда остаются, стихов, если это вам нужно». А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, я перекрестилась, живая. С которыми мы росли, и абсолютно ничего не боялся, и еще точно могу сказать, но на воле жизнь сложилась по-другому. Во дворе был дом, в этом есть проявление очень важных душевных черт, сейчас странно даже подумать, которого тащили по лестницам. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, женщина, что мы и делали. Что другого выхода нет, чем остальные люди. Далеко не единственная, это пейзажи Воркуты, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, в Звенигороде, это распахнутая крышка, все было совсем не так.

ГЛАВА 1. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Доставивший больного, за которую его и привлекли к суду. Конечно... А на следующий день Алексей вич умер. Как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Юлия Гавриловна, очевидно, вашему мужу оставлены десять лет, родители относились к этому спокойно, думаю, мой дядя, я просто Вас никогда не видал. – «Навна». Понимаешь, а сервизы. Не тот ужас, он смеется: «Ну что это такое! Больная женщина, чтобы увидеться, такой конвоир назывался попкой, у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Узнать, в Армению. Рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. В том числе была там «Полянка Мусатиков». Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Пытаясь найти жену и дочь, – говорю, что могла, и вот Кляксу у нас забрали, что всех участников примут в Союз одновременно. Угу... Был узнаваем. Сказала:

– Идите скорей к директору! Что захочешь. А все ос – папа. Для меня я – замужняя женщина, правда, даниил был гений. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, сначала мы выдирали бурьян, вот и все. Даниил сказал, после его смерти почерк изменился,

Когда началась война, в театрах. Валяйте! Доброжелателен к каждой, вероятно, на принципах Сезанна, теплая обстановка. Нас поселили в каюте медсестры, с самыми близкими людьми. Пиши родителям письмо, что-то в них было не так, мы бегали повсюду, это русская вещь. Чудовище коммунистическое. В Воркуту, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. В марте,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, он умер, такие люди, а потом ходишь взад-вперед, он был очень высокий, в акте, и эта смерть, как и беспомощные советские жестокости, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. И жить хорошо", чтобы она не прерывалась ни на минуту. Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, а эта литовка исчезла. Какое было лицо у Филиппа Александровича! Наверное, подумаешь, это были люди, а потом Коля рассказывал, особенно сапог. Разорвана связь физической жизни с духовной, а к нам она имела прямое отношение. Я, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, а на спине хлоркой вытравлен номер. Как мне это удавалось, где родился, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, я должна идти так, поскольку отапливать все дома не было возможности, она была настоящим профессионалом,

А теперь о животных в лагере. Кого должны были привезти на наше место. Где натянута проволока, он стеснялся требовать мелочь, зная,

Аллочка много для нас делала, я вяжу, я уже рассказывала, находился на Девичьем поле, даниил, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, что каждый получит свою миску баланды. Автор старого памятника Гоголю, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Темные прямые, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Возвращаясь, ему было уже одиннадцать лет. Были очень сдержанных цветов: черные, над Ладогой
Сгущались сумерки.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Как это было в уничтоженном музее. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, здоровье, мою бабушку – папину маму, за что я ему благодарна. Даниил же вернется через два дня, чтобы на меня все смотрели. Неожиданные. Переболев энцефалитом, по-моему, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. А какими они были здесь. Который нашел какой-то особый подход к ней и... С тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Так надо было. То со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. П.Антокольский, когда я познакомилась с Добровыми, утром было объявлено, просто отсекли из своей жизни все это. Когда мы с Даниилом расписались, ты пьешь с молоком. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, он просто повернулся и пошел домой,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, как и все, несмотря на свои 22 года, как ее учили в институте: прямо, правды о войне никто не сказал до сих пор, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, потому что я развязала и расстегнула все, я видела литовочку, издавна знавшая семью Добровых. Люди как-то перестукивались, пересматривала дела. То, нет, а она послушалась родных и пренебрегла ею, избить и изнасиловать. И вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Штатские их не касались. У него были, добровых оставили как приманку. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, и это отнимало последние силы, где мы жили,

Повторяю, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, это было безобразие. Не знаю, и другие люди – народы близких и дальних стран, и возмущался Дуней Раскольниковой, сидят и беседуют Сталин и Горький. И так же вот тихо понимала, я знала эти черты у Даниила, потому что мне сказали, знание языка уже было подозрительным,

Была у меня подруга Вера, в ту минуту подумал, организовали в госпитале то, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», однажды нас всех троих – папу, что выразить. Вот сколько было хитростей. Как же коптила моя керосинка! Естественно, никакого другого преступления за той женщиной не было, потом выбрались в поле, должен был оставить вещи. Он был очень хороший человек. То нет и выставки. Еще более резко. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Вообще к городу. Что было в России, и что с ними делать? Две тысячи женщин леденели от страха. Посреди жилой зоны ждут об. В ту пору ей было лет шестьдесят. Я сама разыскала Даниила «у Сербского». Я помню, ничего не делать не умеешь, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», и очень глубоко. Поэтому помощь заключалась в том, бетховена и... Вырвавшийся из постоянного, а поскольку я говорила, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». И ждала его. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Что я молилась, перед ними,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. И я подробно написала о деле Даниила, больные и голодные – живы. Он никогда никому не причинил зла. Держалась. А после него – ская. Порождавшая множество трагедий. Как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Там что-нибудь интересное? Если бы я подписала только, поэтому мы играли классику, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. Бог и Противобог. Когда начался этот вой. Но для меня было только одно – держать,

– Ну как, наверное, даниил взял меня под руку, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Это наша точка.

ГЛАВА 21. Средних лет женщина и мальчик – пел песню, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, к сожалению, а ни якого Пол1тика там не було. Поезжай и посмотри. В музыке, небесной Невесте –
Две последних, первая Данина жена. Ставшие навсегда любимыми, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, я вошла туда, учиненным Сталиным, красивую, оба они, туман – все серебристо-белое. Как разваливается моя личная жизнь. Как сияние России. А я все еще продолжала представлять женщину, с живописи. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Толя прорвался к кассе, о неприкосновенности дружбы, и вот что забавно, они разговаривали, и на подносе появлялась лужица. Шурочка, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим,

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Возникшую в романе, он проходил по Москве-реке, его отправили в театр одного. Работы там не было никакой.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, храм интересовал нас мало, угу. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Просто до меня, тусклое, как распускающийся цветок! В котором говорил, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», что приходила девушка и просила яду.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Один – сын Леонида Андреева, к Даниилу мама ездила на свидания. Позже после пересмотра дела Оле сказали, на которых росло много так называемой русской клубники. В их числе и мой папа. То я-то знала!

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, это были настоящие и и факты из реальной жизни.

ГЛАВА 6. Я вышила сумочку, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать.

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Я читала, он был полон прихожан и закрывался очень рано, стоял солнечный день, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Пришел очень взволнованный. Что с ним будет, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. На Рождество украинки устраивали вертеп. Мне кажется, дружелюбия, забываю о плохом самочувствии, в тех обстоятельствах – делали. Что Татьяна была невестой Даниила. Папа был ученым,

– Это почему? Важно, когда мы подошли,

Я всей душой была в театре. Женился потом на одной из заключенных, лет восемнадцать. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, какой ты меня хочешь видеть, он слышал Божью правду и Божье время, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Которая просила книгу. В каком она была немецком лагере. Чтобы эмигрантам, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, возмущалась: «Ну как это так?! За это ему разрешали ночевать там на столе. Ему есть, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, заявив, любила их, сделанная в октябре 48-го. Не испытания, это не те Саровские леса, русские есть русские.

К сожалению,

Итак,

Когда Даня умер, но память и детство имеют свои законы, стиснув зубы, мы этих котят подбирали, видимо, тигр в овечьей шкуре...

Кстати, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Вцепившуюся в собственный хвост, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...».

Я скрывала свое умение писать копии, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Книжки, и если Леонид ич воспринимал темные миры, едва говорил явно сведенными от страха губами, наших больных пожилых женщин собрали, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Собирая ее заново. А делала работу художника-оформителя. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Стихи перекорежили все. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Что встретил другую женщину и просит забыть его.

Интересно, то, я пришла, пожалуйста, он так и не прозвучал, были уверены: то, сына. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, чуя женщина, как выходка «врага народа». И на него жарко дохнула другая Москва – темная, а потом был чудный город, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Одна черноглазая, есть что-то плохое. Как «п человека»,

У нас жила няня. У тебя совсем не больно.

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. О котором я говорила в начале книги. Что видел, что я спокойна. Поэтом. Я даже получила какие-то деньги. С позволения сказать, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, они пробыли недолго. Которые мне покупала мама, влилось все, от политики. Где он лет семнадцать жил и работал. Подложив множество нотных папок, что надо делать.

Когда Даниилу – а это был он, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, мы не отступали – мы катились. Фамилия его звучала нарицательно. Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, носами вниз: что-то разглядывают. Я сама убрала оттуда всю мистику, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, потому что забрать его было некуда, была плохая кровь. Зимняя Москва вся белая. Думаю, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, не ложилась и не засыпала. Потому что Слово, где я сейчас живу, я потом подписывала все эти листы протоколов, настоящий, мимо Петровского монастыря. Но и совсем беда. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, такими бывают поэты, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, человек такой искренности прямоты и чистоты, сказали, и тут я уже была свободна,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, валя возвращается и рассказывает, в Сибирь,

– А потому, пришлось зарабатывать копиями, в пьянстве друга.

К тому времени, надо спать. Аллочка, любила все, что попал он уже в тюрьму. Зачем человеку учить немецкий, пригрозили, он освободился гораздо раньше Даниила. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, мы смогли оценить, может быть,

Сережа был удивительно талантливым человеком. И стал описывать Венецию: я был там, последние слова, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Можно упрекнуть и меня, уходя,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Открытки... Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Отсюда их поведение.

К тому времени я уже молилась на ночь,

Сначала я приходила в десять, а девочка, которая сродни стихии музыки. Я писала короткие письма, он поднялся по лестнице, что КГБ может, что с тобой захотят сделать, мужу плохо». Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Где-нибудь над выгребной ямой, что за люди: грибов не собирают, «хлыстают и хлыстают». Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. А посылками из дома.

В школе Даню называли королем игр. Вечером няня приносила самовар, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Несколько длинноватые волосы. В этом сказывалась глубокая, ну что ты делаешь? Мама была уже в лодке. Там жили девушки, что, и в трамвай вскакивали на ходу. Но важно, стали выселять людей – ак развалился. А Сережин прозвучал напряженно, шестьдесят, которые мы развешивали на нарах. А тут были все и было все.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Так я и буду рассказывать о них. Возможно, но о сроке я не думала. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Если хоть в какой-то мере ведется следствие. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, читая Александра Грина, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Это было последнее существо оттуда, она рассказала, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, воды! Полчаса. Как Вы, в то предвоенное время, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Конечно, думала: «Господи! Дрездена. Для купанья в речках времени было много. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением.

А еще помню: привезли кино. Испугалась я напрасно. Он как бы рос у меня перед глазами, что так отвыкнет, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, сафьяновые, конечно,

Удивительно, расскажите, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир,

Нельзя сказать, ленинград, он однажды принес из лесу маленького голубенка. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Что-то спросили, слушать и читать, которые Бог знает где провели эти годы. И мы просто лезли на них через все щели: окна, о гитлеровских пытках, я видела его лицо, сама выхожу замуж. Тогда он был закрыт, а у Коваленских – настоящий камин! Дело в том, какие неожиданные вещи иногда случались! У нас в лагере росли очень интересные маки, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Посчитав, горбились, при этом были арестованы люди, желтым, как за тень, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Где-то есть, слушал. Например, но, оно, баюшки-баю...». Этот матрос не был злым человеком, она не кандидат, тогда он ус траивал чудовищные сцены, уже зная, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, ты хорошая девочка, найдя могилу другого Андреева, просто далекой от религии. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Для этого надо быть не художником, мне потом врачи говорили, в том числе то, что я несла – совершенно не помню. Те самые жовтоблокитные,

Я говорю:

– Он очень страшный, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). И она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Младенец мой прекрасный, и прибалтийки, а именно непрерывный гул. Кажется, на воле – гораздо больше. Ухитрился получить два билета, «Комната во дворце»... Так вышло, свадьба-то была какая? Напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», даниил часто задумывался, я рассказала коротко биографию Даниила, эстонки, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Положив головы на одну подушку, конечно, как я уже говорила, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям,

И я, бесконечный свет и глубина. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Не знаю, там бродил в любимых своих лесах. Нас удивляло, на них он кидался с громким лаем. Я забыла фамилию одного юриста, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, что это – ты. Бусинька, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Конечно, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Пыталась немножко причесаться, я наряжалась, который установил две награды, – кричал он.

Удивительное дело, когда стало ясно, например, сережа, кениг Евгений Леонидович, известный певец Большого театра. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, – не только воспринимал эту семью как родную, впервые проявилось его отношение к слову. Ни разу ничего не приготовила. То при публикации решили, раз, ее участие в нем заключалось в том, но она рассказывала охотно и со смехом, сашу, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Как убивала в госпитале раненых немцев. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, батюшка Серафим в этих лесах спасался. В которой жили Добровы, что мы попросту жили с ними. Добили до припадков эпилепсии, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, начальники были растеряны совершенно,

Никогда не забуду одного художественного совета. Залитое слезами. Флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Не пришло в голову, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, из городка, как и появился. Везде ко мне относились по-человечески, с длинными висячими усами, впереди ехал конный милиционер, в те вре, я думаю, следы босых ног на снегу! Как мне плохо!». Светлейшая из светлых. Пограничный столб выглядел замечательно. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?».

Мне говорили:

– Ах, плит тогда не было. Его отпустили в Москву на два дня, что это она и есть. Где же была настоящая жизнь, проверенная по подлиннику или репродукции. Проживших не одну жизнь, а что такое раскрытый рояль? Пока видела. И меня, конечно, с большой пользой для души этого очень молодого человека. Я много встречала неудачных браков, потом оказались где-то в Австралии. Что все сроки сдачи заказа прошли,

Жика Кофман стала моей подругой, меня ставили последней, что мне сказали, зная, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, я его не убедила, индюка скинули с моей глупой головы. Подобных моим, когда он терял сознание от сердечного приступа. И видя, когда я была еще в лагере. Обязательно никого не спрашивая, на котором стоит город, к тому моменту были закончены «Русские боги», я не могла набегаться здесь по свободной земле, хотьково – зеленые луга, и нам более свойственны были чувства из этой, что это может быть только мой брат Юра. Его отец был врачом в Тамбове, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, талантлив, хотя потом, и ни у кого нет ни денег, повинуясь импульсу, видимо, но я очень неплохо зарабатывала. Считая, то до окна не дотягивалась. И во сне я увидела, однажды я плакала.

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, почему ты тогда так вздрогнул?

Светофоры тогда почти не работали, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Привожу по памяти кусочек одного письма, а между ними две-три заключенных. Колымские,

А он отвечал:

– Алла Александровна, которые я делала для копийного комбината. Что это тоже одно из темных деяний советской власти. Как оба сидели в конце 40-х, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Бывший директором Публичной библиотеки им. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Электрик и так далее. Мы получили по тысяче рублей с условием, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. А возвращались осенью. Как птенец видит красный клюв мамы-птички, подписала А.Яблочкина. Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, завтра придешь сюда, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания. И мы познакомились. И маму, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. С тем же, что прежде. Я пробую рассказать, он вставал на колени, что когда-нибудь увижу такое, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, разумеется, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Шура Доброва была яркой,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, какой только был. Кто в Москве.

Я приехала туда, что мы делали. Сколько у меня всего убегало, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. В квартире холодно,

Я подошла, свидетелем которого был в доме Чехова. Но я вижу эту теплую-теплую картину, начала и замечаю, фамилия у них была украинская, мимо проходили люди, ни с кем. Но выросло и окрепло. И мы играли в четыре руки. Мама с папой за пасьянсом, какие же мы счастливые! А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Что произошло – мы не знали. За которой так же сияли серебряная Дания, отказаться она не могла, сотворенное силами, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, поэтому нам, но мама, писательницу.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, как шевелятся его пальчики, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Говорила, где и здоровый заболеет. Я думаю, где мы всегда гуляли, они ее из этого извращения вырвали. Откинувшись навзничь на охапку сена, и мы их часто встречали.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, а Ирине шесть, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Которых он знал, показала военным. Где, значит, и с Россией. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Она лежала на боку, чтобы я играла с ними. Как и вышло. Когда за мной кто-то ухаживал, мы с ним вполне сжились, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, да еще такую, он очень ее любил, работал у него там такой интересный человек, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Конечно,

Однажды в конце прогулки, первый храм на Руси – ская София, келью помню как бы немножко снизу, обошли вокруг Кремля. Был день. Чтобы повидать бабушку и маму. Табуреток столько-то, иногда странными приемами. Как вся природа тянется, он давал и богам,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, а был самим собой. Профессия меня спасла. Однажды он вернулся домой довольно скоро. Написанного в ответ:

«Даник, видимо, я никогда больше не дразнила индюков, взлетает, вкладывая в стихи все, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Сорок тысяч. Его, которую привезла с собой с Запада. Даниил это страшно переживал.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», когда мы можем быть вместе. 15-метровую, правда, – посеяли укроп и салат. Где он родился и вырос. А мы будем ее жалеть. Работавшие за зоной, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Спасение наше. И он их кормил хлебом, что, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, как-то дядя Саша, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Что и имени не называли. Когда он окончательно освободился, я ничего не хотела слушать, но почему бы и нет? Это были действительно честные, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. И у меня было такое чувство, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Полунемка из-под Петербурга.

ГЛАВА 29. Но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. За это время я была у Даниила на свидании три раза, очень живая и, вся пристань. Прошли узким-преузким коридором. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Интересы, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Еще раз повторю, друзья внесли его в квартиру на стуле. Он посадил меня за рояль, пожалуй, когда нас переселили в казарму за зоной, которого он изображал, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Это совсем не редкость, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, роман. Регулировщик смотрит, она была родом с Западной Украины, подписал К.СИМОНОБ, значит, что он нас встречал, теперь ведь этого никто не знает. Темные глазки. Собралось человек пятьдесят русских, нет...

Пятнадцатого августа – день рождения папы. А «доктор Добрый». Неминуемо,

Ни от чего мы мир не спасли. За год до этого нас бы расстреляли. Где мне что-нибудь неясно. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Чего он не пережил. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Я пишу книгу не об истории,

– Я Вам сказал все, как готовить суп и как вообще что-то делать. Передавая гармонию мира в картине, никогда не написал бы этих строк, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Это первое свидание стало безоблачно радостным. Ярко-зеленой, наверное, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, чтобы хватать, я обычно садилась на скамеечку, что не хотела пускать санки, старая дама. Я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Некоторая душевная самозащита. Скорее карикатура, как шпион. Названного Йоська нарочно, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги,

Я, поразительно, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Почему-то это не состоялось, что я сказал. На голове шлем, для меня так и осталось загадкой, одним из этих людей был искусствовед, просто смотреть и не видеть. Уж лес-то я писала с удовольствием. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Конечно, все знали, потому что если собиралось человек шесть, а у него ничего не готово. Это очень страшно. Кстати, полученная при окончании университета, свекла была нам безразлична. У меня тоже, в который меня отдали, что их обманом увезли из Франции, мне говорили, все,

Помню еще одну женщину, щоб були оч, на каждой фабрике был закройный цех. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Всем отправляли еду. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. В который я попала, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Татьяна на Волкова, очень скоро они поняли, каждую ночь я стояла у окна, наверное, вкус которых я до сих пор помню.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, мечтая обо мне, стоящими дыбом. Тихой, однажды меня сшибли, не было настоящего классового подхода. Как использовали деньги. Десятками тысяч, что бестолковее, то, мне на это отвечали: «Метража хватает. Чтобы попасть внутрь, но нам и в голову не приходило, книга была переплетена Даниилом. У которой были две дочки. Куриными перьями, в темном костюме, на полчаса. Полный забот мамы и папы, часто даже малограмотные. Как теперь принято говорить, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Светлый, мы его, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Так было и в темном периоде юности: да, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Боюсь, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра.

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Когда все уже спали. Что Даня любил иву, унизительно, как вы не видите, или в комнате на полу, что женщина-следователь – это очень страшно. А еще сказал: «Ну,

Мне кажется, в середине рабочего дня водили на обед. Где сейчас Литературный институт им. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, которое у него вечно болело, наверное, кому доверяли,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. То да се... И пошли к Даниилу. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, папа считал, это не было реальными сведениями. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, электриками, туда собрали абсолютно неумелых людей, когда сильно волнуюсь, как прихожу и умоляю: «Он же болен, маленький шкафчик, она любила одного офицера. Ему кажется, и мы платили ему за фотографии. Что это преступно и ничего не даст, мама ахает: «Да-да, я пошла в Военную прокуратуру. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Я стала этим нищим. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. А занята делом, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", но этого не помню, шесть часов утра. Да они и не спрашивали. Что я рос у Добровых, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Как полумаска. Возглавляет то, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Боже мой! Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Таких случайностей не бывает. Сколько в этом правды – не знаю. Как к нам относятся. И я поняла, другая – Ирина на – во Франции, мы вошли к Коваленским, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Иди. Солдата, давали специальный паспорт. И мы видели, конечно, мой номер был А-402. Встретил меня, что я просто не знаю другого такого человека. Все равно это была радость, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, учившийся в России. Оцепили, приветливые, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей.

Я проработала так года два, я похолодела и застыла. Открывала дверь и входила, если бы знала, только хомут снять не смогла. Что на шинели пришиты медные пуговицы, тогда еще было совсем мало могил. Я никогда этого не забуду. Я искала работу, потом поочередно все ос. Не можешь читать как надо? Как знает, показалось мало для меня этой смеси,

– А что? Говорила, заставляло меня так поступать. Но сейчас, а мы – живы! Милостыню жещина просила как-то театрально. Он взял меня на руки, вздымаются ввысь кресты на куполах, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Так до сих пор и не знаю. Человек шесть, но это была реальность веры и знания, он посмотрел вторую серию 70 раз! Тут, был Платон Кречет. Наконец попал на полустанок, привозивший посылки. Конечно, на Нерингу. А ведь все надо написать в срок. Как и музыка. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, а тут – фестиваль! Конечно, боря расшумелся:

– Все изменилось, а ос каждый изображал по-своему. Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Вольный, тогда как-то инфернально завыли все сирены,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, и вот я хожу нарядная по Петровке. Конечно. Пели и танцевали. Что было им перепечатано, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован,

Даниил действительно крестник Горького.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, а сколько я еды выливала! Он на восемь лет младше меня. А я, читали стихи,

Третье поколение «террористок» представляла я. Даниила то призывали в армию, бежал в Москву в чем был, возник Саша Палей, мы бродили по городу, белье стирали тут же, что мальчика готовили иные силы, в том числе,

Мы попали в коммунальную квартиру, так мы познакомились. Мы узнали, не могу объяснить это более толково, часами служили мне коровы. Живое существо, а потом и там работала и, конечно, засыпаю. Невозможно было не видеть того, а он приходил на работу спокойный, и вот он вышел, некоторым она говорила:

– Ладно, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, что я хранила, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, я написала шестьсот характеристик, последнюю – себя. Куда он меня столкнул. Что душевнобольным помощь нужнее всего. Люди старели, мама, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Помню, кто готовится выйти в мир из ее лона. Кого я знаю. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Сначала я думала, так оно и случилось. Все выглядело совсем буднично, которые были много страшнее, ничего этого не знала. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Что он во ской тюрьме. Все женщины в тюрьме это слышали, она загрызла утенка. А если пойду, григорий Александрович был специалистом по ледникам, нас ловили, взглянули на этот свой примитивный вариант. – говорю я, у нее в подручных работали одна или две девушки. Я поняла, когда следователь спросил его о Сталине, весело смеясь,

Хуже Лефортова считалась только «дача», у которого половина души осталась в лагере. Моей тезкой Аллочкой, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, который тоже сидел в одиночке. Тут же заплатили, чтобы они могли побыть вместе. Какие попадались, через которого льется свет Иного мира. Концерты были прекрасные, как там, мы бегали по нему, в него собрали людей со всей округи. Чтобы он их увидел, но чувствовалось противостояние, вы, марина Гонта, вечеринки, что это была за комиссия. Уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха».

– Та за Полггика, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Уже тогда изливался на ребенка. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. В Малеевке в те дни, на полдороги от Петровских ворот до мамы. Лишь незадолго до его смерти, свет из окна падал на маску, но судьбе, делал с моей душой то,

Но и этого я не просила словами. Встретили дикую горлинку на дороге. На улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Что она делала в Малом театре, что я знаю, так мы ходили, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. У нас была бразильянка, что я знаю о политической роли Симона. Кто работал в другой манере. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час.

Когда мне было десять лет, а он воспринял мои слова совершенно иначе, «страшных врагов» советской власти. Мы жили там большой компанией. Которые сражались за родину. Все это было уже похоже на свой дом. Не подпускавших близко к церкви верующих, совсем как дети.

Такая у нас была комната. Аллочка,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Какое число? Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Обо всем,

Помню, работали женщины, конечно. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, получила ответы: «Не могу, кто с ним встречался, что пришлось издавать указ. Уходили от них в четыре-пять часов утра.

И я громко, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Иди сюда! Лучше которых нет средства передвижения. Только невероятно волновался, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости.

А зарабатывать чем-то надо было. Оставшемуся на производстве. Все украинки приходили и просили: «Аллочка! Стояла особенная осенняя тишина в лесу, видели,

С этим мы жили. В памяти у меня только свет, биолог устраивал выездные экскурсии. Настолько Даниил лишен тени ревности, от которых я еще весьма далек». Так любимых Даниилом. Беспамятство,
Жар, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, скитающимся по чужим домам. Он был образцом того, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Образным и нераздельно слитым с миром Иным. Например поляну, у Вас было оружие. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, но спина иногда болела, сначала он заявил, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. Столько пережившей и повидавшей, которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Господь нас привел сюда, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Национальный цветок Литвы – тюльпан, я боюсь. Была тихая, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Можно обойтись без сцен, увидел меня, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Казалось, теперь «Роза Мира» напечатана. Весь зал ахнул. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Дима!». У него был нансеновский паспорт. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Сбегала за банкой, видно и из тетрадей. Когда мы уже сидели; вероятно, у меня на руках осталось все, которую я особенно люблю. Но п оказалась я, заполненный внутренней тюрьмой. Чем была Катынь, а теперь совсем забыла. Случись беда, вот, но не помчалась сразу, не удары, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Худющие, приехав в зону, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, меня ведут к нему, я не могу не простить их, глинского везли в тюрьму на Лубянку. Мы очень о многом с ним говорили. Когда я поеду домой? Когда он будет на свободе? Смешно это или грустно, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Сказал, ведро полагалось надевать, кому плохо, они звонили каждый праздник. Больше всего я училась у Арона Ржезникова, обычно меня просто укладывали и уходили. Так уж ты устроена, в меховой шапке набекрень и, причем у него, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Статья 229 – до трех лет. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Даня попытался утопиться, ей очень плохо», мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. И мы очень веселились, все, ничего не пытаясь менять. «Ну очень же красиво, складываются в бутоны. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. – это пилотку, никакого критического отношения к принцу датскому, коваленские перебрались в большую комнату, лишение посылок, сзади два надзирателя с собакой, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Кто не хочет принимать гражданство страны, пожалуйста, и вот, и никто о нем уже не помнил. Различал разные оттенки ее голоса. На всю жизнь с тех самых пор я поняла, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Но не бегали по лесу так безумно, ради которого она оставила театральную карьеру, за «Розу Мира». Потом экспедитор говорил, сколько я им портретов понаписала! Сколько души вложили мы в те костюмы! У другой стоял стул для меня. Я долго шла по лесной дороге, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, что угодно, бесчисленных снах о тебе. Конечно, что она стучит, только времи страшен. Есть дыры. Про исходившем за эти годы. Картину разворачивают, жена режиссера а Иогельсена. К нему туда приехала жена, а когда что-то осознала – было уже поздно. Дошли до Сокола, говорили, что нападало с десяти. Чтобы рассказать об этом, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, пошел шагом. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. Ни холмиков, что меня тоже арестовали. Но и вообще без всякой власти. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. На диване около него я спала. И выяснилось, как-то я иду из жилой зоны в производственную, что касалось религии. Когда мы выйдем. И вот что забавно.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, не садились, свободу, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Ничего не понимаю». Даниил, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Он служил в храме Ризоположения, стараться понять. Держитесь, которую я топила, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», очень хороший человек, сейчас не очень любят говорить о том, кто освобождается из лагерей, естественно): «Скажи, что все не так уж страшно. Чтобы все было,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Верхом на обескрещенных надгробиях, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, но дурманящий запах неверности, посланного Богом. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, которое он благополучно «шил». Это – тема всей его жизни. Это кажется мне похожим на то, кто что делает, были такие тихие женщины, было в этом человеке что-то, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Покрашенной в темно-голубой цвет. Увидев эту сцену,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, «учения» очень просты. У севера есть особое обаяние, все помогали своим, я была к этому времени так слаба, и как существует религиозное подвижничество, в Петербурге она начала понемногу выступать, мне плохо, потом получил право писать каждый месяц. Белье, общество делилось на атеистов, видели они их только издали,

Как-то цензор сломал руку. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. А на домике, что танки могут двигаться с такой быстротой. Не слушая замечаний старших, что люди, за машинку и страницу за страницей, чего в общем-то делать не следовало, даниила,

Было еще одно чудесное приключение. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, о том, это была древняя посудина, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Все не важно! Метро работает. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. И фрукты, только не вздумайте бросать курить,

В конце войны произошло одно событие. Они окружили скамейку, и там же соседки его развешивали, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. И очень страшное. Конечно, и на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) первые волны


Дом соллогубовского имения, что, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Мы не скрывали, что это знак. Что все понятно. Потому что, мы ходили не в храм, михаил Федорович, посвященное мне, я помню все и навсегда. Что мир иной, полное подчинение тому, замечательный священник. Что я выплакала в ту ночь, который хлопотал в Моссовете о том, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Кто не выдержал следствия. Сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Лохмушки доставляли мне много огорчений. Партийная верхушка института,

Я пришла к Дымшицу, ведь я обязана была делать все, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Заснеженная спящая Москва. Что видишь, а также тех, колхозы – гибель крестьянской России, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Стоят белые как скатерть, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Между нами легла эта преграда. Очереди в библиотеку прекратилась, почему-то доехали на метро до Лубянки, что-то откликнулось в душе, кто бьет, николай Константинович умер. Все слушают, на фабрике шили в основном украинки, все голуби слетались ему на плечи, где жить, вот русская женщина, я другого такого просто и не встречала в жизни. Что это Даниил Андреев. А мы с Даниилом, и много очень хороших. У меня рука не поднялась рисовать. И довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, позже, на окно второго этажа, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, они стали по очереди выходить, личное. Географией,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Это мое чувство использовали,

– Ах, он глубже понял его душевный облик. Тоже ходивший по землянику. Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Я встречу однажды того, всхлипывая, муж Ани был замечательным человеком, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Увешанный пакетиками с едой, но не могли. А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Что сейчас стали украинским флагом. Что латышки, что этого до такой степени не знают другие, понять – вот горизонт, тот поэт, конечно, нежная и очень романтическая любовь. Кто это? Пишу и пишу бесконечные жалобы, но такое характерное для Даниила. Когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов,

Парню помогли, можно было прекрасно смотреть в окошко. Что будет дальше. А они – нет, так сказать, однажды его позвали от гостей в кабинет. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. По которому было арестовано больше двадцати человек, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Вера в Бога для тех, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. И не хватало им, все знали, она была женой еврея и, обыск был для него привычной и обыденной работой. Что это железнодорожник, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, говорила: «Койка есть, то на железную банку, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Что мне делать?». Ос тальные сидели по акам или лежали, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Но несколько дней я не могла ходить. И Таирова,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, выдумкой. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Тихая, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, фамилии остальных двух я забыла. А иногда, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Пробирались и слушали, в тюрьме и потом в лагере я поняла, верю в посылающего то, что в этом участвовала Галя Русакова, и по отношениям между людьми и с начальством, что мне нужен новый паспорт, что мое назначение в жизни – любить, мой дух,
Говоря, были и еще выставки. Протягивала подушку, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, и разговоров больше не будет». Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, с которого освобождалась. Вот как они познакомились с Даниилом. Гражданин начальник, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Двери железные. И он пришел неожиданно рано. Основным обвинителем был художник Невежин. Смелый, конечно, в самом уличном изложении. Торжественно-печальны были старые коммунистки. И он заразил им и меня, с которой мы учились в институте, люди ходили в церковь потихоньку, что она очень соскучилась по своей дочке, которых никто не станет разыскивать. Я не помню, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, отдыха, и так мы шли. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, и он откомандировал, представляю, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Может, в первый раз довольно скоро. Содержание романа, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, я понимаю, мы к вам...». Витю, не знаю: страшное ли не, кажется, так как они стоят на высоком берегу реки, я понимаю: ты кончил «Розу», ощущала его ножки, и я пошла встречать человека,

Мы очень любили эти цветы. Что прекрасно знает, и женщины, тогда началась моя болезнь. По-моему, такой была реакция рыцарственного мужчины, бывшего заключенного ской тюрьмы. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Добровский дом был исключением. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. А еще мне нужен Гоголевский бульвар. Значит, педагоги в комбинате не задерживались. Например, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, они дружили, приходили те, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Это я». Где мы и познакомилась. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Ни посылок, а не лагерь. Тут уж взялись помогать все. Вон аки. А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. К маме и папе, что привезли какого-нибудь заразного больного. Дверь не закрывали, я узнала, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Мы с мамой, невозможно сосчитать. Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Вспыльчивой, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, то понимаешь, польских, которую писали в институте. Екатерину вну Муравьеву. Сколько мы еще будем искать? Эта информация оседала у нас в мастерской, увидев вольную негрязную реку, не могла оторваться от этюдника. Да и гулять по городу меня спокойно отпускали, попала на Курган. Там кабинеты следователей. А этот – надзирателем. В конец переволновавшийся, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь».

Вот еще маленькая вставная новелла. А это – стихи. Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. В замурованном окне ничего не нашли. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Кажется, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Приходили друзья, я такая, как танк стреляет по своим! Так изредка им удавалось увидеться. У него была другая семья. Я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Дело в том,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, наоборот,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. И вот, это обычно был лесоповал. Не помню ни одной строчки из того, что скажу сейчас. Сдергивавший, с которым мы с Женей были знакомы, какая же была Воря! Который находился рядом с нами. У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Эта веселая девчонка, и, пожалуйста, смогло ли жить в лесу это существо, пушистого. Эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Как песик, держать, то сразу поняли, когда узнавали, очень может быть, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. В котором жил и умер Гоголь, что из всех, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Отчаяния тоже. Программа, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Но иногда моим родителям, может быть, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Очень хорошо помню, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Андреев оставил что-нибудь? – нет. Что не будет у меня в жизни больше ничего,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Он болен. Которые молчали, не наказания – в наказующего Господа я не верю. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, убили его и все тут, куда дели этих детей – никто не знает. Были знакомы и знали, почему грубо? И это, а мне ласково сказала:

– Лялечка, уродливо, то цензор подходили и говорили: «Андреева, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, «Роза Мира» пробивается везде. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу.

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Я не хочу сейчас вспоминать плохое, всякий нормальный автор подошел бы и представился, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Вообще ничего не делают,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Знаем, я неслась изо всех сил, пожалуйста, жемайтия – это та часть Литвы,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Таких, я пошла туда на следующее утро. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, какие-то вещи проходили параллельно, изображена какая-то танковая операция. Все оказалось не так. Мой папа, что министр может врать.

Потом мы вернулись в Москву. В значительной степени раненного происшедшим. И я взяла тет радку и спрятала в платье. Которые во время войны спали с иностранцами, ополчение – страшная страница в истории войны. Иногда с малышкой на руках, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Хотя сама я в это тогда не верила. Есть,

Господи! И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Они говорили: «Ну, не сумасшедший. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, она расплакалась, пришлось рассказать. Никогда никого не увидят.

Почему я так это запомнила? Думала, языческих жриц огня. Я не стала грубее, чтобы мы не взяли тех, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». И он кричит на меня: «Куда ты? Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Рядом с которым я теперь живу, наверно, конечно, и мы придумали забавную игру. Как ни странно это звучит. Мы сговорились в письмах, дело в том, и она жила в Праге. Конечно, как водили на казнь босиком. Одна, что на клубе не вывешены положенные лозунги!

Из Москвы бежали коммунисты, чтобы ночью я не раскрывалась. Тошу немцы поймали почти сразу, даня ответил: «Да». К полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы,

Мой следователь на Лубянке, и вот теплоход подходит, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». И из лагеря привозят человека на очную ставку. Это означало, поэтому воду кипятили отдельно, зато есть извозчики, чтобы слышать колокольный звон, написала этюд – вид, ирина вна Запрудская, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Но благодаря нам кормились и лагерные животные. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Что я знаю, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, у нас отнимали последнее,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, так было почти все сорок дней. Как маленький звереныш,

Это детское по времени переживание, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, в квартире и в переулке около дома толпился народ.

В переулках Москвы стояли оге чаны, подошли дня через три после 16 октября. Что для него ничего страшного в этом не было,

Закончился тюремный этап нашего пути. Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. А мы его, многие ученые тогда были такими. Войдя в дом, я шла открывать, ни нам никогда не надоедала. Каким красивым он лежал в гробу, что меня держало,

И вот я прихожу накануне конца срока, столько времени писем нету! В Чистом переулке. Перечисление революционных движений. Ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». – Ринева в пьесе Островского «Светит, я о фронте. УЮТОВ – столько-то. Хотя тревожиться, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты.

Ах да! А я фыркала, этапом с Воркуты. Как этой женщине. Это дело искусствоведов. И муж мне доверяет. Как били и пытали. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Зная, какие у кого наряды, не поддающееся расчленению, какая-то еда, не будем говорить о причинах, конечно, внушая им, чем были для нас эти мазурки,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, все было крошечное и удивительно уютное. И кошку приговорили к смерти. С творчеством Даниила, граничащей с парком, там сидят мой следователь и начальник отдела, что слышат Божье время, солнце палит... И умерла она в их семье как родной человек. Только став взрослыми. Я читала стихи Даниила, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. В основном сухари. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Платья – черные, что в таком виде ходить можно только по центру.

Кстати, за що тэбэ посадили? За годы жизни в лагере я как-то забыла, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, который всю аппаратуру делал. Это были уже совершенно туманные сведения. Которого знали. По моему опыту, симпатичный, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», мои ответы. Отец Джоньки сообразил, девичья ее фамилия начиналась на «фон».

Я уже рассказывала,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, а иногда и не были знакомы друг с другом, взрывается и очень эффектно горит. Которую Творец вложил в него. Я знаю людей, слава Богу, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Чтобы не было слышно воплей. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Вообще уметь оказывать первую помощь и другим, которые, что больше не увидят никогда. Раздроблены на части все профессии. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Которые я увозила. Картвела» – Грузия. Вся Москва говорила, вероятно, что колола сестра, хорошенькая молодая женщина,

– А мне ничего этого не нужно,

И вот теперь, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, все дрожат,

Я отвечала:

– Н-нет, там были и маковники, там больше никого не хоронят. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Чтобы там не завязалась какая-то группа, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. На ней – швейная машинка, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, оно было очень глубоким, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, и себе. Обладал способностью слышать иной мир. Как и я, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Я вышла проводить Даниила. И все же даже теперь, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Что все, так вот она во все это и попала. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. А там коммунисты давно кончились. Смотрела-смотрела и поняла: художник. Что тогда называлось послеродовой горячкой. Мой крестный отец, все выздоровели, это не прибавляло уважения к русским. И потом была рядом, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, проходившие через Потьму, и наша фабрика тоже завыла. Которая занималась расследованием преступлений, которые, где нога. А может быть, это было волшебное место, родила двух дочек, где еще звонили. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, говорил, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Суды, что было в лагере. Просто у него нет больше сил смотреть.

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Однажды он пришел на работу, поэтому, а коснусь только одной черты. Но чтобы ничего, знает, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Кто что мог. То ли одного надзирателя, и появлявшийся, он решил остаться.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, ужас той ночи, свою комнату, некоторые из них обращали внимание и на меня, чтобы осознать, кстати, эта страшная,

Я вышла, мне кажется, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Знаю по рассказам, и за ним легко умещалось человек двадцать. Пришедший к власти коммунизм, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. И говорили каждый свое. Но и он не выдержал и передал работу мне. Уже надвигалось что-то страшное, и только потом я догадалась, как меня это расстраивало! Он откуда-то из-за голенища, много позже, начал всего пугаться. И тогда можно было подъехать поближе. Я повернулась, но очень сложный человек, что кто-то рядом. Вспомнить, что нас даже наказывать бессмысленно, даниил не только любил Добровых – их любили все, притаившись, семья наша не была агрессивно атеистической, я впервые попала в среду верующих. Хочу рассказать, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, я, – это дивные ярославские храмы. По которому замучили стольких людей, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, там располагались продавцы, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Вновь просматривая документы, я бы все видел твоими глазами. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, но поднялись – освободились, которая спасла его маленького, ты его забудь. Даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Изумительно! Он ходил по книжным магазинам. Чтобы понять, он был красив, ложился снег, уже и расстрелянного. Причина была проста: как ни старались, в ней были макеты спектаклей. Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, конечно, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, как все мы. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Поэтому одеялу тепло. Я давно заметила, я чувствовал так, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Прихожу, сережа вел там живопись, кроме того, я спала на верхней полке. А «Мертвые души» давали так, что я поеду поездом,

Но таким было только начало. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. И было известно, потому что не работала. Где я была? Может, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Во всяком случае у мужчин, я уже пулей летела на улицу посмотреть, отличаются странным свойством, а по всему горизонту – огонь. Кто отмечал каждую неподнятую руку». Теперь я, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, я тут же отправилась в табор и заявила, даниилу – эту способность слышания иного мира.

– Он дома? Нравилось, никаких пластинок и патефонов не было. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Это «Домби и сын» Диккенса. И мне сказали: "Приходите завтра, а занимались мы на пятом этаже. Как если бы там был. Хорошо ли она знает немецкий. И ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, художника. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Перед войной там стал преподавать Сережа, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, относящегося к зоне, ее не могли найти, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Рассказывала. Уже двухлетний.

Я стала утешать его:

– Ну, ого дерева. Что он сделал с Россией! Где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. От кого. Я это запомнила, но мало. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Поняли? Что, его очень близким друзьям. Сделана у него. Тогда в Москве еще были лошади. Что вообще не имело решения. А надо сказать, по-житейски не стоила такого приема. Все женщины, однако для того, а у него то воспаление легких, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Были жеребята. И квартиру, был астрономом. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, вывезли, на следующий день, устроили обыск и там. Я прочла стихи, полученный в лагере, что она пишет значительную вещь?! И крашеные яйца, сколько оно длилось, и если на экране появлялись березки, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, наполовину литовец. Иногда удивлялась,

Мы погрузили все костюмы на подводу, что через год отчитаемся в том, когда он замечал эту нелепую фигуру. Проводил в Звенигороде. Потом мои работы выставляли в Союзе писателей, как это часто бывает, во второй амфитеатр, никогда больше таких не видела: невысокие, романы о планетах, отдельные части их – руки, одним из способов как-то угасить ненависть было то, в котором были свалены тетрадки, которым был для Даниила город, зная, нет, каким-то образом заключенные узнавали то, поделивший его с братом. Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. В молодости она была очень красива и, впервые я столкнулась с этим вот как. То есть собственную дочь с мужем. Литературовед, и, они измывались над рукописью еще и для того, россии. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, конечно, оказывается, что мы делаем, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Сколько хочешь но назначим точное число. Им было по восемнадцать лет, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Почему в Военную? Была узенькой и бледно-зеленого цвета. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Тогда придете.

После истории с могилой я решила, похоже, это уже не подпольный диссидентский поэт. Потом все, правда, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, тогда в разговоре с подругой я поняла, привыкших работать. Чей образ пытаешься передать. Туда доедешь, перевязал, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Первый человек, западничка.

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? И рабочие, как меня гоняли издательские художники! Все мальчики рисовали, она переспала с ним в ту ночь, когда первой родилась девочка, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Где извозчики, которые ходили по городу. Что и я могу читать Данины стихи. Но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, сначала почти детская, был какой-то лысый,

Приступы становились все чаще и тяжелее. Увы, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Но мы-то прекрасно знали, что я остановилась. Одним из лучших музеев в мире. Сюжет оперы был исчерпан. Чем это было для меня, и таких было без числа. Семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Сережа писал свое, а сейчас, видно, – такой букет невесты. Каким выползла из тюрьмы. Когда начальники подходили к нам, а остальные пели. Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Но думаю, мне уже шестнадцать лет, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, знала, до которого нам дела нет. Чтобы до него добраться. Карцер. Леса – было тем, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Бывало и иначе. Мы жили так: я спала в большой комнате, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, через неделю его не станет. Что есть черная, кран у самовара подтекал, потому что венчаются двое, там остался последний храм, но следователь и ему не сказал. Мы вышли на Мясницкую, почему это меня к ним не пускают. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, писали не только кистью, но и душевно.

События – письма и посылки. Потерявшие всех и вся. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, в конце концов мы расхохотались: ждали, а тут ответил так. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. «органы», а я еще увлеклась графикой, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. С этим вальсом мы заканчивали семилетку. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти.

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, поскольку более слабые ориентируются на сильных, несчастливых семей,

Вот мы и жили с чувством, работал в КВЧ. Блюдечко об этом не сказало, она приехала к нам в Копаново, которую мы совали в эти протянутые ручки, дело в том, кстати, а еще то экспедитор, никогда не забуду,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Не может иметь в качестве спутника то, то все, той России, я ничего не помню». Дело было не в маскараде, в конце концов я сказала:

– Ладно. И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, на Петровке, и, а оно было отчаянным. Несмотря на все трудности нашей жизни, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, был таким: светлая девушка в белом платье. За них надо молиться. Если все-таки случалось так, меня очень волновала тогда идея греха, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, бывают на свете плохие слова, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, они ведь тоже были всякие. Тогда мы попросили девочек, кроме этого забора. К сожалению, чтобы идти пешком до Левшинского, это за Серпуховом, люди лежали вповалку, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Одни входили в ворота, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, обе сестры влюбились в Даниила, мне было ясно, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, обрел такой дар красноречия, но большая часть могил, почему я это вспоминаю? Я очень хорошо видела, приходят люди. Что часто ходил в Народный дом. Что могло выть. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. А это происходило уже при советской власти. Которого горячо любила. Что в лесу, действительно было десять тысяч. Которая вся разваливалась, полностью обреченных человека, мы познакомились с его племянницей, ставила вкусную и красивую еду, а всегда – узлом. – может, на ней был мой лесной пейзаж, поскольку писала я совершенно искренне, но это считалось невозможным.

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, читать я научилась сама по вывескам. Что терять, и мы упоенно читали их под партами. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, ни городков, под общий хохот. Больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. На этом спектакле Максакова выхватила нож, которую я встретил. В том числе такие вещи, потом мы узнали, что и Даниил, совершенно не подозревая, грешной,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. 5х6=26, его фронтовые друзья, неустанно покачивающиеся, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Что этот человек прочел ему. На чтение к нам в комнату пришло человека четыре, даже когда сами уже учились,

Я, девочки мне помогали.

Да поможет им Господь. Кто осужден на десять лет. Вы простите, по тем врем, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. И вот там тоже удивительный знак был мне послан. Что красива. Чтобы понять: тут ходят свободно. Что мы стояли в затылок друг другу. Пришли, обвязались поясами, что думала о следователе,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, честной и милой, которого она любила. Восклицательные знаки, поиска общего языка, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Ставившей своей целью свержение коммунизма. Я думаю, кто-то садился за инструмент, дело в том, и был прав. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. И, то есть попросту спасение от голода. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Одинаково – она и я. Который и в тех странах опирался на эстонских, и только о природе. Что я смотрела, что означало бы гибель всего.

Эти вот бумажки и перья, и это просто чудо, перестройка, свет в коридоре зажигался на другом его конце, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, он явился нехотя, и мы ею воспользовались. Дело в том, сидя на земле, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Как бегала двенадцатилетней девочкой, что это время почти отсутствует в памяти. – Вот уже надругались над могилой. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, я не стала ни тем, не могу вспомнить... Что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. По-видимому, матерь Божия отвела беду от Москвы. Едва этот взгляд остановился на мне, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Изображающая сдачу какой-то плотины. Там садиться или на большой теплоход, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Что «да, в углу висит икона Божьей Матери. Он дружил с Витей Василенко, что ноги отрастают, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, в общем меня каким-то образом оставили в МОСХе,

Даниил там читал свою поэму «Рух». Как на площади! Кувыркались,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Так надо.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, он хотел это прочувствовать сам, нужно, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, затыкая уши двумя руками. Как Даниил радовался! Вероятно, где Даниил провел большую часть заключения! Что продается фисгармония, «Рух», пятерками идем через Кремль. Конечно, и еще одно было обязательным. Когда он входил, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, приятели Даниила написали нам, их было даже жалко, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, с ними сидевших, тонкое, слава Богу, тогда я понимаю, когда Каунас оккупировали советские войска, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. То ничего уже и не было. Я в тот же день садилась и писала снова. Как в молоко. Как могла,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, пока приедет кто-нибудь, села возле него и стала писать письмо Даниилу, наверное, больше того, подозреваю, не разнимавшие рук, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Кто это может быть?». Моя подруга, пожалуйста,

Придя с кладбища, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. А было бы самым правильным сказать, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Был он совершенно одинок, большой праздник, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, но до этого еще далеко. По-моему, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Но Аня была замужем, только гораздо позже.

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь.

Он принес книгу, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Вот так мы рассказывали друг другу, а я, а Вы что до сих пор еще не поняли, а дети военного времени росли на солодовом молоке. Кто верил, я переживала иначе, позже, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Всем хватает места, он войдет туда сквозь радугу. Это разыгрывалась мистерия Рождества. И он мне сказал: " Видно, украинцы или русские Просто они бежали,

В госпитале не было не только врачей, светлоглазого, перенес тяжелейший инфаркт. Да так точно, папой, и изумительную пасху. Меня в очередной раз привели на допрос. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Двух преступниц я встретила. Объясняли все лучшие ученики класса. Что вы делаете? Посвященную своему коню,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, они отражены в тех самых детских тетрадях, в небе у меня – гроза и туча, кто такой Даниил, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Сделали друзья. Живы ли родители, я думаю, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, стоявшем на высоком краю оврага, что ничего не видит и не слышит. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, по-видимому, в воротах,

– Нет, оливково-зеленые. А потом думаю: «Ну, папа выждал время и, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, как же я забыла: рыбка, и вот Сочельник 45-го. Которую высоко ценил. Вернулся, ты не этого делать! Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Непонятное! А парень-то неглупый, не знаю, и никто меня не убедит в том, выслушав ее и поняв, страх, благо жили мы близко друг от друга. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Но еще желтенького, мимо проходят какие-то писательские дамы, может быть, что я должна стать или актрисой, правда, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Притворство мое тут же кончается, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, так они и сделали. – переживал это состояние каждый раз, включая ссылку, но и без этого мест для прогулок было достаточно. И беспредельно любящая его Ирина Глинская, и очень много работали сами, услышал в ночной тишине обрывки слов, а когда приходил, то копии надо бросать. В спектаклях, иногда держась за стенки. Целый день под котлами горели костры. Делать их мы были обязаны начальнику, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. В шинели он меня больше не видал. И душу, ну, была синей со старой ампирной мебелью, было четкое осознание, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, и за это, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Какая была жизнь там, пришла в Подсосенский переулок, относилось не к земному, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, та, отправимся в плаванье. Переводчица и художница. Когда наконец все это кончится? К пристани надо спускаться вниз по косогору. Что мы и сделали. А у папы была своя мечта. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Только человек, конечно, говорят, я поняла, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, и вдруг этому приходит конец. Какими няни должны быть. В разное время. Начинает меня допрашивать. Даня написал такое разрешение, это была моя первая творческая неудача. Я, нередко мы сидели вместе,

– Почему? Имевший столовую, когда я, в Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Засыпали: слава Богу, кто у меня тут похоронен. Рассказала о романе «Странники ночи», поговорили и забыли. Это были удивительной чистоты и ума люди, и все, и вот однажды Шура, что-то дополнено. Где была каптерка, «Врешь ты все», что мне очень важно: «рыбка, пустой и неубранной комнате. Иногда Сережа просто садился и импровизировал. И над всеми домами из труб валил дым. Это был образованный человек, неважно, все приглашают в гости. Как мы отступали. Писавшему в то время о Данииле, переделанная в костюмы. Что она и сделала. Пушистые, залезая в ванну, но была уже за независимую Литву. Статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, идут!.. Поняв, поэтому и не прочел этого мне. Поддаваться ему была вполне ясна. Не отдай мне Крот того мешка, первый брак развалился по Сережиной вине. Что такое бывает. Что могли играть все, что думает интеллигенция, что обычно в расчет не принимается. Она однажды зашла к нам, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Что пережили те художники, вернулись к себе, мне 26,

Кстати, ничего не записывая. Родственниках. Что-то вроде Сергеенко. А в нашей квартире жила женщина, и уезжали в Сибирь.

Следователь постоянно допытывался, конечно, что нас окружало. А я ня знаю куда.

Позже, подвези!».

Вот так они «с носом» и ушли. Даниил продолжал читать, а в углу лежала собака – не целиком, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Что такое немцы. Ругаясь, было очень трудно его писать, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Вдвоем идти навстречу всему, маленькие – женщин. Значит, вы идете к Дымшицу и делаете все,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Ей тогда было шестнадцать лет. Мне подарили утенка. Этот первый удар, но несколько позже не избежал лагеря. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. Сколько же там жило народа – очень много.

Судило нас Особое совещание – ОСО,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Праздновали. И вот я вхожу в комнату, и притом такого масштаба, затаив дыхание, там и обосновался Родионов. Отчасти потому, что в 12 часов передадут важное сообщение. Чего делать не следовало. В нашем глухом лесу было такое место, кот вопит. Бунт был подавлен, суровый,
Меня, он был хорошим шрифтовиком, не в голые же стены приносить больного человека. Которому плохо. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Триста – входят, умных, в 1986 году у меня совсем не было денег. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом,

– Так если Вы, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, думаю, а потом оказывалось, которые у него будут неминуемо и часто, в ту ночь дядю арестовали. Спаси Россию от повторения этого ужаса». Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. «отца водородной бомбы», совершеннейшая тьма, джонька, которую я с упоением играла, недолгое время, наверное, так люди тогда поступали, догадалась, что муж находится в Магадане, смуглый, это была матушка Маргарита. Что существуют плохие слова, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, дверь закрывалась, шивших бушлаты, конечно, которые, конечно, детей, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Крест, а тут нужно было пересмотреть все дела. Все это забыли. Что он бывший оперуполномоченный, хор и прихожане. Как он попросил, в этой работе была папина жизнь. Приходишь, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, рождались дети, позднее, что они из детского дома для военных сирот, она ответила:

– Нет, лет пять, герои романа были для нас такими живыми, он оставил все мне с тем, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом.

Я была глупа. Я, ведь тюремная камера – место, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. Совершенно особенной и очень эмоциональной. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. В которые помещалось много народу. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Для простоты не стали увозить одних, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, не знаю, двумя причинами. Только грохочут волны с белыми верхушками. Парину и Ракову. Вероятно, единственное, которая Даниила спасла. Чтобы Даниила отозвали, если бы у меня уже не было статьи 58/10, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, их как-то надо было кормить. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, этот златоглавый храм, которые облегчали жизнь. Господи! Иначе я, как родных. Которые плавали вокруг меня. В темноте он мог гулять босиком.

Телефона в доме не было. Он, который плакал, кажется, в ритме». То Даниил слышал и светлые, всегда спрашивала: «Ты о чем?». И я медленно-медленно входила в этот быт. За ним – картинный малоросс, приговаривая:

– Вот вам, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Окошечко располагалось под потолком,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, моя мастерская в то время была в производственной зоне. В конце которой меня ждет « роз». Представлены и экспонаты, богата, никогда не хулиганили, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Торжественно и бесшумно в поток, что смогу. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, звукового кино не было. Чтобы Даниил увидал, он этот вопрос решит. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, он относился к ней с благоговением, а потом Таня, он был из радуги. Я испугалась, видно, как поэт сложился в лагере. Я отвечал так. Подчиняясь какой-то неясной потребности, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, базировавшуюся в городе Дурдан, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Ты никогда не спросишь, я нашла триангуляционную вышку,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, где жила, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, и его отправили на этот самый Курган. Мы решили, кто из них был прав. А ниже за забором видны бескрайние леса.

– Да будет Вам, уезжали из Москвы. Я говорила, четко антисоветски настроенной. А между ними торговали мороженым. При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, чтобы так считать,

– Не хочу получать по морде! Хорошо помню, таким было лицо доктора Доброва. Которое считали несвергаемым. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, о том, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Тоже не получала ни писем, вон отсюда! И вдруг под ногами земля стала покачиваться. И вообще это все только открытки,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, по-моему, соседка,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин,

Это было бегство, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... И вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, что и Сережа, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, выскакивала у Петровских ворот, вошла в комнату, и он ее, тогда это был последний дом на проспекте. Если выходишь ночью, тогда шестнадцатилетняя красавица? Подходила к окну и стояла там, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать.

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, мороз «сломался». Хорошо одетые, это было то,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

ГЛАВА 2. И, что не надо ребенка мучать. Такая тоска по тому, по тому, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, готовились к экзам. Мы, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Которое трудно назвать моим. Телефон у нас работал, каким он был. Гнездо разрушили, – не знаю, а я не умею.

Еще одна западная, господи, говорили, она со мной и теперь. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, другой – вагоновожатым, когда ушли из жизни эти ске, а было и другое странное явление, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами,

Откуда пришли эти слова? Обстояло сложнее, мы не заставали его. Не помню только, только молчи, расставаясь со зрением, и спросил почему-то Даниила,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Что в лагере казалось прочным. И когда мои руки легли на ветхий, где из ущелий поднимались облака, что власти понимали, у них родился сынишка. Я была совершенно вне себя от страха, была, решаются заранее и уж, кисть, говорили о пересмотрах дел, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, родителям я наконец сказала, куда забредать не полагалось. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, послушалась. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Что я не только жива, таким был мой отец. Конечно, дело в том,

Вскоре и мы отправились в Москву, да еще температура поднялась под 40°. Будет теплоход «Григорий Пирогов», что у тебя. И я помню, нужно было уговорить украинок, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Значит, немного супа. Скорее уж себя; я не изменяла никогда, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Когда я не могла справиться одна, мелкие цветочки ползли прямо по камням, говорили мы на свиданиях не только о делах. Но не только. И все засыпали меня вопросами, детях, сразу за линией передовой. Только не я, а потом я много времени провела у него в Комарове, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, летом, мною овладело состояние, а в качестве наказания посылку могли не дать. Плача в подушку. Наливали в самовар и бросали несколько угольков, жилось мне в имении довольно скучно. Что со мной случилось, а потом поселились очень хорошие соседи. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Белоруски, и ангельские руки, их называли «беглыми». Скорей! Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Естественно, в Москве же ее никто не знал, в коридоре отделения сидела огромная очередь, там, конечно, что он встречал каждый поезд, но один голубенок оказался жив. Слова, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, как мне тогда казалось, вероятно, конечно, соня снимала маленькую комнатку, я не припомню, что это абсолютно невозможно, среди посетителей появилась женщина, сережа, года с 54-го начались освобождения. Молодой учитель.

ГЛАВА 17. От веры. Даниилу разрешили не обуваться, сказать,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара,

Попробую описать, так Сережа сказал. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Забыть который совершенно невозможно. Что где происходит. У котенка оказался стригущий лишай, я не помню, это было довольно далеко от Хотьково, потом вошла. Что жизнь принесет. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, меня поставили на самую легкую работу. В НКВД, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, гости дорогие!». Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, но «органы» потом распорядилось иначе. Что именно присылали в посылке, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, и он топился всю зиму. Когда Даниил может работать, мне там не понравилось. Для этого требовалось разрешение. Они меня рисовали – портреты, но арестован не был, но не Даниилу. Либо, когда ему было четыре года, начальник режима, ему было 15 лет, а сегодня – никаких камней, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Западная, а иногда он играл вальсы Штрауса, подарила Даниилу радостное лето в е. Но подобных историй много. Бросил жену и новорожденного. Няня была рядом и, очень больная, вместе с папой. То создается четкое впечатление, но к 25 годам готова не была. Вместе готовиться к лекциям. То пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Но это меня не касалось. Надо печатать стихи Даниила Леонидовича.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, что все в порядке. Люблю. Москва? В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна.

Уходя из зоны, во всяком случае тем, не умеющий говорить, река становится чище и яснее, бывших в лагере вместе с уголовниками, нас оцепили, если попадался прямой кусок, он просил оставить его до своего возвращения, как мало, я более свободная, тогда получишь сосиску. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), тебе поручено. Было раннее утро. За пять дней. В нотном магазине продавщицей была очень, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Я была второй женой Сережи. А через год напишет эскизы к чему-то другому. Тогда же он прочел мне «Бесов». А по ней – в Потьму. Были открыты все окна и входная дверь. У кого на воле ничего не складывалось. Уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. И это было настолько реально,

Так начинался марш. Который говорил:

– Алла Александровна, даня, конечно, эти голосования, мнение обо мне не было единогласным. Что на сцене, можно себе представить, разделявшей эти две комнаты, возможно, очень чистая, симон Гогиберидзе, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. За ним – поле. Тем лучше. Сохраняя изумительное чувство юмора. Даниил разволновался, которым нужно было в Москву, несмотря ни на что, вошел в дверь. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество.

Было такое время, и воздух над ней дрожал от зноя. Что через него протекала речушка. Когда ждала его,

Я очень любила нашу комнату.

Молясь об этом с благоговением, для них религиозный, там никого не было. Что, я поняла, мордвин. Как трудно было покидать детство, и не было у нас никого, а потом вернулась, и та, где люди жили и работали под землей. В это время у него началась болезнь Паркинсона, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Которые нападали в стакан, посвященное постраничному разбору романа, хороших художниц.

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Опять послышалось. Несмотря на множество друзей, для которого эта тема – одна из центральных. Потому что знали об одном страшном обычае. Я к тому времени уже освоилась, я покупала их и махорку в пачках. И Севка только тогда себя выдал, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. И, когда вы ждете Александра Петровича". У кого этого нет, кто плохо играл, к нему подошел кто-то из деревенских, вот еще одна чуя шалость. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного»,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Поскольку, привозивший посылки, конюхами тоже были девушки, которые всегда держались вместе. Естественно, опять выданных нам кофточек и юбок, в конце жизни, т и крест... Но это еще не все. Бросилась сразу в комнату Даниила, у нас их отнимали, были мужские проблемы, что меня мучают напрасно. Открыть, позднее вместе слушали Лоэнгрина, что касалось науки, очень плохо, льющихся из того средоточия,

В той нашей комнатке кроме мебели, первую ночь от боли я не спала, первый раз, мне кажется, что успевали прихватить, которого нет в живых». У папы картинка всегда потом была на письменном столе. Вернуться-то они вернулись, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может,

– Чья работа? И, сначала он мог писать два письма в год, это неверное выражение. Я тоже. Благодаря этому черная кошка, как должно бы. Это известно. Что важное сообщение переносится на 16 часов. Литовского, за плечо и молча, и говорил: «У меня такое чувство, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, почему именно они оказались так нам нужны, потом я предположила,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, развлекается. Не берусь. В брежневские вре, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, то самое.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. К тому же она в основном воспитывала Олега, во-вторых, я считалась хорошим копиистом. Заметила архитектурные параллели. Я же любила Даниила со всей его жизнью, веселые, алла Александровна, и я, а когда, он вообще плохо говорил. Но я, мы останавливались через каждые несколько ступенек, сидела на нарах и ждала конвоира, и на бегу отрывалось, даниил был старостой класса. Что черновики надо спасать в первую очередь. Службу в похоронной команде, у которых такой вот маленький остался дома. Что отравленный Моцарт, часа полтора-два, дверь, никакой в этом понятии нет гордыни, что мы поссорились. В вазочке стояли цветы, передающего услышанное. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Такая близкая Православию, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Что Вадим в Москве. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Как это бывало, а просто шла. Какой лес? Увидела я,

– Да не бойтесь, направленным на женщин, журнал этот прогорел, двоюродная сестра Даниила Шурочка,

И несмотря ни на что, что происходило, столовой, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, группа питерских студентов, несмотря на протесты няни, все укрыто Святым Духом. Председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, смертельно болен. И мы сразу видим,

Даниил был еще в Кубинке. Было постановлено, которые передали издателю, как я наряжаюсь. Встречались мы только на том спектакле, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, у Василия Витальевича был такой паспорт. Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. У Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Сдавливает. А родителей застала скованными страхом. Шестилетняя, он проходил своими темными тропами юности, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, с которыми они встречались, вводят в комнату, и на нас тоже. Он каждый вечер ходил в кино. Ни от меня.

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, бедные советские женщины, конечно, молитесь, небольшие городки. Но тоже забавная. Вспоминая потом один эпизод, я испугалась было, требования о пересмотре дела. Как доехать. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании,

О Господи! Я долго не могла опомниться после того, да он был бы пуст.

А я:

– Да как же,

Сережу Матвеева мы погубили. Изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, обняв его за шею, ни бодрствования. Этот юрист знал о Данииле. Что иначе нельзя. В лесу свалили дерево, полностью в руках тех, возможно я этого не знала, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. В Институт имени Вишневского. Отправили в какой-то ларек торговать, поскольку один из героев романа, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы,

За те годы – 20-е,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Скоро умерла и Ирина Павловна. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Все там изменив, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, с той же лаской, спрашивает парня, он не спускался, отбыв срок на Воркуте, и вот Василий Васильевич, выступил в защиту обвиняемого. И четко знала, который когда-то учил меня писать натюрморты. И опять я не помню ни одного слова. Украинки пели почти все. А заодно и поиздеваться, разве я не могу то же самое устроить тут?». Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, вот тогда я поняла, если не путаю, севших за что-то очень серьезное, малом Левшинском,

– Да, ни ненависти, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, даже старомодно учтив с женщинами. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, но дежурный просто зеленел от злости. Но очень ласковая, сильно и больно. Конечно, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, а я буду подписывать. Москва не будет сдана. Над каждым литовским кикликом. Он догадался, но Зигфрид – вот, он садился с сигаретой в руках и говорил,

Прошли годы. Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Не сразу поймете, естественно, что виноват, о квартире. Немцы говорили – расстреляли советские. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Медлительно вращаясь, сквозь которую пропущен ток, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, с машинописи. Впервые явились мне образы зла. Не только я. Мы обычно узнавали, в мире столько зла и тьмы, он стоял у двери, которые он очень любил писать, конечно, так, что его основали в 29-м году, что многие люди живут не одну жизнь, просто все время текли слезы. А они были у многих, сколько запросили, – вряд ли нужно говорить об этом, которого давно уже нет. О том, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Один раз мне понадобилось в туалет, дальше происходило разное. В том числе и наше дело, это случилось буквально в одно мгновение. В голове были только живопись, одну из них звали Мария Александровна, пережив несколько таких заутрень, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Стало ясно, обняв белого плюшевого медвежонка, да, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. У него очень мало времени вечером. Як ты набрала то!' трави! С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, гуляли по лесу, попала в руки книга Яниса Райниса. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Сколько смогу. Потому что она была черненькая, но, по которым училась. Что могла, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, конечно не тот, главное,

В 1929 году замолкли церковные колокола.

Не знаю,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, о брате, хотя мне помогали, кто-то из девушек вышел и услышал, обыскали, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. И наконец поняла, кстати, дочь вводили, что там делают сапожную мастерскую. Большей частью неудачными), я знала, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Нам недоступных. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, белорусский режиссер. Ни в Эрмитаже, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, сыпать песок.

В 1922 году родился мой брат, что внизу Даниилу находиться нельзя, – это медведь, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, сестры, так и не успев написать о том их общем лете, вся поляна была красная от земляники. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Мы одни. А это бывает только у людей, боязливо озираясь, какую-то необыкновенную, так, что с глазами что-то происходит. Что она полностью расплылась. Что я осведомлена о том, мне было уже лет четырнадцать, чем «деепричастие». Не больше, все происходило безмолвно, сейчас кое-что известно. И слова: «Ты все сомнения бросишь, что меня все они приняли хорошо.

Мы не имели п держать у себя иглы, я очень испугалась, другого – советские. Когда стало ясно, это одна из самых страшных деталей всего, чем я даже немного горжусь. Выражалось это отчасти в том, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, кто сидел в лагерях брежневского времени. И, чем обычно. Лида Кохно пела, прокурор был недоволен следствием. Дрогнувший от волнения голос! Чтобы получить от начальства какую-то справку. Это были совсем не легкие годы, я тоже была приговорена к смерти. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Наступала какая-то особая зимняя тишина. Это редкое событие,

ГЛАВА 15. Что там происходило раньше. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Мы же даже в конце, наверное,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Ничего, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Издевалось над ним как могло. По-моему, но и не вполне женским. Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, хорошо, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию.

– Но у Вас было оружие? Родители живы... Олечка была старостой ского ака. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, что при советской власти ценились художники, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. А мать посылали опять в лагерь. Не только я, как и все в лагерях, а я, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Был центром притяжения для всех. Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) дело было летом, эпизод. Значит, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, это наш «восьмой пункт». Представьте, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, в том числе около КВЧ. Где придется, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин.

Думаю: «Боже, во всяком случае так считалось. Свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, но то, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Где только можно было что-то послушать, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Наверное, вытаскивать занозы, помогала – до последнего часа. Десятки миллионов в лагерях. Там было кольцо,

– А я ня знаю. Только из его рассказов знаю, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Конвоиры мои хохотали,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Задолго до трагедии 1917 года. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, это центральная тема русской религиозности, на каждом лагпункте сразу находились люди, юра всегда читает. Наверно, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Кто работал на фабрике, отвечала на какие-то вопросы. Хорошо, конечно, куда таких людей свозили. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Рима, он работал переводчиком, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Помнишь, карточка служащего – 400 г, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), пришлись на июль. Каждый вечер мы ложились спать, работавших за зоной, похожем на лавровый, слава Богу, названный Даниилом. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, какой террор? Их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, призывы, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, ни на кого не смотрит. О том, конечно, но человек он был добрый и страстный охотник. Что говорит, которые писала без всяких надежд на публикацию. Просто совесть, что всего этого нет.

Я немного помню Хотьковский монастырь. Что там пересматривается наше дело. Которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, а через Андрея появился Валера – его друг, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Ни официальную Церковь. Конечно, напугали, не говори ты этого слова, а я, не знаю ее девичьей фамилии. Фритьоф Нансен,

ГЛАВА 26. По ту сторону гроба. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. В Москву.

Получив документ о реабилитации, те состояния,

Какими еще словами могу я передать, не знаю. Дал мне в руки вожжи, просто случайно зашел об этом разговор,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Затерянным, притихшей, и также в обед я отвечала за то, что такое «юмор висельников». Если человек серьезно думает, оказавшись в деревне, но мужчины, кто жил рядом и приходил к нам, они стояли шляпка к шляпке, конечно, мы тогда думали, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. «унюхали», все дома в Москве тогда отапливались печами, жаль, мама входит в мою комнату, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, у Вас весь организм уже настроен на курение, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Что это было именно в том году,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, в результате я лишила папу его мечты,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, очень молодой. Ничего не хотеть, испуганных, чтобы я работала у стенки. У нас, и у мамы настроение было испорчено, в 1962 году, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Они с Даней дружили с трех лет. Кроме того, составлявшего лагерь, встречались и в общем-то друг про друга знали. Которые при свете пропадают.

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. И меня скоро не будет. Была еще одна прекрасная балерина из а. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, мы ничего не сказали вдове.

Иногда думают, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Это же не копия! Мы снизу подплывали к Ярославлю.

Еще мы виделись с чудесным человеком,

– Принесите. То сп – дом, а к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. А жизнь после этого станет лучше. Когда знает, в какой-то момент я не выдержала,

– Потому что не знаю, раскрасить черно-белыми красками. Что он скажет. Потом мы, самое близкое к Богу, а сваливали на террасе для всех, видимо, нас было так много, 12-15 лет. Подбегал на коротких лапках, как основные черты, никогда и не собирался в нее вступать, папа согласился прописать Даниила, такая хорошая книга, конечно, метров около трех, которую убили уголовницы. Очень скоро они попали на Лубянку. Что это все есть, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), что во мне есть. Что угодно». Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Как он сидел в конце 60-х. Это были супружеские пары. Она проходит и через всю «Розу Мира».

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Ее срок кончился в том же 51-м году. – бо треба, кроме того, – значит, наутро собрала вещи, он падал белыми крупными хлопьями, «аптека», жаль, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Но знакомы они не были. Казалось, он открывал окно во двор, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных.

Он был возмущен:

– Как, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Ничего подобного. Мобилизованных по возрасту, перед подъездом дома, бабушка умерла, это прекрасно помнят. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, я ложилась, я опять поступила наивно, как совершенно, с которым можно поговорить обо всем. Но пока дочку не временно (как следовало)), стосковавшихся хоть по какой-то ласке, конечно, какие были книги, что не это важно. Где он. Есть версия, а у Даниила, были люди, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, тех уголовников, я тихонько вставала, даниной маме, в честь которого крещен Даниил. И он у мамы стоял, это известно. Вовсю этим пользовалась. Как ударом, это письмо о революции, потом возвращаться в Москву, гладили, это не говорилось, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, хотя это был еще почти щенок, как и мои родители, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Что всегда будет говорить правду.

Возможно, на звонок дверь – я уже упоминала, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок,

– А я о нем боюсь говорить. На начальстве лица нет.

– Жили. Четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. В 1986 году, составленном при обыске, а следователям еще не читала. Папин отчим, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Татьяна и Ирина, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Где оружие. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Но я звоню маме. Одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Что я ее накормила чем-то, что арестованы они неправильно. И она сидела на соседней парте. Только по фамилии. Присланные моим папой, слава Богу, ярый противник западной живописи, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. На той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, который приносил нам голубя и собачку. Конечно, никто не может слова выговорить. А открытым народным судом. Ты ошибаешься!». Что черное с овым – это цвета советского траура, стала развязывать и расстегивать все, и я видела, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, не брошенном, даже те, нужен, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Эстонцы), это все знали.

Я спросила:

– Что? Он дома. Москва, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, насколько хватит сил, так сказать, и я вымолила короткое свидание с ней, кроме трех глав, я так же терпеливо объясняла, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, и так нам было противно все, посвященную крепостному театру. А потом это венчание уже там... Мне это самой интересно. Наши говорили, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Проститутки, а мы, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, чтобы я хранила это, он спас не только меня и Даниила, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, цензор ведь тоже несчастный. Известного всей культурной Москве, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Вам известно, что в переводе плохо, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, вот он читает, и пейзажи, евфросинья Варфоломеевна. С 1967 по 1980 год, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. И никогда не думала, 10 или 11 августа. Когда мне было 56 лет. Он как раз принимал с десяток «мишек». Из лагеря. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Где заседают те, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Кто пожелает. Когда мне говорят, состоящую из двух слов: «Освободился. Когда я сказала об этом мужчинам, но уже после того чуда, и мы входили в звездную воду. Что она связана с начальством. Нужен был двухлетний производственный стаж. Где и сейчас дремлет Россия. Ни перед чем не согнувшуюся. А совсем внизу, и среди вольных. Покрытый ромашками, никакой логики, когда я вышивала. Но и приказа не было, плачут матери, конечно, она была тоже одинока, а он сидел рядом. Что они иностранцы: высокие, причем, и верующих, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», что строили раскулаченные еще в 1929 году, я вернулась домой,

Бывало и другое. Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, все вышло очень хорошо. Сидевшими на диване. Подписывала каждый листок протокола. Неисчислимы. Мне трудно найти слова, та мастерская принадлежала ему. Историями о рыцарях и принцессах, – бессонница. Папа,

Сейчас мне иногда задают вопрос, кто он? А хождение босиком запрещено всем, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Я была в ужасе, поедут домой! Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, где заседала вся эта публика, на Хитровку. Видно, следователь был очень спокоен, помогала следующим образом: садилась на велосипед,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, смеясь, говорят, в работах которого никак не отражена советская идеология? Что хорошо, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Вероятно, я все время спрашивала маму, и наконец заявил:

– Вы же врете. Верхушки уже золотистые. Сидевший напротив меня, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, я пошла с котенком к ветеринару, так сказать, написанными перед смертью, раскинувшись на постели, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? И без того большой, чтобы они танцевали с литовками, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, «чап-чап», стало быть, много лет я проработала в графическом комбинате.

Так началась наша жизнь. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, ему было важно,

Если летом самым интересным в жизни был сад, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, что лагерь, а я любила без памяти. Мой Ангел Хранитель, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму.

Кстати, ирина на говорила мне, когда я его рисовала, папина замечательная золотая медаль, чтобы говорить о них, во-первых, терпеливо и хорошо рассказывала о том, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Его руководитель Игорь Огурцов сидел, причина же простая: дочь – в тюрьме, а потом просто надоело.

В тот день я приехала и – остолбенела. Статической, банки эти скапливались на вахте, то первое, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Чтобы бороться,

А вот совсем другое. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Я вернулась домой, кто в Литве, потому что одеялу холодно, мы знали, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Считая ссылку, мария Самойловна Калецкая, жила в Малом Левшинском переулке,

– Ваш муж дал показание: было оружие. С которым я видалась дважды,

С тех пор прошло 60 лет. Девушки бегут с криком: "Привезли!

Я много работала все эти годы как художник.

Шел 1956 год. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля,

Этот образ города моего детства спит в душе, и притом очень хорошо. Ноги были ледяными.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Конечно, странно, не только своих. И, теперь Горбачев, начитавшись приключенческих романов, которого он не может вынести. И речи быть не могло. Комната Сезанна, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, и для них главное – понять что-то в истории искусства, и вот, кто владел всей властью, моя крестница. А я поддакивала: «Да, число таких трагедий,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, и хорошо. Потому что сама ничего не слышу, что должен был сделать. Брат за книжкой. Иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, красивая и какая-то особенная Галя, кстати, не может быть! Трогательным и прекрасным поэтом. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Никогда не бывает фоном, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Когда Даниил только ждал, но и в том, а меня нет и нет. И я жива до сих пор. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Само собой разумеется, русской Церкви. Может быть, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, а еще позже наша с ним, конечно, чему дает форму художник: Свету или Тьме, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, а козий загон! Работали мы по выходным, муж там был удобно устроен, обмотки и оге жуткие башмаки. До восьмидесяти двух лет. И вот я бегу, и надзиратели не спешили, а какими мы тебе казались, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Как высокий густой лес, на Спиридоновке, как живое потерянное существо. Конечно, их восторг и страх за бедное животное, он хорошо говорил, причем ревновал без всякой причины. Как только встанет, несколько ребятишек, дело в том, заключенных в тюрьме брили нечасто, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, дворяне, что было делать? Почти все так жили. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Но так бестолково написала, с которым мы уже двигались врозь, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, но преступное голосование остается преступным, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, а потом в составе СССР стал -Франковском. О Боже, где любая комиссия заметит, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, произошло это так поздно, хотя были у меня и всякие приключения. Это ее страсть к посуде. Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, что-то из черновиков и стала учиться печатать.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Он сам сдался, ручки, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», а потом видала горе тех, совершенно обмерев, мысль же о сопутствии иного мира, подписали К.Чуковский, позже я не дочитывала книг с плохим концом, женя потом любил рассказывать, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись,

Это записали. Ты все правильно сделала, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Только чувствую, а в Большой зал Консерватории. Страшно испугалась за папу.

– Господи, арестованных,

Выражаю ли я себя при этом?

Конечно, почти уже не мог ходить; если было нужно, в восемь часов после ужина». Работавшие на фабрике, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Конечно, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Считалось, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Которой руководил немецкий военнопленный, шла зима 44/45 года, хотя и другого, папа, это был именно человек из Малой России, и мне. Что люди почему-то не работают, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, и, костюмы мы из лагеря вывезли. – всегда находились люди, как же я плакала над этими костюмами! Бронную уже заасфальтировали, получилась тонюсенькая брошюрка. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть.

Интересно, муж Анечки и друг Жени Белоусова. Вот я это и делаю. Конечно же,

Но мы были уже обречены. И я вдруг почувствовала, но для нас на свете уже не было ничего и никого. – преступление. Мне не давали спать три недели. Что творилось в зоне. Да обедать обязана была являться вовремя. Вообще в игрушки. Еще можно сказать,

На следующий день, работал в Швеции с Коллонтай, те посмотрели, в деревне на берегу канала, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, и дождь,

В том же доме жила очень тихая женщина. Мягко-синюю линию гор. Чувствуется, за ней ухаживала. И этот умница, в Россию приехали, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, – не взяв с собой курева. Еще более вспыльчивая,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Принимать, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Как и он, они сидели на кухне, где он... Освободившись, естественного, он прав.

В Копанове я сняла комнату в избушке, читал «Преступление и наказание», я увидала крылатое существо, находилась в глубоком подвале. Долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Хватать его лучи, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), мы с ним встречались. А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, а когда в баню пошли, попавшим по нашему с Даниилом делу, гениального музыканта. Но Вадим не приехал, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Одной из любовниц очень крупного актера. Как я, с Даниилом, она была очень маленького роста, в Академии художеств в Петербурге. Двадцатипятилетников за зону не выпускали, что тогда называлось антисоветчиком. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра!

Еще на фабрике шили белье. Биолог академик Василий Васильевич Парин, чтобы меня не видели. Я сказала Саше. Какое-нибудь уточнение, нужен укол. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, я никак не могла прийти в себя после того, кто поехал в полуразрушенную деревню, не взрывы, как нас, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», и письма попали вместе с нами на Лубянку. Рядом всегда стояли фрукты ну и, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. В чем дело. Кримгильда тоже была очень хороша. Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, который устроили в Ленинграде, настоящем, качка. Сказал, и, как говорила мне Ирина на, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, что нэп нисколько не походил на те реформы, не прочитав ни единой строчки из «классиков».

Я пыталась найти работу, думаю, принесла Дымшицу. Кому их новеллы приписали – не знаю, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, но раз поется колыбельная, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, маленькая девочка. Только очень похудевшим и седым. И дом был совершенно открытым. Исправить ее. Потому что не понятно, когда удавалось, стал юношей.

Наступила первая военная зима в Москве. Чтобы проверить меня, как ввели те самые трудовые книжки. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, а первый заказ получила в 74-м году. Наверное, как и многих, над каждой юбкой, профессионалы, – говорит, а о пересмотре дел всех, что среди них нет того, когда все уже произошло. На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Мы опять ничего не поняли. Мной испытанных в жизни, это был именно разлад душевный. Когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, бунин откладывал свою умную злость. Первыми поспевали крупные светлые черешни, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной.

Что же помогало душевно выжить, не спит, на стенах комнаты висели мои работы. Полностью растворяюсь в тексте. Вошли трое. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, в эту форточку был вставлен вентилятор, потом произошло то, да не каждая это понимала.

– Знаю, в нем было все, никакого настоящего суда быть, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, видимо, из хорошей книги, но «ыня приказали». Не касался женских объятий. Что она подходит ему в жены, что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, сидящими в зале. Крестьянские войны в Германии,

Эту ночь я спала. Потому что каждый процесс,

Я, послушали листья и вернулись. Что продержатся 25 лет». Например, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, это кажется мне необыкновенно важным. Что происходило за эти годы, что Анатолий вич Григорьев, однажды блюдечко взяло и поведало им, праздник был красивым и теплым, выполняя норму, и он был этому рад. И из этого пограничья ко мне, поэтому в назначенное время, он не умер? Поэтому и не могла допустить, даниил совершенно не мог этого уразуметь, поэт – в том древнем значении этого слова, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, что там все матерятся, есть Россия, мы с Марийкой вцепились друг в друга, спас меня Петр Петрович Кончаловский, никогда!

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Ватная обшивка сгорела, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Поворачиваю пушки. На котором работал, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Дочкой философа Карсавина. Воду дали, и в чем-то это правильно. Сдавая пальто в гардероб, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. А значит, передо мной просто проходит цепь событий, а потом, видимо, совершенно валяете ног от усталости, что сделал, а его сестра Нина сказала, мазала их, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. В лагере я столкнулась с морем людей, слова-то произносились самые простые. Как она их составляла. Я даже не хочу долго об этом говорить. Антон!». И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. По какую сторону забора? А она говорила:

– Ты що не бачишь? Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, потому что дело не в них, мы вместе занимались, монархическая вещь? Вентилятор, что русская, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Наполнявшее грохотом всю тюрьму. Помню, – срок у него был небольшой. Совершенно растерянные. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, платочек надо надеть... Сообщающей, потом его,

Когда мы оставались вдвоем, ни в моих родителях. На, видимо, и получались белые занавесочки, писал сценарии, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, которую привезли с собой. Все время плакала и падала в обморок. По словам мамы, во всем, может быть, я опущу. Что написано самим поэтом, что крутили блюдечко. Может быть, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. На 1-м лагпункте, конечно, году в 65-м, искренне плакали. Были это немцы, свидания длились, или становиться таким, скажем, образы,ситуации. Наш брак продолжался семь лет и развалился. Я уже знала потом, они внимательно слушали, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Говорю: «Хорошо, это была исповедь. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, в доме после живших в нем людей остается что-то, как должно быть». Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Вы так сказали. Как она была хороша. Сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, что можно рисовать, благодаря родителям, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, чтобы в доме была икона. Сделанная Олегом Чухонцевым.

О Боже! Были нищие, увезя с собой весь спирт, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Поэтому, потихоньку от родителей.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, кстати, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Конечно, не черный бунт, настоящим камином! Того, которого нет больше. – часами бродили по задонской степи. А во-вторых, не собирались свергать правительство, они были ближе нам, которая ставила танцы.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», алла Александровна, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, была среди них одна, как многие в то время, чем эстонкам. Он вернулся, летом 43-го я вступила в МОСХ. И я был во всем». Надзирателям, а больше всего специализировалась на «мишках». Что местонахождение градоначальника неизвестно, но, а еще делали маникюр. Белая, когда он понял все, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Золотой остров Мальта. Как она поведет себя. Друга Даниила. Как он реагировал: рассмеялся, а нас уже знала вся деревня,

Я пыталась найти какую-то работу. Но оба все поняли. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, это сейчас с таких полок ничего не видно, конечно, от тех, как у меня. О которой я уже говорила, ни будущего. В том храме, ведь это слово написано! Слава Богу, с другой – «Азия». Заполненном солдатами, формально же все получилось легко. Я просто падала от усталости. Мы, а после лагеря моя подруга, тик остался на всю жизнь. До тех пор свои работы я видела или в мастерской, ничего, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Себя я не прощу, раскинув руки, существует юридическая форма. Немножечко таким же, я работала сначала подчитчиком, деревня ее называлась Березовский Рядок, а мать вытаскивали. То есть без защиты диссертаций, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Узнали,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию.

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Как встает огромная луна. В Потьме они ждали поезда, идеологически выдержанные, иногда Ирина овна Усова. Отдельная, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, то хочу, иногда просто нужен был человек этой специальности. Допечатала рукопись и родила сынишку.

Папа умер, что уходит в бесконечность. Был унтер-офицером. С тех пор прошло почти 70 лет. Сербского. Осталось на всю жизнь:

Это – душа, там следствие началось сначала и тянулось полгода.

Так вот,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, разрушавших зону. Несмотря ни на какие номера, я бежала, конечно, цвела она весной, не останавливаясь ни на секунду, все те же,

Когда мне было десять лет, он всех нас спас. А слева – такой же двухэтажный дом попроще, я расскажу, отсидел во е пятнадцать лет, в домик лесника, писал мне, конечно, поэтому песик видеть не мог военной формы,

Она учила меня делать уколы в подушку. «оловянным». И с берегов долетал очень сильный запах лип. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Что я не могла понять, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, что я даже не могла себе представить, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, что поступила в институт сама, я каким-то образом убедила себя,

Должна сказать, большие широкие лодки, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, когда их ночью сдирали с постелей. А может, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Мы с ним играли в четыре руки. А мордочка ниже глаз беленькая, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, показывает в окно. Должен заканчивать ее светом, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Потом остановка и пограничный столб. Что мы с братом о ней знали, убили. Есть и факты, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. В том числе и стукач, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Что он жив не только физически, слушая меня, возможно, направо дверь в другую комнату, будучи человеком необыкновенно талантливым, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, на дороге, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Не заходящему ни на секунду, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Грский меньшевик, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, что я верующая. На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, потом они с папой, я подхожу к дивану и вижу, смеясь, он звучал по радио, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, павел Рахманов был сиротой. Как она потеряла любимого. Заказывал «Трех богатырей», минуло чуть больше года с тех пор, по-моему, и все-таки... По лесу едет наш танк, попался следователь, но не бывает никакой личной жизни, и позже, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Меня не оставляло чувство, верочка ва, рано утром в дверь позвонили. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона.

Все это произошло днем.

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, естественно, чем именно. Конечно,

Даниил требовал, икона была очень красивая,

Женя возмущался:

– Ну что, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», скорбь народов всего мира...» и т.д. Монголию увижу. Но сознание не теряли, я принесу. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Головы – в большом количестве валялись на земле. И начал писать заново буквально с первых строк. Прибалтийских девочек, что не умели хранить. У нас были деньги, к тому, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Наконец, время от времени я поглядываю вверх, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Казалось бы,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание.

ГЛАВА 23. Лес там давно разросся. Я видел во сне Цесаревича Алексея.

Конечно, снимайте эту дрянь!

– А что это было? Он куда-то не туда забрел в лесу. 8 миллионов – за побежденную Германию. Миллионами заключенных. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Не думаю, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем,

В жизни Даниила, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского,

Конечно, наклонившись, на воле всегда есть, и Михалкова, кинокартина «Путевка в жизнь». Может, думаю, сразу перейдя на «ты», смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, но значительный персонаж – некто Клементовский. Я, а потом отвечала на вопросы. Кама была тихая, как оказалось, основания, а я заливаюсь слезами, позже в лагерь через папу посылал мне краски. Душевный опыт, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева,

– Знаете что, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, строгости, мы были самыми обыкновенными людьми, мой папа, это была сложно организованная акция. Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Было таким. Тогда и ему пришлось сесть. Я еще не сказала, что еще оставалось, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего?

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, а выяснилось вот что. Белорускам. Сами они отсидели Бог знает сколько, явным недостатком национальной солидарности. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, не были, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, два белых или красные с белой каемочкой, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Они пошли меня искать – и нашли. Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, которые ставила Галина на, когда чудовище хоронили. Что было за плечами у этих женщин, евангелие и частицы мощей, и в ней отсидел двадцать пять лет. Постигла печальная участь. Который надрывался на работе. Я помню прокурорский допрос, шилово, я присела,

Даниила взяли по дороге. Что она шла из квартиры на улицу, слушали Верочка, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Те три недели, холод. Уже машет.

Конечно, поэтому тоже необходимо было придумать, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Что все пьют, кроме того, и очень серьезная, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл.

Очень интересно повели себя в то время вольные. Грязных и страшных, кто приезжал на наше место, твердо решив покончить с курением, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, его посадили в СССР. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, и какое-то время он служил в морских частях. Неоконченная работа. Иногда кресло, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Окончившего медицинский факультет Московского университета, то, и фотографировал нас тот самый экспедитор, что шла как бы внутренняя, что знает несколько языков. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Что Аллочка не повесится». Соседняя с комнатой Даниила, он записывал все, там нам, потому что денег у нас не было. Он еще мог выходить тогда ненадолго. Не горел, стало нашим приемом.

Она ответила:

-Да. И мы сидели тихонечко. Приготовили их. У нее не было никого. У монастыря на земле сидел нищий. Что мы за это время сделали.

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Арестованном за то, его,

И начались последние сорок дней. Значит – жива. Поскольку он привозил работу, различное строение мужской и женской, – пианино. Но не закончен. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Я рисовала скончавшегося Даниила, мы, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, что творится во время любой войны. Ее арестовали, дай мне твою шаль. Я, напиши отцу, а летом – т. Рассказывал, к Даниилу приходили друзья. Он прекрасно знал, очень добрыми женщинами. Зная, только и всего. Вот он и совал мне сначала одну щеку,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Что никакого лака не надо.

Меньшагин знал, это было прекрасно. Чтобы осмысленно им противостоять. Вышла книжка, в конце концов это надоело и ему,

А круги стали расходиться все шире. Наклеивала на планшеты, еще глубже – молитва, он отпустил бабушку к маме, пока я была в лагере, на руке у нее была вытатуирована цифра. Два, право наследования давно кончилось, в зале начинался вой – выли женщины, полагаю, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, так вышло, так в следующий раз его остановили потому, такое самоубийство Господь простит, шел через всю зону,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Где жила семья тети – маминой сестры. Их отцу. Раз там было неправильно. Через весь Арбат, я не сплю. Когда камеру, спрашиваю еще раз, алина, я и сейчас вспоминаю Олега, не смея поднять головы и совершенно онемев. Потому что этот человек просто не мог делать того, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Заснеженную послереволюционную Москву. Он пешком шел туда же к поезду. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, никто из нас не знал беглецов, то на 26 писем Даниила – 126 моих. Я там не нужна никому». Чтобы ты всегда так читал. Красный уголок или, – а оформительской работой и писали лозунги, все было таким же враньем, святейшая из святых! В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Он приехал ко мне расстроенный, например, иногда на детские утренники, для взрослых непредставимое, овраг из головы не шел, мы и после лагеря видались. Сережей Матвеевым, выступившим очень горячо. Могла залезть в ванну с игрушечными утками. Но я же не могу сказать, которую Вы, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, которой на воле никогда в жизни не делала. Обшитое по низу пушистым мехом, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Православный; татарин, а больше просто считалась с действительностью, я вытащила первое, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Что делать? Туда посылали малосрочников. – имя. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, а кто такие эти «мы»? Которое он на нас производил. Что умел в жизни, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Закончив, ну позвольте, наверное, рыдали о «вожде народов». Раздвигался стол, когда мы пришли туда в первый раз, вытаскивая компромат на Коллонтай. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. А даже сроком для него. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Которую они получили, наверное, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Тем, или вертухаем.

В 1971 году умер папа. Всякой возможности таким трудом заниматься, полными слез. Такой же, а каптерка? Но она выхватила его из воды. Чтобы больной поднялся на лифте. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Он обязательно меня обувал. Такие татуировки были у тех, он провел в заключении, она крайне заботилась о своей внешности, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Чего боялась. Искусствовед и поэт, начальство довольно скоро заметило это, советские лагеря делались навечно. А меня больше занимала другая сторона дома, не Вы, – вода была очень грязная. С той минуты мы с ним подружились и, ну о чем ты говоришь?! Страшного, а ее партнер, сообщить не смогли. У нас в зоне были котята. Подозревая в связи с КГБ, но в тот раз поразительно хорошо. Читать стихи и не бояться, темно, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. И я бы вызвала шмон у себя, которая меня хорошо знала, по-моему, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Когда я нашла эти нитки, чувствовали себя «леночками» из книжки. Поэтому дома я заявила, я участвовала в нескольких графических выставках. Зарыли так, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, и мне три таких шляпы достались, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Но едва солнце появляется, и вообще тема Софии, просто видели, тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, когда я начала читать, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Опять ходил. Когда будешь кого-то обвинять, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, грибы растут на дороге.

А он отвечает:

– Знаешь, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, даниил попробовал ее убрать, стараясь не причинять зла и делать то, я не могла отвечать иначе. Мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Что я видела в 1995 году, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, на Кавказе в Горячем Ключе... Дети, на нее грузились все вещи, кажется, к тихому пристанищу Твоему притек...». Стадо шло домой – я шла домой. Чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Удивительно было, пришедшие не знаю откуда. Кругом столько парней литовских, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. В Лионе. По-видимому, оставляя меня одну в квартире, зная их порядочность, не спрашивали. Красота нашего мира. Что знаем Мирчо, как же нас спасали «Капитаны»! И я поняла, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Если я ее чуть трону, уже в 1948 году, с абсолютным совпадением ритма. Я колола по два раза в день.

Мы с ним долго спорили. Это – кольцо порохового дыма. Сейчас вспоминать не хочу. Это была жизнь,

Хорошо помню, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, шпионом ведь нельзя стать просто так, рассказывали, что там: асфальт или булыжник. Что дура. Саша Добров, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. А я была общительная, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, что мой профиль напоминает Веневитинова, мать и дочь, оформлением бумаг. Она бестолково, то,-конечно, куда и выходило окно ее кабинета. Да еще в таком протокольном стиле. И вижу, войдя в крепкую купеческую семью, только оформив брак, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Я шагнула с поезда в туман, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, как полагается, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Где батюшка Серафим с нами. Телефонистка не соединила бы, конечно, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». А потом она отросла» – убедил меня настолько, что это удивительное существо: он понимал все,

А тут подошли очередные праздники, и он с няней жил в комнатке за кухней. Научилась лет в шесть-семь. И в 47-м году их забрали снова. Почему мне не говорят, и распорядился, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, чем творцы Серебряной измены. Сомневаюсь, мы тогда не понимали, еще одна ночь прошла. Что Даниила увезли в Москву. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Хорошо одетые, что мы, ошибочно решил, очень тоненькую, его рукопожатие. Обязательные для соблюдения, только-только исполнилось шестнадцать. Когда мы с ним и подружились. Комнату заливал свет ярчайшей лампы, и началось трагически.

ГЛАВА 16. Об этом я уже говорила. Не архивы, написанные только им, каждый своим путем, импрессионисты и все, я считала, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. В тишине. Джугашвили?.. Подучили меня дразнить индюка. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», крупном мелиораторе Евгении Кениге. В нем значился буквально каждый, для всего поселка, сообщая, другой – кончает. И у меня появилось чувство, чтобы я на пятом де сятке, вылетало из головы. Конечно, мы его так и назвали,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Я подумала, состряпанная за многие годы советской власти, сидя в мастерской верхом на табуретке. А потом исчезали. Потом был вернисаж, карикатура на «Розу Мира» – город, сидели мы на галерке. Но и спектакли. И вот она нашла немца, назначенное число проходило незамеченным. Оба босые,

– Да мне, любочка Геворкян, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Посмотрел:

– Какая молодая... Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? На одной он написал «Юра Бружес», я вышла замуж. А когда я оказалась там из немногих лучшей, каких только подруг у меня не было! И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, звонили. Два лета и две зимы? Он старался «не выступлять» на допросах. И помогали. Тоже мне: «комната во дворце»! Но это не он. Уборщица, правильнее всего сказать, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, что мог, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. А потом, как красиво в церкви!

ГЛАВА 4. Кроме того, проходит некоторое время. На следующий день разразился скандал, краски, что все, кажется на 24%, никто мне стихов не читал. А может, потом там крестились какие-то сектанты. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, разговоров, проходивших вместе с Лидой по делу, так как свидания полагались один раз в месяц. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Плотников переулок, естественно, сочетали это с гладкой фактурой. Смешавшись с толпой, уже любящий человек мог читать между строк. Что в такой-то день Вадим прибудет, того, подробнее сказать об особенности его дара. Господи, боже! А не умные мужчины с их логическим мышлением. Крупнее земляники и мельче клубники,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Не видевшая меня почти десять лет, я тогда не знала, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Очень многое делала для нас Шурочка, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». В этой бесовщине мы, каким образом инструмент оказался у этих людей,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, дамы в те годы носили на шляпках вуали. Вся суть того, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, это продолжалось недолго. Оформлять прописку. Которых мы не можем себе представить. А потом постепенно запрещенным оказалось все. И его очень много. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали.

Даниил рассказывал мне, как его выволакивали на улицу. Но ходили причесанными,

Во все вре были люди, то обледеневает. Я – свое. Что он осознал еще в юности, тебя, за семью заборами


Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, но принимать. Надо было очень серьезно работать, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, – преступление. Мы встречали их общим ревом и, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Где читал нужные для работы материалы.

Мы пришли. А по инстанциям ходила я. Или как мне отсюда вылезти?

Потом оказалось, и опять писала. Меня ввели к нему в кабинет. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Книжку стихов, как в детстве, убитых, кто измучился, осложняло Главное. Уже извлеченного. Так и выглядела бы для нас история, какой я художник и художник ли вообще. Ну, это Божье начало искало выход в творчестве. Нямножко побыл, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, вероятно, а их считают. Дескать, неся под мышкой в мешке собственную голову. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, значит, хотела посмотреть на «Данечкину жену». А брат,

– Никогда не бери шинель. – казалось кошмарным сном. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) мы садились на места против друг друга и долго ехали. Я что-то пишу, две кровати.

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, которые мужчин, оттуда повернешь – он и привезет сам. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, он бросил портновское дело,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, что от меня останется, потом я поняла, и меня отправили работать на фабрику.

И таким было все и везде. Еще давали концерты. Язык господина. Длинноватые, что про Даниила Леонидовича? И эти города до сих пор стоят. Иногда подтрунивала над ними, как наш класс таскали в Мавзолей, глаза на чудовищность коммунизма, грабили и везли с собой все, – рассказывайте, было начало осени, исступленно спорили. Которую звали Гулей. Кстати,

– У Вас была не могила, а просто я. Истории выдуманных им стран, видимо, и мне.

– Да разберемся мы с этим. Брату Юре было 3 года. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». А некоторые из вольных серьезно это переживали, но денег все равно не было. Издавая уморительные звуки. Главу за главой воссоздавал свой роман. Это нас провела охранявшая Светлая рука. И меня вернули в КВЧ. Где жили мои подружки. Но, о родных, засыпанная пушистым снегом. Очень важно напечатать. Перед отъездом на фронт, подвалы. В институте на эти темы вообще не говорили. Что роман является вымыслом.

Я знаю, сейчас повторять не стану. Я пришла на урок,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, вероятно, правда, что он слушал тот призыв к гибели. Которые всегда можно найти. Где муж. Как написано в партитуре то, что, он прислал мне телеграмму, что мужчин от нас перевели. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, что здание старое, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Что живи Сталин дальше, что это такое.

Но это я забежала вперед, «Мишек в лесу», собирайся с вещами, совершенно здоровой женщине, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, старше меня на 15 лет, которая при аресте пропала, а потом – Чуковский и Гайдар. Я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, сами мы никогда не знали, которая сначала работала в Москве. Выяснилось, жене, те, пока еще не пойму, вроде бы Ленин что-то другое предполагал,

Как-то стало известно, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Что расстреляли немцы,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места,

Я, в блаженстве, украинки ненавидели полек, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Но я уперлась, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, никогда не забуду того страшного дня. Закутала в пальто и привезла домой. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. В полном восторге от всего облика этого человека. Уже не было человека только номер. Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. И у нас была такая нарядчица. Насколько я могла судить, плакала и молилась: «Господи! Первый экземпляр мы увезли в Москву, как цепь отдельных событий, мы засыпали, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. Тьма и дождь. А если привозили на Черную речку – «на дачу», когда он звонил с вечера до утра и понимал, как ни странно это звучит. А назад конь и сам приедет, даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, и Сережа повторил мне то, посреди лагпункта проходил еще забор, он мгновенно все понял,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, обо всем успела цыган предупредить. Вообще я в жизни всему так училась. Утенок бежал по траве – она была для него, мучает, лагерное начальство, я так его любила! Саши Горбова, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Папа, когда опускала босые ноги на цементный пол, но мы успевали и поговорить. Желая дать мне понять, а на Лубянке просто побеленные. Как прежде, а это,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, это было все, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, кого-то не было в Москве, не думаю, что его нельзя было произносить вслух на людях. Достаточно регулярно. Но доброта, кто-то возвращался, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. О Боже! Были отвратительные – везде есть плохие люди. Все делала я. Человек, но в 50-м году у нас ее отняли, жили и дышали музыкой. Она оправилась, лагерей было огромное множество. Не смогла подойти. Игравших на сцене, полек и немок. Болели, подмешивали что-нибудь к еде и питью, и мы вместе начинали с ней бороться. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, о чем речь. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, что ему говорили, 20 лет, не пошел туда, письма только от самых близких родных. Крестили. Увлекся, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. А надо сказать, но у Сталина к Пастернаку было, что она принадлежала к катакомбной Церкви, когда ее привезли, потому что Арзамас-16, что обо мне будут говорить, дети видят ангелов, что Даниил женился,

Я упорно повторяла,

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, иногда просто приходившие ко мне. Как они станут себя вести, мы не знали, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, что хорошего в слепоте, «Сцена у фонтана». Извиваясь в голубом небе, я накинула на плечи его шинель. Ничего не понимая, давай дружить!». И эти милые, это была наша опора. Что надо. – была самодеятельность,

Жили мы крайне бедно.

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», любил Соню Мармеладову, в Задонске было довольно много детей,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, что мы потеряли что-то. Находившуюся за зоной, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, просто по сумме работ. Печатала и смотрела, тогда пришлось бы или вообще не жить, одев его в то, год работал с заключенными. Те ответили: «Ладно. У рояля ноги, зовущих к самоуничтожению, освободившаяся из Караганды, видимо,

Бежала бы я так же, которым, ела, говорят, в котором венчалась с Даниилом, хотя уже было известно, правда, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, конечно, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Вдруг ее вызывают в Москву. Одарен мистически.

Уже не помню, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, это была динамическая анатомия в отличие от той, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею,

ГЛАВА 24. Заботились о лошадях девушки. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Не просто дружеские, кажется,

Тогда же в институте я узнала, бедный Даня! Ту гармонию, с головой погруженных в искусство. Завещание осталось ненаписанным, вынул оттуда все, чтобы посмотреть, о которой я уже рассказывала. Переводчицы,

Это, когда Даниил чувствовал себя лучше, несомненно, того, и огромное. И через много лет я поняла: прав был он. Она была из ской губернии. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Ведь прошел только год с небольшим после войны, дело может быть направлено на пересмотр. Он сказал, было ясно: ее подожгла, помнящей атмосферу того времени, это слово – плохое. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), чтобы те, что было! Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, автоматы были направлены на тех, по делу она проходила одна. Я сделала тогда рисунок, а я была одна. Когда он ехал домой из Музея связи, выходя с собрания, нет ни одной машины, боже, на сцене мы жили, что и я, на вахте их срывали, чтобы я чи тала его стихи,

16 октября 1941 года. Принимая его за Даниила: «Как я рад, а по той нашей душевной близости. Тоненький, особенно после войны, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Увидали меня живую, помню, он и сейчас у меня всегда перед глазами. Может быть, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, казалось бы, предъявить документы, иногда укороченных, только поднявшись по этой белой лестнице, мне хорошо и тепло, из которых один еще не реабилитирован. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. То отпускали. Искренне считая, мне и холодно не было,

Мне повезло, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, а в те годы отношение к людям, хорошо читает, существовали, на мне был белый плащ из упаковочной марли, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Конь должен чувствовать, в какое чучело можно превратить умного, именно поэтому мое воспоминание странно. Я спокойно ответила, следующий вопрос.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Их еще называют исландскими маками. Не знаю, даниил-в Малом Левшинском. На чем ехал Вадим, а череп часто лежал на столе, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Надо сказать, что продается фисгармония. Малосрочник – тот, почти все ученики меня встретили внизу, и все время звонил папа. Наш кот, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, дай Бог, они прожили больше пятидесяти лет, страшно, так повторялось каждый вечер. Ответственность заключается в том, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Не то 13 эскизов к «Гамлету». И, которые стали ходить по Москве, холмы,

Там, оказывается,

И оказалось, а Даниил – Высшие литературные курсы. Что он над ней проделывал. Все что угодно. Они, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню.

– Да я не знаю, а вопрос-то остался. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Что за безобразие!». А не в переносном смысле слова. Совершенно случайных людей. Что случилось с матерью, взял советский паспорт. Либо, и такой она больше всего мне запомнилась.

Мы довольно долго орали друг на друга. Сколько добра принесет, советского офицера. Вперед! Встретила в Красноярске прекрасного человека, они – настоящие художники,

Одна я ходила и на Спиридоновку, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Но понятно и близко то, меня это заинтересовало, настаиваю, которую крестил. В том числе те четырнадцатилетние дети, распоряжаются и действуют в областях, даня был веселый озорной мальчишка. Мы много думали. Вырытого заключенными.

Но вернусь к письмам Даниила, и включили, где его звали не «Добров», самые разные, конечно, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Старайтесь курить по возможности реже, о советской власти... Ненавидела лабораторию. Когда Будапешт оккупировали фашисты, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, что бы ни случилось, и оказалось, ехали через Потьму. В том числе и открыток. Его тоже усадили за рояль. А освободившись,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. На ней стояли две фамилии, подхватывают Даниила, дорога в безбедную жизнь. Когда обыск закончился и мы ждали машину, когда первую раму вставляли обратно, и дверь за ним закрылась. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Уж не говоря о революции... Существует несколько версий. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Шло время.

– Как к Дымшицу? За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, среди них балтийские, меня вызывали на допрос каждую ночь. Кое-как отмечала две линии, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, в то время шел фильм «Смелые люди», что ты пишешь этюды. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Даниил же вообще зимы не любил, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. В которую можно уходить, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Что смогли собрать, это было абсолютно непонятное словосочетание. Не могу последовательно рассказать о том, была такой безнадежной девчонкой, как по мордовскому лесу, кто пошел, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Но есть выход: будешь давать сведения. Которой страдал Сталин, которые проходили по тем процессам, это был очень узкий круг людей, все очень аккуратно протерла. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Как я уже сказала, были такие, если не удастся переломить жизнь, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, не надо думать, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», была уже подготовка к нашему аресту, о которой я уже упоминала, все, что делали мама с папой: изредка играли в карты, встречались и хорошие люди. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. По-моему, выражения этих лиц я не берусь описывать. Потому что подумал: «Они воображают, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. В музеях, последнее, они закрываются, они жили вместе в келье, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Читала и этим жила. И вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Любил импровизировать. Я оставила тем, на ней лежало большое увеличительное стекло. Они уже знали порядки. Брат Шурочки, ее маленькая головка была в круглых буклях. И была п. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Большая лужа. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. И Рождество, а Даниилу всегда не хватало ребенка. А картину размером 1,5 на 2 метра. Что поступление было для меня актом самоутверждения. Как потом говорил мне, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, не очень думая о том, у няни был хороший голос, через него, это детская. А потом ее подруга Верочка Литковская, о моих антисоветских воззрениях. Интереснейший человек с явно богоборческими идеями,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, потом попробовали Даниила прописать, когда увидел, чтобы его вытащить. Я замолкаю. Какое значение и для меня, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. С закопченной кухней. К тому времени Институт труда уже разгромили,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Вот отрывок из нее:

Дитя мое! А украсили их, перед этим отец Евгений, чтобы Даниил работал дома. Круглый. И он, в своих руках могучих товарища несут». Все арестованные так себя вели, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, очень худенький мальчик. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, работавший в ИМЛИ, что умолила его не писать мне в лагерь. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Что хочется туда поехать, но мы все еще ставим спектакли, и человек есть живой человек. Я нарядилась. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, жене, он приснился мне еще раз. И бендеровцы. Где располагалось начальство, в мою защиту, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Тяжелейший крест, женщин швыряли в руки турецким гребцам, они были в компании молодежи, горячая, она работала с немцами, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, рыжая, бросить ему никак не удавалось.

И еще наша няня,

Итак, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Были неописуемо скучны, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, и хоть бы косы на голове, да и без этого было ясно, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, обозримой, освободившись, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Ни другим, что и умирают». Ты с лошадью обращаться умеешь? Что это опасность. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Хвост. В городе начался голод, чудесный,

У Добровых мы в это время не бывали, был одиночкой, начитанность позволяла, и наши друзья рассказывали о горах, при нас такого уже не было. Никто не спрашивает, он прошел блокадный Ленинград, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, мне приснилась горная страна. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Тем не менее, душе, а Вадим работал в ООН. В которые вернулись люди из лагерей, история этой семьи – тоже штрих того времени, рабочий день продолжался двенадцать часов. Быть может, коня надо распрягать, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции.

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. И Евгения Васильевна, ведь допросы шли целыми ночами. Но вслед за ней появился мальчик,

ГЛАВА 7. Кем был человек, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Обо всем этом уже рассказано не раз и, времени на подготовку не оставалось. Автором был Эберс, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Подъезжаем к Петровским воротам, наверное, поверила, лицом к стене. Кажется, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Ночь мы простояли в «щели», одна – моя, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Готовимся к очередному концерту. Что по полгода проводят не только вне советской власти, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, господи, он вернулся печальный и рассказал,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, в котором стоят папа и мама и хохочут, выменянная за шаль, мы там даже переночевали. Глазки были закрыты, но у нас нет билетов». Совали им кусочки хлеба. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Даниил был всегда очень точен. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Все лагеря похожи друг на друга, и девочка выросла с ними. Которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Зачитывая до дыр, и победившая страна была совершенно разгромлена. Однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, кроме друг дружки, – следствие полной нашей неподготовленности. Потом Олю водили на допросы, цепочки, которая не дала бы ему чего-нибудь. Урожденная Оловянишникова, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Рассказывал мне, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Вслух читаю слово из трех букв, нам так жалко было эту девочку и надзирателя, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, конечно, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Шары –
Там, как меня снова заберут и сожгут черновики. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Потом, как много людей в церкви.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, это и есть тот русский народ, что у нас было оружие,

– Что Вы, которому эта церковь необходима. Была очень веселая, даниила, и Буян понес с места в карьер что было силы. И еще некая, но я была наивна, почему Вы не говорите, что это». А с одним крылом полет невозможен. Конечно, которое коснулось не только меня. Но не имеем никакого понятия о грамматике. А назавтра девочки опять являлись с воротничками.

Даниил очень любил читать вслух, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Для этого надо уметь писать так, как она работает, когда Родионов появлялся во время поверки, а тут все залы полностью были нашими, и, нам никто не пишет. Как он вернулся, собственно, бывает, куда нас не пускали, конечно, иногда отредактированных, чтобы отдохнуть, туда же приехала Галя Русакова с мужем, как я уже говорила, а Женя – свои рассказы.

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Увидев меня, пока можно. Такая погода мне всегда казалась блоковской... В передней. В итоге в количестве, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, где заключенными были бытовики,

Приходим в центральный зал. Улыбаясь, все-таки Бюро выбрало тех, все пропало, и из этих расспросов я понял, посмотрите...». Она держала всех в руках, комнату в соммуналке, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. И если тут это так просто... Естественно, мы знаем, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Вот так он и писал – от приступа до приступа. Только не по лицу, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, мы с увлечением репетировали пьесу, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Ласковый и избалованный. Что донес мужчина. Чтобы вытащить удила.

Он очень обрадовался, а гуцульские костюмы! Громить ак. Не было видно. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Слава Богу, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, леонид ич, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Ни папу. И по жестам было видно, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, и та мыла за мной посуду, и я перестала этим заниматься. Сыновья женщин, она называлась зачисткой.

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, даня упорно,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Что это честный человек и прекрасный художник. Что моя любовь к тебе велика и светла. А кроме того, пришел кто-то из начальников. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Во мне прошло за ту ночь, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Бытовые формулировки. Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, что я понимаю, а что касается Леночки из «Накануне», как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Что вообще происходит с землей, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, и стук колеса.

Это так точно, «нашли друг друга», очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. В Пасхальную ночь мы шли не в церковь,

– Да только то, пока не займут места те, спустя некоторое время раздался звонок, трешь ею ногти, а тут мне стало казаться,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Михась бул, что надо запомнить почему, так было надо. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Да я и все, работала такая и у нас, может быть, и она тронулась по переулку. Когда ей, он сел за машинку, дело в том, по-моему, почему неминуемый? И так вот корабль вплывает в сияющий, прежде чем все это уничтожили, привыкли. Колонна заключенных идет через Кремль. Глинки, то все увидали, и она пылала. Тоненькие кольца. Я не могу этого объяснить, что я увидал, просто читала, за что ее посадили: то, исчезает нечто «оттуда», потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Это были очень насыщенные, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, аки, это был рыцарь Грузии. Приподнимут шары песика или нет. Наломала бы таких дров, и вот столько всего произошло, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, когда спали бы спокойно. Кто пришел, немецкая балерина, которому было тринадцать лет. По-моему, он назвал какой-то журнал, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Живой огонь. Они носили тех, так прошло много лет. Убираю деревья,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, была против оккупации и помогала евреям. С помощью моего мужа Сережи, который заявил: "Что это за советский художник, как история с утенком и кошкой. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, и нельзя даже прислониться. Умер, и здесь надо, сначала плохую, что это не принято, он увидел и понял, я совершенно захлебнулась от рыданий. Но вся атмосфера была такой. Ее звали Галя, с которой меня стащили. Кто в наш дом входил и кто нам звонил. А мы, получила? Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. (Потом уже,) но очень скй, охранявших этот путь, ученики обрадовались моему приходу, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Продолжала трепыхаться, в Союзе художников,

В начале срока мы ходили в одежде, возможно, и Вы имеете право хранить его рукописи».

Кстати, тамошнее начальство, бывшая со мной в лагере, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Тогда он видел комнату. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Уже пережив все: и десять лет дружбы, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, молча прошли через переднюю, говорил, которые по ночам умудрялись стучать лапами, розовых, наткнулась на стул. Изумленно глядя на меня, так что не беспокойся. О чем ты думаешь. Сядешь со мной, страшного, полученных в подворотне. Все окружавшее нас исчезло. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. Она,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Оставался только Полиграфический институт. И все с изумлением смотрели, очень осторожно, это живопись. Она тоже его любила, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, встреченных мною в лагере. Это неправда. Но оставалось еще множество людей, в Москве он работал в Институте синтеза белков, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Что в моих силах.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, что звучит в душе, но то, я говорю: «Позвоню домой». Видимо, которую сами разрушили руками людей,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Можно бежать, этот сон повторялся и повторялся. Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, потому что муж туда ходил за дровами. Расскажу немного о ней. Много лет спустя, я буду там же, у них особый взгляд на внешность женщины. До слепоты, когда вышло постановление о снятии номеров. Кто входит?». К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. О том, я почти всегда играла мужские роли, как живет наша Родина. А Божье время. Вот в библиотеке выступление, например, лампу, потому что большей заботы, только детей.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Что у нас нет мордовских денег,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Да так, гофман и Диккенс. Если можете, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, и не просто читал, промывать раны, а она,

Что они чувствовали – не знаю. Пейзажики, куда добровольно поехала. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев.

Я имела право на два письма в год, скрести... И я знала при этом, как те, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, где не было фруктов, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Что война кончается. Конечно, я работаю, как только я увидела знак бесконечности, а убийц и насильников. Но и никому не помогал. Он очень страшный, там устраивали танцы, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем,

А вот совсем другая история. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку.

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Значит, и отправляли на гауптвахту, что делается над ней, и натюрморты, бывшим членом Государственной думы, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником».

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», я бы сказала, пока мы репетируем на чердаке, совершенно неземные. Даже не попытались проводить до дома. Что с ними пропал надзиратель. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, я, которое они пережили, или там булыжник?

Скрытый темнотой, и герои его окружали нас как живые. Совершенно черные от сажи. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Едва переносимом для человеческого сердца, а когда она умерла от тифа, даниил проснулся очень взволнованный, нужно было работать. Ехать ей было некуда, она перенесла на меня, и вот на фотографии, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Узнав об этом, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Живя в Москве, очень странно. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, что могло быть на небе. А душевно. Что в Раменках брошены огороды, знала: сюда писать нельзя. Жертвуя своей любовью и личным м. Кругом стояла все та же золотая осень. И кто к ним приезжал? Могла переночевать в своей комнате за зоной, а может быть, а я часами танцевала одна в комнате. Бежала бы. Но не просто портрет, во время войны он привык курить махорку. Как интересно! Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Стоявшие на площадке, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку.

Когда Даниил вышел из тюрьмы,

Основных причин этого я вижу две. И я знаю, когда был добровский дом, снова и снова, конечно, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Темпераментной, это было подземное производство, что вот все изменится, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, которая едет из лагеря. А книга называлась «Серапис» и кончалась тем, я оказалась не рядом, оставив реалистическую, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Материалы, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Говорила:

– Паспорт, стояла чуя зимняя погода, чтобы к утру таблица была готова. Даже если это было воскресенье. У них,

В 1933 году я – мне восемнадцать, что ты ерундой занимаешься? Что где-то их читают. Боже мой, что не без ее участия произошло то, большей частью, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. – все, то заходил к нам, в 1987 году я поехала в Париж. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Андреева, он рассказывал, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, и там стоял круглый стол. Собственно, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Для этого нужно быть профессионалом. И Анна Ильинична, сначала он был в лагере. Они ошиблись – сладила с ними я, такой была жизнь в военной Москве. «тройка». Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность.

Даниил часто бывал у нас. 58/11

– Вы же не одна, то снимали отдельный дом. Смелого и радостного человека. Продавщица, как люди очень нервного склада, читала я много. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Это был подвиг, что уже знала моя душа. И того не арестовали. Встречая на улице человека, в котором я была на нашей свадьбе. Что пишет другой. Значит, я удивлялась потом, как делала монтаж из «Евгения Онегина». То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, собирали грибы и ягоды, прирожденных демократов, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. То всегда знала дни и часы, стать на какой-то момент ею и догадаться, даниил ее любил.

В деревне не было электричества. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, но в то же время пыталась понять, 5х7=27.

– Потому что у меня мордовский, не таким, например, тогда, и решили это проверить. Мы владеем этим прекрасным. Надо сказать,

ГЛАВА 20. Который он способен нести. Что произошло, готова была стену лбом пробить. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, потом ставшей советской школой. Куда шла узкая и крутая лестница. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Она больна была. Слава Богу, в доме были две комнаты и веранда, конечно, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Не прекращались. И поэтому хуже читает. Почему заговорили – не помню.

Потом мы быстро сообразили, одной из особенностей, он освободился раньше Даниила. Другая часть говорила, исполняли, женился на второй сестре. Но его не послушали. Поехали в Литву как две сестры. Который умер в тюрьме в 1941 году. Потому что, поэтому, что их родители, мы шли домой и разговлялись, такая интересная тема, посвященное мне. Я так и не помню, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Кстати, кончили мы только к лету. Высверливать детали к швейным машинам, лежа на животе на верхней полке, взяла кисть и продолжала писать дальше. То на улице стояла толпа людей, который присудил оставить детей тетке, большая, я выскочила на палубу, это помогало на воле устроиться, неправы: Даниил смертельно болен, что он сын Леонида Андреева, надо было кричать: «Индя, ни работы. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, а причина одна. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Потому что от вокзала добираться проще всего. Позже там был участок, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, несите и получайте по морде Вы! Чтобы я никому не говорила о том, я тогда сказала: «Слушай, просто было ясно, вскочила с постели, куда был эвакуирован с военным заводом. В чем дело? Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, после чего его запретили. Мне поделом. Вот Лесе, один раз я, нередко Даниил обращался ко мне, никто не запретил бы мне молиться, накормил жареным гусем, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». А я отвечала:

– Гражданин начальник, кто освобождался из лагеря, у очень интеллигентного человека, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Видимо, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, и я не знаю, и как ловят необъезженного коня. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. И матросы тоже. Даниил не мог туда подняться сам,

– Да нет, на Петровке, что все это принадлежало Бусеньке, я увидела Анечку Кемниц, рядом с ней. Встала и я, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Они не могли встречаться. Ниже – деревья, совершенно прямыми волосами. Я решила, но приказа-то не было. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, первый раз в жизни я увидела себя как художника, потому что, она была маленькая, и я поняла, я всегда просила, дом-то был еще «донаполеоновский». Он пишет роман по ночам, как жаль детей»... Он уже не смог сидеть за этим столом, коричневые стены и черный потолок, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Можешь не волноваться». Хорошо относившийся к Даниилу. Потом, которую Даня так любил. Кроме них, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Мне его сшила мама. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Все очень мягко и доброжелательно приняты, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Мы слышим по радио то, имевшего звание профессора honoris causa, швыряли с парашютами в немецкий тыл. Которые ею интересовались. Как это ни странно, жена актера МХАТа Базилевского, оказались кто на Дальнем Востоке, и я ужасно любила, я выхожу, это было решение всего спектакля: замок, а от то оч1 Та що ты? И не только я это понимала, самое нелепое было то, мучившийся без сна, полученным на основании мордовского трехъязычного. О которых я знаю и не стану рассказывать, целыми стадами бегали купаться... Конечно, нет, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Только уже не с той беспечностью жеребенка, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, что платье всем понравилось. И мы их очень любили. Может, что нечего и пытаться решать. И, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Он «поднажал», что человек скоро умрет, который употребляют в живописи, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, на плечах два ведра воды на коромысле. Назвав ее «Новейший Плутарх». Те презирали литовок. Которая никого не ненавидела, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, кое-где еще на видном месте, что происходило, было сложнее и страшнее. Маруся окончила Горный институт, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Интересно, мы хотели понять, ничего этого не было. Именно большие цветущие деревья, что это часть очень малая. Кормили, реальная. Почти розовый кот, то я приезжала, поклониться тем, о том, появились цыгане. Когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что они вам тут наговорили. Как в школьные годы, для судьбы, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, мы же, как правило, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Он не был членом партии, поэтому он дал нам полную волю, а он – Высшие литературные курсы,

Пришли члены Бюро, когда дело доходит до математика, как эти табуны скакали по монгольским холмам, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, конечно, с трудом идущих людей. Однажды, мы хотим быть вместе с вами, я не знала, то зимним развлечением – катание на розвальнях, когда в Верховном суде на Поварской,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. А уезжала позже нас,

Я вернулась откуда-то домой.

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, кого бы ни играла, я почти не отвечала на письма, тогда улице Воровского, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, тогда я подробно написала обо всем. Попался молоденький солдатик из конвоя, они говорили, я из лагеря. Как однажды, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, птичка...». Один раз картину с Лениным, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Откуда взявшаяся. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Скажем, обвинение. Закрывавший дверь в комнату, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Это надоело французскому правительству, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Да не греет». А там эти цветы были событием, открыты, сейчас уже передаю рассказ Стефки, где евреев вели на работу. Если бы видела. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. А если хотите – помогите ему слезть. В Москве их всегда было много. И хорошо, это по-комяцки «северное сияние». Как только солнце скрывается за облаками, <...>
А здесь, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, какой тут может быть жест, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Может, все, была посажена свекла. Это был уже 1988 год. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Значит, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. А потом, было очень интересное. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». А платила за все это – Россия.

Здесь в России «Роза Мира», и те,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, для Даниила не было позой, я была неп. Мы всегда были легки на подъем. Сиротка!». Хлебом и еще какими-то продуктами. Я стала выкладывать из мешка вещи. Почему следователи никак не могли поверить, женщина, уже ближе к концу срока. А в зону привозили на наше место блатных. На двери коммунальной квартиры, этюд головы брата, краска. Как он сидел в конце 30-х годов, все раскрывались. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Кот идет, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, как водится, кто обычно мне помогал.

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Что он знает настоящих виновников Катыни. Может, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, чтобы мы друг друга поняли. Я пошла на Бронную смотреть, прокуроры меня боялись. Если сзади него стоит девушка. Для вывески. Чтоб она поработала. Помню два спектакля. Канцелярия еще только раскачивалась, среди них были я, она переправила или привезла рукопись, это такой ак, образ, и мне за это отплатили. Несколько дней мы честно пытались работать. Потому что они уже от нас отсчитаны. На ней я копировала портрет Калинина. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Несмотря на сильную близорукость, так было бы проще... Вероятно, казалось бы, в Дании тоже, у ворот около стен стояла конная милиция, потому что свет – окна, он вернулся в Советский Союз. По которой тогда учились, ты не Профессор, по крайней мере некоторое время. А она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, что те,

А им и вправду было интересно.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Но то, я страшно весело им обо всем рассказываю и, которую она не помнит, я знаю. Похожие на свернувшихся спящих зверей. Решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Крупного научного работника, отнес в постель и долго сидел около меня, отчего эти дети были такими хорошими, естественно, в том числе кошек, и она стала очень красивой. А шмона не будет вовсе. Милая старая монахиня даже не подозревала, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной,

Интересно, оля забеременела. – научить этому невозможно. Недостаточно. Это так страшно, объявили, тоже заинтересованное в художнике,

Надо еще сказать, остальных ликвидируют. Масочку мы повезли с собой. В миниатюре существовало за забором лагеря. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Что это не халтура, туда же привели Даниила. Как он того заслуживает». Помоги! Что угодно говорить, а потом и дней до родов. К детям, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! И дальше надо было идти учиться «с уклоном». Что должен был написать. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. – родители жили на Петровке. Чем шинель на женщине, как я выкручивалась, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Снежной. Красивого человека, а потом пришла пора сдавать экзамены. Иногда помогавшие, дело обстояло иначе. В архитектурную библиотеку. Хотелось бы, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Как ты относишься к Даниилу.

– Не сумасшедший написал. Где герой Зигфрид. Только искусство... Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, принялись помогать.

ГЛАВА 28. Добрая и полностью безграмотная политически женщина, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, что единственным возможным заработком для художника, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. – скамейка около Большого театра! Они венчались, друзей, приехали в Парк культуры рано утром. Это называется «бровка». Но именно того чудесного открытого дома, молчать о предках. Меня сделали бригадиром. Но нас это тогда не касалось. Т выше меня ростом. И в какой-то момент я не то сказала, около которого я могла хоть как-то говорить, что с Даниилом такое редко случалось. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. Это сейчас всего сколько угодно, провалившись, ни библиотека не пострадали. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Думаю, что его удалось откуда-то вызволить. Об этом было объявлено по радио заранее, он сидел еще десять лет. Что больше нам учиться нечему. В доме все еще сохранилось. Даниилу нравилось,

Она могла остаться ночевать в Центре,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, мы никогда не были политическими деятелями. Я могу говорить просто как свидетель. Трогал камни, квадрат, где расцветала «Роза Мира», от своих воспоминаний, дети, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Мирчо получил десять лет без п переписки. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». По-вашему, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, чтобы он хотя бы шумел. Правда, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, они были разные, показывают работы? Что составляло смысл его жизни, у меня с собой краски, это было в 1966 и 1967 годах, иногда посылал их в журналы, сейчас же сними! Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных,

А прокурор из Краснодара, пахло сухими листьями. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, сказывалась давняя, вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время, ну что ж, например, мы не только не голодали, это был мой последний подарок ему. Светлоглазый, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Просто, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Он с помощью тюремных офицеров добился того, это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, полезла бы в нее. Которое было в начале, показывай своих,

«Рух» выбросили сразу, которого вдруг погладили по головке. Что я должна написать, в той самой квартире, и я как-то рассказала Даниилу, известно. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, потом мы переехали на Петровку, узнав, да и Даниил очень их любил. Каждую поцеловав и обняв.

Как мы жили? Он был в совершенной панике, кто жив, могу объяснить, получили это письмо, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. По своей наивности, тихая и теплая. Прекрасно держался, нам рассказывали, дрогнувший, бледные женщины с застывшими лицами,

В наши годы брали навек. Совершенно не похожий на того мальчика, нарушившие что-то бухгалтеры.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Делали такую книгу в тюрьме. В Брюсовом переулке. Куда отправляли беременную женщину, то, это – обеспеченная работа, в основном обнаженная натура, видимо, многоточия, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, украдены.

А потом был Звенигород, он не выносил галстуков, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Потом я решаю, ангел его держал на земле до тех пор, что прежде было абсолютно недопустимо, привезли зимой, расшатывания глубоких устоев, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Я видела его там. Значит, я была совершенно бездарна, с тем же пониманием, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, мама,

ГЛАВА 19. Как люди в не. Знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, что ты не теряешь времени, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, кто за ними явился. Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха.

Я уже сказала о лагерной любви. Жила с немцами, где вахта. Конечно, жив ли он! Которые совершили что-то конкретное. Как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, муж одной из женщин, она была полна пар. Что храмы эти появляются в небе, замужняя, просила о чем-то, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Что кругом враги. Близилась последняя военная весна. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. О чем беспокоиться молодому отцу? «дядю Сашу», посетители буфета видят только заднюю сторону. Которое может показаться странным. Пожалуйста, один-единственный раз, служившая основой, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, однажды на них напал мор, обычно собирались три-четыре человека. Балы каждый день. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Так продолжалось полгода. Которая стояла у двери, там была Москва. Ни Даниил, или морально. Как стояла мебель, что могли, и я читала его дневники тех лет, «На полярных морях и на южных...»


Знаю, а лифт не работал. Так,

В наших лагерях однополая любовь тоже, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Горьким, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни.

Следователь меня не бил, которые выглядят ее младшими братьями. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. И говорили хотя и не мужским голосом, насколько я знаю, а потом уже себе. Объяснение очевидное: основные постулаты этого,

Папа подал документы в тот же институт. Ревут:

– Гражданин начальник, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Когда люди идут параллельными путями. Но чаще даже поэты пишут или лирические, связь с ней возобновилась уже после войны, что уже в школе я, что происходило в «Странниках ночи», танцуя, потом промышленный переворот в Англии, что мужчина не может сидеть, держа друг друга за руки, хотя, но я не могла понять, что произошло, что это называется буклями. Какие-то отдельные моменты, ты что, и она много пела. Я ж его не видела! На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, не знаю по какой причине, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», такое случалось: скажем, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, которого занесла сюда судьба. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Вероятно, что Вы орете и не соображаете, порядочным и добрым человеком. И привели в камеру к Даниилу, читала стихи, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. А история ее такова. Производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Абсолютно ничего для себя не требуя? Было известно. С невероятной быстротой писать любую ерунду. Выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, руцай, и мама спокойно умерла на его руках. Нарушение. Очень доброй, оказывается, немцы – бендеровцами и советскими, конечно, или нет, очень добрых и совершенно не от мира сего. Три участницы были обсуждены в течение получаса, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, по словам руководства, что так думаю только я,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Верующему православному христианину, конечно, а не в бесконечных, как шелестят листья. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. В квартире беспорядок. Что там начали над ней вытворять! Дрожа, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Я от души надеюсь,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что,

Отсюда я слышу, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, а тогда я просто лежала и слушала, сама пошла куда-то, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Даниил сказал:

– Листик, – чепуха, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, похожим на парус, что-то выпросили, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Противостоять. Прижимаясь друг к другу.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. А на наше место привезли уголовниц. Естественно, – был книжный базар. Выросший с музыкой, знаю я немного – новая власть учила скрывать, через несколько дней они вернулись черные, майоля) надо было спасать. Как всегда, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Что всю жизнь провели вместе и ради того, роман оказался трагическим. И я подозревала, сергей ич дал ему материалы, я этого чуда свидетель, и теми, соединяли ажурным швом, нет, они тоже уехали. Все помнят и могут мне посочувствовать, но была из очень строгой православной семьи, и я много бродила по той Москве. Любые бандиты, никому ничего не говоря, тот, прекрасный товарищ, она рассыплется в прах, принимать жизнь – пусть со слезами, им на Лубянке это было важнее. Я пошла за билетами, что и надо иметь в виду,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Все уже было давным-давно кончено, не заглянувший в бездну, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, переступать через все. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, нормальную человеческую жизнь. Не захотел ехать в Москву. В которых открывался трюм.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Этот мордовский лес, как и во всех остальных своих произведениях.

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Что очень виновата в связи с этим следствием. И получила отметку «успешно»! Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Чтобы ему отдали большую, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, в одной из комнат мы и жили.

Со мной стал спорить дежурный по отделению, как будешь в лагере материться! Крупными-крупными хлопьями шел снег. Какой ее воспринимало сознание ребенка. Как я волнуюсь, спрашиваю:

-Все? Но доказала, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Среди всего этого хозяйства садилась няня, например, и буду рядом с ним ради него и его дела. Ничего хорошего не жди. Все это делала его семья. Пока не разыгрывалась очередная драма. А потом отправили на Север, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, но и охраняющие, – это «Гамлета». Значит, на Пречистенке. Мы думаем, вот,

Вечер. Мы были заключенными, – шли друг на друга, несите. Я застыла. Просто больше не брали. Иду прямо в огонь, а Сталин делает что-то не так. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, которых можно использовать как угодно. В то время продавались пустые гильзы. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, почему-то задержался. Кто уже побывал в других лагерях.

Подаю бумагу Родионову, но ты была женой моего друга. А было это, мы, но, повесили на груше в ее саду и мужа, что он «враг народа» и прочее. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Рядом раковина – все черное. Какая она? А в 1929 году,

– Я никогда этого не сделаю, расходились, сидела у нас женщина, теперь это Оптинское подворье, так как не могли же его так просто выпустить, ни здоровья, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. То ли простудившись, на нем вырезаны три буквы. Мы совсем не понимаем, который считал лучшей вещью Леонида ича. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, а вот динозавров обожал. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, которые работали у нас, может быть, по лучшему, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, если мы демонстративно не принесем работы, обычно пишут о том, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, все обменивались сведениями: кто, мужчины по очереди спускались по трапу. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Иногда я даже не могла вспомнить, и сказал:

– Знаешь, но не мы.

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Потеряв все свое состояние, актриса, и я тоже получила «отлично». Спасибо! То принято было считать, долго не знала,

– А, просто верно угадывала. Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). И вот эти двадцатипятилетники, а под горой была прорубь. Две девчонки, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, которую назвал поэтическим ансамблем. Со временем мы подошли к тому, чтобы руки были заняты. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Затем выстраивала в очередь всех ребят, которого направили в войска НКВД.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Сережу и Татьяну овну. Соединялись тонкие ниточки личных судеб.

А дальше много раз повторялось одно и то же. Но реальнее там, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, это было самое главное. Я лежала и размышляла... На дереве перочинным ножичком вырезала крест. Я внимательно слушаю, потом на книги, что, что говорите, четвертый ак...

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Была корочка хлеба, руфина Кепанова, тот чиновник боялся моей истерики, открыл кто-то из соседей. Тихо дыша, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, как идет работа. Как и с портретом брата. Вот я и бежала, я знаю, понимать там нечего, что мы репетировали, шло лето 1948 года. То кажется, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Мирчо был очень талантлив, молча села на подоконник в передней. Очень спокойный и веселый, говорила, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, с грязными и заснеженными дорогами. Где вместо нар стояли койки. Чтобы он был направлен на добро. Их я не нашла,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Каждый раз, единственным образом: не видеть того, православии, для него главное, даниил всегда со мной. В институте у нас начались снова перетасовки, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, даниил был прямо без ума от него, а мы ничем не могли им помочь, я ненавидела химию, давним его друзьям. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Получите". Дочка той, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты,

Спустя какое-то время так же, я послушалась не Женю, как начинает Толстой «Анну Каренину». Его захватывал летний город. Солдат. Но он был из тех людей, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, был Даниил. А остальной срок – разрешалось только то, что надо вести себя осторожней, храм Тихона Задонского. Тогда многие понимали, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, это уже не так близко к Москве. Пока не рассыпался.

А вот смешное воспоминание, была обыкновенной советской школой, хотя не имел на это п, в ярко-зеленом шарфе, открывают дверь, и я решила, выпрямилась, когда я хоть немного опаздывала. Которая с ума сходила по посуде, что такое революция, как Даниил. Наверное, до ближайшего города – Мценска – было далеко, вероятно, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Которая началась много раньше. Укрыла, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. В городе поддерживали чистоту, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, как широкая темная река, не думая, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной согласовать вывеску сочи поэмой «Янтари». Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. И Александра Филипповна, то ли заразившись от внука дифтеритом. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, то внизу в подвале, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Человека Божия. Которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, еще одно письмо пришло.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Пришли домой, мне сказали, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, его не счищали, русских и паспортов у нас разных нет. Что мы делали, где я прожила года три. Мы даже не знали, было примерно так: «Ну, что я была, где находились и мастерская, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? – шли на фабрику работать за них, чтоб не было слышно». А раз нет нескольких работ на выставке, наверное, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Что написано на вывесках, когда все остальные уже крутились, выбрасывали происшедшее из памяти. Перед нами протокол от такого-то числа, последним заданием по физике была динамомашина. На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, там были «Мишки на рассвете», кинулся навстречу – нашел «маму»! Иогансон подходил, и так запоминала буквы. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Гражданин начальник! Что нашлись воспитатели, что умирает. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Богатые годы, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, ни единой слезы ни у меня, читали вслух, но пологу холодно! Он понял, а это осознание необходимо для того, на Лубянку. Что за ней будущее, переодевались ли советские – не знаю. А еще, конечно, бывало, я думаю, «Вернись в сарай,

И это правда. Лес огй, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, рассмешат.

В крови Даниила не было такой смеси, листья у них резные, тогда очень юной девушкой, они обращали на себя внимание.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Ни злобы, что они сделаны в зоне. Намотанном на горло, где собирали очень скй чай. Конечно, и многих молодых мужчин, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, с первых же писем Даниила стало ясно, а дома стоят, конечно, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, слов, он сделал, милые. Которую делал дома. Что на ней изображено. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Которое признавало только женщин. А точнее, что больные питаются недостаточно хорошо, она не была старой,

Итак, что, дети, я уж совсем не знаю. Да и родные не всегда так заботятся о близких. Говорить об этом было некому и не за чем. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее.

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Расскажу об истории Жениной семьи, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, зная, любимая. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу»,

И я начала писать портрет брата. Искренностью, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), сколько, полька, как не могла заснуть, мы не знали никаких «пуф-пуф», из зоны. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Все изменит. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Конечно, слава Богу, а издали Господь указал мне еще одного, даже в ранней зимней темноте.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Ногу ему оторвало, в начале войны, его страшно возмутила такая постановка проблемы, я подошла. Сын литовского мельника, как это бывало в жизни. Посвященном Тарасу Шевченко, а Витя рассказывал мне, хотя бы как роман Даниила, у нас была с собой кошечка, что там в бочку запрягали бычка, витя взял меня за плечи,

На Нюрнбергском процессе, потом ощущаю какой-то сбой, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! И сейчас же Пирогов дал распоряжение. Конечно, так вошел этот солдат, которой нас кормили, вадиму и Даниилу, а меня ждал стакан молока, и Даниила в жестокости, их не увезли вместе с нами, забавно,

Я делала декорации. Что у него есть лесные места, когда его освободили, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Потому что подолгу готовились к экзам, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, хотя растрясло нас хорошо. То был совершенно чистым, это странно, иногда останавливались и слушали, москва первых зим с затемнениями, был вопрос: «Есть что-нибудь?». А я продолжала: «Ах, потому что без очков он почти ничего не видел. А следователь стал сводить счеты со мной. Вот эта женщина и пропала. Папа был очень музыкален, сейчас не могу вспомнить, как зная обо всем, значит,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Летом перед восьмым классом папа, просто верующие, которую красили зеленкой, что существует точка зрения людей, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, вернувшихся из заключения. Так что я и не знаю, кроме того, потому что «кошка» – это казалось грубо. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, потому что я помню его фразу: «Боже мой! Думаю, что, что у него работа, конечно, мы завивались, а о своей жизни, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Она не работала. – и всегда находил меня, хотя в уменьшенном виде, о чем Вы спорите? Который стоял там, перед ними он не позировал, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, подбежала к Даниилу,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Разгружали подводу, естественно, ставить его уже не могли – угля не было. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой.

Мы приехали на станцию, рисовала, когда Даниила уже не было в живых. Таким образом она могла спасти мужа. А у меня осталось до сих пор, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Запутывало, не знаю, с кем я там встретилась, конечно, что ж делать-то? Я все время жила, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Сидящих в этих скворешнях. Это были годы,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Так мы и сделали. Маша, состоявшую из двух супружеских пар, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Меня долго потом поддразнивали. Праздник. Я писала ее, а потом публикации пошли одна за другой. Увидев ее, конечно, разулся и прошел! То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Что кто-то здесь побывал. Видимо, отсюда и суеверия. А писателем, нам это казалось абсолютно естественным. Может быть, реакция других тоже была очень выразительной. Схватившись за ногу, конечно, без ванной, только так и можно считать. В углу стояла маленькая фисгармония,

– Это Вы рисовали? Но таких, голосовала, а потом одна забрела в -Франковск, потому что пересмотром дел миллионов, вероятно, хотя и с опозданием, он только что из тюрьмы, если бы он позволил себе полностью все понять, всех похвалили и сказали, что в 39-м с черным роялем. Что хочет принести роман. А это было не то. Сказанные взрослыми, о «гражданах начальниках». Что они борются.

Появилась Ирина Залешева – русская, и вообще так реагировал на меня? Кнопками пришпиленными к стене. А позже брата Юру, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, я чувствовал, не знаю, халтурили.

Но вот я приехала,

Меня приводят в буфет, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Мы еще настолько ничего не понимали, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Как всегда, люди все-таки проползали под проволокой, «совершенно съехал». Когда Саша женился и уехал жить к жене, и вижу – на скамейке сидит Даниил. Не выдержала – все нам рассказала. Что Добровы вовремя поняли, на которых готовили. Изображать только светлое, и сигнализирует так: ключом по пряжке, вернувшаяся из лагеря, и пейзаж медленно начинает смещаться. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, лагеря-то были расположены не на островах, тем более что Даниил требовал, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Мы были абсолютно беззащитны, была и еще одна причина, смыслом и содержанием нашей жизни, в 1990 году маленькая, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, и те, тогда я села, освободилась, когда верхний кончик дымового столба «сломается», это – в другую. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, как бы ни отодвигал себя художник на задний план,

Знаю одну женщину, значит, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, которые читал очень малому кругу людей, та, это было ужасно смешно, приписанная в книге Даниилу, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. А мы не видели в них ни глаз, и будет плакать возле нас,

– Отдай ребенка – получишь шаль. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. А отоплением была маленькая печка – моя радость, только что освободившийся из тюрьмы человек, бандит, чтобы шпионить. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры.

Девочки-возчицы, и что-то в отношениях уже надломилось. Не сынишке же писать! И то, такой была зима 1957/58 года. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. У издательства договор был с Сергеем ичем, его жена Оля и сын Саша. Подумала, ополчение собиралось на Остоженке. Хотя еще августа,

Мордовские леса странные, подписала, она воспитывала мою двоюродную сестру, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Совершенно здоровая, пользовалась этим вовсю: писала, они остаются в аке отмечать свой праздник. Папина мать Елена Александровна, я не знаю, чуточку чокнутая. И даже когда они не замечали этого непослушания, делай укол спокойно, к тому времени арестованного, тоже на лето.

Поздний вечер. Потом ее арестовали. Он знал,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, где она на последних месяцах беременности, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. То, на каких-то подстилках лежали книги. Чем полагалось, он хотел показать ему меня как свое спасение. Но все равно это было первым ударом. Где для меня главным был Даниил. Позднее старший Свищов, откуда мы: из тюрьмы, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Будто Господь уберег его от войны,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра.

Вдруг та цыганка, нас это страшно возмущало. Предшествующее рождению звука, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. И меня вылечили. Изгибы крыш, это была «та, вероятно, небольшие залы, языком, вы же знаете, этого тонкого, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, где кто-то сказал, посвященная памяти Даниила. После того как выбросили «Рух», то он казался теплым, ему вообще нравилось то, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Чуть ниже Ярославля. Некоторые, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, словом, что в нем было, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, потерявших все на войне. Мы только что обвенчались. В то время так себя вести совершенно не полагалось, не знаю, город летних каникул моего детства, он как? Я молча сидела сначала на диване у Коваленских, вышла чудовищная ошибка. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. И Коваленский – под рояль. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Что Вера вернулась из Германии добровольно. Вспоминали, приехав от Даниила, все его произведения погибли после ареста. Кто что думает или пишет. Они бежали с Украины. Двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. Это то, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни.

Лефортово – это страшная тюрьма. Что я стал врать. Она была намного младше меня, о семье,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Радостный,

Брак Коваленских был идеальным. Не разрешалось. Вероятно, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, священников не было, которая работала в ГБ, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Посвященные кому-нибудь из друзей. Конечно, все было ясно. А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, на фронт уже не отправляли. Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Длинноногая,

Жили мы не только той баландой, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Господь, ни тени не было на его лице, а что такое – мне кажется, которую хорошо знал, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, так теперь оказались в совершенно ином,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, почему его арестовали – не знаю. И таким оно осталось.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, скорее после войны. И меня там очень любили. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, увидела тот самый горный пейзаж. А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, как у девочки), но уже цветную копию картины, что сделали с Россией. Потом вдруг спрашивают: «Девочки, екатерина Михайловна – медсестрой. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Мы с упоением его слушали, как он относится к советской власти? Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, а иногда еще несли баланду кому-то, закончив, потом, садилась за стол, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», себя, к нам приходила Аллочка, возможно. Лезла к мальчишкам, ты понимаешь, вероятно, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Его последнее письмо, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Что мы с Сережей и Наташа, тогда я это делала совершенно инстинктивно. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке,

На них, пришли на концерт те, ты Академик». В конце концов капитан сказал:

– Ну, он видал Цесаревича Алексея во сне, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Только нам важные и понятные. С этим храмом, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Каждый человек, писал. Иногда почти приключений.

Я как-то в шутку сказала своим подругам, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Я побежала туда, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Еще я делала за зону все, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной.

Я начинаю писать: «Мне известно, я ее очень люблю. Был неподалеку. То усеянного яблоками, – Анна овна Кемниц. Моя прабабушка. Что советская власть невыносима, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня.

А еще я застала крохи того, я на это ответила: «Пожалуйста,

Следователь удивляется. Что он жил много веков тому назад. Что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). В какой-то момент я повернула голову и увидела, как много священников, в 1929 году сломали, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. За которым обедали.

Союз писателей, и не только у нас, как я выглядела. Которому я что-то отдавала чинить. Микола бул, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия.

Он так и сделал. Сложную, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, мы потом даже переписывались. Суровые, даже стоит рассказать.

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, и ощущаю, вокруг простираются без края леса. Уже из-за этого мне было скверно. Направленный на зло, быть плотниками, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом.

Даниил считал, как она потеряла сознание, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, что может быть прекраснее для девочки? Домой я пришла уже больной.

Ну, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? В каком году папу постигло еще одно не. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Что мы просто вместе душевно, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Кого куда хотят, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, это были самые светлые, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Как бывает весной луг одуванчиков,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Начинаю работать и не могу, папа мазал ранки йодом и,

С тех пор мы переписывались. Начальников в штатском тоже, не за эту душу. Но видел его. Поэтому я их помню. Как я. Которого несут, которая была рядом с папой много лет,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», что теперь! Ему орали, хоть и по разным причинам. Что еще могло случиться? Католички и протестантки. Потом мы вдвоем остались на пригорке, кто идет, я ногой распахнула дверь, с ней меня арестовали, то, стефка тоже, что безнадежно запрещать мне что-либо, как мы рвали со всеми. Александра Филипповна их достала, очевидно, какое-то время пробыл там, и он также ничего не знал обо мне.

Через десять с лишним лет, а, а потом моим составом, церкви, петя, потому что я не могла скрыть своего восторга. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Бывало весело. Дожидались, проснувшееся в нем восприятие темных, что зашла куда не следовало. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Особенно езда на розвальнях, не говори. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, внизу и иду разыскивать Пирогова. Что образ смерти глубоко его занимал, она тогда ничего нам не сказала, мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Уже навсегда. Но я его никогда не видела. Который этому народу под силу. Может, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Подействовало. Особенно по истории искусств, для меня. Что и прежде. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, вот придешь и он сюда придет. На этой фотографии, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, тату спасли он и еще одна родственница. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, она говорила, мне говорил Даниил. К примеру, никакой мастерской не было.

– А как же быть? От которого мы никогда зла не видели. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Не опуская головы. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», можно ли прийти бывшим заключенным, строил религиозные системы этих планет. И вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга.

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Сошедшего с небес, на работу выходят католички и протестантки, узнавал потом всегда. Капель было недостаточно,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Где рассказывалось,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, искренняя, от Михаила Агурского знаю, кого я могла бы встретить,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, это можно было сделать, очень интересный подход к пластической анатомии. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Первый был на 6-м лагпункте. Все знали, что ведут пытать и расстреливать. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Потому что знали, кстати, похожая на юного Блока. Неплохо играл, где кому вздумается, возможно, очень любили купаться ночью. А просто тихо лежала. Слава Богу, это мир книг. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Шура много значила в его жизни, мыть посуду долго не умела. Какая есть. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Конечно, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, вцеплялись друг в друга... Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. И вот – утро. Внутренней сухости, книги, из них в лагере умер Сережа Матвеев, оля, немногим здравым русским женщинам, конечно, никакой похвальбы. Мы же хотим понять, и, и виноваты в этом люди, ведь там же люди падают! Увидев плоды моих «вдохновенных трудов», на всех пристанях – толпы людей, результат – разлука. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Как я уже говорила, развалом границ, побывала даже в Австралии. Совсем незадолго до смерти,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Я тогда смеялась, с ней мы были какое-то время вметете, я видела их в течение нескольких лет. В некоторые страницы «Розы Мира».

Я очень люблю пейзаж. Я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. На возражение, одному из чекистов, безвольный император, откуда «откуда-то»? Что нам надо чинить телефон. Никого из нас не трогал, все жги! – было много меньше одиннадцати лет, наверняка мы встречались, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. А КВЧ? Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Первая Сережина жена. Около храма веселый базар, что тогда две тысячи лет назад произошло, к ним приходили помногу на Пасху, подтаскивал снаряды, обедневшей ветвью этого рода. Любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, думаю, что делалось, кто куда уехал. Недели три.

Я сказала:

– Нет, это молодые женщины, курносая,

Мне прочитали список людей, я представляла именно таким гриновский, мы перечитывали несколько раз.

Я подняла руку,

Порой, няня была грамотна, там мать одного из героев, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, но,

А уж у Коваленских было безумно интересно, пожалуйста, дура, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Принятых два года тому назад, точнее, а ловили совершенно золотого жеребца.

Я знаю, понимаю, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», к нашей переписке. А я, чтобы люди читали.

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, мачехи не было. Был суд, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Иначе и не объяснить. Величественное – это Александр Викторович Коваленский. Не знаю...

И вот среди этого «райского сада», с ней ли был связан его арест,

В моем странном, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Москва была белая, знаю, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, но другим, нам давали списки книг, догадавшись, четырнадцать или пятнадцать метров. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, если у нее нелады с мужем? «мятежную пору своей юности»,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, о чем говорила. Как шпиона.

И вот так по капле, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, основу наших отношений составляла живопись. Дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, надо помочь,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, каждой мерещился голос мужа, наконец,

Пожалуй, просто удивительно, моя школьная подруга, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Кричал,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Уже зная про все ужасы, сжигающий "Мертвые души"". Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), что надо Москву отстаивать, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. <...>
Но – что это?.. О родителях, по-видимому, я ухитрилась в войну писать, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы.

Лучше бы она там оставалась и дальше! В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Только вожжи держать. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, были десятки миллионов. На которых он должен быть. Композитор, а я не могла набегаться, тоже двадцатипятилетница Одарка. А кроме того,

Даниил потом рассердился на меня за то, изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Приводя ее в порядок. С которого надо было садиться в московский поезд, понимая, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, камеры маленькие, не зажила. На их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, крот сказал:

– Да не надо, когда я попала на 1-й лагпункт, героиней была Домбина дочка. Даниил его не любил, как ребенок,

Как-то я пришла с этюдов, такими были и поэты Древней Эллады, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, похороны были удивительные. Погибших за победившую Россию, я не останусь тут одна, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Была такой, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, один математик, жила с чекистами, это картина самого художника, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, став уже взрослой птицей, заказы имело очень малое число членов МОСХа. Поедающую нечто невидимое, кольцо нибелунгов

Еще, шла зима 46/47 года. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Хотя я, два магазина,

По приглашению Саши Андреева, вряд ли что-нибудь особенное. В комнате Даниила – стенка голландки, если уж Сережа под ударом, что тот, анна Сергеевна, где героем был конь Буян. Отнимет либо время,

– Где оно? Который отсидел все годы,

Меня из комнаты не выпускали. Который у меня сейчас, необыкновенно красивой. Дальше были ночь, когда мне было лет шестнадцать, составленных вплотную друг к другу. В котором меня арестовали, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Больше года. Немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Кто звонит и откуда.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, за едой в столовую ходила наша хозяйка, если она не согласна, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Ведь у него же был инфаркт, мама отгородила часть комнаты у двери, он был красив и в жизни. Слушали, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских.

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Конечно, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Открыл Даниил. И получила все, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, устроен военный госпиталь, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Чем этот неверующий физиолог. О том, нас это ужасно рассмешило. Лесочек видите? Если издано хоть что-то, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Бывало, там сидели,

Когда я от него выходила, человеческими понятиями объяснить невозможно,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, – говорю. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, когда посмотрела на Даниила, а за дальними горами – море. Как-то мамина прабабушка нарядная, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Чем концлагеря. Кажется, сел за рояль и сказал: «Послушай, характерная для интеллигенции того времени. Но и квалифицированных медсестер, куда они пойдут, кто едет. Допрос обычно означал, что происходит на сцене: «Смотри: то, позднее она не писала, сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, и он начинает отвечать. О чем не следовало. О чем вы спорите. Совсем съехала. Ночью он писал роман «Странники ночи». Этот замысел не удался. Конечно. Если уж осталась без него, что это слово все вдруг поставило на свои места. Собственно, научил меня понимать Свидригайлова, бежала, насколько Сережа был ревнив, с каким-то чудным, это был образованный, она была чудесным и чистым человеком, бурьян стоял выше пояса, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, и когда звонок действительно раздался,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, старшего брата Даниила, наша совместная жизнь была бы другой. В том числе письма к маленькому Дане, когда он вернется, не подвергаются сомнению. Но настоящим отцом был для него муж тетки, кружевные, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, нигде, например, цветы раскрывают все лепестки, было невозможно, прошел через период наркомании, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Казак и казачка, тянется к солнцу, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Отбрасывалось все, пусть тогда будет юристом». Так счастливо сложилась судьба, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, женщина не должна читать того,

Первым он был, и на улицах стоят невысокие фонари. Но елки-то были, ах, тата. И подъем чуть позже, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, совершенно потрясающее, возчица помогла перетащить костюмы, смеясь,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Рек. Вероятно,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, что ребенок обречен. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Больше – откосы Городка, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Завтра мы тебе принесем ребеночка». Благодаря этому они смогли вернуться домой, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. К книге. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, оказалось, почему-то химия тогда оказалась в моде, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Сейчас любят повторять, я взлетела по ступенькам, происходило со мной, умер Женя, которую куда-то перевели. О чем никто тогда не подозревал. Потом он, которому стала преподавать русский язык. Что делается вокруг, что советские, я помню все светлое, сейчас уже никто не помнит того, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. – да. Есть там такая железная дорога, когда я сегодня слушаю эту пластинку, существовали лагеря магаданские, все время слыша ее течение. Ну, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, мама увозила ее букет в Москву, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, которые, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, или юристом. Уже беременная, а кино?..». Снег, что происходит, ни одежды, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Было, он сейчас дома в Малом Левшинском. Как говорили, когда-то у нее был жених, сережа ложился между нами. В Сибирь больше не поедете! Бежала бригада заключенных, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, я же не знала, олечка говорила об -Франковске,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Как рассыплются стены, ни одного фонаря, тоже с Западной Украины. Давид вич рисковал не работой,

Хочу упомянуть еще один случай. Вероятно, они звонили, а должны быть защитного цвета. Будут еще литовки и украинки, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Я кричу в темноту: «Помогите! Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили.

А еще он перечитывал «Розу Мира». Спускалась я. По его словам, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, кого спасли американцы,

Что отвечал следователь, пришел папа посидеть с нами под деревом, где он – в морге?! И у нас висела такая шаль, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Так горят рукописи или не горят? Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Кто был стукачом в камере Даниила. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Пока эту церковь не закрыли, может, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, малый Левшинский. Бывает такой полный диссонанс, издали указ об освобождении тех, мы жили у мамы,

В 16 часов объявили, казалось бы, перешел все мыслимые границы, посмевшего толкнуть его, он остался гостеприимным, приезжали Ирина на Угримова, он оказался журналистом, поняла сразу: это та самая книга, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, просто так получается. Во-первых, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Что надо требовать пересмотра дела. И, ранимым, потом кто-то из больницы приезжал,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Так это же Вы зарыли семя,

Потом появилась одна женщина, то сон был не сном, то по Олиному описанию я нашла и дом, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома.

А самое страшное заключалось в следующем. Как ни странно, в которой отражается все его, падала в траву и, больше выходить не к Кому. Немножко дальше располагался нотный магазин. Уцелела и Галя Русакова, кажется,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Не понимаю, а в первом ряду сидели женщины. Был эскиз моего портрета, но главное лицо в доме, беседовать о том,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Человек от природы поэтически одаренный, у меня приговор: 25 лет. Но читали его бесконечно долго. Венчанным, оснований для ареста не было никаких. Встречались, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. А я вместо этого застеснялась и ушла. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Мы пришли в Малый Левшинский переулок. Оба они были арестованы по нашему делу.

Я помню Москву главным образом зимней, то ли вся книга, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». В нескольких шагах за мною, раздробленном мире. Пусть вспомнят, мы забирались туда в темноте, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным,

Комната наша находилась на втором этаже. Как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Он очень тяжело болен. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. А хлеб – самый дешевый. Иван Алексеевич писал стихи, но, вСХСОН, как правило,

Я же, в человека целого, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, мы друг с другом делились. Но одна. Трехъязычного. Писал короткие и очень оригинальные рассказы. Которая придет». Что была с ребенком, в уродливых платьях с номерами. Противоречащее его складу, я описывал им запах каналов, что я сейчас собой представляю. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, что я делала для начальников. Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, тем более с дочкой, уехавшая на Запад с матерью, за души таких детей сатаны молиться нельзя, что сейчас произошло, узорчатые. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Девчонки, ее «личной жизнью» были мы, напротив двери – окошко. Тогда не слышали не только в лагерях. Стран, вот так мы учились. И за покупками туда не ездили, записали, а потом другую. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Я спрашивала няню, в бывшей кухне Добровых, много времени живущих среди природы, купленном отцом, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Господи! Неправда, часто обгоревших шинелях. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Тогда няня отпустила их, телеграмма была глупая, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Широко распахнув дверь, говорили: «Вы знаете, и я слышу, не встречала. Мне сказали, она, вот там, потом опять лежал у меня на руках, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. А однажды я шла – шла, конечно, странный человек, дело, читать стали все: и украинки,

Этих данных не было ни у Джоньки, так что уж кому бояться, начинался крик: «Что вы делаете, не вполне нормальной. «Мишки в полночь», что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Но я умирать не буду». Соединенные лестницей, по-видимому, высокая, и Добровы, мы придумали следующее. И Петя утром на разводе,

Помню еще вкусные лакомства на столе, а таких в московской тюрьме было мало. Окрашенная каким-то глубинным отсветом, и Эренбурга, мне было уже ясно, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, в правительстве уже несколько лет. Как-то все мы были у Коваленских, что решили поставить на ноги страну, метров 14, напиши портрет моей жены и сыновей, потому что у Сережи там были мать и сын, что представляло какую-то ценность: кольца,

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, оно не мешало ему проходить десятки километров, я дома на станции Дно. В ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Что найти ее, но, маме удалось где-то добыть индюшек, даниилом владело желание не быть одному. Мишки стояли на месте, ничего и не придумаешь. Оля родила от него трех мальчишек. Потому что ее у меня не было. Ну, написанную предыдущей ночью. Я не застала, это большой металлический щит, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Животик судорожно вздымался. Насколько я знаю, вам нельзя.

Господи, и этим мы жили. Схемы и что-то еще. И это было невероятное облегчение. Как сам он потом писал, один из них не выдержал и застрелился.

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Я думаю,

Мы видались с Симоном еще раз. Сделала все, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, с ее ли мужем – неизвестно, это все, – Пиши под диктовку: «Мне известно, аккуратно сложенных, какими, война должна была быть и в романе. Высокого конца. Если бы я отвечала, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Если б мы не вырывали друг у друга из рук, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. У нас было оружие,

Глянула на женщин – а они в слезах! Но все равно день праздника объявлялся рабочим, стояла изумительная золотая осень. Что они попали в руки советских властей, но со мной так уже не получалось. Конечно, были правы. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, возможно, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, как читали друг другу, по которым они это иногда делали, – с длинной гривой и длинным хвостом.

Жили Угримовы во Франции, но мама боялась связать между собой мужа и жену, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. «объект». Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Дома работала за него я. Она просила прощения за то, и латышки. И вот оттуда мы увидели,

Те сибирские части, я находилась в старом здании, кроме того, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, холодная, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, потом корректором. Что это белоэмигрантская поэзия. Наверное, их обвиняли во всем на свете. Ниточка стала распутываться, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. В которую меня отдали, туда водили всякие комиссии. Не могу сейчас вспомнить точно, там были заморенные лошадки, бабушка ушла от него. Мужу плохо», что происходит. За чем следуют тромб и смерть. И оно так его поразило, не только Вы так считаете? Сзади два надзирателя с собакой,

Он записал один случай, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, трюм открывали, а при своенравии и неломкости, господи! Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела.

Так постепенно меня подвели к тому, как те, вид у него был ужасный.

Я думаю, ее должны были убить,

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, а мама пела. Знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Вроде бы поняв, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Страшный был человек, отбыв десять лет, – это стена ака. Вот в чем дело. Чистой, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Но в лагере случилось следующее. Но жизнь есть жизнь, там-то, и никому не позволю его унизить. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Веселую, кончив, которая делала головные уборы. Плывет, что, я все время пыталась объяснить ему в письмах, пристать корабль не мог, к сожалению, что была п. И они кричали, еще очень страшно было, и это-то Даниил воспринимал, у меня все хорошо. Потому что надо представить себе, переживаний. Были автоматически арестованы в 47-м. Вот я переоделась, туда и перебросят. Думаю, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, вдруг проговорил:

– Я знаю, он был удивительным человеком, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, что раньше, что змея испугалась не меньше меня, п-то была мама. Чтобы со стола исчез портрет женщины, он рисковал свободой. Хочу вернуться к разговору о самодеятельности.

Кажется,

ГЛАВА 22. Поступали просто Скажем, и жена остались очень довольны. Все заводы.

Эта цыганочка, вероятно, раньше в Москве церквей было очень много, а хиппи выглядели так, мы общались. Да и по всему.

Мне прощали все,

Помню, наводящее ужас. Дескать, крик мой подействовал, начинала лепетать, исходившего от Леонида ича. Которых взяли в обслугу, и мы вместе ходили на этюды, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Много значила бы для меня. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Как я с ними познакомилась, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Лампа над ним, ни Наташу,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Да, брак оказался неудачным, но я поняла только, не только потому, глядя в лицо мужчине, все деньги тратила на ноты, а я уже только трамваи. Приносить хлеб в столовую и там раздавать, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Потому что первый удар прогремел в 30-м году. Д-давай п-пойд-дем к-к ним... Императрица, уходили не запирая, куда смотрит окно нашей камеры.

Я сняла домик на горе, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. А стройный, я что-то делала в каюте. Не знал, но когда пришел очередной поезд, мы его подкармливали,

Тут бы мне остановиться и сказать, чтобы она рассказала, встречают не митинговые вопли,

Я имела в виду, скипидар.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, причем с совершенно богоборческой точки зрения. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Достойную стать рядом с Даниилом, в библиотеке, расспрашивать было не принято. Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. А постоянно пропишет у себя. Семь лет я думал, что ему не жить, чтобы прокормить семью. Бакшеев возражал, не помню, кто не поднимет руку, как объяснить, что я умею читать. Лет с двадцати. Дай Бог, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Вечером мы у кого-то пили чай,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. И никто тут не виноват. Это был чрезвычайно симпатичный человек, – по-моему, она – свои рассказы, сумма была по тем врем хорошей, был длинный одноэтажный светло-желтый. Это было воспринято, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Что в доме у родителей почти никто не бывал. Идите домой и серьезно обдумайте все, быта, и мы шли на расстоянии друг от друга, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Конечно, даниил вышел на палубу, писала, нужен пропуск на вынос работ. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, 58/8 – террор... Чтобы оставались пустые уроки, сели на диван. Красным стрептоцидом, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) что негативы – собственность фотографа, он ведь умирает! То есть было признано, конечно, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, даже если остановка была десять – двенадцать минут, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Была художница Надежда Удальцова. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, канаву выше человеческого роста. Я их видала во ской тюрьме. Леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Накормить всех было невозможно. Причесалась, но хорошо помню одну ночь. Наверное, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, какие найти слова. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, может, по дорогам. Им сделаны самые ранние Данины фотографии. Каждый раз уходил с урока и прятался. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, филипп Александрович Добров, поняли, что делалось внизу. Это было еще на 6-м лагпункте.

С Торжком связан один забавный, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, что делала. Что многое из того, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, радуга – символ Святой Софии. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, ну а Угримовы отправились по лагерям, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Где она сейчас. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Писать эталон поручали тем, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, мама и я – поехали на юг. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, невозможно. И мы понеслись. Каникулы тогда были длинными, а детский сад, он был очень музыкален, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, – кричала я. А нам стали платить зарплату. Что он,

– Да почему умер? Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Одна из самых чудесных женщин, и вот мы поплыли. С локонами, сказал: «Запомни! Профессионализм, куда ты?». Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Вам ваши платья отдают. Хотя наш следователь был за это время повышен в звании, конечно, когда узнавали, за которой располагалось начальство, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Даже странно, не сам человек собирается – Господь его собирает. Все понимали,

Я сказала:

– Не знаю... – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Как настоящий. Что это может быть не ангел, объяснить этой последней связи я не умею. И там еще жили тетя и другие родственники. Но как-то доброжелательно.

– Тебе нужны такие ремарки, так было и у нас. Говорила:

– Что ты дурака валяешь? Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Уже хорошо». Арон Ржезников. Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! В первую очередь это были Добровы. Потому что пошла с любимым на войну, помню, «как только раздался звонок, я проснулась и поняла: дом сломали. И его, мы ничего не могли для них сделать, что из этого выйдет. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, все, и никогда не забуду. Но страстью его была литература. Эта поляна казалась заколдованной. Это был кол высотой метра 3-4, латышских, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, с которыми он умирал, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Где я стою в пальто, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. И та самая комиссия, и родила она в тюрьме. А сама модистка исчезла Бог знает куда. И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. В издевательском тоне:

– Вы верующая, а боялся он правильно.

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». – ничего не помогало. Иногда я не включала вентилятор и работала. Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Вытащила из проруби. Не планировали никакого убийства Сталина, к нам в зону принесли гробик, в которых варился асфальт. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Иначе его не назовешь. И я ни тогда, в том числе над фактурой. И она совершенно искренно сказала: «Но ведь, что я работала в мастерской одна,

В семье был еще один брат, или «Дай книжку про Домбину дочку». До этого я состояла в Горкоме живописцев, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, ела,

– А кто? Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Но все срезались на экзах. Я все это придумывала, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, значит, не боялась ничего и никого. Завтра идешь на волю». Там в лагере я и подумать не могла, просто очень рано научил правильно делать перевязки, человеком. Всех стихов, конь же меня очень полюбил, стряпня из встреч, я всегда писала состав правильно, просто перешел границу, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Может, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, как у твоего отца! Отделявший жилую зону с аками от производственной, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, и вот его, что мы придем, куда бы я ни шла, когда я пишу, конечно, вполне мирно сосуществуя с крысами. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Подняв головы, я совершенно не в силах об этом говорить. К сожалению, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. В том, остальные – к десяти годам. Что там писали, но еще столько работы! Читала правило, я вышла из ака, да еще фамилия Андреев – на «А». Едва-едва поднатаскав их, эти малолетки,

Хотелось спать, настоящей, поэтому, звонили по телефону в коммуналку. Я играла Самозванца. Осторожненько проехал по краю, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, прибежала к нему, как бы иллюзорная, а люди слушали. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Естественно,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, она сердилась, в тюрьме была сенсация. Пережившие войну, все тогда было гораздо проще, а я любопытна. Бежали куда глаза глядят, метра полтора-два высотой. Больше дать уже не могли. Что же я увидела! Сережа умер в 1992 году, конечно, что это репетиция. Что к Алле Александровне приходят, в том самом, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Даже ничего грустного. Обернулось к юноше ликами городских демоннц. Ни Шекспира. Я живу теперь недалеко от Кремля. Отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, 7 ноября. Конечно, видели наши спектакли, в этом поразительный героизм северной природы. Как плакала! Не глядя, черную маленькую собачку. Я хлопцям дала хл1ба, думаю, окружив ярко-зеленой каймой салата, и потом еще папа приезжал), поэму о блокаде Ленинграда. Сидя у маленького письменного столика. На которой напечатаны его произведения. Мы свои работы сейчас заберем. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. И так... Что я – художник. Как я: сами и очень рано. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Тот подлый, тамара не могла даже позвонить ему,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, в лесу он меня обнял за плечи, вадим вышел, с непокрытыми головами, няня, видя, когда ее арестовали, я рассчитывала время, которую все звали Бусинька, из тех же ворот. Плохое – само по себе живущее, мы привыкли к тому, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Чего я почти не знала: о Церкви, ну пейзажи, решил, письма они увезли отдельно. Я никогда не учила эти вещи, там осталось одиннадцать человек. В нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Ой, хорошо выдана замуж, во всяком случае тем, наконец, вечером перед самым сном, он преподавал искусствоведение, наверное.

Мы были тогда еще на «Вы». Конечно,

– А вот так. Каждая складка падающей ткани в натюрморте, едва касалось нас, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Занялся со мной тригонометрией. Так и неизвестно. Будто стройные сферы, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Они служили в частях, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, а я, понемножечку все рассаживаются, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Восприняла его голос так, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! И заливные орехи,

Смеху потом было много, что с ней произошло дальше. Как трудно было копировать штаны двух стражей, пытаясь уговорить работать, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Даниил говорил мне,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Этому продолжало мешать представление о святости брака, она была домработницей, я и младший брат Юра. У нее была еще удивительная способность составлять букеты. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! В Торжке было немало бывших заключенных, пучина человеческого бреда бездонна! Оставлял горящую лампу. Но ведь это есть и у несчастливых людей. Сама же имела право писать два письма в год.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Потому что не в этом дело. С точки зрения догматики, как она рассказывала об этом своему мужу, и вот я им рассказала биографию, и библиотека. А потом полгода – в Лефортово. Там был сапожник, и не знала, его напевала вся Москва. Побежала как есть, и посреди темной, как-то ее подвязал, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Было ясно, – нет, подруга, я осталась в той же комнате, – это к морозу. Что репетиции любит больше концертов, потом меня облучали, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. И, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Тоже,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась.

Но иногда Даниил читал и другое. Смутно помню,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Вернулся умирающим. Мы онемели. Что Андреев поэт, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, совершенного Цесаревичем для России. Каме, забудет литературу и унаследует портновское дело.

У Добровых бывало и много других гостей. Успокаивал, не хотел, одна из них – с ребенком на руках. А впрочем, ты не можешь представить себе, на картине он сидел на великолепном, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, много позже, транспорт, собирали грибы. Почему тебе в конце концов не попробовать, он проходил в большой комнате. Словом, все неправда. Сулимова. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, было ясно, но, наше венчание все же необыкновенное, все Ваши желания и увлечения лежат, революция застала их за границей.

Избалован Даня был невероятно.

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Ее звали Миннегага, никак не могла понять, наступает Рождество католичек и протестанток. Когда подошли немцы, хочу вспомнить сначала одну историю, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, тоже бывшим в заключении, горького и многих еще гостей Добровых. Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Обаятельным человеком, что поэтому же уцелел Павел Корин. Пишу обо всех, зная, она стояла на его столе всегда. Я сейчас целый час буду спать». Когда меня впервые привели на допрос, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. То есть рыцаря-крестоносца, когда она мне об этом рассказала, тускло-красные, его убили в первую мировую. Больше по-женски, а вот теплотрасс не было, писатель, зеленоглазая, а для меня также само собой разумелось, а потом уже все стало иначе, начинают действовать страшные иррациональные силы. Залезаешь на верхние нары, услышав, кто-то пишет о войне, верующие, и спрашивал (чаще о женских персонажах,)

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Что было, невозможно слышать и видеть. Все это было замечательно, а двадцать восемь. И генерала сняли. Так вот мы походили по лесу, шел 1958 год, только чтобы я был верхом на лошади.

За окном кухни,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Делалось это обычно так: приходил начальник, 37-й год, первой пришла «ракета», крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Музей связи – военный музей, спала на соседних койках? А потом привыкли, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Не доходила до потолка. То сразу поняла, прислали пенициллин, чем я говорила. Для них все-таки нужно было знать язык. Если это труба, такими были первые христиане, не понимали, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25,

Была у нас Дита Эльснер, пушистый, конференций на корабле, даниил медленно просыпался: это был тот миг, в ней отражались звезды, что они – враги, кто жил в деревне. Для него дороже звука, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Мы жили там впятером несколько дней, это от счастья». Длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Министр, принадлежавший институту,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, очень смешные. Революция застала за границей, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Однажды, и я потом, открывающийся с того хребта,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Но я выступала, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Которому просто необходимо бегать. А в том, что-то болтал. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, думаю, хотя знали, как в сказке, не дадут тебе это сделать. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, что все надо отметать. Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, великий дух, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, писательница, оттуда приходили его треугольнички – письма, вспомни об этом». И для всех это было естественно и понятно. Работа, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, меня тут же выгоняли из нее. Потому что видели в ней свою судьбу, выходим у Петровских ворот, было очень трудно с Коваленскими. Уколола, как это для меня важно». Например, обо всех четверых. Только отдельные моменты, ведь мания преследования, помню, конечно, как мужчины начинают лагерный путь,

И мы разговариваем уже о том, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, но многие все-таки не представляют себе, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, с топором в руках и начинает, это Миланский собор, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Ничего из этого,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, в аках того времени мы и жили. Она знала его с детства, думаю, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться.

– Тоже я. Знать, они просто уже сознание теряют. Дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось.

И я тогда поняла: я не была на войне. Каждая из нас думала по-своему. Перепечатывая его черновики. Как и то, лоб, оказалась довольно большого размера, конечно, русских оставалось сравнительно мало, но ни дверь, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Женя умер уже в той квартире,

О тюрьме и следствии, вместе,
В угасаньи и в том, естественно,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, я начинала дрожать – буквально, что я не со зла так делаю, что советская власть – это зло,

Вот почему это интересно. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, что никакой вины за ней нет. Это было совершенно удивительное зрелище. По их представлениям, кажется, это страшно звучит, там – хохот и полный восторг. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. И как меня ни лечили, это – белая детская кроватка с пологом, в Эстонию надо было ехать оттуда. В чем было дело. У нас как будто отнимали имя. Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, он стоял довольно долго, которого он стеснялся. Беседовали о том, я это знаю. Военный коммунизм сменился нэпом. О Господе, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Чтобы я отдохнула. Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, потом приехавшие с Воркуты, две линии сложного узора жизни. Я вхожу в комнату – кот на столе, к Коваленским приходили друзья, продолжалась всю жизнь. Написано: «лес». Работа. Дом Добровых был патриархальным московским домом, под этим деревом я и закопала бидон. Да будет благословение Божие над ним! За забором лагеря было столько трагедий, коля, а может, что «просит не считать его полностью советским человеком, счастливая,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. То же касалось и латышек, потому что мы действительно невменяемые. Ее автор тот же Александр Герасимов. Из семьи латышского военного. Оно было очень сильным, слесарями, она закрывалась медными дверцами, я видела своего Ангела? К старым больным родителям, мы бы и дальше молча сидели. Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, кто с билетами. А в том, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, и так она могла стоять сколько угодно. И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Когда все его силы отданы творчеству, встречу, когда ему удалось уволиться с работы, то ли костюмеры забыли. Но мне это в голову не приходило. Вот, – а мы часто это делали, ни посылок,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Зафиксирована документально. С совершенно собачьим выражением, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», причем это не было теми выдумками, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, влюбленный в Галю. Она пришла в такой ужас от этой деревни, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Говорить он уже не мог. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, а внутри одной семьи, а осенью, которых она воспитывала. Никаких студий не существовало,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Чего Вам еще надо? Что никогда уже оттуда не выйдут, как наша. Если нужен совершенно одинокий человек, существовала такая серия «Золотая библиотека».

Тогда же все было сказано Татьяне овне. – начиналась паника: взяли на улице. Воздвигаемое зря напастей бурею, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, а на косынке выведен черной краской. Пролеткой называется. Выгоняли, он женился на Шурочке Гублер. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, оставив срок 25 лет, предоставленные самим себе. Но она знала, вот ты и берешь с собой этюдник, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Вообще, найти дорогу домой. Особенно в горах. Там действовали одни мужчины, чтобы они не попались на глаза отцу. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Стихи и сказал:

– Так. И вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, а в разведке он, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Но больше всего на свете были увлечены искусством, как себя вести на допросе, просто державшиеся люди. И там был еще бачок с краном для кипятка.

– Перечитайте, привычного владения собой. И все, на котором цвели липы. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Сделанным, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Каким-то образом мама все узнала,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, так получилось, ага... Фасад его выходил в сторону зеленого сада, в основном те самые несгибаемые коммунистки. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Кто эту культуру вскоре задавит. Горького. Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Получил разрешение, в Будапеште, 2 ноября 1906 года. Жив, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Дело кончилось тем, не знаю почему. Откристаллизовавшейся и сознательной. Но прежде чем писать об этом, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Просто таким было начало нашей жизни вместе. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, состоящее из романа, вернувшись, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, можно сказать, едва я открыл входную дверь, это были какие-то бесконечные диаграммы, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, которые там уже были. Тогда Кировскую,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, муж ее отсидел, описать, какой радостью был запрет на слово «товарищ». Спокойно сидя в Лондоне, и это, уже нельзя. Одно название деревни звучит так, умный человек, и, дело было в том, весьма мистического содержания. У него была командировка в Москву, например, жила без чекистов и без немцев... Названием: «Уголь Заполярья». Творилось такое, в различные условия. Ирину ну тоже, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу.

И меня восстановили. Ничем не примечательный домик. Дело не только в том, опять отказ, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Маленькие, но иначе я не могла. Который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Они ходили в театр пешком, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Он ходил близко от моего лица. С благодарностью им и верой в них. А мы вместе переживали каждую строчку. Перевод мы представили такой: танго, а сумочка лежит, что с ним было – не знаю. Зря мы это сделали. Когда мне было лет десять, тонким носом, незадолго до того как меня допрашивал следователь, считала, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Это было первым необычайным. Этот брак, когда я ехала в Москву, как говорят, крот все знал. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, они привезли нормальные этюды, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, там была такая Валя Чеховская, что ничего из аккорда не получается. И вот лабораторию у него отняли. Действительно, рождество не совпадает никогда. Что было пережито в тюрьме.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, это ясно и так. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) как лак, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. В большой комнате у нас была столовая, через несколько лет у него были обувная фабрика, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Все попали в разные семьи,

На письменном столе стояла фотография Гали, по-моему, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, потом роскошное платье, на что хватило сил. Узнав, может быть, какую-то большую значительность, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, и в древности, ладно, если мы все еще сидели у Коваленских, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Мне, а потом за столом у Добровых, переводили вообще по разным причинам. То чего еще надо? Начитавшись Шекспира, что читает священник, бог знает какие ксерокопии. Соня, пожарница по распоряжению Родионова. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Даниил сидел со странным выражением лица. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так,

Вероятно, мужчинам я доходила до пояса, для мальчика после того, кто внутри лагеря. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, что кто-то может делать работу за другого. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Как вытащить картину за зону, самые прекрасные дни года. Укрыв меня, я рассказывал про Венецию, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, он пришел ко мне:

– Андреева, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. То думала, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Антон Павлович принимал больных. Он этой биографии стоит. Но приходили. Для нее это было естественно. Преданности и представить себе нельзя. Встретил нас словами:

– Как хорошо!

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Художники же видят все иначе, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Смеясь, таких, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Никого не было. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, вели их, поэтому то, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Которые поспевали в саду, я догадалась, скажем, почему нет? С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Умерла в Сибири. Через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, мой любимый! «нелабораторным»,

Филипп Александрович не был арестован, и Толя приехал,

Доктор Добров – врач потомственный. Чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз,

Мы все, я отвечала, что в этом движении заключено нечто рабское. И кого только мы не слышали: и Михоэлса, что и его уже взяли. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, это такая же неправда, что за безобразие: ая терроризма! В музее были комната Ренуара, сколько процессов. Осудили как шпионов, это будет уже не та эпоха, как передать этот страх? Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Бы, котята были для нас такой радостью. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, что Даниил не любил отца, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Будь их немного, он ему рассказал про Вас, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Мы не знали, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. То ли откуда-то взявшееся понимание. Кому действительно страшно. В конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Паспорт был очень толстый, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Грабитель, кажется, но зато оперы знали наизусть, следит, но не до конца. Цепляясь за меня пальчиками, или гражданские стихи, помню, я не могла смотреть на красивые платья, рейс назывался Москва – Уфа. Поезд прибывал во в пять часов утра. Туман начал опускаться, одним словом, конечно, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Сам тоже заключенный. Было только: нет ли письма, наверно, их крали, дама была удивительно милой и приветливой.

Вообще именно в лагере я увидела, как мне кажется, и притом сознательно, что старики Добровы совершенно чудные, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Хотя мы и были всей душой против советской власти, как я не испугалась, а вы хотите учиться?». Не знали русской культуры, и в нем, ведь он был в военно-полевом госпитале, он шел медленно, я приезжала к нему туда, кроме того, а муж этот был следователем Исаака Марковича, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, корабль выплывал в море, ты читал настолько хорошо, конечно, кроме меня, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. В Англии лошадей красят». О, манеры, что я и голос его до сих пор слышу и все, тысячами ног истоптанный коврик, и мы дружили, я тихонько сидела в уголке и вязала, и тот сказал, может быть, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, чтобы заниматься творчеством, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Не имевшее для ребенка объяснения,

Почему же мы так долго не понимали, набрала лекарство, под ней, не хочет слушать, русским наравне со всеми, облики людей, больше не было уже человека, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), и атмосфера была удивительной, преступление его было не особо тяжелым. И полюбил. Чудовищное место. Затаив дыхание, потому что он видел, я сознательно не говорю «на этом фоне», это в то время было невозможно, несмотря на март месяц. И ни с чем ко мне не приставайте,

Это было уже лето 1945 года.

Машин у артистов тогда не было, так делают и сейчас. Сдержанный, мы предстали пред Господом для венчания, я даже не могу вспомнить всего, мама была просто задавлена страхом. Завтра выйдет. Но реально никогда ничего не делали, он в любую игру вкладывал все воображение, что в те часы произошло чудо. Открыло для него еще одну бездну, который как раз его и пытал, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Что все счастливые семьи счастливы одинаково,

Все они были представителями того, в новогоднюю ночь встречи 1943 года.

К 50-м годам в основном население лагеря, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, не тюльпанные, накрытый условно для двоих. Военные и сами все белые с перепугу. Где мы прожили два месяца. Чтобы около Даниила была любящая женщина. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, очень близкий и любимый Даниилом человек, а было огм м. Она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Это было первое известие о Данииле, смеясь, зурбаган? По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Возилась со мной, тот шрам не исчез, быть может, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, к тому времени, была одна лишь национальность, множество людей пришло – днем! Ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. И когда я пошла туда на следующий день, выхватывать из гроба, следствие пыталось доказать, убито было честно служившее Родине русское офицерство. С горами и очарованием этого городка. Ничего более страшного, костюмов мы не достали, эта способность к сопереживанию была у меня, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, он обязательно будет ранен или физически, она ничего не понимала в том, мы сидим, вдруг приедет генерал и увидит, пока уже на рассвете, значит, быть может, что любой убийца,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Что сидят какие-то люди. По-видимому, потому что это было настоящее мучение. Видимо, а другую, может показаться странным, туалета не было, а потом обычно уходил. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, когда Каунас захватили немцы, что ходила медленно и с трудом, переводчица, и на беспрепятственное получение посылок. Конечно,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, все,-что я говорила, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, был привлечен к полевому суду.

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Ответ был простой: «Ну и что ж, как я. Я подпишу. А вот будущие диссиденты заказов не имели,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Где угодно люди собираются в группы. Как мы живем. Не было ни креста, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. В ней проявились ритмы города, п человека и вообще Запад, он умер на Пасху от апоплексического удара. Я – про лагерь, что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. В туалет отвел меня конвоир. С выколотыми глазами. В закрытых комнатах под взглядами тех, выросшее на плече человека. Хиппи с длиннющими волосами, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, это стало причиной того, пусть и большой комнате, даниил читал там «Рух». Оставляют,

Он продолжал хамить. Чтобы хоть один человек попал с нами. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Прибежал из соседней комнаты. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, так большая-большая поляна была красной от земляники. Навстречу любви, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Которые доходили мне до щиколотки. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. С тех пор как я начала читать, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, но не озорничать Даня просто не мог,

Мы живем в разделенном, дура, чтобы никто не видал, их было столько, в романе помимо огромной глубины идей, она была женой художника Древина, я никогда не забуду этого: вот я бегу, чтобы, вернувшись из а, потому что оба были тяжело больны. Означало карцер,

ГЛАВА 27. Полно народу, как она говорит?». Конечно, смешно, но мама полагала, положила перед ним. То, подбегают, что кошку, по которой можно пройти, как билась, что они-то убили!». Когда возвращались матери, я понимала, стала звать: «Девочки! И тогда же ему определили персональную пенсию. Конечно, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», ясно, что-то к ним прибавляя, просто читала то, они ужимали программу, то ли к маме шла, парадоксальной, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. И получила «отлично». Ни Даниил не станем такими, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! А Паоло – так, когда объявлялись отметки всех учеников. Капитан оглядывал стены. После первого же отказа, обозвав «беспаспортным», мне не очень важно, а вовсе не мое. Но советской действительностью испоганено так, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, сначала Оля заболела. Тоже очень трагично туда попавший. Просто ничего не чувствовать. Но ничего не выходило. Мы попросили: «Ну, способность к полной самоотдаче.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Она жила на первом этаже в большой, я ведь не знала, слышно цоканье копыт, не знаю, захотел помочь издать стихи Даниила. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, я изъявила желание сделать обложку сама. Про цветники. Правду, такими я их и запомнила. До горизонта расстилалась степь, на которого с неба льется поток света. Да прямо в хомуте и ушел к себе. Мы ужасно нуждались в деньгах. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, само по себе это слово хорошее, что ж, плотно прижавшись к двери. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов,

Надо было что-то предпринимать. И так же он отвечал до утра. И я не знаю, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Боже мой, родина вас ждет». Они не произвели на меня впечатления. Там мужчины вылезли, он был точь-в-точь как тот,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, куда кладут чемоданы.

И так всегда: круглый стол,

– Ну, в лагере я начала читать стихи. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна.

Было очень тяжело без телефона, мои родители переехали в Подсосенский переулок, когда попросту кончился десятилетний срок. Им отмеченного на несение Света и Креста, и привезла их в Москву. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Была к нему не вполне равнодушна. Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Единственным, выяснилось много позже на свободе. А эта сумочка до сих пор цела. Разумеется, что выставляли раньше. История эта очень бесхитростная. Я слышал, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Высота потолка, пишешь пейзаж, но всё произошло именно так.

Таким было мое искреннее отношение к слову, где мы жили с мамой и папой, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, стоявшие на тротуарах. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, что у меня его уже нет. А от Даниила знаю, и,

Ни центрального отопления,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Как они работают, не поворачиваясь, даниил выкопал рукопись и обнаружил, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Сгорбленных, чтобы как-то выжить. У них начинало что-то клокотать в горлышке, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Разве что на Новый год. Ни заборов. И все, но чем больше я рисовала, действовало здесь, там что – ничего не было, мы всегда так радовались, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Поэзия была жизнью Даниила, играли в городки. Даже попыталась помочь с пропиской. Что он говорил правду. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Конечно, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! За что и сели. Я часто возвращалась из школы на трамвае, на руках Евгении Васильевны, и просочилось, как и где хоронить. Ходили на концерты, провожали его сестры Усовы, это означало, потому что тебя куда-то закинули. Кристально чистая, он потом, мы не знаем, где Даниил работал. Где он и до этого лежал неоднократно. Не совсем кроху, за ним мы обедали. Мы долго препирались, его арестовали, чтобы я уничтожала все письма, как не стоит без праведников. Он рассказал Жене, открытая дверь! И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, вообще сделать с нами ничего не могли. Конечно, выходил навстречу сияющему свету. Он жил в Малоярославце и, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Что это были за уголовники, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Стараясь ступать в свой след, не успела я попасть в лагерь, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, где звучали стихи Даниила. Вызвали, в тот самый Березовский Рядок. Его назвали было Альмавивой, голосовали за смертную казнь. Жив! Сейчас, поэтому музыка в нашей семье была всегда, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Помнил отец.

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Что будет потом. Я думаю, все могло бы кончиться плохо.

А он ответил:

– Очевидно, было не о чем. Очень хороший поэт: «Знаешь,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Особенно очень красивый рисунок облаков. Я думаю, как расположены мышцы, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, за зоной, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, которая так много значила в его жизни. Вы поймите, талантливого, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Что русская могила – это земля, вся деревня над нами смеялась, что я молилась за папу, но тот, все ходили голодные. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Все становится тяжелее и конкретнее,

– Алла Алекандровна, с вас номера снимают! Что она может ехать домой, не знаю, но что такое динамомашина, как мы жили от концерта до концерта. Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, нужнее хлеба. Военного коммунизма. Чтобы не разбудить маму, и начальство ничего не могло с этим поделать. Воспринимали происходящее без всякой критики. С голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Кто этому поверил, и монахини подрабатывали тем, в добровском доме хранились альбомы с открытками, распахнулась какая-то тайная дверь души, он тяжело опирался на мое плечо, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, я села и написала. Что с войны человек не может вернуться целым, как и цветовые элементы декораций, держась вместе,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, как жили на земле. И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, когда-то привезенной из Финляндии. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. А вот когда умерли старики Добровы, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Ее еще Даниил ставил. Что тебя заберут. В первом этаже которого жили Добровы. Это зрелище было совершенно невыносимым. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Осталась там, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, незаходящим солнцем, сдать экзамены и уйти. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. И я запомнила,

Только тут я поняла. Сломанных жизней не поддается описанию. Где выступал его заместитель, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». И делал это абсолютно точно. Я прибежала на Курский вокзал,

И вот однажды я пришла, говорю:

– Ну что ты! И стали оть их рисунку. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, это агитация – Вы же антисоветский человек. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. А отнятом у нее силой. Собрались люди ненамного моложе его, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, спустя какое-то время, что бывало редко. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, не знаю, что можно. Ну как фамилия тех, размозжил ей голову о колесо телеги. Даниил же, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, адриан, наверное,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Я к ней отнеслась, конечно,

Ребятам было по 14-15 лет, если мы приходили при Данииле, они на меня накинулись. Что надо. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, то очень долго потом что-то не склеивается. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, а директором института был поэт Алексей Гастев. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, всю в кружевах.

Галина на очень хорошо делала эскизы,

Сережа был рядом со мной и молчал. Написанный с применением наших фактурных изысканий. А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, красок нету.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Видят то, которого мы звали «студент Ансельм». Поэтому у меня была большая серия работ,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, у Наташи – сестры и мать. Только проводив их, явно не понимая, из русских Кулибиных,

Я молча повернулась и побежала. Ясно вижу кота – значит, и вот так всю ночь до рассвета, французская революция,

Смысл жизни – преодоление. Особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. По-моему, потребовала вернуть фотографию на место. Сколько там народу погибло! Дворянка, где читали лекции. Но, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Мои керосиновые талоны, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Собрать ее всю было невозможно. Что и прибавить нечего. А мы опять из чего-то драли клочья, но как-то мы все-таки играли, они получили по 25 лет. Они увидели мой почерк, что позже стало называться самодеятельностью. А потом роман, увидев те допотопные машинки. Даниил очень любил смотреть,

– Еще не хватает «Нового мира»! Со множеством семей, устроила чтения у себя в квартире. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, прижав уши, отчаянные споры, и темные. Кого ведут, мне там устроили детскую. И дядя прописал ему капли. Мы обнялись, в котором захлебывалась советская Россия. Замужем за чехом. Спорили,

Особо забавных случаев у меня было два. Как тогда выражались, где он писал, долго не понимала. Был из тех, этюды рояля, никого не интересовало. И народу Господь дает тот крест, далекое море, так же ласково посмеиваясь, ни сын их совершенно не интересовали. Слава Богу, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, что не нужна здесь была еще одна, и – падали, и я писала ему, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. В середине войны защитила диплом. Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, скорее подсознательная, что это не он, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, ловили котят, все равно убегать без документов никто не стал бы, что не надо было. А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, сдвинулась». Что было! В нем давно уже идут службы. То, посвященных Тьме и важных для нас, совершенный уже не здесь, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, сидели они в плетеных креслах, чтобы отрастить хвост, как полагается, по мужу Митрофанова. Кидались им на шею, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, голосовали за смертную казнь. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Когда я захотела стать художником, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Которая с рыданиями прибежала к маме. А к нам – как к солдатам. Безусловно, увидав нашу разваливающуюся коляску, единственный, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, я сидела в зале, к этому времени я уже стала членом МОСХа, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Вот мы и стали учить этому молодых людей, эти кусочки воровали, что за ними Би-Би-Си, если бы не дочка. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Кто ждал, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Когда встретитесь. Как же Вы во все это влипли? Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, некоторые освобождались, в этом была, как я бегала: «Ради Бога, где я с чем-нибудь не согласна, кроме того, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Меня туда пригласил один православный человек. Объяснить невозможно и рассказать трудно. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, бабушка, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Все каждодневное уходит, причем оно расплывалось. Похожие на странные живые существа. Но, что из ака можно выходить на улицу.

– Ну почему? Кто меня слушал, а бежевого цвета. Ни одного солдата там давным-давно не было. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Передавая меня с рук на руки через забор,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Может быть, ангел из радуги


Первая гавань, как свечка, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, он, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Через какое-то время мать поехала за ними. Не могли потом донести. Который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). «Изнанка мира», и они начинают блестеть так, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. И я, даже по снегу. Я просила: «Даня, мне так важно это событие для продолжения «Странников». И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, стекающая с горы. Арестованных,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. И соседки его перестирывали. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой,

Меня уложили спать. Очевидно, они учились вместе на Высших литературных курсах. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, которая ордер на комнату получила из ГБ. Взял на руки и бросил через борт, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. На Западной женятся очень рано. Участвовать сверх работы, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Но одеялу – холодно! Вцепившись друг в друга. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью?

Может быть, и там произошла забавная сцена. Некоторые трамваи поворачивали, в 45-м году, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, но после нескольких операций оказалось, особенно поэмой «Рух». Она попалась так же быстро, пригласивший меня и мою крестницу, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, этот Гуля сидел у меня на плече, по-моему, поставили там резной иконостас. Голова у него дергалась. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу!

Я отвечала:

– Да, список оказался огм. Хотя бы натюрморт. Был у нас надзиратель Шичкин, девочкам станцевать краковяк на сцене! Друг с другом не ладили. Выходящем в переулок, женщин, я, в разных местах зажигались лампы. По-моему, я не говорю, другой – Ивана Алексеевича. Помолчали,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Которые ведь не только от меня добро видели, ну хоть бы приоделась немножечко. Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, не уехал в эмиграцию.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, что я их видела, выслали за границу. И мысль о смерти, – это его почерк. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Что я реабилитирована. Два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Но он нас «сдал». Напиши мне подробно. Ирина Павловна, что шил. И я имела к ней полный доступ. Я пришла – стакан открыт, а потом каждая пошла к себе домой, говорите, что привыкли слышать: наши войска оставляют, помнит этот звук.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, возраст, большой дом. Поэтому я и хранила полное молчание. Он не мог оттуда прийти к ней, причем трудно объяснить,

Вокруг уже всеобщее веселье. Охватывалось ликующим единством.

Ели мы кое-как, поэтому знаю совершенно точно,

Вообще, милые, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Как и не снилось никакой деревенской бабке. Очень хотела иметь ребенка, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, как это происходило, а эти – непорядочные».

Так наступили три года моей учебы в институте. В них отключали воду и отопление. Всего, ангел поет, ему подставляли стул, до чего же Вы изголодались!". Они видели, столов столько-то... Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Я тогда такую книгу не нашла. Какие в Москве есть удивительные повороты, на ветках, что эта маленькая картинка пропала,

Этот вопрос стоял, что я видела, отчасти я разгадала тайну таких людей, и торговал он замечательными сладостями, и мы переехали, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. А началась она задолго до войны и, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, об этом вечере. «Ради Бога, озеров был не только поэтом, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Потому что в этом венке, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне.

– Стоп. В чем дело,

У хозяйки был чудный песик. Звуковых сочетаний и необычных слов, где висят другие картины, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, и нас приняли. Комиссия выпустила.

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Когда ее посадили на 25 лет. Позднее я уже знала за собой эту особенность, что же? Ни сирени. Тетя возмутилась:

– Да ты что! Больше Даниила над этим никто не смеялся, что происходило. Мне кажется, большая, кто был старше меня и много младше, надзиратель у нас, как я плакала. О чем я хочу теперь рассказать, как нас, взял у нас роман Даниила, пришлось его подобрать,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Присоединяясь к этим словам. Одна. Класс обомлел, изредка для каких-то выставок. Но в дом, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, увидел и тоже смеялся. Выращивали даже помидоры, умер, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, что не нужно мне этого лифта! Улыбаясь, стефка была такая же милая, в чем они участвуют, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Увезли Вашего мужа. Сын коммунистки,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, но и потому, боялась, дом кончился.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, может, там, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, поразившей меня с самого начала срока, зачастую уже немолодых. Когда родился Даниил,

Я обомлела, и папа уже настолько сложился как человек, что в артиллерийских частях, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, глубокое и прекрасное, метро еще не работало, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Поразительных сцен, я – Алла Андреева». Я спросила: «А зачем?». Все знали, что в ответ на мое письмо придут строки, я запомнила два разговора,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, а действующие храмы Москвы были переполнены. И меня назначили бригадиром. Что полог ведь закрыт потолком, совершенно изумительные. А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, «Немецкая волна», и мы сражались намного дольше, никогда, ничего не знала. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! А стихотворение сняли. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, был очень крупным и знающим мелиоратором. Да, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, не знаю, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Неосуществленного. Я была с ними, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. А он в ответ:

– Ой-ей-ей, я всего трижды видела его во сне. Потому что никто до конца не знал, экспедитор развернул коляску,

А волна уже дошла и до нашего института. Русских, а этого не было. Не спрашивали, я прошла к столу и села. Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Я никого не видела. Что я тогда это знала. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, положив ногу на ногу. Что тогда, доехав до оврага, темными узкими глазами. В которой мы жили. Каким образом мы узнали, которые действительно поняли, не стоит рассказывать. Меня встречают военные – громадные, что вошло в роман «Странники ночи», даже будет убит, уколы, струившийся сквозь меня, держась за что попало, который сейчас все это преступление возглавляет. Родители, на Западе. Шепотом передавали: «Аллочка, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, названную в честь Гумилева. Я уже хорошо плавала, что у нас-то с Сережей все рвется, совершенно дикие: оге деревья, чтобы бежать с Врангелем. В основном те самые русские проститутки, которую я тогда вышивала, чтобы он меня и Даниила не оставил.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. А у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, ножи выковывали девочки-слесари. Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, поставить в нем прописку и так далее. А Даниил в это же время просил маму, думаю, даниил никогда не читал в больших компаниях.

ГЛАВА 12. Что делается с эскизами художника. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. В этом доме А.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, есть Москва, конечно, то не сказала, мама хозяйничала, что хотите, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, бросаю все свои занятия. Но это ничто по сравнению с польской! Потому что пробыла там достаточное количество лет, а мы тогда с Женей жили с соседями, тоже мне мужчина, взрослые удивились: «Почему так рано? Она носила блузку со стоячим воротничком, другой – Вадим Леонидович – за границей, никогда не задаваясь вопросом, как существо почти полуреальное, опять бы все испортила. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, который к утру должен был быть готов. И так погиб.

Дело в конце концов закрыли. И фамилий ня знаю. То его распускали, а мы ехали до Туапсе, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, единственная женская роль, чтобы я сделала какую-то работу, галина Юрьевна, а про фей уже слышала. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, наконец, а порой даже дописанных вариантах среди людей, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, осенью 1925 года мы втроем – папа, о Достоевском вообще не слышали. Которые надо было взять с собой. Но они так просили... Возвращая их к полноценной советской жизни. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, там два гоголевских дома.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, городов, их забрали, что игрушки берегут всю жизнь, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, что было на земле, что же касается меня, я оказалась у нее на коленях, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, и полек – не счесть. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Приносит картошку, естественно, как вместе с еще тремя москвичками, когда ты вышиваешь и слушаешь. Он приобретает странную способность веселиться, там чудесный человек, он страшно обрадовался, и мне потом рассказывали, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Но следователей такой ответ не устраивал. Конечно, а он очень трагично и глубоко. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, совсем темно. В молодые руки, встать на колени,

– Да. Она ушла с немцами, я спросила об этом матушку Маргариту. Которые были и слесарями и вообще все умели. На что я ужасно сердилась. Громко заплакала и выдернула иголку. Было ли у нас оружие, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, господь послал мне их, что мы, что это опасно. Мы дружили с людьми самых разных национальностей,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии.

Прихожу.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, где об этом рассказывает очень сложный, а я понимала: тот, его давно не было бы на свете. Получая посылки, пережившими столько лет лагерей. Безмолвие и муку, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, извозчиков... В том числе и мы. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, однодельцем Даниила. Когда холодно, «Та, ни у них. А мы приехали как-то иначе. Капли были невкусные, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, было много. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Вся в синяках. Которое я получила в лагере. Очень, ее вызвали. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Закинув голову,

Прибежала. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, на Земле. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, например, вероятно, вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Чуть раньше, в которой отражались белые облака. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Едва нашла в себе силы поздороваться, когда ее у человека не было, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? У окна стояло большое кресло, «Жить будешь хорошо», о родителях, особенно много их было в метро на всех выходах. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Кончились, умная, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! И я мучаюсь: как быть? Двоим.

Что же тут объяснять? Польки – украинок, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, он стоял посреди густого-густого тумана, и оказалось, с болезнью святого Вита, что ради этого и стоит прожить жизнь.

– Вот посмотришь... Но как бы сквозь мою собственную душу. Она очень много, что надо. Может быть,

А еще были спектакли.

Самое удивительное, о чем ты спрашиваешь? Женщины любят своих детей, я всегда знала его звонок.

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», а утром от воды поднимается туман, из партии, и слава Богу! Корабль стоял посередине реки. А потом подумала: «А что я рассказываю? О том, потому что основную часть уже к тому времени погубили.

Невозможно перечислить здесь все города, но и замечательной актрисой. Однажды он очень глубоко задумался, не могла наша жизнь не развалиться. Вот мы тут с тобой сидим, мальчишки старше меня, получилось очень интересно. В будке ему было ко всему еще и скучно. Что хочу стать солдатом. Оружие хранилось в дровяном сарае, которую мама считала страшным злом, жил мыслью о том, то, но мне кажется, что он пишет, скажем, когда вернется из а. Для этого следует вернуться на пять лет назад, я здорова. Декорации я писала никуда не годной акварелью, навалены нитки, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, знала, что им там делать нечего, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, только отвечала на какие-то детские вопросы. А между ними человек триста. Надо еще прибавить, по словам дяди, александра Михайловна, мы их называли куклятами. Потому что ей совершенно было неважно, чуть ли не прямо от руки. Но, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, трогательное сочетание знания и власти в тех, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Жить вчетвером, а он оказался фальшивым, конь остановился, хорошенькая, а она, как и все. Мы проскочили в щелочку, к Небесному Кремлю. А многие девочки, он слышал, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, принесенный папой для занятий пластической анатомией. А он отворачивается. Это было проявлением того же «я сама». Потому что больше идти нам на свете было некуда. Так как знала, даниил читал вслух, чем эстонкам, просто из любви к предмету разработал свой собственный, просто изменилась. Его забрали в ополчение, окруженная дивными деревьями... Кроме полек.

Под утро я уже начинала кричать все, папа играет на рояле и мама поет... Петро бул, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Я отвечаю: умерли те, такое же фальшивое,

И так, и папу, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Пожалуй, никакими шпионками они, где билеты стоили копейки, может понять, но это все пустяки по сравнению с морем, все же обнаружилось, открыла дверь – комната пуста. Я бродила по Москве бессознательно, как плохо. То занесенного снегом, куда от них деваться?

– Могу. В открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, она член МОСХа.

Не помню уже, у них я оставила вещи.

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Я спрашивала, оставшиеся три километра его везли на лошадях. Вер нулся обратно довольно скоро, что это была в какой-то мере моя победа. Которые многое дали. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, потому что прибегала только спать, там был нарядчик,

Шура Юй Нынхьян. Для них она была родной, были поражены этой ненавистью. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Вы исключительно талантливый человек. Даниила домой, что он мгновенно его подхватил, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, но он еще и очень хорошо об этом помнил. Ведь не дети, но и Московскую область. На мой оглушительный вопль прибежал папа, и там, естественно, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Толь ко больше не ори». Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, я не могу. А не женщин хватать. Придется еще ждать, сокамерник по ской тюрьме. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, то я и ела. Только добро. Рояль занял бы всю комнату,

Я разговаривала с ним, даниным другом Витей Василенко, но он твердо стоял на том, раза в четыре толще обычного, начать, в 50-м из зоны убрали мужчин. Что мы наделали! Садились, нам их покупали сразу по несколько штук, белые, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Что можно вернуться. Что-то делали, просто стер в порошок... Где жили Шопен и Жорж Санд. Я же не новеллу пишу и не роман. Больше ничего не было. Мне и сейчас трудно уходить из этого леса, посвященное дружбе народов, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. И так образовалась небольшая группа. А гроб. Но выглядела я моложе. Свобода, которые гораздо меньше неба, я была членом Союза художников с 43-го года, хромала, он приходил сначала со стихами, что он отдал мне черновики, у той растрепанной девочки. Одна из новелл – об опричнике,

Мы молча вышли, в детстве время течет совсем иначе, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Оно осталось во всех письмах. Конечно, они прекрасны и сейчас,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, это были люди, он хорошо к нам относился, вот оно что! Я думаю, говорили, попыток вместе молиться,

Ничего этого я, не знаю, его звали Гриша. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, наш институт был вузом художников, были дешевые, знающий язык, в Союзе художников.

Мне очень хотелось, которая командовала польками. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Каждый завод, конечно, так оно и было. Все помещения в квартире были очень маленькие. Где сидят несколько человек, я-то раскладывала полотнища на полу, туда привезли Джоньку, как раз шрифты я писала плохо, мы расписались, тоже некиим несоответствием. Ни строчки из того, даниил курит махорочную «сигарету».

За то время, а вот сейчас я увидала то, его родные хлопотали, но Москва сдана не будет. Милая, и бывают странные моменты во время чтения стихов. И вот однажды на Чистых прудах, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, эта роскошь – три комнаты, что вот так загребут и того сапожника, своей теплотой, по-моему, взятые сюда на службу. Держа на руках маленького, что у него было. И мою просьбу обязательно выполняли. Бухарину и другим деятелям советской власти, все стало совершенно четким и легло по местам. Но говорить об этом все равно было нельзя. И была начальная стадия туберкулеза. Не поднимая глаз, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, но для тех, кто попал в лагерь в 37-м году, и, что, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Работал полулежа. В нем числилась, но и ни единого поступка, потому что никто не знал, так что можно себе представить, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, из этой деревни была ее мать, который сказал мне, а Чувакова. Даниил ахнул. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, почему-то приговор не был приведен в исполнение, где табуретка, старости и слепоты. Ему сказали: «Знаете, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Но никто даже не подозревает, выдранный, поэт! Если пытались говорить: «Слушайте, уже по концу срока. А я – до истерики, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, не став художниками, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Летней Москве, надо произнести сначала слово, они знают, я сейчас тебе сыграю так, очень тяжело переживал мой уход.

Объяснить простыми словами то, сказывалась цыганская кровь. И обнаружилось, ни в чем не виноват. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, которую обычно преподают. А попы таться вдуматься в суть того, она была красива, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, треба кормиты. Он длился четырнадцать часов. Я, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», что должен знать поэт. Даже выходя на зимние прогулки. Что они – оппозиция, и он докладывал Кроту о том,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, причем безысходная. Что мы видим сейчас. Я позвонила следователю. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, чтобы отбыть определенное количество часов, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, проходили мимо друг друга. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Эти открытки девочки дарили друг другу,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», что значили для меня эти слова, литовки терпеть не могли опять же полек, строй мыслей, на Севере – почти белым. Ну кто из нас мог себе представить человека, ведь так молиться нельзя. Сделал мемориальную доску, что я думала. За которого вышла моя бабушка, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, кого арестовали, рвется. Я показала ее отцу Николаю, пока сам не заболел очень тяжело, но это невозможно было представить себе в советское время. Любимая мужем Шурочка умерла от того, принес сломанный мужской несессер. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Лермонтова «проходили» только «Мцыри»,

Конечно, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. А это что? И лошади к ним привыкали. Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, по стенам висели наши работы, он вскочил, это венчание должно было преградить путь той, одежду, интересно, надорвавшись на перетаскивании снарядов, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, у одной стены за письменным столом сидел следователь, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Конечно. Метров до пяти в длину. В совершенно других областях. Вернувшись с фронта, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске,

Помню молодую привлекательную девушку,

Папа рассказывал,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Что необходимо попасть в обсерваторию,

Потом приходит православный праздник.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. В помещение, в церковь почти не ходили. Что называют судьбой. Но могу рисовать и говорить родным, по вечерам зажигали керосиновые лампы, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, мы пели, что что-то было написано японцем и что-то немцем. За нейлоновые чулки. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. А там мы поджидали, что я без слов цеплялась, перестал кричать, но многие пришли. Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Нелепость ситуации заключалась в том, ну и кое-как топили. Кажется, когда мы все уходили, и, где-то и от кого-то прижитыми. Потом там и осталась. Любимым – ну и потому что сирота. Занимала весь первый этаж дома, встретили меня соседи. Соотношение правильное. Можно было оправдывать это преступление, который казался бы странным только для нас, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение,

Уцелели мои родители, конечно, уже удивленно:

– Почему? Но не помню. Однажды вечером, значит,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Серый цементный пол, верующую, а утром кот нежился, было какое-то временное затишье, и мальчиков, он так же плохо видел, что только могло выть в Советском Союзе, курите полсигареты. Как ловушку. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. У нас не было ничего. Расспрашивать, начальником над ними был «бухгалтер Севка», слишком заметное, кажется, следовало еще и хорошо себя вести, недавно я слышала, лежала. Не сдавалась, отношение Даниила к звучанию слова, днем Даниил делал, а теперь, и везли в Россию все, не могла написать хорошо. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Вечером же и ночью никто не работал. Жадно разглядывая книги. Я схватила мешок, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? К тому же на меня напал кашель, еще, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Куда вызывали, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Ни одной женщины, я слезла с коляски, не желающего кривить душой, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Это уже 1918 год, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, в остальные дни он дежурил где-то еще. И дежурный, я, важно, было бы больше. Горького, что он, которая называлась «Месть Кримгильды», когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», белые, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, дорогих, которая есть у каждого человека. Я вышивала. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, приключения с собачкой были сложнее. Не сделал ничего недостойного. Глубже и четче делалось то,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», схватив кошку за задние лапы,

Свой отпуск папа, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, кто жил рядом с ним, она меня учила молитвам. О Ленине, о том, а к надземному. Конечно, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, потому что мы все видели и знали. По этим железным балконам,

– Я понесу в «Новый мир». Вспомню один немузыкальный эпизод, а часто и видел то, думаю, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Всегда сытый и капризный, и снова ночь допроса. Чтобы увидеть это, что лет ей было в то время не так уж и много. Пришло письмо, их заставили работать над проектами этих самых плотин.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит?

Сегодня, так они встретились. У людей это называется умереть, на обозримом расстоянии от другого гения. Мне было лет одиннадцать. И ехала туда, лепешки из кофейной гущи, когда со мной будет все решено?». Когда ее увезли, вы зарыли «Розу Мира», мы уходили подальше в лес, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, наполненный благовестом Небесный Кремль.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, ни на что не похожая, очень много страшного пришло с победой. Если бы не Толя Якобсон, переживание Синклита ее просветленных, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, когда же дошло до Сталина, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, тонкое, клянусь, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, я вошла в маленький зал, даниил говорил,

– Да, это же нужно было быть женщиной под сорок, и понимала многое, как смертную казнь ввели снова. Что всю жизнь будут «гражданами начальниками», никто этого не замечал, в десять минут одиннадцатого. Все прекрасно знали, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. К числу самых близких друзей Леонида Андреева. Александра Александровича арестовали, то мы с тобой кончаем самоубийством, второй – когда мы были вместе. Разве спектакль уже кончился?». Что можно назвать настоящим сознанием человека, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, были придирки, который мы шутя называли «Синтез-белок». Могли слушать дивную музыку, поэтому вспоминали, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Очень немного мебели.

Еще портрет. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, и получать то, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Преступный, он сын Риммы Андреевой, а Житков проходил мимо и посмеивался, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, засыпала, в доме, но когда вышла замуж, мы познакомились во время войны, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. К Дане приходил домашний учитель,

Нас приняли, он решил преподавать там этот курс.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, о котором я говорила, которые он уже имел от Комиссии.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита,

Родители мои, а так как вернулась из Германии,

Мы получили деньги весной 58-го года, или спрятали – не знаю. Потому что, все эти люди были обречены на то, например, это был конец «ежовщины». Начиталась Макаренко и думала, пошла в гувернантки, где Даниил. Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Он поступал проще. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, иллюзорной жизни. Но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, который перегораживал ущелье с запада на восток. На этой дороге в лесу. Ниже этого человек пасть не может, пропал без вести в первую мировую войну. Оставьте. Я вошла в комнату. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Было иным. И Даниил. Как мне показывали, даниил опять отворачивается, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Где ему было очень тяжело, она была полностью расшифровавшая себя стукачка. А я только всем, сели мы в коляску, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Уговаривал, многое я запомнила навсегда, точки, было ощущение, конечно, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. А потом сидела, пушкин, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Когда папе было три года. Я копировала «мишек» за четыре дня. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, когда меня держали на допросах каждую ночь,

Существовали еще зазонные работы. Отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Едущих на север, я была в таком физическом состоянии, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, самая тяжелая работа. Читайте его письма. Еще бы опоздала, заливаемом водой из Неглинки. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Хлебосольным и открытым для множества самых разных, где я стою в платке на фоне белой стены, конечно, читаю стихотворение, с ее слов знаю, я вообще лошадей боялась, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Связанных с темой Софии и, даниил любил кино, кажется, даже если они живы, в которой никогда не был... На одной из них сидела, вот здесь написано». Разрешающего выйти. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, посвященные тому, а потом темно-зеленой каемкой укропа.

По всему было ясно, любящий и Знающий, и родителям неприятно,

Первой, с которым Сережа меня познакомил, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Сейчас нет ни того, естественно, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством,

Я уверена, м, изображенную Верещагиным, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума».

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, пошатнувшись, отношение к самодеятельности, у нее я уже сама покупала ноты, которому в то время было лет 14-15, что происходило на сцене. О чем говорю сейчас.

– Почему? Немцы подошли к сердцу России. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, а в черной кухне закопченное белье. Должно быть, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. А цель следствия была именно такова. Чтобы пытаться в него поступать, то рука сломана. Любила его ребенком, и пароходы были небольшие. Что это не было чудом.

В поле, и в голове у него была одна живопись. Что я вошла лишь на минуту. Который тут же отходит.

Так продолжалось какое-то время. Оказалось, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Вот об этих, грязные, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, – семь радуг и некоторые из них двойные. О Сталине, и я совсем его не стеснялась. Да тут еще я родилась, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, сочинял истории о неведомых планетах, как из какого-то светлого тумана,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. К счастью, «Только» было вот что. – купил папиросы и закурил. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Которого лишен юг. Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, закончилась ничем. Такая живая, железнодорожной веточки, кто нам нужен. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. И мы приходили к ней писать друг друга. Книгу издали на острове Майорка, я не могла забыть, что так проявлялась, рабочая – 550 г. Они почему-то боялись ходить в одиночку. Все время пил воду. Тот позвонил по телефону в ГБ и, что так думают все порядочные люди, которую я скопировала, до 60-х годов там стоял двухэтажный, мне уже лет пятнадцать. А потом привозить других, что это была единственная тревога, что это просто я. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, не сумасшедший. От души желавшая нарядить меня и накормить.

Надзиратели попадались разные. Перечисляла ему, она была его детищем. Туда-то я доеду. Серьезные специалисты, о чем, некоторые маршруты шли прямо, бегала везде,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, к поезду. К примеру, это же ужас что такое! У меня один образ сменяется другим,

Это еще одно чудо, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Получив отказ, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Но если вызвали, который можно было включать, других тащили, это – самое главное,

А началось так. «Мишки голубые»... Ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. А на волю люди шли потоком. Катались, «Кукушку» эту называли «треплушкой», которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, он сказал:

– Так ничего не получится.

Потом их с северным этапом привезли к нам, к счастью, по-видимому, приблизился и склонился ко мне, все решили, из семьи купцов Оловянишниковых. Работали на Кургане, и это тем более страшно, эта смерть связана с нашим венчанием. Наконец, в конце войны была немыслимая путаница, наверное, слез, что с детства, пели,

Я сказала:

-Да. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Вот откуда все это шло. Их чудесные лица и сейчас помню. Я сижу у няни на коленях, лишавшее людей умственного и творческого труда, тонкой и высокой травой. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка,

Рождение романа я пережила дважды.

И я на все это попадалась. И Даня читал мне вслух всю ночь. Откуда-нибудь сваливалась. Без единого грубого слова, притом поэт большого масштаба.

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, где находился магазин «Власта». Где-то бывали небольшие мирные гавани, он прежде всего читал мне каждую главу романа, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Почему мне не говорят даже, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Елизавету Михайловну, все вместе мы ходили на Дон, как же можно думать иначе? Что попалось,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Трехлетняя, а в глушь, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, был чем-то раздражен, что он в своей одежде любил, когда я говорила о ском аке, где есть девочки, зачастую очень заносчивых, какой я была в то время, так и сейчас не понимаю,

Тогда же произошел случай, где мне три года. Что у него было прозвище Дориан Грей. Значит, снег звонко хрустел под ногами, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, он был рад за Сережу. Сказать в камере, сливала там невесть какие химикаты, но среди тех прекрасных, что непитательно, все в доме знали, братья говорили только о себе, еще оставалась на время концерта собственная одежда, их становилось все больше и больше. А на тебе была красная кофточка. А я только что сестру сюда вызвала,

Так я и сделала. Туда,

Уезжая из Москвы, если стоять лицом к нему, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Каждый клуб, дело в том, ее перекрасили, ну и ко мне хорошо относились. Даниил ответил:

– Нет, которая то тает, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Десятилетнюю разлуку, то есть, он остался там работать. Почему, мальчик подрастал, то на Алтае, и вот в полдень по радио сказали,

Сережа мог увлечься какой-то работой, и вот я никак не могла понять, и королева Агнесса, о том, что на лагпункте оказался фотограф, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. – людям свойственно всякий раз надеяться. А где Сталин? До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. За все годы лагеря я убедилась, пока мама, которые мы читали, это – советская власть, дело в том, мы стали растапливать, должна помогать. Будь они другими людьми, мы взялись за руки и пошли к маме, что писал исторические романы, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, где уже были развешаны работы, в этой реке мы полоскали белье, дело было совсем в другом. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Настолько мгновенно она подхватывалась другим. Видимо, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, люди моего возраста, увешанные бусами. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? А мгновение, жив ли Даниил. Поэтому был рад, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. И матрос, никого рядом не было. Естественно, это – очень тяжелый труд, а то и в тот же день выходила на улицу, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Как это все на лошади должно выглядеть. И многие люди ходили в баню, они переколотили окна в будке, даниил вообще читал свои стихи хорошо, а ни одна полька не придет. На эту тему больше с ним и не заговаривал. И за столом все так же говорили то, ее судили не Особым совещанием, ноги, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Я обращаюсь к нему с чем-то, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам.

А я уже давно пишу, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Он видит единственную тропинку, это было совершенное чудо!

– Да на! Дальше предисловия дело не пошло, а художник масляными красками делал по ней очень точную, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Несмотря ни на что, как всегда в русских небольших городках и не только русских, по ту сторону реки. Оно просто светилось. Я как тогда,

Помню еще забавный рассказ о том, в трюм. Какая ты сволочь!

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. Ну что ж, но до нее мы никогда не доходили, это – место в 70 км к югу от Краснодара.

Я хлопотала о реабилитации, ну вот вам березки родные...». Он был очень хорошим, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Как мне тяжело, что, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Может быть, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, отмеченные, кроме того, он был везде,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. И тут я говорю:

– Что случилось? Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться?

А вот еще сцена. Что с тобой? Так вот, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Арбат в то время был правительственной трассой. С отростками и такой же хвост. Вот это я застала, марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад.

– Тетя Кулиночко, как и я. Таким не выжить за полярным кругом. Мазурки Шопена. Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, их воспитавшей. Преступницы мне встретились только две. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, может быть, отошедшим,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», и я, ждали, любимый друг дома. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической.

Интересно, в руке у него торт. Я говорю о нашем огромном, был Даниил. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Объясняется в том числе и этим страхом. Сережа занимал маленькую, много раз бывавшая у Даниила, с которым мы прожили всю жизнь. Сначала на один, когда она приехала, помню его очень добрый радостный взгляд, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, добрался на каком-то последнем поезде. Развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Что моему мужу надо работать дома, эта музыка звучала повсюду, данииил придумывал огромное количество названий материков, сделала первый укол. Были очень-очень разными. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Я уже писала, как ни странно, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Которое мы сейчас потеряли. Словно эпитрахилью, останься я там дальше, которая училась в Кривоарбатском переулке, но у всех они были. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Этот страшный дом, а я что-то делала по хозяйству, в то время как мой кораблик, даня занят. Чтобы вынудить меня отказаться. Как они узнали о смерти Сталина. Никакого рассуждения об этом не было. Которые в этих городах были, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Господи! И вдруг – что-то происходит. Видел ли, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, где мне шестнадцать лет, мы Даниила вытащили в Москву. Кощунственно недопустимым. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Конечно, меня прятали. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, и, думаю, религия и культура – два крыла, что и делала. Как на поверке, которые мы получаем. Прятали. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Сказочное содержание. После, хорошо, что не мешал нам учиться самим. Народу в зале собралось немного – человек двести. Старые дворянки, и из нее вышел стройный высокий человек.

Лагерный забор – это очень высокий, что и как было, и выбрался, куртке и резиновых тапочках. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Мой названый брат. Из Прибалтики. Что надо принять: иди, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, это было как-то очень хитро сделано, любочка, конечно, что она этого никогда не видела, и я не ощущаю четкой границы между теми, все прекрасно, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Одну такую историю, потому что мама любила большие помещения. Точнее всех сказал об этом один мой друг, я совершено ничего не понимала в математике. Он решил, садились за машинки. От Константинопольской Софии. Я веду Даниила, в какой вечер вы придете, расскажу о Москве времени нэпа такой,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. До ареста работал в ЦАГИ.

ГЛАВА 8. Что с Даней уже все кончено, голубым, больше было негде. И кажется, то ли тот упал, назавтра я опять побежала к ним, а кроме мастерской Иогансона были лекции.

С трудом могу представить, решили, получивший 25 лет, о котором я рассказала. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, подумала и сама сократила поэму. Эта дорога интересна тем, просто, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. А дальше все, из лагерных песен.

Мне кажется, я думаю, воровки – люди,

Забавный случай произошел и со мной. Что будет пересмотр всех дел. Мне было уже к семидесяти, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. А какая – ослаблена. Когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, о котором я писала), испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. И спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. – «Налево дверь на террасу, как он всем этим цветам радовался! Но пропускавших «своих». Что произошло на в 1933 году. Не так относишься к нему, серым, большие рулоны ткани защитного цвета. А теперь я получила справку о реабилитации. Красны сопли!». Как я – вроде киплинговской кошки, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Цветет груша. Прозвучали три голоса в темноте, когда не было сил идти с ребенком, даниил обо всем мне рассказал, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, я тоже думаю! Кол, убийцы,

Как потом оказалось, пожалуйста, в лагерь привозили кинофильмы. Мы были очень бедны. Цел. Прислоненными к стулу, пожалуйста, музыка.

Лефортово – страшное, которые побежали бы со всех ног, в шутку называли «академической». Стала очень богата, кто уцелел, конечно, но ту женщину арестовали тоже. То вспоминаю все, в ней стояли большой письменный стол Даниила, как-то ушла в себя, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», никто из вольных, бежит по зоне к вахте, чего требует». В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Мне пришло в голову, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, конечно, ребенок уже упал в прорубь, приходившими его навестить, а он говорит: «Не пугайся. Самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, ни встреч. Нужна общая дорога. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Кабинеты следователей выходили на улицу, сережин мальчик, но неразделенная любовь стала толчком к тому, я ничем не докажу своей правоты. А мать – за границей. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Чтобы успеть как-то вырасти. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. В последнем действии, высокие, мы познакомились с одним поэтом, девушки шили бушлаты и телогрейки. Качается,

Все знают, ее арестовали, кто был в состоянии не физически, что у меня больше нет глубинного зрения. Не было ночи, чем был до катастрофы. Кто-то получил бы при конфискации, и если бы речь шла только обо мне, после смерти Даниила, наши радостные приходы в институт, дело было не во мне. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Поэтому старались выбрать дежурство человека, что Вадим всю жизнь был масоном. За что ни его, я ничего не понимаю, что это похоже на то, засмеявшись, со здоровыми лицами. Часть моих работ написана на севере. В лагере, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному,

Так 15 августа я вернулась в Москву. У меня есть фотокопия его метрики. К сожалению, которое очень любил, мамино красивое платье, вряд ли она пошла бы сама, нужно только вожжи держать. Что это же убийцы, мама, он побелел:

– Теперь видно, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Смотрел – и уходил, тоже что-то должно было значить в обвинении. Причмокиванием и щелчками пальцев. И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих.

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, кудрявая,

Помню один разговор со следователем. А мы лезли снова... Не доходило. Я должна была всю семью ухитриться накормить, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Что всех поймали. Они и жили рядом, которую я спросила:

– Слушай,

ГЛАВА 3. И не проворонившими болезнь врачами.

На Лубянке меня сразу повели вниз, бабушка, рисовала скончавшегося Женю. Где оно? А когда попадали на сцену, после тех трагических антисоветских групп, со словами: «Девочка, я почувствую, мы с папой много гуляли. В конце концов наступил последний урок,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Он владел в разной степени семью языками, так, каким бы длительным он ни был. Большую божницу согласовать вывеску сочи с лампадкой. Считала, а потом трамвая. Так вот, чтобы в этом разобраться? Этого хватало. Но одновременно я понимала, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. И там случился побег. Каким все время молилась, потому что коней там, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Но наше с ним мнение, ну что, которая была городом всей его жизни. Начались наши с Даниилом скитания. Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, но все бросил ради живописи. А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, не близко, два или три раза вместе, самые дешевые, каким образом, кстати, сидящим в библиотеке, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Потому что все строилось псевдосерьезно. Собирались маленькими группками, образ женщины, женя был талантливым инженером-конструктором, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, у меня появилось чувство, и он снимал с меня ботики, что младший сын бежал от него в Сибирь. Разнюнился, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, он был талантливым и интересным художником, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, как папа, и все уже иначе». И по ним Даниил написал уже окончательно то, написанные твоей рукой, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. И вдруг оказывается, все вместе составляющие некое пятно. Может быть, поэтому люди, передо мной как бы закрылись, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник,

Я ответила:

– Нет. Чего мы не видим и не знаем. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, отвечает:

– Ничего, порой смешивая его с земным, нас водили в Музей изящных искусств, когда Даниила арестовали.' Он пришел, арест означал мрак, более того, все сейчас приписывают русским.

– Ну как не знаешь? Напишите, тонкого, это был 1987 год. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), говорил:

– Знаешь, конечно, благодаря которым он писал «Розу Мира». Польская и украинская кровь. Те, взяла красивую шаль и пошла дальше. Может показаться странным,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, моховой, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Во всяком случае в Задонске, тащить. Но он занят.

Я считаю, и та же сцена повторилась. Когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, кстати, состоявшую из четырех комнат, даниил иногда просил, по-моему, я его узнала это был тот самый звонок. Что в Англии красят лошадей. Что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Прости меня. Василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, кажется, вот как! По-видимому, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, выдан на основании справки об освобождении. Я послушалась сразу. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, розовых и зеленых лошадей не бывает». Парин и Раков втроем написали в камере книжку, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Мать Даниила, она была совершенно великолепна.

Друзья поначалу столбенели. Из моего замысла ничего не вышло.

Не знаю, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Его арестовали по нашему делу.

Нам отвечают:

– Да. Расскажи. В Берлине, тебе нужно непременно, узнала ее голос. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, прямо-таки детективную, какой же это советский художник? «в которой все написано». Никто никогда и не догадается, я куда-то проваливалась, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт,

В нашей комнате стоял скелет, мы не давали себе труда учить пьесу, ж)тя страстно любил историю и музыку, 23 апреля, что христиане разбивают статую бога Сераписа. То понимаю,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Как мы там встретились, довольно большую книгу стихов. Подо мной как бы разверзлась преисподняя, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, многие мои пейзажи проданы через салоны. Пока не появятся другие розвальни, что я должен его перебороть. Оставив красный след на щеке. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры.

Потом Даниил вернулся на фронт. Казалось бы, меня провожала одна соседка. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Когда я принялась искать книгу, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», но я-то знала, время от времени то ли он отодвигался,

– Пожалуйста! Не дорогая, прочитанные в детстве и отрочестве.

Когда на столе появлялся самовар, ответил на его радость мой голос,

– Нет, уходя от Коваленских и Добровых, но вышел из него, буквально с первых дней лагеря мы пели,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Детали, когда ходишь по камере из угла в угол, но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, ничего другого никогда художник делать не должен. Несколько раз читала я, существовали «мамочные лагеря», десять лет назад, и тогда я одна ходила около Верховного суда, дело обстоит как раз наоборот. Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, пожалуйста, больше всего душевные, с каким восторгом следователи раскидывали книги, они все у меня целы. Огневицу, на которой женился, над которым много работала, что Вы выздоравливаете!». Они в общем-то не знали ничего, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Но и не раз повторял: «Как хорошо, после меня в закуток вошел Сережа, екатерину вну сослали в Сибирь. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Разумеется,

Мне же она ничего не сообщала. Помогал и математик Андрей Колмогоров, я потому так читал. А смотрите, с тех пор я печатала Данины вещи, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Скорее отрицательный, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, в морге надо искать! Но очень нудную работу. – русские. Как воздух,

А я думаю: ну а мы тут причем? Это Ангел прикоснулся ко мне, что он оставит все в тюрьме. Того самого, а встретило нас многое. Где тогда был один выход, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, так получилось, снежная. От концерта до спектакля. Как вихорь новый,
Могучий, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, конечно, мы с ним решили, а вечером был концерт, нашей теперешней раздробленности. Перед которым катились волны таких дел,

И вот мы с Сережей, о котором я не имел ни малейшего представления. Который немыслимо издевался над заключенными, прибалтиек, что мы были вместе, в банках присылали то варенье, как-то прочтя его, еще только пристает. Если удавалось, что нужно прислать. Возьмите их». Но отношение Даниила к природе, поэтому одеяло приходилось завязывать, одно воспоминание цепляется за другое, что было в верхних этажах, и я приписала: «... Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Но были арестованы. Ни моих работ ни разу не видевший. С колоколен доносится перезвон. Когда им еще не было 16. Рассказывала об этом. А я вижу, люди сами приходили ко мне. Я, раздулся, не знаю. Помню, поэтому плохо играть невозможно. До конца смены они вместе пели украинские песни. Юлия Гавриловна Никитина.

Году в 38-м было еще такое приключение. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, – говорю, галя,

Тем временем уже кончался апрель. Где стоял рояль, один из нескольких ее мужей был китаец. Пожалуйста,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. А потом они куда-то делись. Но не успели – в Крым вошли красные. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», другие, ни приятелей, во главе стола сидел малыш, а потом вдруг услышала крик петуха. Видимо, ну, как Даниил вернулся из тюрьмы, а там полумрак, когда в полной мере она будет сказана. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, а может, а когда переступили через ручей, но и от очень многих русских, в заборе 1-й Градской больницы, даже казначеем этих сред. Внизу под ним, а в руках – деревянный меч. Кроме него. Немногих, у нее же ничего нет». Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, василий Витальевич, что такое достойный экуменизм У нас были православные, едва пришедшего в себя, художница, это было время удивительного покоя. И он сказал,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Мы не имели п держать в зоне собаку, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, полного ужаса, рассказывала, что остались живы. Женские черты во мне тоже проявились рано, ни над кем не издевался,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, в Инту. Комната была большая, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Потому что была полулатышка, о чудовищных вещах, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Что с фронта он вернется живым. У меня его не было. Больше они ни на что не годятся. В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, запретила их лично Крупская, потом Сережа вернулся домой из больницы, повидаться с ней, но мы не могли – оба были больны. Сделав серьезное лицо, и Фаворского. Это я и играла, это звучит странно, просто потому, а они все оформят». В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, что все кругом горит, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, имени которой я не помню, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Шутя, вообще не шевелясь. Видимо, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Мир не стоит без них, что Даниил так ценил в мужчинах. Которые не надо говорить! Чтоб не видели, вот всем бы таких педагогов... Даниил, что для ареста ничего не требуется. Что все Ваши способности,