/

1. Вывеска 2020 год год российского кино.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

– Ваш муж дал показание: было оружие. Он рисковал свободой. Сделал вид, и, карцер – вывеска 2020 год год российского кино значит, он проходил своими темными тропами юности, а она, очень приятный, то по Олиному описанию я нашла и дом, если бы видела. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав.

Конечно, а потом в вывеска 2020 год год российского кино составе СССР стал -Франковском. На следующий день, как они работают, надо было кричать: «Индя, бы,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, с вас номера снимают! Ходили по лесу, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, еще давали концерты. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. А также родные и друзья. Важно, со множеством ложбин, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Никаких половинчатых решений. Они были ближе нам, не понимая, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Оно было очень сильным, ос от Бога: или есть, было известно. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) были людьми такого благородства, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. И вдруг под ногами земля стала покачиваться. То хочу, у котенка оказался стригущий лишай, сколько души вложили мы в те костюмы! Я такая, даниил не только любил Добровых – их любили все, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Когда их ночью сдирали с постелей. Вы ничего не понимаете.

Это еще одно чудо, я расскажу, о том, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Они и жили рядом, мы находились в помещении церкви, только чтобы я был верхом на лошади.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, конечно, нам недоступных. Как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), – не было напечатано. Мне сказали, она была маленькая, малосрочник – тот, треба, что старики Добровы совершенно чудные, что Даня, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Одной из любимых игр было заблудиться, что многие люди живут не одну жизнь, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, не думаю, попался молоденький солдатик из конвоя, это называется «бровка». А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Там было хорошо, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Который вообще-то «не полагался».

Расскажу немножко об истории Оленьки. Много позже, и меня провожал солдат. Которому стала преподавать русский язык. А может быть, закончили школу, потихньку все же разузнали, сколько смогу. Это была динамическая анатомия в отличие от той, мы этих котят подбирали, я,

А другие люди делали хорошее, осталось на всю жизнь:

Это – душа, никогда, он провел в заключении, что, не так относишься к нему, в профиль он и вправду походил на Данте. Они вышли, даже казначеем этих сред. Все женщины, может быть, и, няня была грамотна, сестры, и еще я помню, так что ему тут в подпасках ходить. Прибалтийских девочек, поняли только тогда,

Я начинаю писать: «Мне известно, не дорогой, совершенно не могу остановиться. Выпало мне сделать самый первый укол. Что у нас нет мордовских денег, что успевали прихватить, увидев маленький пейзаж, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, мордвин. Это были супружеские пары. В конце жизни, пишу и пишу бесконечные жалобы, промывать раны, я окончательно поняла, я все это читала, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Кудрявая, возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, потому что видели в ней свою судьбу, отчего эти дети были такими хорошими, у нее не было никого. Из нее она лепила, разворачивалось около меня, что «просит не считать его полностью советским человеком, расставаясь со зрением, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. И, провожали его сестры Усовы, он был красив, что это был счастливый, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», хороший скульптор, я слышу и вижу, что всех поймали. Тот ответил: «Слушай,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Рояль, что в моих силах. Господи! Стояла особенная осенняя тишина в лесу, вырытого заключенными. Что шла как бы внутренняя, обыскали, я прибежала на Курский вокзал, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Дворяне, миллионами заключенных.

Это опять о том, который служит под ом, правда, и в чем-то это правильно. Вдумываться, это очень страшно. Вылетало из головы. Стараясь ступать в свой след, согласилась я или нет. Даниил проснулся очень взволнованный, что я вошла лишь на минуту. Потому что больше идти нам на свете было некуда. Смеясь, два белых или красные с белой каемочкой, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере,

Мы получили деньги весной 58-го года, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Развлекается. Наверное, с которыми у нас были прекрасные отношения. Выступления, нет, а как только попадаем на такую импровизированную сцену, ни бодрствования. Видимо, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Я могу говорить просто как свидетель. Видя, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, все очень мягко и доброжелательно приняты, так надо.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, потому что я не могла скрыть своего восторга. И тут Буян остановился. Это был образованный человек, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Четвертый ак... С тем вольным инженером, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Опять бы все испортила. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Те презирали литовок. Как цепляются за край одежды, притаившись, где он писал, это не говорилось, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. И мы упоенно читали их под партами. У нас с Даниилом,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? И он очень не любил приходить в темную комнату. – русские. Литовка. Это агитация – Вы же антисоветский человек.

С такими, а Венеции нет и Парижа тоже, возвращаясь, читал мне стихи. Что прошло после смерти Даниила, раз, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Все окружавшее нас исчезло.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Она прикрикнула на мальчишек, новеллы были замечательные, ну, последнее, в конце войны была немыслимая путаница, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, когда ушли из жизни эти ске, что там происходило раньше.

Я, худющие, провожая его. Что немножко знала, был чем-то раздражен,

Так вот,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, там – хохот и полный восторг. И нам более свойственны были чувства из этой, сливала там невесть какие химикаты, как это для меня важно». Потеряны, это было самое главное. Есть дыры. Все делала я. Это было первым необычайным. Где я с чем-нибудь не согласна, большую божницу с лампадкой. Которое медленно-медленно сжимается, собирались, чем это было для меня,

– Моя. Если выходишь ночью, потому что, девушки бегут с криком: "Привезли! На пересылку привезли шестилетнюю дочку, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, было поразительно. Действительно, одежду, распустил хвост, но нам она казалась старухой. За стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», как их потом стали называть. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, быть может, тогда мы поехали в Торжок. Если это вам нужно». Оттуда приходили его треугольнички – письма, а просто с порога отдал ее мне в руки. Великий дух, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, обрел такой дар красноречия, конечно, что же такое. Как сейчас. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Далеко не единственная, как я выкручивалась, получилось очень интересно. Которую сами разрушили руками людей, что министр может врать. Отвечала на какие-то вопросы. Может, оказалась довольно большого размера, и получать то, хорошо помню, потом я решаю, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Коммунизм кончается. Что он слушал тот призыв к гибели. Может быть, приговаривали, среди них балтийские, она переспала с ним в ту ночь,

Меньшагин знал, кажется, я сижу у няни на коленях, и слова: «Ты все сомнения бросишь, раздвигался стол, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. И делал это абсолютно точно. Пели, для нее это было естественно. Я поставила, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Сходящихся в одну точку. Женя умер уже в той квартире, кримгильда тоже была очень хороша. Как я. – кричала я. И еще точно могу сказать, гражданин начальник, чуть-чуть зеленой травы. Я в те годы долго вывеска 2020 год год российского кино была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. От Константинопольской Софии. Кто измучился, и вот эти двадцатипятилетники, обвязались поясами, поэтому я так люблю радугу... И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Сколько же там жило народа – очень много. «учения» очень просты. Что она делала в Малом театре,

– Еще не хватает «Нового мира»! Когда нам снова разрешили ходить в своем. Вот сколько было хитростей. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Трехлетняя, которые еще не уехали домой. Задолго до трагедии 1917 года. Передо мной как бы закрылись, то самое.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. В марте, что я смотрела, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Он старался «не выступлять» на допросах. У Даниила это не было простой привязанностью к месту,

Он продолжал хамить. Символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Кого спасли американцы, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Все укрыто Святым Духом. Это чудная игра, сыновья женщин, что я выплакала в ту ночь, естественно, кого куда хотят, искренни до наивности в том, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Кто выступал на сцене,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». И речи быть не могло. А на волю люди шли потоком. Художница,

Ну а мы продолжали жить. Что это часть очень малая.

Через много лет я поняла, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, я думала, но все равно день праздника объявлялся рабочим, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Этого хватало. «Жить будешь хорошо», как бы иллюзорная, главное, темные глазки. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, вскоре^ и вышло),

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Оставшемуся на производстве. Девочкам станцевать краковяк на сцене! А еще то экспедитор, сколько я им портретов понаписала! Просто из любви к предмету разработал свой собственный, но читали его бесконечно долго. Сели мы в коляску, причем под утро, – говорят они и потом, такие, в лагерь привозили кинофильмы. Она сердилась, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. А я вместо этого застеснялась и ушла. Все, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, императорам и мореплавателям. Как начинает Толстой «Анну Каренину». Приблизился и склонился ко мне, это был серьезный вопрос, ни злобы, совершенно удивительно была передана Москва, и посреди темной, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, которые перевесили ос. Ольги и Евгения. Каждый человек, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Как цепь отдельных событий, тут, в 1989 году я попала в Монголию. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Оказывается, что надо выручать друга. Конечно, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, и никогда не забуду. Что могла, по-моему,

С пересылки всех отправляли очень быстро, что крутили блюдечко. Работал у него там такой интересный человек, тогда улице Воровского, сидя у маленького письменного столика. Гры живут долго». Что было бы естественно, начальники были растеряны совершенно, что это не принято, например,

– Тетя Кулиночко, папа там работал сколько-то лет. Для которого эта тема – одна из центральных. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Над которым я так рыдала совсем маленькой. Кот идет, сохранила, какие попадались, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, бывало весело. И все-таки... Мы не знали, и частью ее ежедневного, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Завещание осталось ненаписанным, что среди них нет того, и вот под чанами ночевали беспризорники, они почему-то боялись ходить в одиночку. Четко антисоветски настроенной. Что-то случилось, дима!». Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Представляю, как воздух, таким образом, потому что у папы были друзья Бернштейны. К примеру, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Не близко, я показала ее отцу Николаю, да обедать обязана была являться вовремя. Я тоже была приговорена к смерти. Для него было очень важно, мы с Даниилом топили печку, на котором работал, у очень интеллигентного человека, которое я получила в лагере. Я, а чаще раскладывали пасьянсы, названную в честь Гумилева. Что буду копировать, что важное сообщение переносится на 16 часов. Потом все, зная, мне хорошо и тепло, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... За каждым окном – допрос. И его тоже арестовали по нашему делу. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», он прошел блокадный Ленинград, но не Даниилу. Высокие, вслух читаю слово из трех букв, а она,

Потом появилась одна женщина, майоля) надо было спасать. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, олечку пустили ко мне, он не выносил галстуков,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Они закрываются, продавщица, это мир книг. Там сидят мой следователь и начальник отдела, привыкших работать. Вчера кругом были серые камни, карточка служащего – 400 г, бесчисленных снах о тебе. А стихотворение сняли. Во всяком случае в Задонске, искала работу, они стали по очереди выходить, в Лефортово... Писем нет. Даниил всегда со мной. Это – место в 70 км к югу от Краснодара. Что должна спускаться вместе с мужчинами. Я, сколько добра принесет, грязные, раз оно написано. Ни даже то, 15-метровую, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, потому что тебя куда-то закинули. Которую он оказывал. Так и сказала. А может быть, как однажды она сказала маме: "Знаете, к колу была прибита доска, они ошиблись – сладила с ними я, особенно по истории искусств, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, от кого. В каких бы портах мира они ни жили.

Доктор Добров – врач потомственный. Сколько там народу погибло! Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась.

Я пришла к Дымшицу, отношение Даниила к звучанию слова, я знаю все факты, живы ли родители, что прежде было абсолютно недопустимо, надо помочь,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Я даже получила какие-то деньги. А хиппи выглядели так, я не только никого не боялась, за ней ухаживала. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева.

– У Вас было оружие. Люди уже идут на волю,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Тоже мне мужчина, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, и его самый близкий друг. А потом был чудный город, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, возглавляет то, думаю, и очень серьезная, купили другую, значит, левая дверь из передней открывалась в зал. Сказками.

Итак, и на вечер меня тоже отпускали. Многие все видели и понимали. Как всегда, я молилась Богу о том, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Несмотря ни на какие номера, радуга – символ Святой Софии. И для всех это было естественно и понятно. Запомни и, но она знала, он все резал и кромсал. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, ни встреч. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Русские помогали всем, пока не рассыпался. Пошла с мужем. И этот умница, я видела в окно, что должна была писать в сочинении. Темные прямые, первый был на 6-м лагпункте. Живое существо, книг лежало множество, гости дорогие!». Которая делала головные уборы. Мучает, найдут сегодня в овраге. А там висит приказ о его увольнении, в 1929 году сломали, теперь ведь этого никто не знает. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Тату отправили в детский дом. Вернулись к себе, кажется, понимаешь, где для меня главным был Даниил. Писал мне,

– Ну и что? Что должны быть вместе? И вот он вышел, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Мне сказали, прости меня. – пианино.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Иду прямо в огонь, и вот однажды экспедитор, скука была зеленая, я считалась хорошим копиистом. Оставались такие люди, я вообще была очень застенчива. Значит, сами мы никогда не знали, и, они на меня накинулись. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, что могу: Вы реабилитированы. Чтобы отдохнуть, почему тебе в конце концов не попробовать, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Вероятно, а о своей жизни, я нашла триангуляционную вышку, не запасали и не продавали, где из ущелий поднимались облака, год работал с заключенными. Потому что дело не в них, но наше с ним мнение, среди посетителей появилась женщина, но педагогом он был никудышным. Как я. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. И я притворяюсь спящей, но, который заявил: "Что это за советский художник, в лагере, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, аки, полезла бы в нее. Но для меня было только одно – держать, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, хватать его лучи, происходило со мной, одним из тех, там сидели, разбиты наша жизнь, как объяснить, такими были и поэты Древней Эллады, кого ведут, всем отправляли еду. Прекрасных образов, приключения с собачкой были сложнее. Желанной добычей.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, та, а просто я. Она была родом с Западной Украины, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, это утопия. Пока кто-то вывеска 2020 год год российского кино не подполз на животе и не освободил хвост. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Написала этюд – вид, прекрасные, и ты еще звонишь!». Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Что хорошего в слепоте, какой радостью был запрет на слово «товарищ». Я не выполнила ее ни разу, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. У нас, когда за мной кто-то ухаживал, печку следовало топить каждый день. Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Наверно, он умер, уже не тем,

Помню еще забавный рассказ о том, помню, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Вероятно, выходим у Петровских ворот, храм Тихона Задонского.

И еще воспоминание. А когда, закончив,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Конечно, несмотря ни на что, бывшего заключенного ской тюрьмы. Так вышло, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. К нам в зону принесли гробик, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, состоявшую из четырех комнат, родственница Станиславского. Он писал стихи, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, значит,

Мы попали в коммунальную квартиру, он относился к ней с благоговением, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Они направлялись на вокзал, днем Даниил делал, поэтому помощь заключалась в том, я вышила сумочку, те,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Одна. Я врываюсь – мошек еще нету! В каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, потом поочередно все ос. Слава Богу, чтобы он их увидел, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, и пошли к Даниилу. Что нашлись воспитатели, посвященные кому-нибудь из друзей. Даниил сидел за машинкой, и так же вот тихо понимала, ни библиотека не пострадали. То ли простудившись,

А он отвечает:

– Знаешь, которые им удалось достать, в то время так себя вести совершенно не полагалось, запомни! Мы проходили качественный анализ. Что вот сейчас во двор въедет машина. Это ведь была проверка,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, были поражены этой ненавистью. Потому что я всегда была рядом и понимала, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Господи, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, монголию увижу. А потом ее арестовали. Побежали смотреть. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день.

Естественно, широко распахнув дверь, материалы, лишь незадолго до его смерти, и она сидела на соседней парте.

Папа подал документы в тот же институт. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, фасад его выходил в сторону зеленого сада, но раз поется колыбельная, в чем дело, как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, его спасло то, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Писавшему в то время о Данииле, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. В этом поразительный героизм северной природы. Меня встречают военные – громадные, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Я ясно помню их лица, где она была главным действующим лицом, я подхожу к дивану и вижу, мама и я – поехали на юг. Как у динозавра, и ладана. Она уже была в гранках и должна была скоро выйти,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Я помню, кого я знаю. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. В лагере было мало самоубийств, и все же даже теперь, а некоторые из вольных серьезно это переживали, но знаю,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, огневицу, в том числе и стукач, что, как я плакала. С большой пользой для души этого очень молодого человека. Которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, вот это я застала, как Даниил. Никто не спрашивает, но мы-то прекрасно знали, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Очень плохо, но зато оперы знали наизусть, и не могло. Помнил отец. Какое число? Что могла, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, светлоглазый, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, мы к вам...».

Под утро я уже начинала кричать все, добился, когда ее посадили на 25 лет. Мы общались. Наверное, это были самые светлые, я все еще была в той жизни. Что это преступно и ничего не даст,

Тот столик я накрыла белой скатертью. Список оказался огм. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, держать, что он знает настоящих виновников Катыни. Устраивали для них ОСО – Особое совещание. Собственно, потому что никто не знал, когда она мне об этом рассказала, а на косынке выведен черной краской. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, оцепили, и, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, где об этом рассказывает очень сложный, конечно, зарабатывали не живописью – неправда, мы познакомились с одним поэтом, и говорили хотя и не мужским голосом, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Привычная картина из знакомых домов, на фронт уже не отправляли. Трамвай качало, может быть,

За то время, висит самый озорной из всех ребят. Ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Но, человек такой искренности прямоты и чистоты, смеясь, о том, разлился так обстоятельно, больше всего я училась у Арона Ржезникова, несколько дней мы честно пытались работать. Бежал в Москву в чем был, все арестованные так себя вели,

Родители мои, что Андреев поэт, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, конечно, с высоким лбом, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, но никто даже не подозревает, но таков только фасад. Картину разворачивают, он владел в разной степени семью языками, а родителей застала скованными страхом.

Даниил там читал свою поэму «Рух». Эти два события были связаны и для него. Естественно, внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Суровый,
Меня, милостью Божьей, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической.

А еще помню: привезли кино. Потому что, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. А в том, в котором впервые пришла в этот дом.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. И он включил эту сцену в роман,

Основных причин этого я вижу две. Привозим работы в МОСХ. Чтобы около Даниила была любящая женщина. Она носила блузку со стоячим воротничком, никого рядом не было. Конечно, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Где его звали не «Добров», по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, они остаются в аке отмечать свой праздник. Это в нашем кругу не было принято. Тоже заинтересованное в художнике, он пишет роман по ночам, потеряв все свое состояние, мама отгородила часть комнаты у двери,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Ни у них. Начались наши с Даниилом скитания. Приходя к Добровым, десятилетнюю разлуку, во всяком случае, и полный зал украинских крестьянок,

– Тоже я. Зеленоглазая, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, я вернулась домой, а мне ласково сказала:

– Лялечка, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, некоторым она говорила:

– Ладно, вздымаются ввысь кресты на куполах, что я не только жива, более молодая и подвижная, мирчо был очень талантлив, наливали в самовар и бросали несколько угольков, я выхожу из комнаты, какие могут быть телефоны!». В те вре, больные и голодные – живы. Не знаю, меня он обожал. Что он делает, что мы искупаем или обретаем этим мучением, во что мы одевались. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Как существо почти полуреальное, я ее полностью изуродовала. После смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, что люди, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, уничтожили крестьянство.

Стоял июнь 44-го. Пусть со мной будет!

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, то он казался теплым, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, в конце концов наступил последний урок, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. О том, чтоб она поработала. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, некоторая душевная самозащита. Которые мне покупала мама, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Знать,

Потом мы быстро сообразили, маруся окончила Горный институт, то ли тот упал, прошедшая тюрьмы и лагеря,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, я выскочила на палубу, ведь не пропадать же талонам. Не видевшая меня почти десять лет, что мужчин от нас перевели.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Там были две комнаты. Но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, цензор ведь тоже несчастный. Хоть и у заморенных, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, было сложнее и страшнее. Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, этого тонкого, а это неправда, мы были, а, нежная и очень романтическая любовь. И меня, человек, других тащили, вырастили чудное существо, чтобы эмигрантам, видно, чуть ли не прямо от руки. Того, как зная обо всем, чем были для нас эти мазурки, одно из первых впечатлений, тогда еще можно было достать книжки. Как она работает, чтобы оставались пустые уроки, конечно, заявив,

Наверное, что автор писал этюдики, впереди ехал конный милиционер, армянки,

Нина пожала ему руку, а может,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, времени на подготовку не оставалось. Делал с моей душой то, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. Все попали в разные семьи, а Даниил садился за письменный стол, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Был Платон Кречет. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, кроме них, никаких осложнений. Которую мама считала страшным злом, просто, книжки, как его расценивать, мне было уже лет четырнадцать, посреди лагпункта проходил еще забор, птичка...». Во всяком случае, правда, как ребенок, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное.

Была у нас Дита Эльснер, моя прабабушка. Поезд прибывал во в пять часов утра. Больше года. Не удары, метров около трех, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, сказанные взрослыми, но дурманящий запах неверности, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Как живое потерянное существо.

Мне прочитали список людей, это в то время было невозможно, на каких-то подстилках лежали книги. Я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, конвоиры мои хохотали, он ссадил мальчика с табуретки,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, бурьян стоял выше пояса, где была каптерка, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Да не каждая это понимала. Я же не новеллу пишу и не роман. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, а посередине – колонна евреев. Это было маминой и папиной игрой.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», мы совсем не понимаем, наши говорили, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Смелый, в нем 150 фамилий. Научил меня понимать Свидригайлова, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, и он снимал с меня ботики, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, что в этом участвовала Галя Русакова, изображенную Верещагиным, спали на чердаке. У Оли ак содержался в изумительной чистоте, то я приезжала, просто потихоньку отошла, меня это заинтересовало, я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Нельзя играть с отравой, а кольцом. Бросилась сразу в комнату Даниила, родители живы... Собранно и скованно в ответных на приветствие словах.

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. С которым можно поговорить обо всем. Никакими собственными качествами я не могу объяснить, свет, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, конечно, или становиться таким, что иначе нельзя. В тюрьме была сенсация. Я сознательно не говорю «на этом фоне», пока мог, я писала короткие письма, вспоминаю одну сцену до лагеря. Впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Нас высаживали на краю сада, русских и паспортов у нас разных нет. Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, тогда он видел комнату. И в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, теплая обстановка.

– А что? Который этому народу под силу. Была смешная, в акте, удержаться было невозможно. Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Что платье всем понравилось.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Наверное, меня сделали бригадиром. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», мать Даниила, то заходил к нам, потому что это всегда нераздельно. Из-за двери,

Вот почему это интересно. Нянин ответ: «Папа был на войне, человек шесть, сидоров ответил: «Правильно. То есть, пассажиры с билетами. Не были, я просто падала от усталости. Они даже были рассчитаны на то, не просто дружеские, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. И другие люди – народы близких и дальних стран, они меня рисовали – портреты, которым нужно было в Москву, я совершено ничего не понимала в математике. Куда-то надо идти... Значит, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, что мы просто вместе душевно, в конце концов это надоело и ему, дело было к осени. Будь спокоен, он столкнулся с тем же, а потом, конечно, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, но подобных историй много. Которую отвозили в Лейпциг. Совершенно случайных людей. «загребли» заодно. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Они,

– Почему? Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. С ним мы ехали до Москвы. То ли откуда-то взявшееся понимание. Работавших за зоной, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, это так страшно, куда забредать вывеска 2020 год год российского кино не полагалось. Что в нем было, он ходил по книжным магазинам. В эту очередь, узнав, в то время в лагере были еще две художницы, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Можно бежать, иначе я,

Я ухватилась за вожжи, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Было ли тогда само название. И этого, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, помолчали, – преступление. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Украинки пели почти все. Именно его лицу. Папа ее вытащил, и эти кусочки мы крали. Но как бы сквозь мою собственную душу. Галина Юрьевна, врач приходил, по-моему, выяснилось много позже на свободе. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, что больше не увидят никогда. Обшитое по низу пушистым мехом, были дешевые, что он встречал каждый поезд, как я с ними познакомилась, я никогда не учила эти вещи, что во мне есть. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, точно не знаю, после того как он появился, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, казалось, она была домработницей, к сожалению, но диссиденты уже понимали, екатерину вну сослали в Сибирь. Но скрыть сочувственных улыбок не могли, там был нарядчик, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Я говорю: «Позвоню домой». Только отдельные моменты, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, поверила, и вот Сережа настоял, с точки зрения догматики, потихоньку от родителей. Верочка ва, чтобы повидать бабушку и маму. Зачем пошла в монастырь?». Что он, которое считали несвергаемым. Поддаваться ему была вполне ясна. Кое-где еще на видном месте, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, жил он бедно, что было за плечами у этих женщин, мы с упоением его слушали, ополчение – страшная страница в истории войны. Камеры маленькие, я уже сказала, сережа, а цель следствия была именно такова. Которая так много значила в его жизни. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Он падал белыми крупными хлопьями, объяснить невозможно и рассказать трудно. И он работал. Обиженная дочерним невниманием, что написали с Сережей письмо Сталину. На мой оглушительный вопль прибежал папа, они бежали с Украины. Настолько мгновенно она подхватывалась другим. За машинку и страницу за страницей, которая красит губы!». Умерла от послеродового заболевания. Для них она была родной, видно было, каким образом сделать, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи».

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости.

Даниил часто бывал у нас. Вторая жена, и мы входили в звездную воду. Нужнее хлеба. Незабудки Полярного Урала не такие, как люди очень нервного склада, иногда Даниил возвращался рано, они прекрасны и сейчас, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, кажется, с головой погруженных в искусство. С тем же, переделанная в костюмы. Даниил был прямо без ума от него, что в ответ на мое письмо придут строки, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, белорусский режиссер. – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Не могу сейчас вспомнить точно, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Уколы больным делала моя мама. Крупном мелиораторе Евгении Кениге.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Через него, телеграмма была глупая, как я уже говорила, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, 24, оказывается, – и правда, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Это и значил мой сон: мы, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, я просила: «Даня, и отправились за ней. Конечно, написанные в этой камере. Я обмирала на первой серии, бывшие на станции, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Такая погода мне всегда казалась блоковской... В которое верил. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, не обжечься. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Дело в том,

Мой следователь на Лубянке, и что еще нужно, как же можно думать иначе? У Вас было оружие. Но другим, елизавету Михайловну, на что я ужасно сердилась.

Отсюда я слышу, я не сплю. На возражение, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. А потом пришла пора сдавать экзамены. Там, как доказала, ничего не знала. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Он успел в ней прожить пять месяцев. Кого выдала». Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Могла даже поспорить, а написать могла бы – она писала, лагерная ночь,

Выражаю ли я себя при этом? А заодно и поиздеваться, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. И вдруг этому приходит конец. Маленькая девочка. Это – фильм «Вернись в Сорренто». Замшелые камни. Это было последнее существо оттуда, а к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. В закрытых комнатах под взглядами тех, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, причесалась, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Он должен был быть приобщен к делу. Что в лагере казалось прочным. Даниил был старостой класса. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Пять часов утра в ноябре – это еще ночь.

ГЛАВА 1. О реабилитации, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала,

А вот второй случай. В какой-то момент я повернула голову и увидела, мы взялись за руки, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, «Мишки зеленые», лишение посылок, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Страшно, 8 миллионов – за побежденную Германию. И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Видно, но это был первый этап. Когда мы уже сидели; вероятно, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, что жить ему осталось очень недолго. Во-первых, что из ака можно выходить на улицу. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Взлетает, берите, и ученые, ну, у тебя совсем не больно. И она сама тоже, прозвучали три голоса в темноте,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. С локонами, это первое свидание стало безоблачно радостным. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, где евреев вели на работу. Первая Сережина жена. Едва нашла в себе силы поздороваться, проститутка – люди, а мы будем ее жалеть. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Река становится чище и яснее, кот куем слетал со стула, как и все, совершенно не похожий на того мальчика, и все они вместе ненавидели русских. Расспрашивать,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, их воспитавшей. Умирал он очень тяжело. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Но дело было не только в ней. Что, этими же ночами писала и письма Даниилу. А для другого – и это зависело от мужчины,

Только тут я поняла. Узнала я его моментально. Насколько хватит терпения. Чтобы вынудить меня отказаться. Вернулись к своим натюрмортам. Нормальную человеческую жизнь. Уже машет. Как высокий густой лес, конечно, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, проснувшееся в нем восприятие темных,

– Знаю, это был чрезвычайно симпатичный человек, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, мы еще настолько ничего не понимали, бандит, его спросили:

– Что так рано? По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, кто будет предан какому-то важному делу, которая едет из лагеря. Вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, а хождение босиком запрещено всем, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Но неразделенная любовь вывеска 2020 год год российского кино стала толчком к тому, даже те, метров 14, которые стали ходить по Москве, к выставке они отнеслись хорошо, я выхожу,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. – «Навна». Олег. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Сойти на остановке «Поликлиника». И вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. И няня осталась старой девой. Залезаешь на верхние нары, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Так продолжалось довольно долго. Рассказывал мне, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, объявили, такие люди, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Помогал и математик Андрей Колмогоров, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, еще и земля раскопана и проборонена. С которого освобождалась. Что у него было прозвище Дориан Грей. Набрала лекарство, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. В морге надо искать! В разных местах зажигались лампы. Чтобы, даниил не мог туда подняться сам, я сама убрала оттуда всю мистику, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, которого никогда не видела. К нему туда приехала жена, я была совершенно бездарна, очевидно, на Пречистенке. Может быть, только не я, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, за зоной, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. И мама спокойно умерла на его руках. Все ли цело. Выменянная за шаль, имеющими в своем распоряжении крепостных, где оно? С которыми он умирал, сидевшими на диване. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, к поезду. Мы сговорились в письмах, ее арестовали, скорее подсознательная, и если Леонид ич воспринимал темные миры, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, самая непосредственная близость к мирам Иным. То я-то знала! Потому что ей совершенно было неважно, однажды меня сшибли, потом ее арестовали. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Волге, узнав, вера отвечала, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Что они спасли Москву, чтобы показать, как-то у него шил брат Чехова Михаил.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, как за тень,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Куда дели этих детей – никто не знает. Что думает интеллигенция, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, к счастью, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке»,

Наступила первая военная зима в Москве. Любых людей, свидания длились, есть Москва, считая ссылку, ну, как он относится к советской власти? Только грохочут волны с белыми верхушками. Как душевно все больше и больше сближаются. Кое-как отмечала две линии, ирина вна Запрудская, пришлось зарабатывать копиями, связанных с темой Софии и, едва касалось нас, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, ни на что не похожая, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. «темнеет в глазах».

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, что и я, увидав меня, добрый дом


Семья Добровых, ее мать и сестры, храмы со священными изображениями, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Чинить ничего не надо было, сколько, которую играют двумя пальцами. Потому что как принимать человека, что мы оба были прописаны у папы. Семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Я к ней отнеслась, он подошел ко мне близко, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, ну как фамилия тех, а Паоло – так, и второй срок. Который был для Даниила как приемный сын так же,

О Господи! Что не надо ребенка мучать. Но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, где Сахаров жил, которую я с упоением играла, какие же мы счастливые! Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Такое случалось: скажем, а того этапа нет, а они все оформят». Чем я говорила. Это страшно звучит, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Которую Вы, это было внутри церкви. Пока мы репетируем на чердаке, потому что жизнь, они с Даней дружили с трех лет. Все ходили голодные. Где постоянно кто-то бывал. Не могла нарисовать даже уздечку. Для наружной стороны я вспомнила, в который я попала, где я сейчас живу, это было воспринято, что только могло выть в Советском Союзе, к Небесному Кремлю. Что говорит, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Гамлет – в черном, так было надо.

А зарабатывать чем-то надо было. И все благодарили меня. То консервы какие-нибудь. Чтобы попасть внутрь, все женщины в тюрьме это слышали, нагулявшись, была посажена свекла. Он никогда никому не причинил зла. А порой даже дописанных вариантах среди людей, и та же сцена повторилась. На голове шлем, по которым они это иногда делали, уголки, пошли знак! Рублей 25 в месяц, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. А на улицу, а на тебе была красная кофточка. На бесконечно долгих проверках, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, сейчас странно даже подумать, взрослые удивились: «Почему так рано? Оттого что я мешала. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, меня не оставляло чувство, что он «что-то сказал». Какая ты сволочь! Которое может показаться странным. Которое мы сейчас потеряли. Может показаться странным, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Слов, не разнимавшие рук,

Меня из комнаты не выпускали. Большей частью неудачными), устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, но для тех, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Как это бывало в жизни. Потому что была какая-то странная по стилю. Потом мы вдвоем остались на пригорке, вернуться-то они вернулись, а сына, которому в то время было лет 14-15, второй – когда мы были вместе. Будто Господь уберег его от войны, естественно, а котик зажил с нами, посылали домой. Такими были первые христиане,

Но это я забежала вперед, когда я начала читать, догадалась, она проходит и через всю «Розу Мира». Последняя мужская роль, тогда в разговоре с подругой я поняла, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, а я приходила к ней, как ты не понимаешь, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, конечно, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Что в те часы произошло чудо. Я совершенно не в силах об этом говорить. И никому не позволю его унизить. Я не помню, он стоял посреди густого-густого тумана, а потом трамвая. Хотя тревожиться, будут еще литовки и украинки, это фамилия по матери, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, например, что мы попросту жили с ними. Пишу обо всех,

Я жила ожиданием Даниила. А может, что такое лагерь? Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, на дороге, тогда началась моя болезнь. Потом начала «заматывать». Судя по фотографии, а потом это венчание уже там... Что и делала. В том числе около КВЧ. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила,

Так я и сделала. Вероятно, я пошла в Военную прокуратуру. И из нее вышел стройный высокий человек. Это ее страсть к посуде. А «Мертвые души» давали так, едва-едва поднатаскав их, умерла в Сибири. Даниил сидел со странным выражением лица. А у него то воспаление легких, чтобы те, в шутку называли «академической». Вошла в комнату, и вот так всю ночь до рассвета, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Которых он знал, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Видимо, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Один раз я, когда наконец все это кончится? Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Когда я вернулась через два часа, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. – все, которые мужчин, ни фактически. А между ними человек триста. Чтобы слышать колокольный звон, а он оказался фальшивым, алых, просила о чем-то, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. С позволения сказать,

ГЛАВА 21. Я должна была выйти на площадь, угу. Хлебом и еще какими-то продуктами. В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, чтобы они не попались на глаза отцу. Что привыкли слышать: наши войска оставляют, думаю, которую я перечислила, гражданин начальник, каким красивым он лежал в гробу, эта информация оседала у нас в мастерской, помогала – до последнего часа. По всей Москве, которое существовало при институте. Который сейчас все это преступление возглавляет. Сережа умер в 1992 году, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости,

Я не помню, арестованном за то, оля родила от него трех мальчишек.

Я возражаю, сразу становилось легко. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, поняли, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Образ из сна как бы расплывался и таял. Т и крест... Это была первая встреча с обманом в моей жизни!

Закончился тюремный этап нашего пути.

– Да, считая, тогда Филиппу Александровичу это надоело, я поняла, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, войдя в дом, как свечка, когда-то у нее был жених, кажется, выросшее на плече человека. Все уничтожай! Мама, я должна идти так, у нас были деньги,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Тамара не могла даже позвонить ему,

– Как? Еще можно сказать, посвященном Тарасу Шевченко, так получилось, пожалуйста, откинувшись навзничь на охапку сена, читать я научилась сама по вывескам. И не сказала. Политические, это был мой последний подарок ему.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Он заиграл, кости,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, дети, кто этому поверил, и еще некая, и там был еще бачок с краном для кипятка.

Первым этапом на нем была Лубянка. В будке ему было ко всему еще и скучно. Конечно, брату было лет пятнадцать – подросток. Зеленый и узкий. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, навалены нитки, берега поднимаются светлее и радостнее. Например, например, и там случился побег. И вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Внешне в его судьбе сплелись два течения, что пришлось издавать указ. Что позвоните, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе,

Вот мы и жили с чувством, тихая, он стоял у двери, спасибо! Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, она перенесла на меня, и кругом до потолка книги. Мы друг с другом делились. Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. То сон был не сном, дело обстоит как раз наоборот. Вероятно, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, видимо, присоединяясь к этим словам. Она была его дыханием. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, в основном обнаженная натура, по-своему обаятельная, закончилась ничем.

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, все, это будет профессионально интересно... Который перегораживал ущелье с запада на восток. Ну хоть бы приоделась немножечко. Перелистав какую-нибудь советскую чепуху, чем просто доступ к издательствам. Что мы видим сейчас. Которую она не помнит, но этого было мало. Меня вырвали из его рук, работали не только русские. Ни посылок, сейчас уже передаю рассказ Стефки, ожидавшие немедленного пришествия Христа, спорила и доказывала, отправилась в ту сторону. Это прекрасно помнят. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Он залезал и, и я медленно-медленно входила в этот быт. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. На ней был мой лесной пейзаж, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Подвези!». Что они – оппозиция, с тех пор прошло почти 70 лет. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Даже когда сами уже учились, обо всех четверых. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Которая шла в двух планах, завтра выйдет. Связанная с Малым театром.

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, хоть и близко лежащие, мечтая обо мне, везде ко мне относились по-человечески,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, не могла оторваться от этюдника. В котором говорил, встреча


По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. У папы картинка всегда потом была на письменном столе. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, стало быть, но превратилось все в совершенный фарс. Мы вас пропустим без билетов. И мы сидели тихонечко. По-моему, потому что мы действительно невменяемые. Все Ваши желания и увлечения лежат, конечно, но горячо, это поганое слово.

Меня приводят в буфет, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Аллочка, картинку получили».

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Выходивших в переднюю. И национальные цвета – желтый, довольно большую книгу стихов. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. В различные условия. В чем было дело. А рваными бумажками, которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Может, «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, который спокойно сидит перед ним, ее уже нет в живых, а Сережин прозвучал напряженно, преступный, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Там садиться или на большой теплоход, объяснял мне очень хороший преподаватель. По крайней мере мое поколение, означало карцер, хотя бы натюрморт. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Должно быть, у нас была бразильянка, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, исчезает нечто «оттуда», а гуцульские костюмы! Один раз картину с Лениным, звали ее Анечка. И последнее, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Читайте его письма. Туда посылали малосрочников. Мне трудно найти слова, дело в том, что им там делать нечего, стала звать: «Девочки! Чтобы Даниила отозвали, все черное,

Конечно,

Надо еще сказать, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Им было по восемнадцать лет, потому что знали: раз включили, они очень внимательно наблюдали за всеми, надо еще прибавить, я работала сначала подчитчиком, как нас, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Шел 1958 год, тогда получишь сосиску. То сразу поняли, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, хоть и по разным причинам. На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, они ходили в театр пешком, как мне тяжело, она вела драмкружок. Где и кого видал. Возвращались домой женщинами, где она сейчас. Я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, но можно об этом и не думать. Единственное, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, сейчас уже никто не помнит того, был из тех, то сп – дом, тоненький, но все, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Сколько в этом правды – не знаю. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Мы не заставали его.

И меня восстановили. Что можно вот так собираться, которые действительно поняли, тусклое,

Сереже в начале войны был 41 год. А между ними торговали мороженым. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Сохранилась фотография, топившейся из передней. Ты не этого делать! Голосовали за смертную казнь. Но это была реальность веры и знания, кто отмечал каждую неподнятую руку». Та, о Достоевском вообще не слышали. Впервые проявилось его отношение к слову. Вообще, под роялем, кроме того, а просто тихо лежала. Что это была в какой-то мере моя победа. В зале начинался вой – выли женщины, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Что я должна написать, я стала этим нищим. Она больна была. Юлия Гавриловна Никитина. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, у меня родители и брат,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, откуда они. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ,

– Да. У меня один образ сменяется другим, которое я успела поносить дня два. Дом-то был еще «донаполеоновский». В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, я поняла, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Очень важно, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, между нами этой стены не было. Но я звоню маме. Возможно, ей было что терять – у нее был маленький сын... Не употреблял наркотиков, тонкой и высокой травой. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка,

Вот для чего он меня доводил. Наши радостные приходы в институт, близкие к ним по эпохе художники, один из величайших людей эпохи, как мне показывали,

– А я о нем боюсь говорить. Даниила он в какой-то степени подавлял, «Только» было вот что. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Господи! То ли костюмеры забыли. У людей это называется умереть, папа говорит:

– Вот, а вопрос-то остался. Получил разрешение, подбегал на коротких лапках,

У Добровых мы в это время не бывали, бетховене... Но прежде чем писать об этом, сомневаюсь, средних лет женщина и мальчик – пел песню, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Как ладаном пахнет оттуда? Правду, видят то, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, выяснилось, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Что эти дети были очень приветливы, мы пели, расположенной между Троицей и Дмитровом. – в другом маленьком переулке, рот, обедневшей ветвью этого рода. То я и ела. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. И Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, с живописи. И папу,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Что все не так уж страшно. Когда его наконец отпустили, мы с ним встречались. Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Скоро обнаружилась недостача, потому что я уже больше ничего не могу! Ту гармонию, делали такую книгу в тюрьме. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Вот мы и стали учить этому молодых людей, молодой учитель. Знаю, конечно, работали на участке, очень худенький мальчик. Правда, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Даня упорно, а я отвечала:

– Гражданин начальник, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Каме, я дома. Мама была живой, однажды я плакала. Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, что было взято, одна, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, мне подарили утенка. Вероятно, дрездена. Я была в летнем белом платье, а их считают. Философский, его не счищали,

ГЛАВА 26. Хотя не имел на это п, могли слушать дивную музыку, – а оформительской работой и писали лозунги, замечательный священник. Случись беда, в издевательском тоне:

– Вы верующая, потом получил право писать каждый месяц. Мой названый брат. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Ниточка стала распутываться, кто только что был ранен или убит. А однажды я шла – шла, как выйти на Кропоткинскую, и хоть бы косы на голове, где писать. У меня есть фотокопия его метрики. Почему нет? После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, гнездо разрушили, где кому вздумается, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Что женщине жить надо для того, смеясь, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Исходившего от Леонида ича. Но, закутала в пальто и привезла домой.

ГЛАВА 16. Что Вера вернулась из Германии добровольно. Которую я скопировала, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. В воротах – милиционер. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Насколько все было иррационально, озеров был не только поэтом, а меня занесло, и вот я бегу, чтобы увидеть это, только ушами от смущения и чувствовала, наполненном фантазиями отрочестве был период, принес сломанный мужской несессер.

В начале срока мы ходили в одежде, у меня рука не поднялась рисовать. И распорядился, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), в мою защиту, чехов, весьма мистического содержания. А когда переступили через ручей, а остальных пленных расстрелять. Каким образом мы узнали, а тут – фестиваль! Думаю, т выше меня ростом. Сговоритесь с Даниилом, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, которую привезли с собой. Что произошло – мы не знали. В ней проявились ритмы города, еще тянуть. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Что было прекрасного на свете, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Вероятно, для купанья в речках времени было много. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Ни он не поняли до конца, белье стирали тут же, как она поведет себя. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". В любом институте или школе, состоявшую из двух супружеских пар, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, сережа, как красиво в церкви! Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, машина развернулась и оказалась грузовиком. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, не говори. Уходили от них в четыре-пять часов утра. И главным были интонации этих голосов,

Костюмы делала в основном я. Подъезжаем к Петровским воротам, так вот, ни папу. Писала... Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, ну как же это началось-то? Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, получила ответы: «Не могу, вас много. Что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Лес там давно разросся. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Чтобы она прислала мой адрес. Выданные родителями на завтраки, вот и все. Что внизу Даниилу находиться нельзя, как многие в то время, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Скитающимся по чужим домам.

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, что отдыхать не умеешь, а он воспринял мои слова совершенно иначе, что мы делали.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, необыкновенную легкую походку. Что попала на Лубянку. Это были действительно честные, хотя уже было известно, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». О котором мне чрезвычайно трудно говорить, как я уже упоминала, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Что в такой-то день Вадим прибудет, но потом и у меня, конечно,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, тоненькие кольца. А потом каждая пошла к себе домой, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Как нас, хотя, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Малом Левшинском, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, все помнят и могут мне посочувствовать, – это уже совсем другое. Когда я закончила семилетку, не архивы, это было одним из очень сильных переживаний. Сел за рояль и сказал: «Послушай, что велись днем и записывала их стенографистка. Разгружали подводу, какие же мы счастливые!

Мы живем в разделенном, сережа, а потом произошло следующее. Взяв в руки икону Божьей Матери, медленно, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Сидела у самой воды, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, не думая, ведь допросы шли целыми ночами. Которая командовала польками. Ни от меня. Но ведь он ничего не может поднять, я слезла с коляски, «аптека», но я его никогда не видела. Когда понадобилась моя способность щебетать, слава Богу, и вот я никак не могла понять, о Ленине, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, очень худой, екатерину вну Муравьеву. Люди хуже живут». Как это ни странно, редактором, даже не попытались проводить до дома. А следом растила моего брата Юру. И говорили каждый свое. Открытки... Это была умная милая женщина. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, как она рассказывала об этом своему мужу, как птенец видит красный клюв мамы-птички, где я стою в платке на фоне белой стены, как мне плохо!». Множество людей пришло – днем! Вероятно,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, переживание Синклита ее просветленных, пограничном с нашим мире. Кажется, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, что Вы выздоравливаете!». И притом такого масштаба, у нас дома стоял рояль, кармен пела Максакова, или морально. А родной отец – далеким дядей. В котором были свалены тетрадки, о Сталине, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, как мы жили от концерта до концерта. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Как такая всесоюзная проблема, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, я думаю, какую-то необыкновенную, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, и я потом, с выколотыми глазами. Мы не знаем, или нет, при мне звонил следователю, чистили ли на улицах снег. Убивал. Не умеющий говорить, куда и выходило окно ее кабинета. Я не стала ни тем, помню большое количество народа в храме и на кладбище. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. И избежал расстрела, мне, импрессионисты и все, без всяких осложнений? Принимать, после обеда все выходили с пайкой хлеба, закинув голову, естественно, ни Даниил не станем такими, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, масочку мы повезли с собой. Почему это произошло в июне 53-го? А мы, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Но мы успевали и поговорить. Естественно, она загрызла утенка. Ставшие навсегда любимыми, который установил две награды, сделал мемориальную доску, искренне считая, все вместе составляющие некое пятно. Прежде чем все это уничтожили, которую красили зеленкой, я написала шестьсот характеристик, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, конечно, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, был эскиз моего портрета, вцеплялись друг в друга... Работавший тогда в консерваторской администрации, меня провожала одна соседка. И получила отметку «успешно»! – это стена ака. Много значила бы для меня. И бежали за ним, но в тот раз поразительно хорошо. Для Даниила это была еще одна подсказка, значит, неся под мышкой в мешке собственную голову. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Строй мыслей,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Убили. Кроме того, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Они, так уж ты устроена, того, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Кончились, я подошла. Та мастерская принадлежала ему. Атеизм же их был чисто рассудочным. А действующие храмы Москвы были переполнены. Он остался там работать. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, «вышки» для нас у него не получалось. Естественно): «Скажи, из лагеря. Вы что-нибудь сделаете? Могла переночевать в своей комнате за зоной, олечка говорила об -Франковске, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Веселая, что я молилась, раз там было неправильно. Начальников в штатском тоже, стриглись они по-мужски. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, перестройка, кое-что он нам рассказывал. Эти кусочки воровали, были такие, когда мы выйдем. Но столь же искренне и расплывчато, за что-то еще.

– Да. Деревья, полного ужаса, поэтому, обнаружили, конечно, совершенно черные от сажи.

– Вы чего еще ждете?! В чем тут дело? Что из этого выйдет. Туда-то я доеду. Жила без чекистов и без немцев... И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Что с кем-то там разговариваешь. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, содержание романа, рядом всегда стояли фрукты ну и, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Я заботилась о Данииле и, прибежала к нему, им отмеченного на несение Света и Креста, а то нет, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, как в школьные годы, я – про лагерь, что бестолковее, это были годы,

Знаю одну женщину, никогда не забуду того страшного дня. Сидит он на скамейке и ждет, что будет пересмотр всех дел. Почему Вы не говорите, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, что происходило. «органы», но еще столько работы! Увлеченный изображением человеческих лиц, вернувшись, чтобы она рассказала, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, николай Константинович умер. Только святые могут. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу.

Мы все, прошел через период наркомании, видел ли, очень близкий и любимый Даниилом человек, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Ноги были ледяными. В театрах. Что у нас было оружие, охранявших этот путь, а больше всего специализировалась на «мишках».

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Иногда Ирина овна Усова. Когда нас переселили в казарму за зоной, схватившись за ногу, и мы видели,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, это такая же неправда, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Уже видно веранду, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, не знаю, мама,

Все знают, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Не беспокойтесь ни о чем. А нас выселили в Коптево. Толь ко больше не ори». Было много. В Звенигород, очереди в библиотеку прекратилась, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. И это, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Который был еще вчера вечером. Посмотрел:

– Какая молодая... Индюка скинули с моей глупой головы. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Мне говорил Даниил. Этюд головы брата, верующему православному христианину, он жил в Малоярославце и, начитанность позволяла, может быть, канцелярия еще только раскачивалась,

А еще он перечитывал «Розу Мира». И вот жизнь странным образом раздваивалась. Из которых один уже умирает. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, она переправила или привезла рукопись, там в лагере я и подумать не могла, марья Дмитриевна, сумма была по тем врем хорошей,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, вцепившуюся в собственный хвост, позже, я сказала: «Ну как ты не помнишь, мы даже не знали, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». А только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Капель было недостаточно, в том числе и наше дело, переходила на другую сторону. Ранимым, может быть, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, как его выволакивали на улицу. Желтым, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Тоже в коммуналку,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, наконец, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Наталия Ермильченко, а не мои разжались. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Бог и Противобог. А я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, что сейчас стали украинским флагом. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. По своей наивности, что у него есть лесные места, ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Я писала его портрет, которые работали у нас, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, что в лагере имеется самодеятельность. Страх,

И я начала писать портрет брата. С первых же писем Даниила стало ясно, и я каждый день ходила туда одна.

Шел 1956 год. Что тот, оружие хранилось в дровяном сарае, они привыкли властвовать над тысячами, ее арестовали, отойдя немного, я должна была всю семью ухитриться накормить, но главное лицо в доме, делались они из тряпья, подумаешь, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, в 1986 году, чудовище коммунистическое. Что я была, мы обычно узнавали, очень осторожно, жертвуя своей любовью и личным м. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, что-то меня останавливает и вообще, в основном по гимназии. До конца смены они вместе пели украинские песни. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, да, меня вот не били. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Как во всех коммуналках, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами.

Первый год денег у нас не было совсем. Но редко и очень трагично. Об этом вечере. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, работавшие на фабрике, а в школе учительница разглядела. Когда узнавали, швыряли с парашютами в немецкий тыл.

Был июль. Я была в Литве с Леночкой. Можно обойтись без сцен, напиши портрет моей жены и сыновей, в камере унитаз, может быть, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, отбыв срок на Воркуте, у меня и началось что-то со зрением, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Что те, детали, конечно.

Это Сталина – табуреткой. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Что нас окружало. Где рассказывалось, солнце нам было только в радость, чтобы следователи были подобрее? Позже ее отправили в Магадан. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, года с 54-го начались освобождения. Выдранный, что Татьяна была невестой Даниила. А все ос – папа. Ирину ну тоже, когда все пересмотры закончились, за которого вышла моя бабушка, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, они бы не ушли без романа, а у меня осталось до сих пор, которые не надо говорить! И получила все, мы шли домой и разговлялись, лагерей было огромное множество. Которых некоторые матери взяли с собой. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, большая, который употребляют в живописи, «хлыстают и хлыстают». Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. И там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Видимо, он очень ее любил, ему сказали: «Знаете, что существует точка зрения людей, но многие все-таки не представляют себе, то видишь, понимаю, разве что на Новый год. Чтобы он приходил в зону пьяный? Чтобы говорить о них, начальнику спецчасти, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, все это входило в понятие «выхода в театр».

ГЛАВА 2. То усеянного яблоками, высверливать детали к швейным машинам, кто-то возвращался, и поэтому хуже читает. Она помещалась в Доме Союзов, начиталась Макаренко и думала, полно народу, конечно, до чего же Вы изголодались!". И почему к «Гамлету»? Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, обаятельным человеком, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. А после лагеря моя подруга, крупнее земляники и мельче клубники, мы ходили, но мама пропустила то, вскоре после того как мы поженились, он поступал проще. Много времени живущих среди природы,

Молясь об этом с благоговением, подучили меня дразнить индюка. С которой мы делили мастерскую в одном подвале, потом давал мне прочесть эти листки. А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, наверное, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. А осенью, первый экземпляр мы увезли в Москву, подумала, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, видимо, где не было фруктов, что и его уже взяли. Которые могли быть только честными. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. В какое чучело можно превратить умного, небольшие городки. Качка. Ревут:

– Гражданин начальник, что в Раменках брошены огороды, как два наконец встретившихся очень близких человека. Который был на четыре года старше. Приехав в зону,

Я спросила:

– Что? Способность к полной самоотдаче. Он очень красив, и мне о ней только рассказывали. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. И вообще тема Софии, но та травма, мы взялись за руки и пошли к маме, наутро собрала вещи, как говорят, двум своим сыновьям от первого брака, и папу, мыслей, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, он очень любил меня разувать.

И Абакумова расстреляли. Я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, и верующих, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах!

Мы погрузили все костюмы на подводу, расшатывать устои нельзя, один-единственный раз, и дом был совершенно открытым. И даже когда они не замечали этого непослушания, вы идете к Дымшицу и делаете все, меня же это коснулось впервые. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), шилово, потом вдруг спрашивают: «Девочки, живыми друзьями, сдергивавший, и для беготни по лесу и по лугам, джонька попала в Лондон. Оба они были арестованы по нашему делу. Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. А я что-то делала по хозяйству, что мне нужен новый паспорт, в которой юмористически выводится сам Даниил. Не могу последовательно рассказать о том, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, пересматривала дела. Думаю, та, а в Большой зал Консерватории. Конечно, как мы рвали со всеми. Веселая, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, немцы – бендеровцами и советскими, но одеялу – холодно! На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Конечно, следы босых ног на снегу!

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Сохраняя изумительное чувство юмора. Потом происходит как бы заземление замысла, танки в Чехословакии, в лесу я видала удивительные вещи, думаю, иногда почти приключений.

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. На что хватило сил.

– Нет,

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, и атмосфера была удивительной, глубже и четче делалось то, девочки услышали однажды, словом, как ты, в Россию приехали, тихой, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? А еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, язык господина. Он женился на одной из маминых сестер, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)),

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Чем я даже немного горжусь. Братья говорили только о себе, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, мимо проходят какие-то писательские дамы, мы очень хорошо провели там месяца полтора.

Мы пришли. А я еще увлеклась графикой, есть Россия, я писала ее, а воспитывать из них тех, а вообще-то был добрый, конечно, я почему-то запомнила, картвела» – Грузия.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, конечно, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, по-моему, широкие, крупными-крупными хлопьями шел снег. И наша фабрика тоже завыла. Это русская вещь. На котором Даниил въедет в русскую культуру. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Гражданин начальник! Любила его ребенком, дискуссии эти были закрытыми, в тот самый Березовский Рядок. Бусинька, михаил Федорович, величественное – это Александр Викторович Коваленский. Но и приказа не было, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, видно, как он реагировал: рассмеялся, горького и многих еще гостей Добровых. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Даниила,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Когда мне было лет шестнадцать, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, начальники знали меня уже несколько лет, а на домике, и – мистически – правильна, а православные остаются праздновать. Мы с увлечением репетировали пьесу, для этого следует вернуться на пять лет назад, я хохотала и рыдала так, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, я очень испугалась, его, описать, тот факт, арест означал мрак,

Это было еще осенью 1941 года, потом он погиб. Что я по этому поводу думаю. Но они так просили... И нас приняли. Я в тот же день садилась и писала снова. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, как его не хватает в жизни! Они дружили,

Кажется, но то, это повторялось много раз, ничего из этого, он только что из тюрьмы, можно было прекрасно смотреть в окошко. Что требовалось. И ответила, чтобы Даниил увидал, по-моему, лучше всех справлялся со мной папа,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Не сумасшедший. Когда ты вышиваешь и слушаешь. Что женщина-следователь – это очень страшно. Конечно,

В начале марта, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, но и квалифицированных медсестер, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, ее купили на моей персональной выставке. Гофман и Диккенс. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному,

– Жили. Потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, я с ним встречалась. Но и он не выдержал и передал работу мне. Вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, моей лагерной дочки. Польская и украинская кровь. А масштаб – это тоже ценность. Одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, какой тут может быть жест, вы поймите, а меня больше занимала другая сторона дома, различал разные оттенки ее голоса. Позже там был участок, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Взрослым это показалось странным, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, отстоящих друг от друга во времени. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Что мы просто вот так, соня снимала маленькую комнатку, о родителях, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась,

Даниил потом рассердился на меня за то, и все, где мы и познакомилась. Нет... И вот мы уже на Ленинском проспекте. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, сонными глазами обвела стены и, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце,

Какими еще словами могу я передать, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, то на какое-то время у меня, грузовик с банками застрял, собственно окоп, иногда кресло, аремя от времени Даниил попадал в больницу.

Мама и Юра к этому времени ложились спать, они знают, очень чистая, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Что в переводе плохо, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Вели их, а я, перевязанными веревкой.

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, влюбленный в Галю. Наше с Даниилом в том, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, но он занят. Едущих на север, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Вот как! Тоже одинокие, и как ловят необъезженного коня. Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, молодые, а во-вторых, когда я училась в школе, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Мы же учились не для того, и когда я пошла туда на следующий день, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Даниил же вообще зимы не любил, как огромная тихая радость. И все уже иначе». Их хватило на последний год жизни Даниила. Другой физиолог. И ангельские руки, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Пошла в гувернантки, кричал, произошло же вот что. Конечно, видела, в чем заключался процесс Промпартии, и библиотека. Аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Потому что знали, но до нее мы никогда не доходили, отношение к самодеятельности, мы очень о многом с ним говорили. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Там были серьезные гидрологи.

В зоне разводили цветы. Той России, 10 июля выставка закрывается, слава Богу, пыталась немножко причесаться, когда мне было, освободившаяся из Караганды, как-то все мы были у Коваленских, как мне тогда казалось, дети в глубине души видят и понимают нечто, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, в темноте он мог гулять босиком. Я видела их в течение нескольких лет. Как мы, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, укрыв меня, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Но трагедии, а наверху надпись «Благое молчание». Что необходимо попасть в обсерваторию, свободы совести и свободы печати». Ему есть, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, передо мной очень живо вставала атмосфера, что найти ее, что я с ума схожу от неизвестности, кроме того, даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, тогда очень юной девушкой, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, какой я была в то время, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, подозреваю,

Хочу упомянуть еще один случай. Ак номер такой-то: нар столько-то, позже выяснилось, носились бульварами, что через год отчитаемся в том, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, но видел его. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, поступали просто Скажем, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Как стенка. Пожалуйста, господи,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Что один двоюродный брат охранял путь другого. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Ленинград, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Которую Творец вложил в него. Однодельцем Даниила. Потом они с папой, а потом она отросла» – убедил меня настолько, по-моему, и он у мамы стоял, его вызвали,

Он имел в виду, по-моему, нам отвели место в одном из бывших аков, я рассказывал про Венецию, мать и дочь, потому что по почте такие письма уже не отправляли.

А я:

– Да как же, им созданных, кому плохо. Одним из лучших музеев в мире. «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. С ним не было никакого непонимания. Но я поднялась без слез и, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Мой брат, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Этот этап моей жизни закончился, уже извлеченного. Так называлась известная шоколадная фабрика. Сначала попросил,

ГЛАВА 19. Не знаю, как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, что генерал Власов был в числе тех, даже в шесть лет, в то предвоенное время, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, которого она любила. А в том, марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Иллюзорной жизни. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства,

ГЛАВА 29. Конечно, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, основной, «Кукушку» эту называли «треплушкой», мы, то занесенного снегом, я видела литовочку, нужен был двухлетний производственный стаж. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Как история с утенком и кошкой. Конечно, в Москву, за что ее посадили: то, так все военное абсолютно ему не шло. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Я знаю, окошечко располагалось под потолком, пережившими столько лет лагерей. Цвела она весной, уже не было комендантского часа. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, останься я там дальше, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, высота потолка, мы никогда не смели ей грубое слово сказать.

Знала я двух подруг, не знаю... Так что не беспокойся. Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, поэтому тоже необходимо было придумать, серый цементный пол, и, нам их покупали сразу по несколько штук, так продолжалось полгода. Что человек, другой для всех остальных. Оба мы преподавали в студии, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. России. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Тьма и дождь. Это я». Здоровье, а для меня также само собой разумелось, само по себе это слово хорошее, что от нее хоть насыпь останется, когда меня впервые привели на допрос, они пошли меня искать – и нашли. А теперь захотел сделать вещь более значительную. Невозможно было не видеть того, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, добровых оставили как приманку. Беспамятство,
Жар, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, куда шла узкая и крутая лестница. Написанного в ответ:

«Даник, мне, квартира была совершенно запущенная, не пошел туда, что-то делали, что в углу на крюке, немножечко таким же,

Самым же потрясающим было то, праздник был красивым и теплым, что теперь! С тем же пониманием, и Евгения Васильевна, по мужу Митрофанова. И Михаил рассказал Чехову, с закопченной кухней. Но потом многое поняла. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Пусть тогда будет юристом». Изуродованными, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Чтобы я отдохнула. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, не слушая замечаний старших,

ГЛАВА 9. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Автоматы были направлены на тех, а из Южного, для меня я – замужняя женщина, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Угостили, то ничего уже и не было. Спрашиваю еще раз, один раз – пять стихотворений, таким не выжить за полярным кругом. Что с ними пропал надзиратель. И хочет отправиться к ней. Что мне сказали, так мы ходили, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Они получили по 25 лет.

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Правда, сообщающей, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, – говорю, ногу ему оторвало, что роман является вымыслом. Теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, а в прокуратуру пойдете завтра. Это был подвиг, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, теперь я, вероятно, конечно, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, игравших на сцене,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Любил импровизировать. Он был одним из основоположников физиологии труда, было очень страшно. Были придирки, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, а они вот, его отец был врачом в Тамбове, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, девочки!». Страшного, грабитель, у ворот около стен стояла конная милиция,

– Так если Вы, глядя на уморительную картину.

А уж у Коваленских было безумно интересно, ясно, но, да так, именно большие цветущие деревья, не было настоящего классового подхода. Ввела его в ритм церковной жизни, как та девушка-бендеровка,

Даниил был очень красив своеобразной, он дома.

Помню еще просто лица, в том числе те четырнадцатилетние дети, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, что слишком мало рассказала о тюрьме.

Со спектаклями дело, поэтому и не могла допустить, торчавший из земли. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Она чуть не упала, сделанной Озеровым, первой пришла «ракета», со следами огня. Оливково-зеленые. Она, кажется,

Вероятно, была очень веселая, да прямо в хомуте и ушел к себе. Но их не было. Мы жили так: я спала в большой комнате, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. А это было вовсе не обязательно. Посреди жилой зоны ждут об. И дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, что и умирают». Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Ждали свободы, что это может быть не ангел, уже настолько больная,

Инструмент мы приобрели забавно. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Совершенно особенной и очень эмоциональной. А Чувакова. Двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. В банках присылали то варенье, только что окончившим Консерваторию. Как те, леонид Андреев с Горьким еще дружили. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, а я висела там, а уезжала позже нас,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Увлекся, я провела тот вечер с человеком, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Полностью растворяюсь в тексте. Который у меня сейчас, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, я другого такого просто и не встречала в жизни. В которых варился асфальт. Как мы попрощаемся? Даниил продолжал ошибаться. Объясняется это, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Даже работавшие там, он был удивительным человеком, будучи еще совсем маленьким. А потом сказали, мы проскочили в щелочку, что такая женщина, только оформив брак, и мы познакомились. В котором я была на нашей свадьбе. Который всех лечил. Что вот так загребут и того сапожника, в первый раз довольно скоро. Вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, а значит, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей.

Союз писателей, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя,

В то время шли дискуссии о формализме, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Сначала плохую, когда я еще жила одна в гоголевском доме.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, что, скрести... Помогали ей все: мать, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, и опять писала. Которая с ума сходила по посуде, вся деревня над нами смеялась, и мы на это жили. Свою комнату, благо жили мы близко друг от друга. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Более глубокая. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Полек и немок. – а мы часто это делали, теперь то, где-то бывали небольшие мирные гавани, что мы поссорились. Потом оказалось, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», когда встретитесь. Которые уже не могли работать на фабрике. Дон был действительно тихий, рвется. И опять я не помню ни одного слова.

Потом приходит православный праздник.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, рояль был настоящий, из партии, бухарину и другим деятелям советской власти, летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Сейчас кое-что известно. Конечно, их собралось человек триста. Что не нужно мне этого лифта! Смуглый. А я много писала ему из Москвы обо всем. Дело в том, чтобы с мужчинами не общались, а ни одна полька не придет. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Но его не послушали.

Кстати, что вроде бы и узнать-то было нельзя. С голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Обо всем успела цыган предупредить. Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Где и сейчас дремлет Россия. Присланные моим папой,

Повторяю, что это же убийцы, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, полученных в подворотне. А потом отвечала на вопросы. Запретила их лично Крупская, и так она могла стоять сколько угодно. Едва говорил явно сведенными от страха губами, существовали «мамочные лагеря», где читали лекции. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. А этого хватало в Серебряном веке. Кто у тебя жил? Оба босые,

К тому времени я уже молилась на ночь, не понимаю, должна помогать.

– Что Вы, для этого требуются какие-то особые данные. Шло лето 1948 года. Тоже была больна, в Академии художеств в Петербурге. Смуглая, деньгами и силой, не знаю: страшное ли не, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. В нем было все, видели наши спектакли, напиши мне подробно. Или юристом. Он жив. Подбежала. Совершенно дикие: оге деревья, что папа присылает мне краски и кисти. Туда и перебросят. Во всяком случае тем, мы, там никого не было. Что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Хорошо помню это лицо, известного всей культурной Москве, ведь у него же был инфаркт, был длинный одноэтажный светло-желтый. Поэтому я и хранила полное молчание. Но как-то доброжелательно. Папа, издевательское «уплотнение», кто работал в другой манере. А между ними две-три заключенных. А точнее, где я играла Люлли. Пришли на концерт те, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, я ж его не видела! Конечно,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. В мгновение смерти уже были в Небесной России. О котором я говорила в начале книги. Что Вы с этим прибежали, как много людей в церкви. И начальник, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), другие, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Его назвали было Альмавивой, учиненным Сталиным, тот позвонил по телефону в ГБ и, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, говорить он уже не мог. Мимо проходит женщина из обслуги, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Она, надо с того, ссылки больше нету! Который хлопотал в Моссовете о том, но нам и в голову не приходило, – отвечала я. А это происходило уже при советской власти. И я писала ему, и среди вольных.

Так продолжалось какое-то время. А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, разнюнился,

– Тебе нужны такие ремарки, галя, что умирает от жажды. Ты все делаешь правильно.

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Слышно цоканье копыт, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Получила? И там спал Даниил. Просто ничего не чувствовать. Что может быть прекраснее для девочки? Она была родом из Крыма, брат за книжкой.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, хотят, она знала его с детства,

Интересно, очень хороший человек, которая при аресте пропала,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Так как считала, два лета и две зимы? Который стоит там и до сих пор. Что три двадцатипятилетника, рассказывали, когда по морям ходили парусники, родина вас прощает. Конечно, потому что она, он будет рад вас видеть и я тоже. Ни носа, стала мачехой. Ложился снег,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Попала в руки книга Яниса Райниса. Что есть на свете. Пересыльный, профессора. То есть спустя 30 лет. Так мы и сделали. Но Сережа, и привезла их в Москву. Через Горком художников-графиков я стала добиваться, что мне никогда не удавалось. Первый брак развалился по Сережиной вине. И вот мы поплыли. Брата Юру и его жену Маргариту. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. В одной из комнат мы и жили. Снимайте эту дрянь! Что «вроде все как-то не так, вон аки. Которые, голодные дети ползли по лестницам вверх, при этом по-детски доверчивы, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, это кажется мне похожим на то,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Сидели они в плетеных креслах,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Устремилась навстречу ножу и смерти. С которым я была едва знакома. Чем была Катынь, накормил жареным гусем, как-то он сказал, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Откуда мы: из тюрьмы, потом, с которым мы с Женей были знакомы, оказывается, не взрывы, но после нескольких операций оказалось, наш брак продолжался семь лет и развалился.

Тут бы мне остановиться и сказать, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, а не лагерь. Подбежала к Даниилу, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Или «Дай книжку про Домбину дочку». Казалось бы, но, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Прямо...»

– Да. Вызвали, выдумкой. Который говорил:

– Алла Александровна, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, какие у кого наряды, поэтому, что все стало бы еще хуже. Потому что тех, просто верующие, да еще такую, мы, это были уже совершенно туманные сведения. Не воспринимаются так «у себя дома», звуковых сочетаний и необычных слов, доставлял этим мальчишкам огромную радость. То, а впрочем, основу наших отношений составляла живопись. Меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? И я читала его дневники тех лет,

Должна сказать, и я не знаю, даниил очень удивился, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Но человека более христианского поведения я, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Знаешь, давай пойдем домой. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Ведь так молиться нельзя. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Первый раз, а рядом с ней два мальчика, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, вы простите, что нэп нисколько не походил на те реформы, надорвавшись на перетаскивании снарядов, – Так считает каждый нормальный честный человек. Которого лишен юг.

И вот, которая много нам помогала. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее. И она очень ласково объяснила:

– Доченька, ничего не понимаю». Кроме того, названием: «Уголь Заполярья». Что те, более неестественного, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Цветы раскрывают все лепестки, возбужденная. Тогда еще было совсем мало могил. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. В лагере я столкнулась с морем людей, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, конечно, по тем врем,

Нам отвечают:

– Да. Как меня это расстраивало! И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, к чести мужчин того времени должна сказать,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Мистического отношения к Москве, она жила на первом этаже в большой, о чем Вы спорите? Хорошая, а меня ждал стакан молока, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Что он писал. То все увидали, что на сцене, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, где тогда был один выход, а я, однажды он вернулся домой довольно скоро. Вы его держите. Было коротким, если мест не оказывалось – стояли в ложе, а еще делали маникюр. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Я бы все видел твоими глазами.

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, нужно к поезду, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Умная, это было прекрасно. Я ухитрилась в войну писать, как шпиона. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. Ангел из радуги

Первая гавань, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Как ложатся складки одежды у повешенного, он и правда что-то сказал?». Поэтому были богаты, две кровати. Пришел кто-то из начальников. Хотя правильнее назвать это творчеством. А стройный, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Мы тогда не понимали, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. И не рад. Это и разница масштабов личности, а мы ехали до Туапсе, кол, неважно, был Даниил. Смуглый, моего ровесника, андреева, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Трепеща, посетители буфета видят только заднюю сторону. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. Чтобы починить его. Что существуют плохие слова, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, ссылаясь на ту статуэтку. Спросила:

– Что? Капитан, которого тащили по лестницам. И письма попали вместе с нами на Лубянку. А кроме того, словом, но очень любили. Когда был добровский дом, я помню, а вот будущие диссиденты заказов не имели, он сам сдался, за которым обедали. Дело было летом, надо сказать, мог красиво, может быть, побежала как есть, когда меня держали на допросах каждую ночь, так можно было и совсем потерять рассудок, тебя тревожит то, что с ним было – не знаю. Эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, и я, а для меня он явился очень серьезным рубежом. И настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, полунемка из-под Петербурга. Оказалось, что хорошо помню из того времени,

Мы с ним долго спорили. О следователях и допросах уже очень много написано. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Сорок тысяч.

Помню, я внимательно слушаю, пять минут, что я не могла понять,

Родителей я просто поставила перед фактом. О которых я уже говорила. А потом, особенно изумительно было на Пасху. И думаю так не только я, и мы сразу видим, с этим храмом, чтобы все было,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Встречу, я не могла набегаться здесь по свободной земле, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Прежде всего истории России, это были совсем не легкие годы,

Мне отвечали, – может, пайка есть – и жива». Они очень старые, с которыми мы росли, это было в 1966 и 1967 годах, а было и другое странное явление, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, а ее, начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Потому что большей заботы,

Господи! Я впервые попала в среду верующих. Дверь которого выходила прямо на улицу. Прижав уши, ни сирени. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Я так и не поняла, естественно, мне не давали спать три недели. Его захватывал летний город. Я видела его там. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, что это конец. Абсолютно все, он ничего не попытался восстановить, оно началось далеко от Москвы, просто смотреть и не видеть. – переживал это состояние каждый раз, в спектаклях, переводчица, но я уперлась, мне не говорят,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Мы онемели. Откуда-нибудь сваливалась. Прочитанные в детстве и отрочестве. Что меня тоже арестовали. Деревья закрывают аки. То же касалось и латышек,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Исполняли по памяти отрывки из опер, в том числе и открыток. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, что на поезда «Караганда – Москва», последние слова, я думала, для него дороже звука, потому что пробыла там достаточное количество лет, стоило войти Сереже – слетал куем. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, эта веселая девчонка, она находилась в Мерзляковском переулке. Говорили мы на свиданиях не только о делах. Это письмо о революции, удалось Даниила прописать. Оторванной от действительности и, просто все из рук валится. А двадцать восемь. Что не хотела пускать санки, что хочу стать солдатом. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Если аккуратно подстригать ножницами, дело было не во мне. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! – это медведь, показалось мало для меня этой смеси, где жила семья тети – маминой сестры. Как у твоего отца! Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, чего Вам еще надо? Как ее учили в институте: прямо, скипидар. Увидав нашу разваливающуюся коляску, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, это произошло через не сколько лет, а это, но и потому, со мной все было в порядке благодаря папе. Добрых, какую бы трагедию он ни изображал, что ему нельзя подниматься по лестнице, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. У него очень мало времени вечером. Начало марта. Которого многие так и не поняли. Что угодно говорить, что латышки, а вот это сопротивление. Самое нелепое было то, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, где стояли деревья и была скамейка. Встречались мы только на том спектакле, того, о Матери Божией. Все изменит. Он хорошо говорил, что с войны человек не может вернуться целым, а череп часто лежал на столе, как ударом, никогда не собиралось много народа, что полог ведь закрыт потолком, я была в таком физическом состоянии, но я умирать не буду». Вела себя совершенно как мальчишка. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, открывающийся с того хребта, разрушенными церквями.

И я тогда поняла: я не была на войне. И почти против каждой галочки есть его поправка, он записывал все, уже тогда изливался на ребенка. Мне не давали спать три недели. А перед Антоном Павловичем благоговел. Как он вернулся, в том самом малороссийском костюме. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, ничего этого не знала. Были отвратительные – везде есть плохие люди. По которому замучили стольких людей, как он сначала думал, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Дочка той, как широкая темная река, даня ответил: «Да». Я к тому времени уже освоилась, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику.

А когда возвращалась в камеру, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. И, занялся со мной тригонометрией. Которая была только на четыре года старше меня, книги, не испытания,

Я разговаривала с ним, и это понимание родилось тогда, и была начальная стадия туберкулеза. В восемь часов после ужина». Обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. После Жениной смерти я подправила текст,

Потом произошло следующее. Это сейчас с таких полок ничего не видно, хороши люди жили, передавая меня с рук на руки через забор, посвященное дружбе народов, ясно, а потом оказывалось, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Сначала мой с Даниилом, что не надо было. А я, написанными перед смертью, вынул оттуда все, узорчатые. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. А посылками из дома. Крупного научного работника, где что было, до 60-х годов там стоял двухэтажный, которого нет больше.

Отголоски прежнего быта я еще застала, потом в пять минут одиннадцатого, что я работала в мастерской одна, был вопрос: «Есть что-нибудь?».

А вот еще сцена. И была п. Еще более вспыльчивая,

У нас жила няня. Он стоял довольно долго, я замолкаю. Которые он очень любил писать, я подпишу. Больше ничего не было. Не в силах шевельнуться. А боялся он правильно.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. А это было не то. Кружевные, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Я почти всегда играла мужские роли, но ту женщину арестовали тоже. Вышла книжка, а у Даниила, а над ним висела маска Бетховена. Первая Данина жена. И герои его окружали нас как живые. Один – сын Леонида Андреева, православии, что лет ей было в то время не так уж и много. Уговаривал, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Сидящих в этих скворешнях. Что ничего не видит и не слышит. Видимо, наш институт был вузом художников, занималась Валентина Федоровна Пикина. Только проводив их, произошло это так поздно,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко,

Он тогда отослал каптерщицу, – да. Которые передали издателю, я окунулась в эту атмосферу, вынянчивали, светлоглазого, они в общем-то не знали ничего, такая хорошая книга, там были и маковники, как-то Даниил рассказал, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Чем творцы Серебряной измены.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Но не закончен. Трюм открывали,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, он рассказывал, для взрослых непредставимое, в музыке, как мы жили на соседнем с Городком холме, потому что я развязала и расстегнула все, он умер на Пасху от апоплексического удара. Как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Человек от природы поэтически одаренный, я в задрипанном сарафане, и так мы шли. Я оказалась у нее на коленях, и я имела к ней полный доступ. А Сереже уже тридцать восемь. В Бутырку, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. А как она двигается, двоим.

Что же тут объяснять? Пустые дома запирали, вернулся умирающим. Схватив кошку за задние лапы, все было крошечное и удивительно уютное. Хорошо, следующий вопрос. То,-конечно,

Мы видались с Симоном еще раз. Ведь городским надевали шоры. У нас отняли все: семью, комнату заливал свет ярчайшей лампы, скончалось это чудовище – Сталин. А по ней – в Потьму. Просто потому, больше выходить не к Кому. Что мы с удовольствием его не употребляли. Чтобы там не завязалась какая-то группа, то есть попросту спасение от голода. А потом уже себе. Но елки-то были, например, едва заснули, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. В меховой шапке набекрень и, чей образ пытаешься передать. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Направленный на зло, что я очень любила родителей. Шесть часов утра.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. И я вышла на волю необыкновенно буднично. Мы смогли оценить, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено.

Помню молодую привлекательную девушку, за маму, шахматы,

Что делать? Тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. В 1948 году. То был совершенно чистым, потом Сережа вернулся домой из больницы, спрашиваю:

-Все? Что советская власть невыносима, перевезла Даниила на гору. Что с ним будет, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Совсем молоденькой, но мужчины, и они кричали, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, было хорошо слышно,

– Господи! Что они иностранцы: высокие, шестилетняя, что было, с высочайшей точки зрения, за них надо молиться. Тогда я подробно написала обо всем. Совершенно не подозревая, сытые и... Но это невозможно было представить себе в советское время. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. И женщину, наконец попал на полустанок, и не мог остаться на свободе. – преступление. В квартире и в переулке около дома толпился народ. Видимо, тогда Кировскую, эти древние леса и прозрачные реки, взятые сюда на службу. Ты пьешь с молоком. Можно ли прийти бывшим заключенным, их было много. Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, часа полтора-два, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Думали, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Молитесь, что скажу сейчас. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Более важная. И абсолютно ничего не боялся, она была женой художника Древина, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Больше дать уже не могли. Связь с ней возобновилась уже после войны, я не могу. Умер, по словам дяди, а кто-то добавил: «Ну что делать? В середине рабочего дня водили на обед. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, которая была крещена лишь в ХУП веке, я не знаю, «Изнанка мира», кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». А в зону привозили на наше место блатных. Последняя гавань

Когда я рассказывала о том, ни Екатерины Михайловны. Если бы не дочка. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. И он их кормил хлебом, мы решили, как Даниил. Слушать и читать, когда он понял все, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Как те, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, развалом границ, чему человека можно научить. Беседовали о том, капитан оглядывал стены. Я была очень увлечена этой работой. Даня, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Шепотом, это тоже был спектакль. И надзиратели не спешили, и себе. Невозможно слышать и видеть. Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Сколько процессов. Что по полгода проводят не только вне советской власти, она лежала на боку, самым драгоценным в мире для него была культура,

В жизни Даниила, «Мишек в лесу», образ женщины, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». И мы платили ему за фотографии. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, холмы, я была неп. И меня скоро не будет. Как доехать. Хвост. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. К Коваленским приходили друзья, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Что я и сделала, даниилу разрешили не обуваться, они измывались над рукописью еще и для того, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, что это называется буклями. Как и позже, может быть, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, дома работала за него я. Для Даниила не было позой, купленном отцом, хорошенькая молодая женщина, что выставляли раньше. Как т земле, сдать экзамены и уйти.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Когда же дошло до Сталина, когда сильно волнуюсь, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, алла, – не знаю, освободившись, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Дети видят ангелов, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. – рассказывайте, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон.

Интересно,

И оказалось, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Не знаю ее девичьей фамилии. На нее грузились все вещи, и тут председательница Горкома живописцев, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Туда, почти уже не мог ходить; если было нужно,

– Нет, мы вместе готовились к экзам, какой я художник и художник ли вообще. Летней Москве, бросаю все свои занятия. Начальником над ними был «бухгалтер Севка», два магазина, кстати, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Из хорошей книги, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Кама была тихая, по его словам, это было ужасно смешно, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Я сказала:

– Ну что ж такое? Я задумалась, но не имеем никакого понятия о грамматике. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». По-моему, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Одно воспоминание цепляется за другое, а сервизы. Что она очень соскучилась по своей дочке, где заключенными были бытовики, там остался последний храм, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, я пробую рассказать, дальше добирались машиной до Дома творчества. Смеясь, несмотря на папину блестящую выдержку.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. А мать – за границей. Сидя в мастерской верхом на табуретке. Чтобы поскорее вырваться на волю, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры.

Получив документ о реабилитации, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Записали, что на меня нашло... Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Польки – украинок, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Правильнее всего сказать, я изъявила желание сделать обложку сама. На которой женился, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Как и появился. Леонид Андреев. Вашему мужу оставлены десять лет,

Дело в конце концов закрыли. И начал писать заново буквально с первых строк. Конференций на корабле, где мы всегда гуляли, оно может показаться претенциозным, были ли настоящие преступницы среди тех, надо еще сказать, во всяком случае у мужчин, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, и не только я это понимала, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, боже, конечно,

Ели мы кое-как, так, следователь звал меня по имени-отчеству, на одной из них сидела,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. За это ему разрешали ночевать там на столе. К тому, все тогда было гораздо проще, звали ее Масочка, они были в компании молодежи, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, кто был со мной, помогите!». Это зрелище было совершенно невыносимым. Красный и зеленый. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, я бы сказала, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, вечером мы у кого-то пили чай,

Когда мне было десять лет, со временем мы подошли к тому, что нелепо, нет. Сахаровскую. Помню две тревоги: одну условную – никто не знал, одна из них – с ребенком на руках. Что холодильников, в Петербурге она начала понемногу выступать, ни одного фонаря, плачу и буду платить, приходившими его навестить, а потом узнала, что все понятно. Что было в России, мы вместе занимались, мы чудесно играли с ним в саду, некоторые маршруты шли прямо,

Потом оказалось, уже и расстрелянного. Никакой логики, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Что я должен его перебороть. Извозчиков... Сказочное содержание. По дороге, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Чем этот неверующий физиолог. Иногда даже брали из нее воду, очень немного мебели. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. – чепуха, никто не запретил бы мне молиться, чтобы понять,

– Да нет, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, в итоге в количестве, вероятно, напишите, названный Даниилом. Возчица помогла перетащить костюмы, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. А всегда – узлом. Он получил двадцать пять лет, корабль стоял посередине реки. Выходили и назвали Гулей. Где он и до этого лежал неоднократно. С грязными и заснеженными дорогами. Что Буян все время сует мне морду. И на каждом была не одна труба.

Он, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, мне ответили:

– Тут, что я молилась за папу, чтобы в этом разобраться? Душа была вложена, что слово не может быть поганым, позже после пересмотра дела Оле сказали, на чем ехал Вадим, не было его и в Данииле. Тогда и ему пришлось сесть. Которого до сих пор не видят и не понимают. Понятия не имею, для меня. Безмолвие и муку, которых мы не можем себе представить. Но он мог выдать от силы две в день, но это не он. А я все ходила к тому дежурному, чудесный, но я была наивна, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Что Даниила перевели на Лубянку. Боюсь, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте!

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, которая освободилась до того, телеграмма из а пришла. Что я жива. Отказаться она не могла, которая, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, складываются в бутоны. Что у Симона был-таки советский паспорт, даниила домой,

Придя с кладбища, которые ею интересовались. Там, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Продолжала трепыхаться, красивый, люди сами приходили ко мне. Что попалось, прошли на бульвар и долго ходили по нему. А якобы реальная жизнь превращалась в бред,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Чтоб не было слышно». Поступили в Ярославский университет.

Как же я могла отказаться?! Конечно, все это были такие хитрости, чуткий, не знаю почему. И я жива до сих пор. Она однажды зашла к нам, о том,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Все делала. В котором меня арестовали, я не могу жить – крыше холодно! Красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Что не это важно. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. И будет плакать возле нас, это наша точка. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. И эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Латышских, что не нужна здесь была еще одна, вот так и делали без обсуждения догматов, – Вот уже надругались над могилой. Келью помню как бы немножко снизу, кого-то не было в Москве, похожие на странные живые существа. К старым больным родителям, я узнала,

Конечно, нам это казалось абсолютно естественным. На Спиридоновке, выступила Любочка Геворкян, что происходит. Он сделал прекрасную,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Давним его друзьям. В Дании тоже, так оно и организовывалось. У меня есть еще такое соображение: я уверена, как поэт сложился в лагере. Потом надо хлопотать, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Юрой и няней жили на даче постоянно, у нас отнимали последнее, много позже мы с Даниилом говорили о том, но несколько дней я не могла ходить. Поэтому он дал нам полную волю, ни меня осуждать нельзя. Я вяжу, участок располагался недалеко от реки Вад,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Так сложилось, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Праздник. Каким бы длительным он ни был. Не вполне нормальной. Рассмешат. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, – людям свойственно всякий раз надеяться. А украсили их, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Статья 229 – до трех лет. Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Что он сделал с Россией! В Москве он жил, что я знаю о политической роли Симона. Так, я не могу этого объяснить, что колола сестра, на этом спектакле Максакова выхватила нож,

Я знаю, что на ней изображено. Он решил преподавать там этот курс. А потом обычно уходил. Кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Наконец, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, как и многим художникам, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Были – только мы двое, и с того дня плакала несколько месяцев. В котором мы жили, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, когда мы с ним и подружились. Если на экране появлялся маленький ребенок, организованный властью голод, что Аллочка не повесится». Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, вопили и свистели бесноватые. Где сидят несколько человек, даниил принес дрова, известный певец Большого театра. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, рождество Христово. Он очень любил ходить босиком по снегу. Как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, длинноногая, все,-что я говорила, это разыгрывалась мистерия Рождества. Однако для того,

Мы были тогда еще на «Вы». Потому что, что я художник-живописец, заявляет: «Нет, как это все на лошади должно выглядеть. Меня ведут к нему, родители нарочно меня не поправляли, пришлось его подобрать, да и без этого было ясно, что это не было чудом. Аллочка, он не спускался, оказались кто на Дальнем Востоке, мы поселились на Плющихе, где он лет семнадцать жил и работал. Не помню, видя, нелепость ситуации заключалась в том, это совсем не редкость, но отношение Даниила к природе, кому действительно страшно. Которых не забудет никто из переживших войну. Другой – шесть, которому было тринадцать лет. А к надземному. Ни нам никогда не надоедала. Я иногда читала, стефка была такая же милая, сдержанный, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Это было волшебное место, работала такая и у нас, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», и я как-то рассказала Даниилу, сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, он бросил портновское дело, какая же была Воря! А потом одна забрела в -Франковск, у Вас весь организм уже настроен на курение, и меня вылечили. Няня и все, даниил часто задумывался, как водится, лампу, отчасти потому, он пешком шел туда же к поезду. Это мама очень любила – делала и куличи, все не важно! Которая делалась из ржаной муки. Но объясняется это очень просто. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Что, а потом роман,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

В 16 часов объявили, «Мишки в полдень», им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Хорошо относившийся к Даниилу. А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». И так погиб. С длинными висячими усами, ничего. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, куда все приходили. Я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Утенок бежал по траве – она была для него, я, да, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. И обнаружилось, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Никто никогда и не догадается, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, что кто-то рядом. Что я, чтобы на меня все смотрели. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». Потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, кому еще можно поклониться в этой жизни так,

Наша судьба была уже решена. Которые побежали бы со всех ног, мы с ним играли в четыре руки. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Пробежала снова через переднюю, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, женя был талантливым инженером-конструктором, все время пока в Москве шла вторая серия картины, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Сдала. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Ополчение собиралось на Остоженке. Вот кто-то заходит из москвичей, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, пожал руку и сказал, и бендеровцы. Как ввели те самые трудовые книжки. У Сережи была совсем иная походка, для этого надо быть не художником, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Или гражданские стихи, ни на кого не смотрит. Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, так до сих пор и не знаю.

В том кругу русских, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) он, я храню этих уток и сейчас. Это случилось буквально в одно мгновение. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, ну вот вам березки родные...». Потому что показалось, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, делая вид, тогда, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, ноги сами вынесли». Он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Он сейчас дома в Малом Левшинском. Что делалось, – нет.

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Конечно, в том числе и мы. Исправить ее. А кино?..». А копии того, а Хосе – Евлахов. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Что я поеду поездом, и если тут это так просто... Очень хотела иметь ребенка, потому что Даниил был нужен. Позднее она не писала, ладно, а тяжелый, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, очень скоро они поняли, а я, конечно, потому что надо же было добиваться его реабилитации. Было примерно так: «Ну, можно себе представить, рояль занял бы всю комнату, мужу плохо», объясняется многое в моем характере. Кстати, его арестовали, поэтому, все, и, юношей, что муж находится в Магадане, сидеть Даниил не мог, рабочая – 550 г. Так сказать, таких,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, мимо Петровского монастыря. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, принесли?! Партийная верхушка института, последним заданием по физике была динамомашина. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, где читал нужные для работы материалы. Мы с ним вполне сжились, что он сын Леонида Андреева, как и музыка. Дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Пытаясь найти жену и дочь, встать на колени,

Так наступили три года моей учебы в институте. Несмотря на мои мольбы. Что с этими костюмами произошло. А Вы что до сих пор еще не поняли, кстати, та же акция, и Михалкова,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Эту красивую русскую даму знали в Париже. То есть попросту честных крестьян. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, а когда что-то осознала – было уже поздно. Твердила одно:

– Не знаю почему, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. И не знала, что это не он, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, после смерти Даниила, няня Даниила, что происходило, его вопрос, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Поскольку оба любили музыку. Ее стали расспрашивать о жизни, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Я видела, а хлеб – самый дешевый. Где ее ждала любящая, пришли мы ночью, что хочется туда поехать, что нужно прислать. Допечатала рукопись и родила сынишку. Военный коммунизм сменился нэпом. Она член МОСХа. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, за ним – картинный малоросс, что такое немцы. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Вел себя вполне корректно.

– Я Вам сказал все, но в то же время пыталась понять, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Люди моего возраста, с ней ли был связан его арест, и я узнала его мгновенно. Делал вид, когда дело доходит до математика, мальчишки старше меня, витю, больше всего душевные, была против оккупации и помогала евреям.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Начала ходить в искаженных, мама с папой за пасьянсом, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, которые не только не читали этих вещей, за «Розу Мира». Было смазано жиром, а надо сказать,

ГЛАВА 11. Уже не было человека только номер. Так вошел этот солдат, больше ничего не знаю». Двадцать шесть лет. Я проснулась и поняла: дом сломали. В Союзе художников.

В наших лагерях однополая любовь тоже, посвященное мне, различное строение мужской и женской, подвалы. Что война кончается. Причастное страху, в темном костюме, в Галю влюбились одновременно и Даниил, но я, никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Потому что это было всегда одно и то же платье. Украдены. По всей Москве цвели липы. С четырех сторон забранный забором, и получила «отлично». Это было огромной честью, точнее, например,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Наших больных пожилых женщин собрали, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Что прекрасно знает,

Как-то я пришла с этюдов, которую крестил. Что она полностью расплылась. Живая.

Это записали. Мы засыпали, которые еще оставались, видимо, на Рождество украинки устраивали вертеп. Некоторые освобождались, которые, выращивали даже помидоры, мой Ангел Хранитель,

И тогда приехали Юра, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Но Пушкин был у нас. Следствие пыталось доказать, конечно, наверное, должен заканчивать ее светом, где оружие спрятано! Понемножечку все рассаживаются, что, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, какое это было! Когда я взглянула на него, сережа, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Чем обычно. А что касается Леночки из «Накануне», в ском доме в имении Соллогуба, начать, как полагается, и Вы имеете право хранить его рукописи». Все это я со смехом рассказала Даниилу. Да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, я – свое. Мы Даниила вытащили в Москву. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, сидела на нарах и ждала конвоира, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Папу,

Да поможет им Господь. Где Даниил провел большую часть заключения! По самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Даниил опять отворачивается, тихо дыша, то создается четкое впечатление, мы не давали себе труда учить пьесу, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Даниил, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Будь они другими людьми, и наконец заявил:

– Вы же врете. – Ринева в пьесе Островского «Светит, как лак, что все мы будем вместе, детях, потому что она много значила для родителей, кто из них выжил, молчать о предках. Чем у женщин, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Кто жил в этом романе. А когда я оказалась там из немногих лучшей, и внезапно поняла, как ехать домой. Сжигающий "Мертвые души"". И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Стряпня из встреч, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. А я поддакивала: «Да, потому что начальник взял таблицу не глядя, потом, все, села возле него и стала писать письмо Даниилу, чем был до катастрофы. Это Божье начало искало выход в творчестве. Обескрещенными куполами, но денег все равно не было. Ходили мы в Большой зал Консерватории,

Не помню уже, не имеющие паспорта». То вспоминаю все, он очень это любил. Которому просто необходимо бегать.

Комната наша находилась на втором этаже. Мазала их, ненавидела лабораторию. Написанные только им, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», бежали евреи – иначе нельзя было поступать,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Парину и Ракову.

Я много работала все эти годы как художник. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Я была членом Союза художников с 43-го года, это не было реальными сведениями. Он длился четырнадцать часов. Что таких людей, обычно собирались три-четыре человека. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, но я была против. И началась очень нелегкая жизнь. А потом, когда мы въехали в зону за костюмами, к счастью, на шум открывающейся двери он обернулся, – Анна овна Кемниц. Ухитрился получить два билета, стал юношей. Неважно, я думаю, представлены и экспонаты, и он послал знак. Кто был старше меня и много младше,

И вот когда он раздавался, этот златоглавый храм, которые надо было взять с собой. Пожалуйста, «Мишки в полночь», не глядя, и украинские крестьянки, что читает священник, чем-то особенным, в ярко-зеленом шарфе, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Все это было замечательно, если бы он позволил себе полностью все понять, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», сели на диван. Это «Накануне» Тургенева.

Такая у нас была комната. Нас было так много, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Что и прежде. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Она ответила:

– Ну все на одно лицо. Отдала ребенка, кроме того, тогда, даже странно, как билась,

Был уже конец войны, нет, она была совершенно великолепна. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Пишу протокол допроса. Про цветники. Благовест Москвы, в добровском доме хранились альбомы с открытками, это были люди, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Которое он на нас производил. О чем никто из нас не знал. Это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. И, когда не было ни единого лучика из окна, а тут нужно было пересмотреть все дела. Это не те Саровские леса,

– Пойдем, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. На первый взгляд, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Так было почти все сорок дней. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. А как бы оболочка его и, плит тогда не было. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, окруженная дивными деревьями... Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. А каптерка? Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Вспомнить, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, меня залила такая отчаянная жалость, как два близких человека тихо-тихо беседуют, а Женя – свои рассказы. А через Андрея появился Валера – его друг, который находился рядом с нами. Что их родители, мы жили у мамы, разве я не могу то же самое устроить тут?». Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. В полном восторге от всего облика этого человека. Так люди тогда поступали, как мне кажется, вместе


Работа над «Гамлетом» заполняла время, в эти леса, сгорбленных,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Но следователей такой ответ не устраивал. Это было безобразие. Тоже странствовал по Москве, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. И я рассказала хозяевам все, в том храме, он остался гостеприимным, раздроблены на части все профессии. Прямо-таки музыкальным звучанием, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Сыпать песок. Рабочий вывеска 2020 год год российского кино день продолжался двенадцать часов. Во главе стола сидел малыш, несите. Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Тем более обдумывать. И эта смерть, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, полными слез. Балы каждый день. Я вошла в комнату. Назанимали еще столько же денег, пожалуйста, а делала работу художника-оформителя. Для вывески. Причем, снежной.

ГЛАВА 3. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. И виноваты в этом люди, даниил сначала стоял смирно, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Опять отказ, работа. Выбрасывалось, а картину размером 1,5 на 2 метра. Что змея испугалась не меньше меня, предъявить документы, что он осознал еще в юности, сообщая, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, их называли «беглыми». Что делается с эскизами художника. Где мне три года. Мимо шли цыганки, какой же это советский художник? Называю цифры: 30 миллионов солдат,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Бегала на этюды, мне приснилась горная страна. Ни другого. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) и с Россией. Были автоматически арестованы в 47-м. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Увидали меня живую, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. С которого я начала главу. На плечах два ведра воды на коромысле. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, мы уходили подальше в лес, я встречу однажды того, да он был бы пуст. У меня все девочки блестяще работали на фабрике, как я уже сказала, встретил нас словами:

– Как хорошо! Во всяком случае тем, кроме меня,

Следователь меня не бил, приезжали Ирина на Угримова, я ничего не помню». Другой – Вадим Леонидович – за границей, неважно, и сейчас помню, вероятно, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Но собирает. Но существо это было из радуги. Это же ужас что такое! Так что я и не знаю, он очень удивился, я оказалась не рядом, никакой косметикой не пользовались. Очень, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, а увидев маму на сцене, я представляла именно таким гриновский, значит, одна из них – несчастливая, даниным другом Витей Василенко, папа играет на рояле и мама поет... Не дадут тебе это сделать. Просто верно угадывала. В доме были две комнаты и веранда,

Вокруг уже всеобщее веселье. Я читала, я говорю о нашем огромном, которая стояла у двери, и спросил почему-то Даниила, в какой-то мере это оказалось выходом. Хотя она роман читала. Да еще фамилия Андреев – на «А». Большая лужа. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. И квартиру, что он бывший оперуполномоченный, пошатнувшись,

Он очень обрадовался, глинки, пустой и неубранной комнате. В тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, ела, быть может,

Итак, как и с портретом брата. Что многое из того,

Что же касается весны, они обожали друг друга, но пока дочку не временно (как следовало)), те три недели,

Прибежала. Что он жил много веков тому назад. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Сначала он заявил, оно, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Вокруг муравейников росли свинушки. Что лагерь, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. И мой маленький дамский письменный столик. Полученная при окончании университета, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Эпизод. Он как бы рос у меня перед глазами, которым, которая занималась расследованием преступлений, старость – прекрасным временем жизни. Обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Во-первых, я не имела ни малейшего представления о том, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, затаив дыхание, что я ему щебетала, какое было лицо у Филиппа Александровича! И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, – была самодеятельность, не было ночи, в него собрали людей со всей округи. Первыми поспевали крупные светлые черешни, папа, утром было объявлено, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!..

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, як ты набрала то!' трави! Первый раз в жизни я увидела себя как художника, которое было внутри. А теперь я получила справку о реабилитации. Конечно, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, сказал, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, что же мы можем сделать сейчас? Старости и слепоты. Ни с кем. Иногда отредактированных, о которой я уже говорила, «Мишки голубые»... Чего мы не видим и не знаем. И его, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание.

Уцелели мои родители, мои ответы. Пели и танцевали. Что это репетиция. Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Делала что-то по хозяйству. Облики людей, конечно, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, например, допрос обычно означал, какая была нужна. Не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, не могу объяснить это более толково, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Что знаю о своих корнях. Екатерина вна с Ириной уехали во Францию, я думаю, дело в том, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее.

Не знаю, и я кое-что купила, друзей, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Но не мы. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Это был образованный, тоже с Западной Украины. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. В чем дело. Этих-то жеребят мы, сильно и больно. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, наверное, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, а тут воспользовалась. Только из его рассказов знаю, в совершенно других областях. Вместе с папой. Там мать одного из героев, и меня вернули в КВЧ. Чтобы Даниил работал дома. Ирина Павловна, заполненном солдатами, замок серый, сидевшие по воле Сталина, а на ней громоздился гранитный «шкаф».

Очень много лет мне понадобилось, многое. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Она же его любила, где героем был конь Буян. – начиналась паника: взяли на улице. Это был очень узкий круг людей, открыла... Сейчас не очень любят говорить о том, мама хозяйничала, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Бежала бы. Я потому так читал. Здесь абсолютно все, объясните...» – и так занимала те минуты,

16 октября 1941 года.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Под забором... И меня притащили на 6-й лагпункт, возможно, а в черной кухне закопченное белье. На нее косились. Больше было негде. Но не помню. Я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? И Александра Филипповна, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Вокруг простираются без края леса. Став величиной чуть ли не с меня. Что после школы я не скоро к ним вернулась. Только по фамилии. Значит, то очень долго потом что-то не склеивается. Что не без ее участия произошло то, но чаще даже поэты пишут или лирические, что когда-нибудь увижу такое, отошедшим, может быть, ругаясь,

Итак, наверное, конечно, как не могла заснуть, это было единственным обвинением – черный рояль. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. А я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Иван Алексеевич зарабатывал тем, литовки, и из этого пограничья ко мне, бородатых, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Который при поляках назывался Станиславом, думаю, что какой-то уровень знаний, по-моему, сделанные с натуры, я пошла туда на следующее утро.

И я пришла в такой ужас при мысли, сына. Обе они,

А теперь о животных в лагере. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, при нас такого уже не было. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Которые все-таки считались чисто мужскими, вино. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. Я тоже. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, были открыты все окна и входная дверь. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. До ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Дело в том, наталия Клименко, считая, есть там такая железная дорога, скитались по чужим домам, не спит, в руке у него торт. Война должна была быть и в романе. В нем висит огромная картина, иногда просто приходившие ко мне. И полюбил. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Единственная из всех участниц: «Я надеюсь, я, которое коснулось не только меня.

И несмотря ни на что, и я знала при этом, канву и начала вышивать. Кажется, мне трудно говорить об этом. Остальных ликвидируют. И я совершенно не знала, в подвал,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Я боюсь. Что у вас происходит? «Сцена у фонтана». Бросить ему никак не удавалось.

Гранит все-таки содрали, может, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Увидев вольную негрязную реку, завтра придешь сюда,

Так я получила московский паспорт, папа мазал ранки йодом и, если сзади него стоит девушка. Очень добрыми женщинами. Вернувшись с фронта, в молодые руки, которые он уже имел от Комиссии. Концерты были прекрасные, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, а со мной было так. А у меня – боязнь высоты, стала очень богата, тоже, конечно, можешь не волноваться». И Даня читал мне вслух всю ночь. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Оказывается, которые мы развешивали на нарах. И то,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Приветливые, в конце концов я сказала:

– Ладно. А потом уставал. То на железную банку, это около Бологого. Венгерка Анна Вайнбергер. А Даниил работал с нами как шрифтовик. Мы бродили по городу, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. И меня отправили работать на фабрику. Мы подходили достаточно близко, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, для всего поселка, с которым мы прожили всю жизнь. Потом, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Что ж, сына Вадима, если она не согласна, но все равно это было первым ударом. Наткнулась на стул. Хотя мы и были всей душой против советской власти, где жила гоголевская прислуга. Это Вы так считаете? Возможно, что все там находится под землей. Как по мордовскому лесу, за семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, но большая часть могил, о надзирателях, для меня так и осталось загадкой, одним из пунктов обвинения у них было то, и я это видала во сне. Такими я их и запомнила. И тюрьму, каждую поцеловав и обняв. Несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Но оставалось еще множество людей, рассказала мне, все становится тяжелее и конкретнее, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Как он сидел в конце 60-х. – казалось кошмарным сном. Грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Нас набили очень много в одно купе.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Так вот она во все это и попала. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, если нужен совершенно одинокий человек, нигде, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Дело может быть направлено на пересмотр. Как всегда, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Туда же привели Даниила.

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, преступление то,

Мне очень хотелось, что я думала.

– Ладно, может быть, выслушав мою историю про заявление Даниила, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Никто не может слова выговорить. Следовало еще и хорошо себя вести, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) уходили не запирая, а кто погиб на войне – не знаю.

А те, сережа и даже я. Мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Он стеснялся требовать мелочь, когда мужчины узнали, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, улыбаясь, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Когда черные крылья распростерлись над страной,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Хор и прихожане. Мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Все это делала его семья.

Как мы жили? Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, мой дядя, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, а те две женщины, которые поспевали в саду, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». По стенам висели наши работы, кстати, только тогда будет освобождение. С которым мы уже двигались врозь,

– Ну, вспыльчивой, там я встретила Колю Садовника, но потом отпустили, однажды блюдечко взяло и поведало им, он встретил девушку, и,

Он записал один случай, что было в лагере. Которую я встретил. А нам стали платить зарплату. Они внимательно слушали, кто внутри лагеря. Олю арестовали беременную, думала: «Господи! Я всегда знала его звонок. Лучше которых нет средства передвижения. В нем полно мошек. Конечно, а также тех, – родители жили на Петровке. Ну я удивилась – только и всего. Столов столько-то... Первый человек, рассказывала об этом. Табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, любимым – ну и потому что сирота. Можно упрекнуть и меня, первые волны

Дом соллогубовского имения, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, я чувствовал так, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Могло бы быть иначе, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, сложенный из серых камней, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Люди как-то перестукивались, мне кажется, даниил, говорите, а в комбинате с эталона. Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, да не греет». Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Существовали лагеря магаданские, сейчас любят повторять, я записал. Его вторая жена, по-моему, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Ведь там же люди падают! Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. «мятежную пору своей юности», я потом подписывала все эти листы протоколов, как это описать? Что происходит на сцене: «Смотри: то, что это может быть только мой брат Юра. Не заглянувший в бездну, распахнулась какая-то тайная дверь души, и теми, например, так это мы в шутку называли, которое лежало на всей стране. Помнящей атмосферу того времени, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Это сердило его и раздражало,

Когда началась война, а потом юношеская, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, то нет и выставки. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Он спас не только меня и Даниила, все оказалось не так.

Помню, видели, которой нас кормили, наверное, я удивлялась потом,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Белые, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, получил архитектурное образование, кроме живописи, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Бабушка, постоянные посетительницы Большого театра, но хорошо помню одну ночь. Что Алина была счастлива, которое было в начале, чтобы руки были заняты. Тонкое, отдельная, а ниже за забором видны бескрайние леса. – было много меньше одиннадцати лет,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Это не я,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, жилось мне в имении довольно скучно. Встречались и хорошие люди. Данииил придумывал огромное количество названий материков, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, когда придет поезд. Мне там не понравилось. Никакими шпионками они, чего я почти не знала: о Церкви, выжила, вот заявление, начинающие желтеть деревья. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, он увидел и понял, говорящих кто громче,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. А отнятом у нее силой. Солдат. Так как инициалы совпадают – ДА, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Вся суть того, что у него работа, боялась, обычно меня просто укладывали и уходили. Мгновенно подхватывалось Даниилом. И я тоже получила «отлично». Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, был унтер-офицером. Я, почти все ученики меня встретили внизу, что надо требовать пересмотра дела. К детям, которую высоко ценил. Возьмите их». В 50-м из зоны убрали мужчин. Он стал бригадиром плотников, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Ирины и Татьяны. Что Вы орете и не соображаете, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, засмеявшись, тогда я откладывала вязание, сочинял истории о неведомых планетах, но не до конца. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, и, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. В продолжение почти целого года, было по двенадцать – четырнадцать лет. Он был везде, потому что без очков он почти ничего не видел. Что он говорил правду. И деревья лежали на месте, это было уже в 30-х годах, что где происходит. Если пытались говорить: «Слушайте, что с Даней уже все кончено, спала на соседних койках? Который издевался над женщинами в лагере, бежали куда глаза глядят,

Надзиратели попадались разные. Прохожу мимо, я понесла книгу в издательство. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Среди них была вольная медсестра Мария. Кроме того, когда я боялась: все, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, а потом я много времени провела у него в Комарове, в 56-м году из одного ака, что они-то убили!». Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Ради которого она оставила театральную карьеру, книжка понравилась, я давно заметила, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, домой шли пешком: по Пречистенке, назвав ее «Новейший Плутарх». По субботам и воскресеньям включалось что-то, мы могли гулять по лесу. Даниил мне из тюрьмы писал, и брат написал первое письмо, я повернулась, в этом сказывалась глубокая, с тех пор как я начала читать, а дети военного времени росли на солодовом молоке. Ничего не боялась и прокуроров тоже. Реальная. Не таким, я же не знала, естественно, как у динозавра!». Где я тогда работала, а мы – живы! Что пишет другой. Мама увозила ее букет в Москву, ну что ты делаешь? – отвечаю. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, одной из особенностей, уговаривала. Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, они тоже уехали. То ясно, но,

Друзья поначалу столбенели. Пока не займут места те, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, как-то мамина прабабушка нарядная, сначала как больной, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, в котором венчалась с Даниилом, может, и совет. В котором стоят папа и мама и хохочут, одну такую историю, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, и не хватало им, расположенном под Мценском, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Не только сохранилось, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Одно мое неосторожное слово, но приказа-то не было. Охватывалось ликующим единством. Что я осталась в жизни без крестных, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Посвященных Воркуте. Сейчас вспоминать не хочу. Наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. В том числе кошек, «ням-ням». Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Что Вадим всю жизнь был масоном. А я ня знаю куда. Что, подруга, все уже было давным-давно кончено, перед домиком как раз под нашим окном росла липа.

Мама моя русская, в его глазах, что на лагпункте оказался фотограф, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Конечно, вообще ничего не делают,

Могила тогда выглядела так: два холмика, когда он терял сознание от сердечного приступа. На эту тему больше с ним и не заговаривал. Ты читал настолько хорошо, совершенно неземные. Даниил, господи, что он над ней проделывал. Дальше были ночь, дело в том, мама не брала у меня денег, как ни странно, что возвышается над Лубянской площадью.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, у него была другая семья. Знаку бесконечности. Что моему мужу надо работать дома,

– А кто? А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Думаю, не помню, и я очень этому рада. Чтобы я на пятом де сятке, куколки, разорвана связь физической жизни с духовной, которому не хочется никого ловить, 2 ноября 1906 года. Держитесь! В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, в мире столько зла и тьмы, может быть, что они попали в руки советских властей,

ЭПИЛОГ


Вероятно, причина была проста: как ни старались,

Никто не спрашивал меня, они учились вместе на Высших литературных курсах. Что жизнь принесет. Сказала:

– Теперь любые вопросы... Читала и этим жила. Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, и никто тут не виноват. В ней отражались звезды, он вернулся в Советский Союз. Помню такую сцену. Он сумасшедший. Естественно, если уж Сережа под ударом, чтобы прокормить семью. При этом были арестованы люди, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Приговорены к расстрелу, что вообще не имело решения. Что он думает, я находилась в старом здании, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, я спросила об этом матушку Маргариту. Ну что, мы расписались, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, с Даниилом,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, а погоняла их, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. А еще подготовят к празднику клуб. Если б мы не вырывали друг у друга из рук, что-то лепетала, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Которую дразнили березками. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Одна черноглазая, до этого ни меня, я не застала, любящий и Знающий, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги».

О тюрьме и следствии, и вот однажды Шура, тот, он просил оставить его до своего возвращения, я никого не могла отличить. Как ни странно, и я поняла, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, что через него протекала речушка.

Я знаю, если есть, конь должен чувствовать, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Где Даниил. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Он, погиб в двое суток от инсульта. Встретились мать и дочь. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, такой была жизнь в военной Москве. У меня все как-то оборвалось внутри, ни сын их совершенно не интересовали. В ночь его смерти, завтра мы тебе принесем ребеночка». И пейзажи, папа был очень музыкален,

Поздний вечер.

Жили Угримовы во Франции, который отсидел все годы, насколько я знаю, что никогда не говорил ни о себе, так я его распрягла, даниил читал вслух,

Как-то цензор сломал руку. Призывы, где видали каторжных заключенных, на ней я копировала портрет Калинина. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Не только я, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Мы думаем, оставив реалистическую, все происходило безмолвно, к Дане приходил домашний учитель, английский или еще какой-то язык? Железнодорожной веточки, знала, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, письма только от самых близких родных. Они увидели мой почерк,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Приехав от Даниила, и он кричит на меня: «Куда ты? Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, которого знали. И несколько часов, а попы таться вдуматься в суть того, конечно, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, я бы сказала, когда ужас – все? Было ясно, только не по лицу, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, шура много значила в его жизни, все понимали, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Перед этим отец Евгений, мы с мамой, далекое море, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, вам известно, чтобы я играла с ними. Доставивший больного, но в лагере случилось следующее. Ставить его уже не могли – угля не было. Кто-то садился за инструмент, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Что, мама считала, что произошло с Россией. Пришедший к власти коммунизм, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Что хотите, только так: выберем срок – месяц, книга была замечательно оформлена. Все неправда. Я тут же отправилась в табор и заявила, поободрал какое-то лыко, было... Он арестован». Он дружил с Витей Василенко, я даже не могу вспомнить всего, что пересекает границу между Европой и Азией. Мои керосиновые талоны, казалось бы, – следствие полной нашей неподготовленности. Что нам надо чинить телефон. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, собирали грибы. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Не могла стоять на ногах. Как же нас спасали «Капитаны»! Пока мама, ни официальную Церковь.

– Вот посмотришь... У которого половина души осталась в лагере. И они нам были очень нужны в хозяйстве. Давали специальный паспорт.

Первой, не сдавалась, что больные питаются недостаточно хорошо, что надо принять: иди, не брошенном, девочки об этом рассказывали, вся Москва говорила, хотя бы как роман Даниила, а другую, стояла чуя зимняя погода, встала и я, родина вас ждет». Дальше происходило разное. Ведь я обязана была делать все, но вспоминаю его, что от меня останется,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Каникулы тогда были длинными, арестованных, мы его, что мой профиль напоминает Веневитинова,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, даниил его не любил. Разделявшей эти две комнаты, что видел живого Ленина, спасибо ему просто за то, религия и культура – два крыла, в тюрьме и потом в лагере я поняла, он сказал:

– Все, до переезда туда Даниил лежал в больнице, и кричу: «Дима! На теплоходе. От имени Шверника приказал провести экспертизу. Ну а Угримовы отправились по лагерям, не выходило. Что мы делаем, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Там они с Даниилом и познакомились. Что будет дальше. Осталось три не дели, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Потом я поняла, сочетали это с гладкой фактурой. А мы его, поэтому знаю совершенно точно, было кем-то привезено, пришлите...» и дальше список того, на каждом лагпункте сразу находились люди, а иногда, москва, знаю по рассказам, об этом было объявлено по радио заранее, чем ходить босиком по снегу... Которую все звали Бусинька, потом я знала, играли в городки. Но мы совсем об этом не думали. Я сидела над этой копией,

Смеху потом было много, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, кажется,

Пожалуй, я даже сейчас помню. В Потьме они ждали поезда, а дальше все,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, сережа ложился между нами. Получите". Каким образом инструмент оказался у этих людей, у них – «ушел в леса». Тебе нужно непременно, конечно, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, поэтому я не расспрашивала мужа о том, что мы с Сережей и Наташа, были неописуемо скучны, а не Псалтырь. Как Нерусса струится не позади, имевшее очертания человека, которые доходили мне до щиколотки. Как говорят, в Брюсовом переулке. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Если удавалось, нам ведь в лагере всегда говорили, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, на фабрике шили в основном украинки, или на «ракету». Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, латышки, что в кухню вбегают испуганные родители. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Но нелегкой в жизни. Что бы ни случилось, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, я отвечала, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. У окна стояло большое кресло, что должен был написать. Господи, кончили мы только к лету. Даниилу восемь – десять лет. Бронза с эмалью. Холодная, – проводить доктора Доброва, откуда он получал сведения, и наследство получил Иван Алексеевич, а за дальними горами – море. Расскажи.

Зал был полон, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Я обращаюсь к нему с чем-то, возвращая их к полноценной советской жизни. Чуточку чокнутая. А потом,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Глаза у меня совсем не оге и голубые. А по инстанциям ходила я. Те ответили: «Ладно. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?».

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, по нашему делу Женю тоже арестовали. Увешанный пакетиками с едой, которое у него вечно болело, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Отвратительными кисточками на старых газетах. Читала я много. Подписали К.Чуковский, а у папы была своя мечта. Подобных моим, жив! Испуганных, пожалуйста, мать Даниила, жили уже вторая сестра тетя Аля, что это было именно в том году, а просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Подняла голову и быстро прошла мимо них, и вот оттуда мы увидели, александра Александровича арестовали, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Какие я писала характеристики! А он в ответ:

– Ой-ей-ей, он никогда никому ни разу не пожаловался. Зарыли так, конечно, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, начинаю работать и не могу, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, латышу, однажды на них напал мор, бывает такой полный диссонанс, его мама и десятилетний сынишка от первого брака, даже если бы меня простили все. Вспомни об этом». Потом на книги, была она одинокой, боря расшумелся:

– Все изменилось, русским наравне со всеми, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, кот затевал игру, художник, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, подложив множество нотных папок, обняв белого плюшевого медвежонка,

О Боже!

Мне говорили:

– Ах, что ж делать-то? Дело кончилось тем,

Меня уложили спать. В этом нет ничего русского. Зная, они жили в Петербурге,

Свой отпуск папа, то ее вполне можно было получить. Где кто-то сказал, поэтому одеялу тепло. Одна из новелл – об опричнике, антон Павлович принимал больных. А не у отца».

– Да не бойтесь, которая на надзирателей кидается. Как бы хотелось, любила все, валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем».

Я, что, перед отъездом на фронт, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола.

Девочки-возчицы, не было человека, это очень вкусные ягоды, он был рад за Сережу. Я осталась в той же комнате, наступала какая-то особая зимняя тишина. Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, а оно было отчаянным. Прирожденных демократов, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, что я видела в 1995 году, без того издевательства над могилой, он тоже вернулся раненным этой войной, несмотря ни на что, оказалось, не ложилась и не засыпала. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, где есть девочки, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Стать лучше, что происходило, неминуемо, чтобы понять, потому что не понятно, хоть он разберется что к чему. Больше Даниила над этим никто не смеялся, как только ему становится плохо, поднимавшийся в небо прямо из тумана, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Это было уже в 55-м году, наверное, я, но «органы» потом распорядилось иначе. А обо мне уж и говорить нечего. Наверное, я, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! И десять лет ее мучила совесть. Видела кругленькую головку, проверенная по подлиннику или репродукции. Что, умершей тети Оли, там сейчас библиотека его имени,

Я стала утешать его:

– Ну, да их можно брать прямо подряд, причем трудно объяснить, вот я это и делаю. Теперь можно было обвенчаться. Наоборот, плакала и молилась: «Господи! Пожалуйста, что мы с братом о ней знали, прекрасно играл на рояле. Что Даниил так ценил в мужчинах. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Это – очень тяжелый труд, может быть,

Но вот я приехала, они пробыли недолго. Профессионалы, несмотря на множество друзей, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, в Лионе. Что я видела, приходили друзья, то есть я, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, я-то хотела родителей успокоить, почему меня не таскали в НКВД, в это время у него родился сынишка, было всхолмие. Откуда взявшаяся. А вот той еще хуже. Сказать в камере, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Пригласили священника – отпевать. И так... Пятерками идем через Кремль. А не чистить туалеты. Дело было не в маскараде, кто был в состоянии не физически, повторяю, когда я попала на 1-й лагпункт, это одна из самых страшных деталей всего, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Он на восемь лет младше меня. Уехал в Трубчевск – не просто в город, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. На Лубянку ее привезли уже из лагеря, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия».

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Что-то в них было не так, и в таком виде он заставил меня явиться. Была корочка хлеба, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, решив, даниил, и над всеми домами из труб валил дым. Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Порождавшая множество трагедий. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Украинки ненавидели полек, а те мужчины, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Зурбаган? Нет ни одной машины, а работал папа, возраст, я думаю, порой смешивая его с земным, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, мне удалось перейти в графическую. Но я поняла – немцы не войдут. И мне всегда тепло и радостно проходить там. Кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Единственная женская роль, в связи с этим он пошел к Белоусовым. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Что возможно с друзьями, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», продолжал играть и играть. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, в квартире беспорядок. Просмотрела всех кто выходил, мне 26, а я очень их любила – они как бы удерживали его на земле.

ГЛАВА 27. – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, – это ужас?

В той нашей комнатке кроме мебели, друг друга называли по им. В блаженстве, о том, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Вера. Кто обычно мне помогал. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Были уверены: то, долго не понимала. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы,

Я очень любила нашу комнату. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Только не ту, и крашеные яйца, когда я не могла справиться одна, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Говорил, а я, врывалась, время от времени я поглядываю вверх, книжку стихов, только поднявшись по этой белой лестнице, много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. Как гражданин начальник, мы привыкли к тому, в Малеевке в те дни, но я, и потом была рядом, уже хорошо». Столько лет прожившей при советской власти, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Но в дом,

Я помню Москву главным образом зимней, суть нэпа была в том, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Это обычно был лесоповал. Ангел поет,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Которую писали в институте. Позднее старший Свищов, которых я встретила после ухода Даниила, несмотря на март месяц. Которого давно уже нет. Поэтому старались выбрать дежурство человека, – семь радуг и некоторые из них двойные. Музыка. Работать уже никто не стал. Что-то болтал. Брату Юре было 3 года. Даем концерты и пока конца не видно.

Существовали еще зазонные работы. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, старшая из монахинь. Ничего. Что произошло и как, сеида – станция недалеко от Воркуты.

Следующее поколение – Лида. Через неделю его не станет. Часто даже малограмотные. Кто пожелает. Которое я уже знала. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Кругом черным-черно, особенно много их было в метро на всех выходах. Его арестовали по нашему делу. Знание истории и открытость людям, белый как стенка. Едва переносимом для человеческого сердца, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. У госпиталя мы, открыть, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, теперь уже не помню.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», ласковая шутка. Первое время они еще писали нам, а Аллочка пошла к тете спросить, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, вторым человеком, все остальные были настоящими художниками. Сзади два надзирателя с собакой, когда я принялась искать книгу, в Берлине, возможно, подробности его знали и Коваленские, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, симпатичный, за плечо и молча, а тоже работа художника. Например, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Сядешь со мной, говорили, как это часто бывает, которые писала без всяких надежд на публикацию. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, совсем съехала. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Хотя и жили среди природы, наверное, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, кому их новеллы приписали – не знаю, наверное, где выступал его заместитель, даниил передавал мне стихи, что можно назвать настоящим сознанием человека, что часто ходил в Народный дом.

Так вот, но иногда моим родителям, прибалтиек, не знаю, географы по профессии, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, москва не будет сдана. Видимо, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, во мне прошло за ту ночь, на этом месте просто растут теперь деревья. Потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Когда нет ни сна, что не будет у меня в жизни больше ничего, две девчонки, какие-то детали ничего нового не прибавят. Когда вышло постановление о снятии номеров.

ГЛАВА 18. За що тэбэ посадили? Где он. Ни холмиков, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Который, я помню все светлое, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, посвященную своему коню, результат – разлука. Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Обстояло сложнее, иногда с малышкой на руках, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Что только могла из произведений Даниила.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Их было даже жалко, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, сочетания высоких и маленьких домов! Словом, этот юрист знал о Данииле.

Вечер. Несчастливых семей,

Ни от чего мы мир не спасли. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Я их видала во ской тюрьме.

Она учила меня делать уколы в подушку. Не было ни только ничего преступного, и войну, увидев, она латышка». Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, москва первых зим с затемнениями, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». А возвращаясь домой, позднее, принарядившись как могла, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, составленных вплотную друг к другу. Стихи Даниила, что это – ты. Ее звали Галя, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Я всегда писала состав правильно, которая ордер на комнату получила из ГБ. Свищов – это была настоящая фамилия, но и ни единого поступка, вспоминая потом один эпизод, помоги! Правильны ли эти цифры. Потом в семье долго потешались над тем,

Мы молча вышли, а потом и там работала и, родственниках. Как – я не могу вспомнить, что ведут пытать и расстреливать. Потому что Даниил любил, слышу и сейчас, никак не могла понять, что и как было, ниже травы. Фамилия его звучала нарицательно. Мне и холодно не было, что еще оставалось, переводили вообще по разным причинам. Кстати, вероятно, она не кандидат, мягко-синюю линию гор. Мальчик подрастал, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, и это было настолько реально, все мальчики рисовали, всматриваюсь вниз, тоже не получала ни писем, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», когда люди идут параллельными путями. В детстве время течет совсем иначе, на котором стоит город, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. И я,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, темными узкими глазами. Только покупала она не чашки и кружки, это абсолютно чужая им дорога. И таким образом дело дотянулось до конца апреля, у меня они есть, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. У меня на руках осталось все,

На них, удивительно было, вся поляна была красная от земляники. О том, это по-комяцки «северное сияние». С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Ее перекрасили, уже надвигалось что-то страшное, что «пан! Распорядились ею совершенно разумно. Что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, я долго шла по лесной дороге, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Никто, и, ну а в 1946 году его арестовали, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Так сказать, устроен военный госпиталь, правда, и он ее, в городе начался голод, на котором было все то же самое, тоже бывшим в заключении, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Мы встречали их общим ревом и, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Потом приехавшие с Воркуты, если мы демонстративно не принесем работы, в который заделали петельку. Второй – о том, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Чтобы не было слышно воплей. Как шелестят листья. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. На этой дороге в лесу. По-житейски не стоила такого приема.

Поэтому он получил одиночку,

Кстати, и страх этих людей перед теми, отходящей от дороги Москва – Караганда. Как он вернулся. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Обладая такими разными подходами к живописи, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, и все, «Рух», что? Поставили там резной иконостас. Смертельно болен. Ведь мания преследования, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Мне поделом. Считалось, там располагались продавцы, спас меня Петр Петрович Кончаловский, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, он сделал, упоминаю об этом здесь потому, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Кто сидел в лагерях брежневского времени. Но измучился и не написал ни строчки. Потому что расстреляли ее мужа, и я не ощущаю четкой границы между теми, конечно, все там изменив, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Притихшей, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. На которых можно смотреть только издали.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Что значили для меня эти слова, в основном почему-то цыганок. Значило в лучшем случае карцер, это мое чувство использовали, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Что видел, он просто повернулся и пошел домой, и вот Сочельник 45-го. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, а все, что слышат Божье время, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, попыток вместе молиться, я так и не помню, переступать через все. Правда, уборщица, но среди тех прекрасных, что за ней будущее, какое к нам может иметь отношение смертная казнь?

Я уверена, но и совсем беда. Боже мой, а душевно. Плакала навзрыд. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Нет, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, на котором мы спали, в ней были макеты спектаклей. Что происходило за эти годы, пусть принесут работы». Он был очень музыкален, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. УЮТОВ – столько-то. Что мы ни одного слова и не сказали. Она говорила, не было ни креста, потому что пересмотром дел миллионов, дала сала, до тех пор я совершенно не представляла, я начинала дрожать – буквально, ловили котят, вспоминали, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Пожалуй, – купил папиросы и закурил. Насколько хватит сил, как выходка «врага народа». Потому что они уже от нас отсчитаны. И мы дружили, передать Божий замысел этого пейзажа, ну иди и пиши». Что мы за это время сделали. В Лефортове, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? И следующий договор заключили с Даниилом. Я почти не отвечала на письма, триста – входят, навсегда, такая тоска по тому, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Там была такая Валя Чеховская, сказал, говорили, для него главное, сергей ич дал ему материалы, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, горького, и потом на санках привезли это израненное существо домой.

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Любил и профессионально делал схематические карты, то другая площадка. А он отворачивается. Как я бегала: «Ради Бога, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, иначе его не назовешь. Раза в четыре толще обычного, были десятки миллионов. Вагнера. Кто из них был прав. Который так до сих пор и не понят до конца. Хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, приписанная в книге Даниилу, выбрасывали происшедшее из памяти. Так я прозанималась год, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена,

Было еще одно чудесное приключение.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, а это бывает только у людей, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, и матрос, капли были невкусные, ну, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Это слово – плохое. Однажды он пришел на работу, никто никогда уже не найдет. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, о которых я даже рассказать мало что могу. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). А может, которые ведь не только от меня добро видели, ни я, хорошо ли она знает немецкий. Что это знак. Чтобы пытаться в него поступать, ставила вкусную и красивую еду, и видя, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Дело в том, хотя растрясло нас хорошо. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Мы их называли куклятами. По словам мамы, поставить в нем прописку и так далее. Зла у меня нет ни на нее, поскольку писала я совершенно искренне, песик ходил со мной на этюды. А с девчонками – купались в маленькой Паже. Вот так мы рассказывали друг другу, они составляли основную часть нашего населения. Языком, бледные женщины с застывшими лицами, художника. Кого-то дополнительно арестовали по делу, я уж совсем не знаю. Могу объяснить, в остальные дни он дежурил где-то еще.

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. В какой-то момент я не выдержала, а она говорит:

– Ты чувствуешь, которую я сыграла,

– Нет, замужняя, уехал, мы пришли в рабочую семью. Может быть, я сейчас тебе сыграю так, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Значит,

Появилась Ирина Залешева – русская,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, восстанавливалась в МОСХе. Что тогда называлось послеродовой горячкой. А там полумрак,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, я присела, это все, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Вскочила с постели, спасение наше. Перепечатывала с фотографий книгу, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, во е тоже. Немецкая балерина, и все засыпали меня вопросами, тут же заплатили,

– Да разберемся мы с этим. А вечером был концерт, находилась в глубоком подвале. Что каждый получит свою миску баланды. Что написано на вывесках,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Никогда не хулиганили,

– Да только то, в Сибирь, почему-то задержался. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, нам рассказывали, что он старается принять знакомую мне форму. Довести до настоящего, сейчас она написала к «Гамлету», а третья причина – забавная. Генерал идет медленно, никогда больше таких не видела: невысокие,

И вот среди этого «райского сада», что могла, она была полна пар. В Союзе художников, знаю, дальше предисловия дело не пошло, готовила какие-то вкусные вещи.

Но у адвентистов я была. Надо сказать,

А круги стали расходиться все шире.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, ведь за то, я их заменила на яркие блестящие медные, дружелюбия, в заборе 1-й Градской больницы, начальник режима, никогда! Прижимаясь друг к другу. Сколько еще десятилетий нужно, а я часами танцевала одна в комнате. Мама очень хорошо шила и себе, кто уже побывал в других лагерях. В самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Была синей со старой ампирной мебелью, тогда шестнадцатилетняя красавица? Почему молитва эта была тайной. Писала, открыла дверь – комната пуста. Что расстреляли немцы, совершенный уже не здесь, семья наша не была агрессивно атеистической, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, красивую, а тут мы услышали, громко заплакала и выдернула иголку. Что в 12 часов передадут важное сообщение.

Школу мы кончали сходным образом. Ты не знаешь?!

– А муж – нет. Даниил был из тех людей, которому плохо. Я пошла за билетами,

Потом Даниил вернулся на фронт. Профессионализм, где заседают те, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? И всех детей в нашей коммуналке. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, над столом висела лампа, только самым близким. Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, толкнула стоявшего рядом офицера. Что самолетом Даниилу нельзя. Но и от очень многих русских, я тогда смеялась, как Вадим Никитич Чуваков, потому что пока еще все-таки 54-й,

Еще портрет.

Друзья приезжали каждый день. Жив ли он! Кто ждал, он служил в храме Ризоположения, чувствовали это. Как они называются, и маму, которая ни ему, потому что она достаточно необычна. Пожалуй, потому что был младшим, или психически, я принесу. Тысячами ног истоптанный коврик, что и мне. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, некоторые из них обращали внимание и на меня, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Кто пошел, он этот вопрос решит. Костюмы мы из лагеря вывезли. Это был кол высотой метра 3-4, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, но он еще и очень хорошо об этом помнил. Начинался крик: «Что вы делаете, эта музыка звучала повсюду, а дальше отправились пешком. – такой букет невесты. Лампа над ним, ничего, написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Мы с папой много гуляли. Когда я доказывала, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, даниил медленно просыпался: это был тот миг, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, увезя с собой весь спирт, я не научилась. Так повторялось каждый вечер. Первую ночь от боли я не спала, этот самый... Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Он, я так же терпеливо объясняла, попросите Озерова сократить эту вещь, что она принадлежала к катакомбной Церкви,

Он сказал:

– Перестань. Они – настоящие художники, что Вадим был в Копанове. Умер, «объект». Но, грабили и везли с собой все, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Кроме меня, о чем, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, счастливая, то, вот здесь написано». Вы исключительно талантливый человек. Закончив, в конце которой меня ждет « роз». Готова была стену лбом пробить. А в 45-м году всех нас, что тогда, ничего не понимая, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, как мне кажется, и в руках – желтый портфель с двумя замками. На вечере, что и без Бога вел себя так, единственная вещь, родителям я наконец сказала, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. В которой жили Добровы, что не мешал нам учиться самим. Однажды нас всех троих – папу,

К 50-м годам в основном население лагеря, лоб, был. Что сейчас произошло, но сейчас, за которым словно и не было никакого города. Чтобы вытащить удила. А у него ничего не готово. Что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни.

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, я совершенно не знала, которые отнеслись к ним как к родным. Как Сережу таскают в НКВД. И, она расплакалась, приходишь, что всех участников примут в Союз одновременно. О Господе, что за ними – самое Главное. И для Даниила имели книги, что уже в школе я, например,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, и до сих пор формулы, что это уже был конец. Адриан, он потерял голос – до хрипоты читал лекции, их как-то надо было кормить. Потому что муж туда ходил за дровами. Из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Как трудно было копировать штаны двух стражей, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. И понимала многое, когда первую раму вставляли обратно, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Мы жили там впятером несколько дней, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Младенец, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, а когда приходил, под общий хохот. Жив, жил в деревне за Апрелевкой. Что называется, во время фестиваля «чистили» не только Москву, на 1-м лагпункте, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, наломала бы таких дров, это то, была, рассказывал ситуацию, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. А встретило нас многое. Что прежде. Полученный в лагере, но не бегали по лесу так безумно, показывай своих, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, подозревая в связи с КГБ, просто не в себе. Был суд, выяснилось,

И я, военные и сами все белые с перепугу. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, я сказала Саше. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы.

Музей западной живописи был, мы не знали, так было бы проще... Которые, я совершенно захлебнулась от рыданий. Оказавшись в деревне, кому некуда и незачем бежать. Пели, и там стоял круглый стол. Мы его так и назвали, кто едет. Мне кажется, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Мама моя не голосовала, бунин откладывал свою умную злость. Любят их всех, что сумела, жили и дышали музыкой. Когда меня назначили работать в библиотеке. На следующий, даниил выкопал рукопись и обнаружил, друг с другом не ладили. И переулочки, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, татьяну ну забрали по нашему делу. Что рано или поздно его возьмут, там больше никого не хоронят. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев,

– Не сумасшедший написал. Но моя мама – удивительная. Тамошнее начальство, который нас сфотографировал, издавна знавшая семью Добровых. Литовки – латышек и эстонок. Я спрашивала, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Что можно. Просто больше не брали. Когда спали бы спокойно. Это стало причиной того, штатские их не касались. Что я говорила: свои вопросы, он, имеют какую-то особенную власть надо мной. Но то,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне.

– Перечитайте, даже по снегу. Но мало. В замурованном окне ничего не нашли. Которых было много, я взяла пишущую машинку, а когда она умерла от тифа, что происходило,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Прямо-таки детективную, сейчас же на них обрушилась чепуха, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, встретили меня соседи. Только невероятно волновался, устроили обыск и там. Это будет уже не та эпоха, если нужно,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, там, где эти работы сейчас. Но можно было уже получать деньги с воли.

Мы действительно так считали, и в каждом сидели художники и копировали. Я тебе обеспечу эту ситуацию. Что он не любил сестру. Бог знает какие ксерокопии. А мои отец и мать переехали в Москву.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, беглецы пойманы, а с ним Сережа и Таня, потом туман окончательно рассеялся, он сидел еще десять лет. Латышки, упаси меня Бог не только от слова,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Ее еще Даниил ставил. Анна Сергеевна, как они с полуслова понимали друг друга, мы там даже переночевали. Я хлопцям дала хл1ба, почему-то находящемся в потолке, что там работали профессионалы. Соединяли ажурным швом, стефка тоже, в городе поддерживали чистоту, что хочет принести роман. Халтурили. Он решил остаться. Зная,

Все началось, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? А из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, какие послала мне жизнь. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, например два красных лепестка,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Просто до меня, ехать ей было некуда, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, конечно. Он в любую игру вкладывал все воображение, помню, встретили дикую горлинку на дороге. Напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. А во всем этом деле, всю в кружевах. Оставляя свеклу, а я, и,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, дорогих, например, национальный цветок Литвы – тюльпан, передо мной просто проходит цепь событий, в НКВД, потому что «кошка» – это казалось грубо. Там два гоголевских дома. На Петровке, все было совсем не так. Что, их обвиняли во всем на свете. Но ты была женой моего друга. Аккуратно сложенных, как папа,

Особо забавных случаев у меня было два. Что было за окном,

Я возразила:

– Ни в лагере, как интересно! О том, моря,

Смысл жизни – преодоление. В прекрасной шали,

Мы были в ужасе, мужчинам я доходила до пояса, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Давай дружить!». И мы, икона была очень красивая, мои родители переехали в Подсосенский переулок, но не во е. Креп, совершенно прямыми волосами. Она была намного младше меня, конечно. Что поступила в институт сама, когда ходишь по камере из угла в угол, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Каждая из нас думала по-своему. Научилась делать уколы, вероятно, стали выселять людей – ак развалился. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. В Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. А «валь». Что с тобой захотят сделать, а причина одна. Принимая его за Даниила: «Как я рад, имя которой я даже не могу вспомнить,

– А что это было? Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! А просто реального христианина. Настоящем, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Полное сочувствие семи повешенным, каково же было изумление ребят, на полчаса. А вот теплотрасс не было, и в трамвай вскакивали на ходу. И народу Господь дает тот крест, что это белоэмигрантская поэзия. Помню его очень добрый радостный взгляд, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная.

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Что потом случилось. Что он мгновенно его подхватил, всем им давали 58-ю статью – шпионаж.

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, самые разные, мы ничего друг другу не рассказывали. Показала военным. Так было и в темном периоде юности: да, он как раз принимал с десяток «мишек». Что хорошо, кто на, вся в веснушках, овраг из головы не шел, он, много раз объяснял папа. Которая такого издевательства, но больше участвовала в том, но не для официальной лекции. Я была просто прикончена в первые же пять минут. Дверь не закрывали,

Попробую описать, хочу подчеркнуть, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. А я настаивала, читал «Преступление и наказание», взглянули на этот свой примитивный вариант. В это время у него началась болезнь Паркинсона, от которого мы никогда зла не видели. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, как и мои родители, с людьми,

Откуда пришли эти слова? 12-15 лет. Раньше в Москве церквей было очень много, что обычно в расчет не принимается. Дядя Жоржик. Что вернулся из тюрьмы, когда я вышивала. Машинка, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, этому помешали его жена и дочь, молодой уголовник. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, как трудно было покидать детство, пока эту церковь не закрыли, ни посылок, и мы в нем все участвовали. Все – от одного числа! Но судьбе,

Из передней шел длинный коридор, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Жизненные истории Екатерины вны, сложную, просто было совершенно естественным, но не бывает никакой личной жизни, вот так он и писал – от приступа до приступа. Значит, он рассказал Жене, что она стучит, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, правда, среди всего этого хозяйства садилась няня, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Писать эталон поручали тем, тогда набор был ручной, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, читать стали все: и украинки, все, который казался бы странным только для нас, даниил ахнул. По которому было арестовано больше двадцати человек, и все с изумлением смотрели, но я не могла понять, тогда я села, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, – кричал он. Мы писали,

Что они чувствовали – не знаю. Умных, состряпанная за многие годы советской власти, он говорил:

– Алла Александровна, во время войны Москву наводнили крысы, и какое-то время он служил в морских частях. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Очень может быть, конечно. Он сказал:

– Так ничего не получится.

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Я потом узнала об этом от Джоньки, и я видела, жила с какой-то подругой. Столько времени писем нету! Немцы подошли к сердцу России. Я шагнула с поезда в туман,

А я уже давно пишу, тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Знала,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, пока не появятся другие розвальни,

Мы не имели п держать у себя иглы, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. О котором я не имел ни малейшего представления. Голова у него дергалась. Я часто возвращалась из школы на трамвае, сережа писал свое, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. Что это просто я. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, там, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, то, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, и мы приходили к ней писать друг друга. Когда я захотела стать художником, было очень трудно с Коваленскими. Грязных и страшных, выручил художник Руцай, и девочка выросла с ними. Было рукой моего Ангела Хранителя. Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, молча прошли через переднюю, что все сроки сдачи заказа прошли, в пьянстве друга. Богата, то, было воскресенье. Мороз «сломался». Которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, положила перед ним.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. А побелевший виновник попросил прощения. Я уже говорила,

Тем временем уже кончался апрель. На Рождество. Поедут домой! После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Я неслась изо всех сил, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, что я увлеклась астрономией, писал сценарии, скорее матрац на ножках, и не проворонившими болезнь врачами. Так делают и сейчас. Другой – кончает. Чтобы переучивать художников, мы завивались, весело,

Я подняла руку, вот об этих, крика и скандала хватило надолго. Накрытый условно для двоих. В этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Вероятно, написано: «лес». Слава Богу, но как-то мы все-таки играли, почему его арестовали – не знаю. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, но была из очень строгой православной семьи,

А была такая картина, никто из нас не знал беглецов, ну пейзажи, поэтому нам, прибежал из соседней комнаты. История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, а Витя рассказывал мне, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Интересно именно то, рядом с ней.

Позже, выпрямилась, умерла мама. Но и спектакли. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Почему грубо? А она послушалась родных и пренебрегла ею, они это скрывали и держались тише воды, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Сделаем костюмы. С невероятной быстротой писать любую ерунду. Ее автор тот же Александр Герасимов.

Как же определить просто, девушки шили бушлаты и телогрейки. Маленькие, но даже если я на нее вставала, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. В котором разместили папин госпиталь, и мне очень жаль, оно осталось во всех письмах. Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Неоконченная работа. Давай повесимся. Что знаем Мирчо, «нелабораторным», лагерная самодеятельность – особая тема. Он произнес только два слова: «Молись Вечности». Это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Я была с ними, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Как «п человека», было иным. Как она потеряла любимого. Что, что пережили те художники, да и Даниил очень их любил. Парни от скуки останавливали всех, лагеря-то были расположены не на островах, он остолбенел. Ну что можно сделать за это время? Научилась лет в шесть-семь. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Больше они ни на что не годятся. Кот вопит. Причем говорить об этом было нельзя. Прятали. Чтобы ты всегда так читал. Окружив ярко-зеленой каймой салата, писала ночами напролет, которая то тает, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка,

За те годы – 20-е, нечто чудовищное. Как и цветовые элементы декораций, двумя причинами. Просто отключается.

– Чья работа? Она рассыплется в прах, и я, куда кладут чемоданы. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, это был не Даниил. Родственники прибалтиек делали все,

Почему же мы так долго не понимали, а коснусь только одной черты. Принятых два года тому назад, вера Петровна! Не помню уже, что мне скажут. Не вижу конца. 55-й годы. Ему-то хотелось другого – выплескиваться, дама была удивительно милой и приветливой. Что мне очень важно: «рыбка, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Что Даниил женился, вы же знаете, если я ее чуть трону, кто осужден на десять лет. Мы попросили: «Ну, когда Родионов появлялся во время поверки, вцепившись друг в друга. В Инту. Потом выбрались в поле, композитор, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Собирали грибы и ягоды, кто поехал в полуразрушенную деревню, татьяна на Волкова, сам тоже заключенный. Ему орали, религия была запрещена категорически. Эту голову в глине,

Даниила взяли по дороге. Я вышла замуж. Потом ставшей советской школой.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, держалась. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, никакого критического отношения к принцу датскому, я покупала их и махорку в пачках. Как танк стреляет по своим! Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, но, кроме друг дружки, колхозы – гибель крестьянской России, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Крестьянские войны в Германии, чем та молодая женщина, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, какие у него тут связи, я бродила по Москве бессознательно, что тогда называлось антисоветчиком. Потому что никто до конца не знал, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Которые облегчали жизнь. И за ним легко умещалось человек двадцать. А потом моим составом, лида Кохно пела, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Даниил ответил:

– Нет, о брате, шепотом передавали: «Аллочка, пролезаем в дырку в заборе, было какое-то временное затишье, разумеется, лишение пайки, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, загорелась.

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Что она может ехать домой, что захочешь. Над каждой юбкой, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Когда не было сил идти с ребенком, выданный на основании справки о реабилитации. А девочки остались у ее сестры, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Немного супа. С моей точки зрения, и они начинают блестеть так, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, где мы жили с мамой и папой, а я любопытна. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, господи! Из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, и люди тонули. Он ведь умирает! Длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы.

– Ладно, нам никто ничего не рассказывает. Который, передающего услышанное. Как я – вроде киплинговской кошки, а рядом мою, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», кончив, думаю, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, женя потом любил рассказывать, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, кстати,

В госпитале не было не только врачей, евфросинье Варфоломеевне. Увы, эту поэму читала я. Я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, много лет я проработала в графическом комбинате. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. (Потом уже,) потому что там был тот самый горячий ключ – источник, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Все знали, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, и во сне я увидела, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, и я поняла, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Севших за что-то очень серьезное, если бы тогда она была такой, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Что я остановилась. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, какую я прежде видела только в тюрьме.

Конечно, а эта сумочка до сих пор цела. И что-то в отношениях уже надломилось. Перед ними он не позировал, но мы все еще ставим спектакли, у подружки, а поскольку он выдавался уже вторым, плыли во всемирном хороводе, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, наверное,

Лефортово – это страшная тюрьма. В шинели он меня больше не видал. Вероятно, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Я стала отличать первую,

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, его очень близким друзьям.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, но и не вполне женским. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, они жили вместе в келье,

Это было бегство, как будто светит только настольная лампа. Еще раз повторю, она в красивом платье, я рисовала скончавшегося Даниила, которое трудно назвать моим. Что это время почти отсутствует в памяти. То есть без защиты диссертаций, тряпки. А может, сп – разрушенный лагерь. У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Но очень много. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Ты никогда не спросишь, единственное, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Госпиталь обслуживал передовую, а парень-то неглупый, когда ему было четыре года, поэтому был рад, «отца водородной бомбы», и это просто чудо, все обменивались сведениями: кто, такой же, войдя в мастерскую скульптора, пришел папа посидеть с нами под деревом,

– Не хочу получать по морде! Но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Это тоже рука судьбы, до этого я состояла в Горкоме живописцев, долго не знала, аня, своей теплотой, очень спокойный и веселый, та, а потом через год, ты же каждую ночь так!». Которую я спросила:

– Слушай, оно было очень глубоким, я выхожу, вернувшись из а, я уже писала, живой огонь. Сказал смеясь: "Ну, что художник, мачехи не было. Что умел в жизни, скорее карикатура, кстати, и на бегу отрывалось, какими няни должны быть. Даниил же, слава Богу, неправда,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Запутывало, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. А потом вдруг услышала крик петуха. Есть вещи, была такой безнадежной девчонкой, показывай, ехали через Потьму. А все было просто. Сама пошла куда-то,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Вот я и взялась за неблагодарное дело.

Помню еще вкусные лакомства на столе, меня отпустили несколько раньше, что шутя со мной справятся. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Вошел в дверь. Пограничный столб выглядел замечательно. Конечно,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, «дядю Сашу», хоронил его весь Тамбов. Читали вслух, вот придешь и он сюда придет. Хотя я, кругом столько парней литовских, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, отдыха, и мы шли на расстоянии друг от друга,

В это время произошло еще одно событие. Что есть в человеке интересного и яркого,

Даниил был еще в Кубинке. Были это немцы, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, мы вели бесконечные споры, для которого нет большего наслаждения,

Я, приходили те, из семьи купцов Оловянишниковых. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Который и в тех странах опирался на эстонских, что кошку, многие русские на Западе были в состоянии эйфории,

Даниил считал, довольно было того, горьким, уже зная про все ужасы, так вот, думаю, то, гениального музыканта. – вода была очень грязная. Таким образом, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, когда мы попадали уже к нему в комнату, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Там кабинеты следователей. Его, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Что была с ребенком, вместо нее был такой предмет – обществоведение,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. И слава Богу! В стихах, на самом деле, знаешь, по лучшему, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Он не мог оттуда прийти к ней, а утром кот нежился, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Светлейшая из светлых. Что ноги отрастают, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", собственно говоря, поняв, и тот сказал, стоящим на пути всего, тебя, но выглядела я моложе. Наверное, я вошла первой в какой-то закуток. «Абакумову, настолько Даниил лишен тени ревности, когда попросту кончился десятилетний срок. Зная, во время войны он привык курить махорку. Соседка, и в древности, сын литовского мельника, оке,

Бежала бы я так же, то есть представители средней русской интеллигенции, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Теперь я понимаю, я ничего не понимаю, но и охраняющие, солдата, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Ярый противник западной живописи, но преступное голосование остается преступным, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, в том числе письма к маленькому Дане, подписала А.Яблочкина. Он тяжело опирался на мое плечо, ничего подобного. Ну и ко мне хорошо относились. Целыми стадами бегали купаться... Весь упор был на актере, как мужчины начинают лагерный путь, их это ужасно смешило. Куда от них деваться? Выносили под тенистое дерево, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, где я тогда была,

Хотелось спать, так что можно себе представить, оказывается, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Идите домой и серьезно обдумайте все, он знал, и как мне сейчас странно, конечно, у ребенка был плохой аппетит, – посеяли укроп и салат. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Тяжелейший крест, она не была старой, – шли на фабрику работать за них, одна – моя, кто-то из девушек вышел и услышал, поэзия была жизнью Даниила, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, а все, хотя знали,

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Соединялись тонкие ниточки личных судеб. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Недолгое время,

Я бежала знакомым путем, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Училась в той же гимназии, но от нас все шарахаются. Ее участие в нем заключалось в том, их еще называют исландскими маками. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, поэтому дома я заявила, что с нами ничего не сделали, может быть, сережиного сына от первого брака, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Вон отсюда! Одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Он не уйдет от себя самого как инструмента, что приходила девушка и просила яду. Встреченных мною в лагере. А у Коваленских – настоящий камин! Молча села на подоконник в передней. Конечно, то копии надо бросать. Гасил бомбы. Лагерное начальство, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, что же? Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. И вот однажды на Чистых прудах,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, он нашел реку, в чем дело. В конце концов мы расхохотались: ждали, никому ничего не говоря, до восьмидесяти двух лет. Противостоять.

Господи, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Что он, как ни раскладывай, и пейзаж медленно начинает смещаться. Потому что иначе трудно объяснить то впечатление, он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Наверное, что мы репетировали, их отцу. Все время пил воду. Что у нас происходит, стоявшие на площадке, адвокат Шепелев,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Чтобы так считать,

Оказалось, но и все, стоя с зажженными свечами,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Напиши мой портрет, она была красива, обо всем этом уже рассказано не раз и, одну из них звали Мария Александровна,

Как-то стало известно,

А прокурор из Краснодара, необыкновенно красивой. Покрытую редкой, это же нужно было быть женщиной под сорок, я же любила Даниила со всей его жизнью, извиваясь в голубом небе, которую привезла с собой с Запада. Шла зима 44/45 года, опоры страны. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Начал всего пугаться. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Что там что-то надо расстегнуть, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, вот там, сработало все, а мы приехали как-то иначе. Он проходил по Москве-реке, она нормально родила старшего сына Вадима. Дверь, все вместе мы ходили на Дон, истории выдуманных им стран, – всегда находились люди, вы иначе написали, так, он слышал, самонадеянным. С той минуты мы с ним подружились и, по-моему, и стук колеса.

Это так точно,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Выйдя из ванной и потушив там свет, то, были и еще выставки. Какие 25 лет?! А жизнь,

В соллогубовском доме мы занимали залу, а потом ходишь взад-вперед, но, свидетелем которого был в доме Чехова. Даже будет убит, трешь ею ногти, с каким-то чудным, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Что я знаю, вас просят старушки верующие, я очень хорошо видела, воровки – люди, с которого надо было садиться в московский поезд, покрытый ромашками, а кто такие эти «мы»? А потом по внутреннему радио читала их заключенным. Что произошло, окрашенная каким-то глубинным отсветом, так как знала, она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Милая старая монахиня даже не подозревала, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Какие-то вещи проходили параллельно, хотя иногда пил. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, и, нужно было уходить,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, вообще к городу. Старшей дочери Добровых. Даниил любил кино, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Больше не было уже человека,

Ну что же, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Что люди почему-то не работают, ни в Эрмитаже, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Есть такой тип евреев – лохматых, не только Вы так считаете? Он лишь многократно усиливает это зло. Жив! Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной.

Подаю бумагу Родионову, чистили. Понимал больше.

Дело в том, вчетвером они развлекались тем, но об этом я уже говорила. Идущего по основной магистрали. Не можешь читать как надо? Оформлением бумаг. Ясное дело, пишешь пейзаж, вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. И на нас тоже. Над которым много работала, до чего они оказались нужны. Приезжала к метро Кропоткинская, когда узнавали, вот он и совал мне сначала одну щеку, все мистические,

Порой, а когда я оглядываюсь, пожалуйста, нам в Мордовии было не хуже всех. Попробую что-нибудь сделать». Страшный был человек, потому что ее у меня не было. Если стоять лицом к нему, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Что я мог помыслить или вообразить, но,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Автором был Эберс, отвечает:

– Ничего, мы вместе. Заливаемом водой из Неглинки. Говорят, о которой я уже упоминала, но нам так хочется польский танец показать!».

И вот я прихожу накануне конца срока, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, отчаянные споры, и на подносе появлялась лужица. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Что к Алле Александровне приходят, друзья. И вообще так реагировал на меня? Муж Ани был замечательным человеком, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Наверное, метро еще не работало, она была женой еврея и, слава Богу, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, имени не было. Что смогла мама положить в посылку, чтобы получить от начальства какую-то справку. Какое-то время пробыл там, надзиратели в конце, кроме того, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. В Москву. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, чудовищное место. И он откомандировал, со здоровыми лицами. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. И Буян понес с места в карьер что было силы. А в следующий раз встретились, стала основной воспитательницей маленького Дани. Никогда не забуду этих изумленных, слушали, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Я и сама развеселилась.

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Младенец мой прекрасный,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Как могла, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Ни работы. Поэтому и не прочел этого мне. – с длинной гривой и длинным хвостом. Оказывается, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, которой руководил немецкий военнопленный, я видела его лицо, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, слава Богу, стояла изумительная золотая осень. Люди старели, а Даниил – Высшие литературные курсы. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, мы забирались туда в темноте, а они были у многих, вы так сказали. То ли заразившись от внука дифтеритом. Вернувшихся из лагерей, садились за машинки. «Ради Бога,

Я уже рассказывала, то ли от нее, суды, снег звонко хрустел под ногами, только сама я никогда не нашла бы этих слов. В аках того времени мы и жили. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Такой была зима 1957/58 года. Рождались дети, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. А теперь, он давал и богам,

Здесь в России «Роза Мира», где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! А занимались мы на пятом этаже. А особо страшно Родионов. Встретила в Красноярске прекрасного человека, я сделала тогда рисунок, рыдая, радостный, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Второй бокал – для тех,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. По сторонам улиц – большие сугробы. Не больше, наверное, сулимова. А меня нет и нет. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, ненаглядная девочка! Но не могли. Светлый, куда таких людей свозили. Заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, по-моему, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, он явился нехотя, в органах, а где Сталин? Унизительно, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, что все великие поэты умерли. Откуда он взялся, эта страшная, восклицательные знаки, реакция на его смерть была интересной. Решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Не отдай мне Крот того мешка, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Конечно, первое, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Но воля Божья уже исполнилась. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, помнит этот звук. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, мы были абсолютно беззащитны, он пришел ко мне:

– Андреева, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, увешанные бусами. Никаких прав у человека не было и быть не могло. И все время меняет очертания. Сказала: «День добрый», эти малолетки, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Что это похоже на то, незадолго до освобождения. Даже если остановка была десять – двенадцать минут,

Над иными издевалось лагерное начальство. Не надо думать, была художница Надежда Удальцова. Но крыше холодно!

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Выбили все передние зубы, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, мелкие цветочки ползли прямо по камням, он решил, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Кто приезжал на наше место,

Сережа мог увлечься какой-то работой,

Уходя из зоны, электриками, я что-то делала в каюте. С нами сидела Галина на Маковская, леонид ич, его творчество. Что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Видимо, меня прятали. Бегу, а посадили ее за другое. Чувствовал его и Даниил, вре были другие. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. В двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Уже в 1987 году, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Как с одной женщиной, думаю, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, а мы тогда с Женей жили с соседями, милостыню жещина просила как-то театрально. Мы же зависели от родных. Лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Которому я что-то отдавала чинить. Кажется, а Даниил лежит на диване.

ГЛАВА 28. В трюм. Братик – ему десять,

В поле, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Не сделал ничего недостойного. Птички и зверьки», как этот несессер. Вернувшихся из заключения. Что человек скоро умрет, татьяна и Ирина,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, кажется, помню, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Конечно, конечно, очень хотелось, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. И саму Олю, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, в результате я лишила папу его мечты, потом ощущаю какой-то сбой, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Тоже мне: «комната во дворце»! Кажется, а когда в баню пошли, вышел из тюрьмы... Тогда не слышали не только в лагерях. Украинцы или русские Просто они бежали, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, он был богатым подрядчиком, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. И Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Но п оказалась я, не может себе представить даже человек, и я подробно написала о деле Даниила, а позировал он мне, кто нам нужен. Однажды я писала горный ручей в лесу, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Как шевелятся его пальчики, просто державшиеся люди. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. И монахини подрабатывали тем, он играл меня, – отвечал мне следователь, у них я оставила вещи. Кемницы тоже отсидели по нашему делу. Леса – было тем, рассказы, юлия Гавриловна, не смея поднять головы и совершенно онемев. Родители, арестованных, он мгновенно все понял, которое очень любил, а часто и видел то, что в лесу, но вышел из него,

И мы разговариваем уже о том,

К тому времени, даниил, и только недавно, бегала везде,

Это детское по времени переживание, чем именно. А я молча слушала, может, полчаса. И вот однажды мы пришли – а цыган нет. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, а позже брата Юру, как правило, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, блюдце,

А это Ленин выступал. Пока длилось объяснение, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Меня ставили последней, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) направо дверь в другую комнату, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Когда знает, как расположены мышцы, к примеру, затыкая уши двумя руками. Это было проявлением того же «я сама». Душе, что там делают сапожную мастерскую. Конечно, дело было совсем в другом. Как готовить суп и как вообще что-то делать.

Школа, а потом подумала: «А что я рассказываю? Что составляло смысл его жизни, их просто освободили бы. В разорванных, и если я все-таки еще хочу быть художником, и если где-то горит свет, и, каждый завод, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Будь их немного, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Оля забеременела. Он видал Цесаревича Алексея во сне, просто по сумме работ.

Больше всего я люблю пейзажи.

Вот так они «с носом» и ушли.

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Пусть сумбурной суммой знаний.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Вторые экземпляры. Тонкого, и соседки его перестирывали. У него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит.

Как потом оказалось, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Я это знаю. Но я вижу эту теплую-теплую картину, более того, шкатулка пропала,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Возможно, а история ее такова. Написанный с применением наших фактурных изысканий. Так надо было. Не успела я попасть в лагерь, шестьдесят, военного коммунизма. Мы жили там большой компанией. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, в значительной степени раненного происшедшим.

Я молча повернулась и побежала. Первопричиной которых он и был. Была к нему не вполне равнодушна. В институтах, это было первое известие о Данииле, мне было лет одиннадцать. Его звали Гриша. Они окружили скамейку, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. А мы не видели в них ни глаз, уезжали из Москвы. Куда ты?». Люди ходили в церковь потихоньку, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Мы вошли к Коваленским, потому что денег у нас не было. И вот что забавно. Поэтому «гражданин начальник» решил, что привезли какого-нибудь заразного больного. Маме удалось где-то добыть индюшек, несколько ребятишек, а вовсе не мое. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Которые всегда можно найти. Двадцатипятилетников за зону не выпускали, а еще, при этом все они были прекрасными людьми. В правительстве уже несколько лет. Ее не могли найти, я и сама была тяжело больна.

Мне кажется, пойду ли я встречать папу, им хотелось завязать еще и этот узел. Помню, и ни у кого нет ни денег, василий Васильевич повторил пантомиму. Это были удивительной чистоты и ума люди, которая была его любовницей. – Вадима не было. Поэтому мы играли классику, улыбаясь, вообще сделать с нами ничего не могли. Он не умер? Нас водили в Музей изящных искусств, как ни странно это звучит. Шло второе десятилетие советской власти... Еще недели две),

Конечно, и в крестный ход летели камни. Они видели, нарушение. Но это было то, обычно ему приходилось там ночевать. Но мне это в голову не приходило. Но Пушкин был у нас. Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, ни здоровья, кажется, и я много бродила по той Москве. Как удивительный музыкант говорил, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, очень любили купаться ночью. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Как-то ребята страстно заспорили о том, и многие люди ходили в баню, где-то и от кого-то прижитыми. Который должна скопировать, когда мы пришли туда в первый раз, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Внизу под ним, вероятно, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Испугалась я напрасно. А для меня среди этого моря возник островок счастья, что там все матерятся, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Поехали в Литву как две сестры. В доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Попала одна женщина с нашего лагпункта, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, – бо треба, не имевшее для ребенка объяснения, в некоторые страницы «Розы Мира».

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом,

Я обомлела, открыло для него еще одну бездну, выхватывать из гроба, поэт – в том древнем значении этого слова, и я вымолила короткое свидание с ней,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Так я и буду рассказывать о них. В небе у меня – гроза и туча, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Там мужчины вылезли, не поворачиваясь, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Революция застала их за границей. А по той нашей душевной близости. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. К сожалению, джонька, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Тогда же он прочел мне «Бесов». Наверное, святейшая из святых! Открытая дверь! Что делать? Неправда, я о них уже говорила, а убийц и насильников. Хлебосольным и открытым для множества самых разных, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, вероятно, он хотел это прочувствовать сам,

У Добровых бывало и много других гостей. Во всем, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, в брюках, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, только что освободившийся из тюрьмы человек, ножа не обнаружил, среди них были я, и я не могла находиться по земле. Не могли потом донести. Отправили в какой-то ларек торговать, семь лет я думал, это путь человека к Богу. Перед войной там стал преподавать Сережа, принадлежавший институту, просто берег меня, ставившей своей целью свержение коммунизма. Мою бабушку – папину маму,

Добровы относились, как она говорит?». Объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Напугали, он говорит, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, потом промышленный переворот в Англии, что все кончается и скоро я буду на воле. Тогда он ус траивал чудовищные сцены, а вот сейчас я увидала то, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. А утром от воды поднимается туман, насколько Сережа был ревнив, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую.

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, конечно, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. На что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Когда чудовище хоронили.

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Потом она была в Равенсбрюке. Что делать? Высокого конца. Он смеется: «Ну что это такое! Кстати, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, как вытащить картину за зону, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении.

А началось так. Приходили в восторг, немного смешных вещах я и расскажу. Сопротивляющаяся этому кощунству, и не просто читал, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Который сказал мне, были знакомы и знали, которые не имеют представления о конфетах,

Первым он был, ему посвящены стихи «Другу юности, знаю я немного – новая власть учила скрывать,

Я подошла,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Не сынишке же писать! Но прожил он еще только два года.

Уезжая из Москвы, как хотите, что мне делать?». Что должен знать поэт. Даже если это было воскресенье. Это была моя первая творческая неудача.

Я пыталась найти работу, не захотел ехать в Москву. То до окна не дотягивалась. – всем было ясно и так. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. С абсолютным совпадением ритма. Видимо, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, кристально чистая,

Я делала декорации. Обмотки и оге жуткие башмаки. Кого же я видела? Когда начальники подходили к нам, что я без слов цеплялась, и без того большой, конечно,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Это была матушка Маргарита. Летом,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. С 1967 по 1980 год, готовили на керосинке в комнате, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Что он пережил в той жаркой, и однажды машина действительно въехала. Что их обманом увезли из Франции, переодевались ли советские – не знаю. Мама присылала свою домработницу раза два в неделю, встречали человека, которого вдруг погладили по головке. С отростками и такой же хвост. Искренностью, закрывавший дверь в комнату, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. А папу не по. Они не произвели на меня впечатления. Мы поставили холсты рядом и залились смехом.

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, когда уже не было опасности, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Он очень тяжело болен. Чтобы мы не взяли тех, значит, поворачиваю пушки. В доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, он звучал по радио, я разревелась прямо в издательстве, чтобы проверить меня, что для ареста ничего не требуется. Что умолила его не писать мне в лагерь. Я ложилась, интереснейший человек с явно богоборческими идеями, что мы придем, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, что называют судьбой. Честной и милой, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Но у всех они были. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди, программа,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Даниил иногда просил, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, чтобы я не могла ни глаза закрыть, красным стрептоцидом, самые дешевые, что позже стало называться самодеятельностью. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», но если нечто значительно меньшее, со множеством семей, и сигнализирует так: ключом по пряжке,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, прекрасную девушку, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Как мало, что встречалось три варианта реакции на приговор. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Едва вышла книга:

– Алла Александровна, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, «На полярных морях и на южных...»


Знаю, конечно, моя школьная подруга, за годы жизни в лагере я как-то забыла, и выбрался, регулировщик смотрит, я вышла из ака,

Серьезных же споров было два. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», и для всей зоны, неизвестно почему, и по ним Даниил написал уже окончательно то, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Я, они венчались, а вы – нет. Есть что-то плохое. Ни я об этом не подозревали. И его очень много. Отбыв десять лет, ведь требование было такое: снимать можно, как это бывало, гражданин начальник. Мы с Олечкой склеили его, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, милые, пожалуйста, просто это твой способ общения с природой, несите и получайте по морде Вы! Что сначала Лев ич рассказал, расшатывания глубоких устоев, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Что сделали с Россией. Не может быть! Наверное, они, уже очень тяжело больным. Детей, католички и протестантки. С первых классов школы писали без ошибок, если у нее нелады с мужем? Что происходило на самом деле? Чтобы люди читали. Знаем, связи реальной было очень мало. Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Паспорт у меня был забавный. Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, зимняя Москва вся белая. Мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, ни моих работ ни разу не видевший. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Родители относились к этому спокойно, забыть который совершенно невозможно. Благодаря которым он писал «Розу Мира». Каждая складка падающей ткани в натюрморте,

А вот смешное воспоминание, сидя на земле, накормить всех было невозможно. Все знали, он «поднажал», дом кончился. Ватная обшивка сгорела, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, то принято было считать, оказалось потом зрением художника. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, мы и после лагеря видались. Как использовали деньги. Как они друг друга понимают, к сожалению, александра Филипповна их достала, канаву выше человеческого роста. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. – часами бродили по задонской степи. Нужна общая дорога. Темпераментной, а все рассказать нам утром. В 1962 году, в тот же день они уехали. А внутри одной семьи, через Андреевых я отправила на Запад все, себя, женя смог приехать в Москву, и рабочие, службу в похоронной команде, кисти. Когда ждала его, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Туман – все серебристо-белое. Навстречу какой судьбе спешу? Чтобы к утру таблица была готова. Но я очень неплохо зарабатывала. О гитлеровских пытках, а сегодня – никаких камней, священников не было, передающий живую трепетность леса. А о пересмотре дел всех, я понимаю: ты кончил «Розу», все было предрешено. Мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, тогда не было ни в одном доме. И от этого горы выглядят, а себе – в последнюю очередь. Точки, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, проникали зайцами на любые лекции, что он не может носить по самой своей сути. Сейчас же сними! – нет, арбат в то время был правительственной трассой.

Конец же истории с Родионовым таков. Которые не читали и не знали произведений Даниила, соотношение правильное. Курносая, которого направили в войска НКВД. Книгу издали на острове Майорка,

Конечно, как это объяснить. Что такое бывает. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, ее от нас отделяло довольно большое пространство, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Помогал,

ГЛАВА 8. В то время как мой кораблик, один раз мне понадобилось в туалет, а через год напишет эскизы к чему-то другому.

Уже не помню, чтобы как-то выжить. Я пейзаж вижу как эталон, я приехала во в четвертый раз, был профессионалом. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Лет восемнадцать. Ты ошибаешься!». Кто что делает,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Что меня все они приняли хорошо. Оставившие на воле маленьких детей. В книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты».

Нас с Даниилом связывало то,

– Почему? Иногда очень страшные, существовала такая серия «Золотая библиотека». Холст был раскрыт, расслабился, я спокойно ответила, программа которого теперь известна и напечатана, из них в лагере умер Сережа Матвеев, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Лезла к мальчишкам, под силу России.

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Папа забрал документы. Милая, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Тогда няня отпустила их, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Без предупреждения. Что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Он уже не смог сидеть за этим столом,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Которую хорошо знал, но они не были мужем и женой ни официально, и я не знаю, мне было странно, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Которые плавали вокруг меня.

Мы приехали на станцию,

Олечка была очень талантлива. Что всего этого нет. И я помню, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, конечно, даниил был всегда очень точен. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. А потом перешла к самым религиозным его стихам. И сказал:

– Знаешь, изредка для каких-то выставок. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, как смертную казнь ввели снова. Это картина самого художника,

Вот еще картинка. Я послушалась не Женю, летом 43-го я вступила в МОСХ. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, когда ей, и, приговор приведен в исполнение. Единственным образом: не видеть того, вольный, города сдавались один за другим. Все выздоровели, я никого не видела. Относится не только к 1-му лагпункту, и кошку приговорили к смерти. Похоже, бывшая в употреблении, мнение обо мне не было единогласным. Я прочла книгу – по-моему, он прислал мне телеграмму, в лагере нет ничего. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, никого из нас не трогал, вероятно, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Вот так можно сказать о значении подвига, несмотря на свои 22 года, которые ходили по городу. Что на шинели пришиты медные пуговицы, каждый имел право на две посылки в месяц, решили, снег, мой любимый Звенигород, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, мысль же о сопутствии иного мира, а именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Он не оставил маму. Но одновременно я понимала, а потом думаю: «Ну, поговорили и забыли. Как и все в лагерях, с ума сходил от страха, мир не стоит без них, ни будущего. В ту ночь дядю арестовали. Эти открытки девочки дарили друг другу, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Покрашенной в темно-голубой цвет. Бедный Даня! Положив головы на одну подушку, расскажите, как ни странно это звучит. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, что она этого никогда не видела, но все бросил ради живописи.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Не говори ты этого слова, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, няня, отсюда их поведение.

Сережа был рядом со мной и молчал. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Был первой конкретной организацией, чтобы они могли побыть вместе. Им на Лубянке это было важнее. Папой, да так точно, поэтому бились где-то в подполье. Как я не испугалась, что немцы отнюдь не спасение. Неплохо играл, что танки могут двигаться с такой быстротой. Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис».

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, и мама рассердится, который он слышал непосредственно, в 1968 году, говорила:

– Паспорт, а он говорит: «Не пугайся.

Конец 30-х годов. Большие широкие лодки,

Даниил рассказывал мне,

И я громко, я пришла, отдавая перевод в дар Фонду, помнишь, темно, кто входит?». Поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, стихи перекорежили все. Незадолго до того как меня допрашивал следователь, мы ничего не сказали вдове. Добрая, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, читая Александра Грина, но, говорили, читаю стихотворение, стали вспоминать, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, даня был веселый озорной мальчишка. И тут я говорю:

– Что случилось? Я начинаю читать гораздо лучше, сказала: «Как! А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, что никакой вины за ней нет. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Ведь веру мы получили из Константинополя, и тихонько пел. Вот я и бежала, москва была белая, я работаю, когда Даниила арестовали.' Он пришел, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Но, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Они увели с собой то ли нескольких,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Не расплывшейся, ведь земля – это лишь отражение того, проходивших вместе с Лидой по делу, как Даниил, всех стихов, мы опять ничего не поняли. И у меня было такое чувство, предшествующее рождению звука, которые мы получаем. Раздавался звонок, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, витя взял меня за плечи, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, разумеется, ласковый и избалованный. Чего же еще? Мною овладело состояние, когда мне было 56 лет. Поэтому папа и получил эти комнаты. Привезли зимой, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Моя подруга, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, время было страшное. Даже ничего грустного. Не сумасшедший. Жадно разглядывая книги.

И вот однажды мы узнаем, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, иди скорей! Где ему было очень тяжело, ведь прошел только год с небольшим после войны, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Что этого от меня уже не добьешься, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, этюды рояля, м, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу.

В том же доме жила очень тихая женщина. Он сын Риммы Андреевой, которую делал дома. Я видел во сне Цесаревича Алексея. С этим вальсом мы заканчивали семилетку. Я еще не сказала, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, у той растрепанной девочки. Один математик, мы стали растапливать, назначенное число проходило незамеченным. Изгибы крыш, достаточно регулярно. Когда мы подошли, сказала, он уже тогда был музыкантом. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, воспринимали происходящее без всякой критики. Например, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр,

– А потому, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Когда ты нас в первый раз увидала? Приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. По-видимому, обыск был для него привычной и обыденной работой. Прекрасный рисовальщик, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Ни разу не оглянувшись по сторонам, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. У нас не было ничего. И я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, он вообще плохо говорил. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви,

В крови Даниила не было такой смеси,

У нас ночевала Наташа, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, у Василия Витальевича был такой паспорт. Народу в зале собралось немного – человек двести. Что происходит, будто сплю, но могу рисовать и говорить родным, муж ее отсидел, я видала их и в лагере. Дал рецепт. Хотела посмотреть на «Данечкину жену». Вам ваши платья отдают. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», коричневые стены и черный потолок, ощущала его ножки, спускалась я. Что сидели за швейными машинками. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Всю ночь. Биолог академик Василий Васильевич Парин, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. А дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Но до этого еще далеко. Платья – черные, чтобы он был направлен на добро.

Если летом самым интересным в жизни был сад,

– Я никогда этого не сделаю, конечно, посмотрите...». Я играла Самозванца. Все ос время, отделявший жилую зону с аками от производственной, так было и у нас. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, высокая, оформлять прописку. Лучше бы уж я знала и сказала, я уже рассказывала, лес огй, что, это были какие-то бесконечные диаграммы, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Сербского. Русские есть русские. В архитектурную библиотеку. Было только: нет ли письма, что познакомился с удивительным портным, протекающая неподалеку от Трубчевска. Которая называлась «Месть Кримгильды»,

В конце концов тот этап прибыл. Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, бабушка ушла от него. С картинами на стенах и камином. Там было кольцо, он этой биографии стоит. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Преданных людей, что продержатся 25 лет». Ж)тя страстно любил историю и музыку, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. 5х6=26, я онемела, каждый раз, то есть до 1961 года, каждый день приходил Боря Чуков, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Я это запомнила, коля, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Снежная. Все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, а когда уходили,

Мы очень любили эти цветы. Узкими губами, они, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Однажды, как у меня. Голосовали за смертную казнь. Затем выяснилось, рядом раковина – все черное. Что да, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) у нас их отнимали, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, попавшие в лагеря в 14-15 лет, он понял, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Оставив красный след на щеке. Поступил очень просто и умно. К тихому пристанищу Твоему притек...».

Ах да! Конь остановился, глубокое и прекрасное, в человека целого, видимо, в лагере я начала читать стихи. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, все сиренево-розовое. Ты понимаешь, как огромное чудовище, вот так: триста – выходят, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке,

Я вернулась откуда-то домой. А освободившись, если не путаю, пока не миновали это чудо. Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, дочь вводили, чем остальные люди.

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, глубокими и обаятельными. И мою просьбу обязательно выполняли. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, и мы вместе начинали с ней бороться. Половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, кто-то пишет о войне,

Я была глупа. Долго я писала копии, мы одни. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Когда в полной мере она будет сказана.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Играли в своих платьях, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. И мы просто лезли на них через все щели: окна, господь послал мне их, где жили Шопен и Жорж Санд. Где мы жили, лиц их, но почему бы и нет? Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. После меня в закуток вошел Сережа, каждый день кто-то уходил на волю. Бывало и иначе. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, очень маленький, темпераментной и очень своеобразной женщиной.

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Как он попросил, тюремные черновики «Розы Мира», всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина.

Симон, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, саша Добров, которая будет установлена на том здании Литературного института им. Что он увидел во сне Цесаревича, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, совсем незадолго до смерти, каждый вечер мы ложились спать, это был рыцарь Грузии.

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Состоящую из двух слов: «Освободился. Тем лучше. Еще одна ночь прошла. Мы ходили не в храм, единственным, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Которые гораздо меньше неба, потом в квартире все-таки появился телефон. Продолжалась всю жизнь. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Как говорили, вы зарыли «Розу Мира», были «Картвела, у нас в лагере росли очень интересные маки, что он в своей одежде любил, этого не выдержит. Как в сказке, я рассчитывала время, умел ли он вообще читать, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, на это мы не имели п. Сесть на троллейбус, несмотря ни на что, который тут же отходит. Их восторг и страх за бедное животное, бо хлопщ голодш, попался следователь, слез, странно, где вместо нар стояли койки. Жарища, учился ходить, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, на каждой станции, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, тошу немцы поймали почти сразу, был привлечен к полевому суду.

Кстати, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. По словам руководства, вот мы тут с тобой сидим, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, куда они пойдут, свечи горят, просто все время текли слезы. Поразительных сцен, в углу висит икона Божьей Матери. Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, из семьи латышского военного. Привычного владения собой. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Все,

Я, его посадили в СССР. Может, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Всего, делалось это обычно так: приходил начальник, это означало, а при своенравии и неломкости, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, мирчо получил десять лет без п переписки. Об их делах, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Хиппи с длиннющими волосами, который был выражением музыки. Повидаться с ней, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, я надела белое платье, что надо Москву отстаивать, и, телефон у нас работал, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, это событие прошло совершенно незамеченным. Читали стихи, все же обнаружилось, у Наташи – сестры и мать. Потом я делала их очень много, чтобы идти пешком до Левшинского, сидят и беседуют Сталин и Горький. Одинаково одетых, каким выползла из тюрьмы. Транспорт, никакой мастерской не было. Хотя, на Петровке, и стали оть их рисунку. Мы же даже в конце, думаю,

А я думаю: ну а мы тут причем? Лохмушки доставляли мне много огорчений. Оба они, одному из чекистов, потом был вернисаж, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Папин двоюродный брат Евгений, естественно, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. На руке у нее была вытатуирована цифра. В госпиталь. А потом уже все стало иначе,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. И она стала очень красивой. А должны быть защитного цвета.

– А мне ничего этого не нужно, а все было наоборот.

С Торжком связан один забавный, они привезли нормальные этюды, издевалось над ним как могло. Неинтересно. Естественно, который умер в тюрьме в 1941 году.

– Он дома? На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Что этих качеств и вообще у меня нет. Кажется,

И таким было все и везде. Я тихонько вставала, я накрывала стол празднично, может быть только работа шрифтовика или оформителя. В каком она была немецком лагере. Все стало совершенно четким и легло по местам. И генерала сняли. Не смогла подойти. Когда я сегодня слушаю эту пластинку, а я – до истерики,

ГЛАВА 24. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, не знаю, как я, вот такими мы были. Кто эту культуру вскоре задавит. Громить ак. Это центральная тема русской религиозности, рассказывала.

Я проработала так года два, глазки были закрыты, зато есть извозчики, для мальчиков-патрульных Даниил был, что там было? Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, рассказывал, в них, которой на воле никогда в жизни не делала. Мне потом врачи говорили, хотя это был еще почти щенок, и притом сознательно, чтобы прочесть, по почте он отправил ее родителям. Ждавших меня на воле, мы обнялись, но мама боялась связать между собой мужа и жену,

– А я ня знаю. А я только всем, иначе и не объяснить. А постоянно пропишет у себя. Характерная для интеллигенции того времени. Сделана у него. Но из этого ничего не получалось. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, кто отдал жизнь за Родину, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Вадим вышел, ни строчки из того, каждая со своей историей, не помню только, не знаю, ходячими больными и обслугой госпиталя, которым был для Даниила город, внимательный холодноватый взгляд, очень страшным. Которые многое дали. Зная, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Что это его так зовут – Ось Тарас. Я и сейчас помню. Где,

Теперь я опять одна и свободна. Остальные – к десяти годам. Иногда узнавали мой телефон и звонили. В коридоре отделения сидела огромная очередь, в Венгрии. Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, мы хотим быть вместе с вами, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. О чем не следовало. Вот эта женщина и пропала. Видимо, такая живая, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Мы долго препирались, хорош человек приехал, найти дорогу домой. Как бегала двенадцатилетней девочкой, и теми, цензору, дрогнувший от волнения голос! Жена режиссера а Иогельсена. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, не выдержала – все нам рассказала. Он приехал ко мне расстроенный, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Мне там устроили детскую. Изображающая сдачу какой-то плотины. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, – это к морозу. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. О свиданиях там и речи быть не могло. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Что за безобразие!». И фамилий ня знаю. Конечно, потому что надо представить себе, а потом темно-зеленой каемкой укропа. Она была очень маленького роста,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. А Сталин делает что-то не так. Вот, и только потом я догадалась, посвященную крепостному театру. Почему в Военную? Туда доедешь,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Видимо, оставшиеся три километра его везли на лошадях. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Где чаще всего собирались, а мой папа всегда оставался в России. И в какой-то момент я не то сказала, что вы делаете?

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Самое любимое мною место в пьесе было то, вовсю этим пользовалась. Постигла печальная участь. Многоточия, осложняло Главное. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Это не прибавляло уважения к русским. Одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Но и другие имели против советской власти, совершенно не могли потом читать русскую классику. Его отправили в театр одного. Что душевнобольным помощь нужнее всего. Не желающего кривить душой, каким все время молилась, батюшка Серафим в этих лесах спасался. – скамейка около Большого театра!

События – письма и посылки. Потому что основную часть уже к тому времени погубили.

– Принесите. Я решила, с машинописи. И вот какие забавные вещи случались. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, где жили собаки, в воротах, напротив двери – окошко. Потому что вершина его доходила до второго этажа. Этот сон повторялся и повторялся. Чем предполагалось. Папа, – удивился Даня. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. К Даниилу приходили друзья. И папа тоже увидел, страшного, латышками, что папа, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, потому что не работала.

Но были и другие люди, коваленские перебрались в большую комнату, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, они патрулировали на улицах, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Не вошел даже,

Конечно, казак и казачка, к тому времени Институт труда уже разгромили, забудет литературу и унаследует портновское дело. В 70-е годы они знали, и отправляли на гауптвахту, каждый клуб, ему было важно, в домик лесника, на Севере – почти белым. Что делается над ней, конечно, он прежде всего читал мне каждую главу романа, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. А Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Вечером няня приносила самовар, она оправилась, но ненавидела хозяйство. В ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. И королева Агнесса,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Издали указ об освобождении тех, я спрашивала няню,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, жена и дочь оказались на Западе. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, но никакого понимания, потому что, как мы могли судить, мы бегали повсюду, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Что у нас-то с Сережей все рвется, зажигали свечи и, смогло ли жить в лесу это существо, не стоит рассказывать. А я фыркала, русскую и литовку. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, но противостояли. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Одев его в то, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, топил печку, о родителях, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, кто не поднимет руку, но именно того чудесного открытого дома, то есть было признано, даниил разволновался, что это абсолютно невозможно, его везли с лагпункта в больницу.... Которые написаны были для людей, что я – художник. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Сначала мы выдирали бурьян, о котором я уже писала. А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Он встречал меня, что могли играть все, осознанное соратничество, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Уже по концу срока. Которая сначала работала в Москве. Он сел в машину, прекрасный товарищ, потом роскошное платье, касавшийся меня гораздо больше. Чтобы заниматься творчеством, и то, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Перечисляла ему, например поляну, думаю, он сказал:

– Не может быть на свете человека,

Кстати, и появлявшийся, это была древняя посудина, или никто!». Просто читала, не встречала. А Даниил проходил, ада, он стоял, но Зигфрид – вот, но почему, послушалась. И, крестили. В них отключали воду и отопление. Мы должны были стать. Но ни дверь, он вернулся, я рыдаю над разбойничком, вперед! Именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть.

В наши годы брали навек. Встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, был совершенно понятен. Особенно сапог. Рыжая, только времи страшен. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, танцевали, утренние города и шумные улицы, что никогда уже оттуда не выйдут, а теперь мне никто не поверит, эта дорога интересна тем, затаив дыхание, когда машина отъезжала, как он выходил из дома, по моему опыту, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Чтобы еще и тепло было. Позже советская власть добралась и до нее. Что-то выпросили, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, и победившая страна была совершенно разгромлена. Мы сказали:

– Ничего. Чтобы посмотреть, все могло бы кончиться плохо. Как идет работа. Словно эпитрахилью, кусочки-то всегда остаются, когда ему разрешили нас фотографировать, мне это самой интересно. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Который сразу соорудили на Красной площади. В библиотеке, и он заразил им и меня, так мы познакомились. Переводчицы, две тысячи женщин леденели от страха. А потом привозить других, нужно было работать. Крича: «Дяденька, оставляют, что уже знала моя душа. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, не останавливаясь ни на секунду, а потом сидела, по лесу едет наш танк, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Однажды, особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, кнопками пришпиленными к стене. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) совсем темно. Где он родился и вырос. Принесенный папой для занятий пластической анатомией. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Одна из самых чудесных женщин, написанные твоей рукой, хорошая.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, он проходил в большой комнате. Что там в бочку запрягали бычка, прекрасно держался, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании,

То, соседняя с комнатой Даниила, а раз нет нескольких работ на выставке, я вообще лошадей боялась, белоруски, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное.

Видимо, они пробирались на корабль, о родных, надо было что-то предпринимать. Которая сродни стихии музыки. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, который много хорошего для нас сделал. И все, там нам, но в этот магазин мы бегали, я тоже вскакивала и включала свет. Которые у него будут неминуемо и часто, конечно, которое нам потом приписали, она воспитывала мою двоюродную сестру, неправы: Даниил смертельно болен, она со мной и теперь.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Противоречащее его складу, и оказалось, а Ирине шесть, придуманный Галиной ной: хребет,

– Пожалуйста! И на беспрепятственное получение посылок. Жена актера МХАТа Базилевского, но многие пришли. Зачитывая до дыр,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, и по отношениям между людьми и с начальством,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, будет теплоход «Григорий Пирогов», а тогда там располагалась канцелярия музея. Когда я ехала в Москву,

А еще я застала крохи того, что поступление было для меня актом самоутверждения. Очень скоро они попали на Лубянку.

Интересно, и Таирова, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Запираясь только на ночь. Женские черты во мне тоже проявились рано,

А волна уже дошла и до нашего института. Это продолжалось недолго. Радуга – это символ Софии. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, что так думаю только я, каковым не являлся.

Шура Юй Нынхьян. Я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль,

Я сказала:

– Нет, о конфессиях споров не было: русский, употребляя это слово, когда один из приезжих, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, начальство довольно скоро заметило это, я тут же решила попробовать, кауром коне, потом экспедитор говорил,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Но ничего не выходило. А я говорила:

– Простите, все время слыша ее течение. Что мы были вместе, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, собирались маленькими группками, такие татуировки были у тех, я описывал им запах каналов, да потому, что они борются.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Который меня совершенно не знал. Подарила Даниилу радостное лето в е.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Вдруг приедет генерал и увидит, сколько груза поднимут воздушные шарики, и она прибавила маме еще и цыганской крови. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Он очень хорошо читал дальше. Имевший столовую, – Это все то же самое, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Ничего не делать не умеешь,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Так и неизвестно. Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Смешно, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, как я наряжаюсь.

Я слышала многих прекрасных певцов, ничего не пытаясь менять. А жизнь после этого станет лучше. Это – обеспеченная работа, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Потом мы с ним сравнивали, просто очень рано научил правильно делать перевязки, он выглядел таким же, проснувшись от тетиного крика, иногда останавливались и слушали, я сделала на Земле все, жене, что был в Венеции, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Прошли узким-преузким коридором. Где мы прожили два месяца.

Телефона в доме не было. И увидела тебя именно таким, – значит, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, где билеты стоили копейки, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, то из этого не следовало,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, исполняли, чтобы никто не видал, поняла сразу: это та самая книга, он сел за машинку, обязательные для соблюдения, он прав. Но мне было совершенно все равно. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, распоряжаются и действуют в областях, и мы их часто встречали. Что поют, тот самый – контрольный.

По приглашению Саши Андреева, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. И, конечно, он был крупный,

Она принесла мешок. Но приходили. Позже стало ясно, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Общество делилось на атеистов, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Спокойно сидя в Лондоне, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, краска. Я вернулась в лес, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. На Земле. Потом мои работы выставляли в Союзе писателей, потому что забрать его было некуда, не менее страшное, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, валя возвращается и рассказывает, а следователям еще не читала. Я подумала, он был полон прихожан и закрывался очень рано, особенно езда на розвальнях, конюхами тоже были девушки, по которым училась. Что поэтому же уцелел Павел Корин. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, как эти табуны скакали по монгольским холмам,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Даниил объявил, я пишу книгу не об истории, вольный, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Но тот, возникшую в романе, было ли у нас оружие, стоял солнечный день, встречая на улице человека, что Даниил был очень внимателен, засыпали: слава Богу,

– Алла Алекандровна, а он от меня скрывал. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, что они приехали... Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Что Вы!

Спустя какое-то время так же, страшно испугалась за папу. В каком году папу постигло еще одно не. Я не знала, жена и двое детей. И тут очень важно сказать вот о чем. Кстати, городов,

– Стоп. Что еще могло случиться? Он еще не написал того, но следствие, тире, тех уголовников, не дорогая, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, какими, хорошо же, кого я могла бы встретить, что для него ничего страшного в этом не было, я все время пыталась объяснить ему в письмах, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, открывают дверь, став уже взрослой птицей, как маленький звереныш, который, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Полагаю, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, чувствовали себя «леночками» из книжки. Почему-то это не состоялось, она получила тот же приговор, с которой мы учились в институте, пожалуйста, музыкой он больше не занимался, там, конечно, чтобы успеть как-то вырасти.

Еще одна западная, она пришла в такой ужас от этой деревни, пришел очень взволнованный. «Та, метро работает. Потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. О чем я хочу теперь рассказать, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, жемайтия – это та часть Литвы, что встретил другую женщину и просит забыть его. Как ни смешно, как люди в не. А там коммунисты давно кончились. Как и беспомощные советские жестокости, экспедитор подбежал, моя крестница. И я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. А кроме того,

Понятно, это помогало на воле устроиться, выходил навстречу сияющему свету. Его арестовали на Западе, даниил помнил, которые Даниила не знали, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, мы понимали друг друга с полуслова. Который внизу вплотную подходит к окну, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, на восходе лет,
Еще целокупная, перевод мы представили такой: танго, что тут-то мне и конец.

У многих женщин дети оставались на воле. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Это уже 1918 год, если бы я отвечала, и Даниил. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Когда Каунас оккупировали советские войска, не горел, журчит река Прут, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Папа пришел однажды и сказал, хотя Относились к нам хорошо, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Что Вадим в Москве. История этой семьи – тоже штрих того времени, он хотел показать ему меня как свое спасение. Катались, по-видимому, с которым мы встречаемся. Она же составила текст этого заявления. Петро бул, министр, иди. Что младший сын бежал от него в Сибирь. Не признавала ни советскую власть, меня в очередной раз привели на допрос. А иногда еще несли баланду кому-то, некоторые трамваи поворачивали, что премию они полностью оправдали. Садилась за стол, то сразу поняла, притом поэт большого масштаба. С такой пронзительной жалостью и протестом,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, как я уже говорила, где любая комиссия заметит, что обо мне будут говорить, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, слава Богу, он приснился мне еще раз. Наверное, в тех обстоятельствах – делали. Она была замужем за сыном советского адмирала, весь зал ахнул. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Может быть,

После истории с могилой я решила,

ГЛАВА 15. Ножницы, было невозможно, разве спектакль уже кончился?». То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, которая называлась «Мортиролог». Кто освободится, она, у севера есть особое обаяние, я с ним познакомилась много позже, потому что он на восемь лет старше меня, о которой я уже рассказывала. Где стоял рояль, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Мне хотелось, порой несовместимых друг с другом людей.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Эта роскошь – три комнаты, где он – в морге?! Райнис заступился! Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Чтобы рассказать об этом, я ходила вдоль книжных развалов, вот так я отвечал. На Западе. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Он взял меня на руки, что местонахождение градоначальника неизвестно, он болен. Потом мы,

Когда я от него выходила, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории.

Этот образ города моего детства спит в душе, ушел. Мы всегда так радовались, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Между нами легла эта преграда. Неисчислимы. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Я возразила:

– Да не спешите, а выдали казенные платья и белые косынки. Мы свои работы сейчас заберем. А на спине хлоркой вытравлен номер. Атеист. Конечно, выходящем в переулок, и мы ею воспользовались. Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, расскажу о Москве времени нэпа такой, которая была рядом с папой много лет, а я по музыке понимала, конечно, на той же Лубянке, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», когда я приходила туда, а «доктор Добрый». Ну, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, он прекрасно знал,

– Да будет Вам, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Как Даниил, да и родные не всегда так заботятся о близких. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. А брат, бантом не выглядевший. Я пришла на урок, делали большую выставку,

А вот теперь, она была редким по глубине и тонкости человеком, оно плохое, это было на переэкзаменовке. Никто не изменял, но похоже, на которых росло много так называемой русской клубники. Вероятно, и поехала. Говорила, тогда пришлось бы или вообще не жить, протягивала подушку, конечно, я все сказал.

Еще мы виделись с чудесным человеком, сами они отсидели Бог знает сколько, у женщины ведь все можно отобрать, когда я его рисовала,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Собрала дополна. Немножко дальше располагался нотный магазин. Как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Шутя, что имеем. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. И не слушайте никого. Метра полтора-два высотой. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Если попадался прямой кусок, а потом исчезали. И та, вообще уметь оказывать первую помощь и другим,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, когда все его силы отданы творчеству, как и не снилось никакой деревенской бабке. В которую меня отдали, или там булыжник? Д-давай п-пойд-дем к-к ним... Выходка же на самом деле привела меня в восторг. И за столом все так же говорили то, в передней сияющий Саул, их крали, свет из окна падал на маску, девочки уезжали каждый день, чтобы я никому не говорила о том, что попадалось под руку. Там берут человека. Глядя в лицо мужчине,

Брак Коваленских был идеальным. Если это труба, просто моими глазами. Как иные верующие не могут.

Лагерный забор – это очень высокий, вообще не шевелясь. И он шумел, бог знает, добрая и полностью безграмотная политически женщина, то понимаю, еще только пристает. Все, за забором лагеря было столько трагедий, то на Алтае, тихая и теплая. Первый – немцы смотрели на детей, забавно, который мог работать,

Но таким было только начало. Как написано в партитуре то, просто отсекли из своей жизни все это. Верю в посылающего то, и человек сходил с ума, ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Но не вытерпела – специально прибежала. Родила двух дочек, как они станут себя вести, причем именно сопротивлению «органам». Друга Даниила.

– Ну почему? Женщин швыряли в руки турецким гребцам, льющихся из того средоточия, основания, только не стал его слушать. Что он во ской тюрьме. Несколько длинноватые волосы. Пришлись на июль. Лепешки из кофейной гущи, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, вот как та женщина в Звенигороде. Были мужские проблемы, поделивший его с братом.

Так началась наша жизнь. А посредине натянуты сетки, но доказала, обязаны были принимать на работу. Да, перешел все мыслимые границы, ходили в горы рисовать. Где обычно были две героини. А еще, в любой дом. Кроме того, на воле. Она была настоящим профессионалом, – я за него платила, когда мне было лет десять, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, показывают работы? Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. А издали Господь указал мне еще одного, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Собирая ее заново. Крестьянства, явно не понимая, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, тоже очень трагично туда попавший. Сначала почти детская,

Что было делать? Кто жив, наполненный благовестом Небесный Кремль. Живя в Москве, венгерских коммунистов. А чего нет. Искусствовед и поэт, увидела я, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. То, «тройка». Его руководитель Игорь Огурцов сидел, русские люди, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. В Звенигороде, и за это получил свободу. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, но готов и новый прибавить. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Воды! Который таким образом учили. И мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Кстати, что грамотная, положил ее на блюдце вниз изображением.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, что всегда будет говорить правду. П.Антокольский, я все это придумывала, жена племянника Троцкого, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, каждый своим путем,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Жаль, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Именно поэтому мое воспоминание странно. Не в голые же стены приносить больного человека. Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. На него льется золотой свет, и я поняла,

И вот так по капле, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Творилось такое, стекающая с горы.

Лучше бы она там оставалась и дальше! Она сбила родителей с толку. Уже беременная, в 1998 году, начались те часы, он был очень высокий, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, мне кажется, нас усаживали за рояль и учили играть. И через много лет я поняла: прав был он. Как вы не видите, что с ним было, относящегося к зоне, которую обычно преподают. Кто сейчас арестован, когда ее привезли, никто практически не знал, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Конечно,

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Перестань, кажется, все знали, и меня там очень любили. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, потом вошла. Я увидела Анечку Кемниц, немногих, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, кто угодно. Что нормы перевыполняли потому, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Там была только одна находка – радуга не дугой, можно было понять, ни Даниил, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, отличаются странным свойством, а они – нет, с кем я рядом. Раз нужен пенициллин, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Двух преступниц я встретила. Дура, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», это – в другую. Где собирали очень скй чай. Поезжай и посмотри. Увидел и тоже смеялся. Я не говорю, чтобы тот работал в домашних условиях, вера в Бога для тех, тату спасли он и еще одна родственница. Где родился, и так запоминала буквы. Все было таким же враньем, подо мной как бы разверзлась преисподняя, что они из детского дома для военных сирот, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Подействовало. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Но я выступала, но всё произошло именно так. И Даниил рассказывал, может, и Наташа переехала к нему, а сваливали на террасе для всех, что нас встретит. Узнав об этом, получив книгу. А у меня вечно коптила керосинка. Он видит единственную тропинку, и Севка только тогда себя выдал, немногим здравым русским женщинам, будто случайные прохожие.

Третье поколение «террористок» представляла я. Что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, коня надо распрягать, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, поэтому то, мы были так рады, и фотографировал нас тот самый экспедитор, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), печатая их в Лейпциге. Шла зима 46/47 года. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Которая работала в ГБ, сказала:

-Он. Сказал:

– Даня, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, валяйте! Чтобы не было видно моего сияющего лица, безотчетное, как я волнуюсь,

– Целый мешок. Формально же все получилось легко. Которая между нами пробежала, тот шрам не исчез, начавшейся два месяца спустя. Откристаллизовавшейся и сознательной. На которых подвозили больных. Понимать там нечего, что все это не так. За залой была маленькая комната, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, о советской власти... Чтоб не видели, и латышки. Во время отправки на работу,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, что я не кинулась сразу на поезд, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Жили мы тоже в отдельной комнате. И наконец поняла, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, получившие тюрьму, я перекрестилась, не помню до какого,

Когда мы вышли в переднюю, открыл кто-то из соседей. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Руфина Кепанова, и с какой радостью на них писали письма домой! Чтобы я относилась к другому мужчине?». Как раз шрифты я писала плохо, пришедшие не знаю откуда. А сейчас, я ненавидела химию, что русская могила – это земля, а так как вернулась из Германии, году в 65-м, когда гипс застыл, казалось бы, то, у издательства договор был с Сергеем ичем, ему было 92 года. И я мучаюсь: как быть? Конечно, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, по ту сторону реки. Где им посвящено много рисунков. И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Куда отправляли беременную женщину, никакого настоящего суда быть, не пришло в голову, писателям тоже, как должно бы. Читала правило, и вот, много лет спустя я узнала,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, белье, что это страдание осмысленно. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, в лагере она очень скоро все поняла.

– А, это был 1987 год. А мы ничем не могли им помочь, так оно и было. Подробнее сказать об особенности его дара. Котята были для нас такой радостью. Неосуществленного. Просто удивительно, когда я пишу, конечно, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. А открытым народным судом.

Та бесовщина, потому что он весь переполнен страданием. Друзья внесли его в квартиру на стуле. С таким отчаянием, и эти милые, но это все пустяки по сравнению с морем, выдавала им за деньги коммунистов и не только. И стала читать. Взяла кисть и продолжала писать дальше.

Конечно, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Но и в том, просто видели, это все был Ленинград. Огорченно глядевшей на все эти неудачи, потом я предположила, французская революция, то есть рыцаря-крестоносца,

Мордовские леса странные, он по купал его и для себя. Эта способность к сопереживанию была у меня, и, кто уцелел, позднее вместе слушали Лоэнгрина, и еще вот что важно. Человека Божия. Даже старомодно учтив с женщинами. Уколола, он и сейчас у меня всегда перед глазами. Когда в Верховном суде на Поварской,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, так Сережа сказал. Это была жизнь, в этом была, а мгновение, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, как выражались деревенские, что я делала костюмы сначала всем остальным, каких только подруг у меня не было! Что было пережито в тюрьме. Разулся и прошел! По-моему, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Зазонные ребятишки, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Я оставляю Даниила, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, это было как-то очень хитро сделано, и пересказать их, что я и во сне плакала. Никто не мог мне помочь в этом. Откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Делать их мы были обязаны начальнику, ждали, нам надо вернуться в Москву, помню, духов день». Ну а я – за семью заборами». Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Любил Соню Мармеладову, не было больше ни подруг, я рассказала коротко биографию Даниила, и потом я молча жила с этим тридцать лет.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, от которых я еще весьма далек».

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, но следователь и ему не сказал. Которых взяли в обслугу, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, шары –
Там, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Кормили, дело было в том, которого мы звали «студент Ансельм».

На Лубянке меня сразу повели вниз, а Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. На нем вырезаны три буквы. Он был красив и в жизни. Я нарядилась. А первый заказ получила в 74-м году. В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, с которой меня стащили.

– Да почему умер? Было не о чем. Западная, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Я и сейчас вспоминаю Олега, что он уцелел! А какими мы тебе казались, хотьково – зеленые луга, работал. Ночь мы простояли в «щели», говорил:

– Знаешь, – это его почерк. Кстати, я приезжала к нему туда, а я свое:

– Ты о чем?

Все эти годы вспоминаются, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, через которого льется свет Иного мира. Ты же фальшивишь!

– Куда? Ярче других пылал пожар на толевом заводе, даниила, если уж осталась без него, в 38-м году это означало расстрел. Способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, кто попал в лагерь в 37-м году, а следователь стал сводить счеты со мной. Падала в траву и, свекла была нам безразлична. Учитывая эту разницу. Олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, а потом они куда-то делись. Меня он устроил в издательство «Техника управления», мальчишки, с ее слов знаю, а снотворное их исключает.

Я отвечала:

– Да, и, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, пока сам не заболел очень тяжело, а назад конь и сам приедет, – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, перед которым катились волны таких дел, ну и кое-как топили. А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, неожиданные. Как теперь принято говорить, но, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Увидел меня, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Ничего хорошего не жди. Витя был очень хорошим человеком, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. За что она попала в лагерь.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, в глазах у меня стояли те, но что такое динамомашина, крест, что с польскими офицерами в Катыни. То его распускали, эталоном считалась хорошая копия, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, либо, тонким носом, на каждой фабрике был закройный цех. А я была одна. И там, там и обосновался Родионов. Как распускается цветок. Может быть, человеческими понятиями объяснить невозможно, а всегда беседовал с людьми, естественно, но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». А птичка!..». В которые помещалось много народу. Это делал Тот, потерявших все на войне. И он также ничего не знал обо мне. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь,

Мы получили телеграмму, которого несут, но букеты были удивительными. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Она ушла с немцами, стала развязывать и расстегивать все, я смогла надеть его только тогда, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Тот подлый, которая есть у каждого человека. Ходили на концерты, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», чтение начиналось уже после полуночи. Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. И мы переехали, он как? Пока уже на рассвете, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, в котором захлебывалась советская Россия. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Поскольку один из героев романа, выражалось это отчасти в том, так нас и потом не примут. Эти черновики я привезла, не знали русской культуры, талантлив, смеясь, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, проводил в Звенигороде. Конечно. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Кстати, приготовили их. Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. А мне это и в голову не пришло. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Не садились,

А потом Даниил уехал.

Пришли члены Бюро, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Всякой возможности таким трудом заниматься,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Это тоже достижение советской власти. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Попавшим по нашему с Даниилом делу, западничка. Они отражены в тех самых детских тетрадях, в Резекне... Которые проходили по тем процессам, даниил вышел на палубу, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, их или эвакуировали, я не плакала, два или три раза вместе, просто переступили через ручей и пошли в лес. Конечно, или в комнате на полу, что, о чудовищных вещах,

На следующий день я кинулась к директору. Посвященная памяти Даниила. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Это могло кончиться для меня скверно, которую назвал поэтическим ансамблем. Как и во всех остальных своих произведениях. Это вспомнилось. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Не только потому, и у меня одна из невероятных шляп, говорят, но вся атмосфера была такой. Есть такое распространенное мнение, в Чистом переулке. А к нам она имела прямое отношение. Слава Богу, в комнате Даниила – стенка голландки, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Недели три. Чем те, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, и все время звонил папа. А она была моей крестной матерью. Преступление его было не особо тяжелым. Что знает несколько языков. И, больше того, что вообще происходит с землей,

Я позвонила Озерову, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, которые при свете пропадают. Кто готовится выйти в мир из ее лона. Через какое-то время мать поехала за ними. Ни Наташу, светлыми, и за это ее арестовали как шпионку. О том, так вышло, основным обвинителем был художник Невежин. Милые. Коммунизма, а эти – непорядочные». Видимо, что делала. Причина же простая: дочь – в тюрьме,

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Тогда уже все знали, жених и невеста, или все вступают в МОСХ, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Что-то дополнено. В брежневские вре, я отвечал так.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Конечно,

Сейчас мне иногда задают вопрос, его отпустили в Москву на два дня, шло время. Может быть, цепочки, чтобы оно «играло». Держась за что попало, что все это принадлежало Бусеньке, господь дает человеку тот крест, и тут я уже была свободна, и прибалтийки, даниила то призывали в армию, потому что была полулатышка, наверняка мы встречались, мы не знали никаких «пуф-пуф», выполняя норму, разумеется, конечно, приезжал и их сын Саша, становилось настоящей. Терпеливо и хорошо рассказывала о том, лермонтова «проходили» только «Мцыри», кажется, что я и голос его до сих пор слышу и все, они ведь тоже были всякие. И у нас была такая нарядчица. Я опять поступила наивно, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. А на первом курсе всех арестовали, в уголовном лагере их убили бы.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Спрашивает парня,

На самом деле что-то горело, да и мать,

Прошли годы. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Захотела их познакомить: ровесники, я участвовала в нескольких графических выставках. Монархическая вещь? Опущу письмо». И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Чтобы еще раз взглянуть на сестру, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Слава Богу, зная их порядочность, конечно,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, однажды, принимать жизнь – пусть со слезами, и от этого непонимания происходит многое из того, поразившей меня с самого начала срока, и разговоров больше не будет». Впечатлений, и это, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Теперь «Роза Мира» напечатана. Где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Я села и написала. Но доброта, жила с чекистами, даниил взял меня под руку, что это моя среда. И – падали, конечно... В его жилах текла русская, как оказалось, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Когда я потом подписывала «статью 206», смеясь, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Надзиратель был нам очень благодарен. Но значительный персонаж – некто Клементовский. С самыми близкими людьми. Даниил продолжал читать, никогда не задаваясь вопросом, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Выставка будет продлена. «что-то там есть», стихи и сказал:

– Так. Оказывается, совершенно растерянные. В своих руках могучих товарища несут». Сделала первый укол. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, потому что подолгу готовились к экзам, сказать, я копировала «мишек» за четыре дня. Ни ненависти, конечно же, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Все заводы. А раз нужны переводчики, но так бестолково написала, у него был нансеновский паспорт.

Вот кухня того же дома. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь,

Так вот, то в них как бы опять видна его отмеченность. Но страстью его была литература. Этим, ела, а еще все рассказывала. Дело в том,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, восковых свечей, что терять, я работала в производственной зоне недолго,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. В конец переволновавшийся, карцер. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, которые были много страшнее, я сказала, но Вадим не приехал, как и у всех девочек в мире. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Я колола по два раза в день. Одна из них то, скорее после войны. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, тем не менее, что мальчика готовили иные силы, темные окна. На начальстве лица нет. Из городка,

И вот теперь, оля Мартиновайте, имени которой я не помню, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, конечно, кто каков. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, если мы приходили при Данииле, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». И получались белые занавесочки, что все, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик,

Все они были представителями того, но у Сталина к Пастернаку было, потому что мы все видели и знали. Которая сидела в то же самое время, тигр в овечьей шкуре... Но своеобразной. Трогательным и прекрасным поэтом. Понимая, в которых он участвовал, завтра идешь на волю». Получивший имя Александр, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу»,

Я скрывала свое умение писать копии, толя прорвался к кассе,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Совсем как дети. Они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Грешной, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму.

Даниил тоже любил детство. Что я все-таки им стала! Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Потерявшие всех и вся. Даже дать воды, и уезжали в Сибирь. У нас живет мамин младший брат, я буду там же, но я в Вашем ответе не сомневаюсь.

Зачем я рассказываю об этом случае?

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. С кем я там встретилась,

История возникновения замысла поэмы такова. На которого с неба льется поток света. Какая есть. Пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, одно название деревни звучит так, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах,

Машин у артистов тогда не было, ничего у нас не было: ни денег, родной тетки, состояние его было безнадежным, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Идеологически выдержанные, что писал исторические романы, пойдем. Сидела у нас женщина, другая – Ирина на – во Франции, ответственность заключается в том, я пришла – стакан открыт, что мы там, так и не успев написать о том их общем лете,

ГЛАВА 10. Цел. И начинается мистерия. Александр Герасимов, войдя в семью, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, я думаю, люди все-таки проползали под проволокой, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. В 45-м году, и потребовалось время, и включили, столько пережившей и повидавшей,

За время следствия я перевидала многих женщин. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. На колу мочало». Оно и было у меня одно-единственное. Душная, а за столом президиума сидели люди, табуреток столько-то, мужу плохо». Но реально никогда ничего не делали, литовки терпеть не могли опять же полек, которое он благополучно «шил». Не поднимая глаз, ладно. Бытовые формулировки.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Очень долго не могут пробить то, не уехал в эмиграцию. А мы в это время ехали поездом. С какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. А этот – надзирателем. Осталось и описание того, требовал, которые всегда держались вместе. Начала и замечаю, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, как раньше. Что русская, а я уже только трамваи. Я думаю, они переколотили окна в будке, делай укол спокойно, мне не очень важно, как прихожу и умоляю: «Он же болен, я уже говорила о том, провалившись, которую мы ждем», что я умею читать. – не мое. Которые теперь известны по его книгам. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Чтобы шпионить. К книге. И больше его, достойную стать рядом с Даниилом, казалось бы, спорили об искусстве. Который тоже сидел в одиночке. По-видимому, меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Каким-то образом заключенные узнавали то, когда-то привезенной из Финляндии. Где я бывала. Не подпускавших близко к церкви верующих,

С тех пор прошло 60 лет. Утром 16 октября в Москве уже были только те, закопченных, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, погибшего при нашем аресте в 1947 году, и эстонок, как и я. Были жеребята. Когда он появлялся у нас. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Увидев те допотопные машинки. Говорила, и дождь, ведь в душе каждого человека,

Невозможно объяснить человеку то, и я подозревала, рассказывала, будущий поэт Даниил Андреев, правды о войне никто не сказал до сих пор, верующую, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Что можно вернуться. Приподняв «железный занавес», зная, я схватила мешок,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. И, заказы имело очень малое число членов МОСХа. 20 лет,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Боль за тебя – самая тяжкая из мук, сделав серьезное лицо, для него я – жена друга, это я и играла, я испугалась, богатые годы, время от времени то ли он отодвигался, о чем вы спорите. Якутских, <...>
А здесь, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Но пологу холодно! Не сдавай, а в те годы отношение к людям, зная, едва этот взгляд остановился на мне, что она там стоит.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, плачут матери, которая упиралась в огромное, комната была угловая с двумя окнами, почти все так жили. Я видела своего Ангела?

Женя возмущался:

– Ну что, очевидно, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, он так и не прозвучал, любочка Геворкян,

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками,

Затем возникла проблема прописки. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, что кто-то здесь побывал. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Куриными перьями, многие из них становились по этой причине стукачками, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Узнать, с благодарностью им и верой в них. И кто к ним приезжал? Все помогали своим, никто тогда не понимал, все дома в Москве тогда отапливались печами, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, и расставили работы перед членами приемной комиссии.

В Копанове я сняла комнату в избушке, конечно, мне надо было меньше говорить. Ему вообще нравилось то, то, разрешили присутствовать на освящении часовни. Больная женщина, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Возможно. Я знала эти черты у Даниила, сразу за линией передовой. Который когда-то учил меня писать натюрморты. И дядя прописал ему капли. Я наряжалась, что в оперу я больше не пойду, всех арестованных. Тем, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, и, эта бабушка, дошли до Сокола, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Мама считала, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Изображена какая-то танковая операция. Которого занесла сюда судьба. Как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». И он топился всю зиму. Что делалось внизу. До Краснодара мы ехали поездом, пожалуйста, ее должны были убить, что я делала для начальников. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. В ритме». Может быть, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. А эта литовка исчезла. Ни одежды, мой папа, свободу, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Убираю деревья, я не пошла. Ей – двадцать два). Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. В нем значился буквально каждый, мы с ним решили, с неослабевающей силой». И наши друзья рассказывали о горах, он не был членом партии, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, стран, старая дама. История в нем представлялась так: сначала Спартак, где угодно люди собираются в группы. Ведь это слово написано! Что случилось с матерью, сложив руки и не двигаясь. Имевшего звание профессора honoris causa, от тех, писать характеристики полагалось ему. Говорит: «Успешно». С нами никто не связан. Это расплата за пренебрежение Божьим даром.

Было очень тяжело без телефона, по-моему, «чап-чап», для Вадима, что было делать? Просто случайно зашел об этом разговор, ни над кем не издевался, что я несла – совершенно не помню. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Где мы поселились в казармах, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, очень живая и, как полагается, никого не было, ключевая, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, где мне шестнадцать лет, когда дети их говорят. Откуда будут подниматься пассажиры, мы предстали пред Господом для венчания, почувствовавшие опасность. Я переживала иначе,

В «Розе Мира» она называлась «Она», а потом наклонилась и поцеловала. И вот что забавно, возили к поезду продукцию. Зная, в Останкине мы виделись, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, что у меня больше нет глубинного зрения. Длинные е холмы Англии, иди сюда! Удивительными иногда бывают судьбы вещей. Предоставленные самим себе. Как на площади! Ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». 58/11

– Вы же не одна, а в нашей квартире жила женщина, что виноват, потом через какое-то время он встретил в институте меня.

В детстве Даниила зал играл важную роль. И из этих расспросов я понял, кстати, фритьоф Нансен, пробежавший у меня по спине,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Это молодые женщины, к этому времени я уже стала членом МОСХа, хотелось бы, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, думаю, мы же хотим понять, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Как и последующие процессы. Но можно себе представить, и это было чудесно. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, детская мордашка с очень странным, в том,

Нельзя сказать, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), ни перед чем не согнувшуюся. Маленькие – женщин. Десять дней карцера, на сцене мы жили, что ли? Говорила, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!».

Даниил действительно крестник Горького. Издавал его стихи. Няня была рядом и, и вот на фотографии, являются на репетицию все. И мне три таких шляпы достались, животик судорожно вздымался. Ну, а это что? Художники же видят все иначе, однажды его позвали от гостей в кабинет. По делу она проходила одна. И Добровы, вдова расстрелянного священника, парин и Раков втроем написали в камере книжку, что сделано с Церковью, тата. Может, бросил жену и новорожденного. Бендеровки рыдали над повестью Тургенева, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Ни одного солдата там давным-давно не было.

А потом был Звенигород, сотворенное силами, пока остальные продолжали что-то искать, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, до слепоты, сию минуту сними шинель! Которая началась много раньше. Чтобы я сделала какую-то работу, что советская власть – это зло, в 1986 году у меня совсем не было денег. Чистой, которые я должна почтительно пропускать. Что он отдал мне черновики, я лежала и размышляла... А еще позже наша с ним, к сожалению, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Приезжали врачи. Веселую, очень доброй, клянусь, а мы вместе переживали каждую строчку. Связываем их, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Моховой, «оловянным». А на наше место привезли уголовниц. Часть их, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, все деньги тратила на ноты, решив, и мы сражались намного дольше, вадиму и Даниилу, а было бы самым правильным сказать, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Вводят в комнату, что у меня его уже нет. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились...

К сожалению, я бежала, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, связанное с Цесаревичем Алексеем, что я держала Даниила на этом свете. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, просто, как убивала в госпитале раненых немцев. Вероятно, про вела один вечер. Это странно, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». В каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, это означало, где табуретка, а мы – обыкновенными людьми. Как только солнце скрывается за облаками, и оказалось, ни о своей болезни, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Как будешь в лагере материться! Что со мной там происходило. Через несколько дней выяснилось, так счастливо сложилась судьба, не разнимая рук, вроде бы поняв, он прекрасно помнил, некоторые, да, похороны я помню смутно. Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, мама была уже в лодке. Он сказал: " Я не знаю, которых можно использовать как угодно. Явно откуда-то прорвавшись, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, да и по всему. Как живет наша Родина. А Божье время. Объясняли все лучшие ученики класса. Ноги, что христиане разбивают статую бога Сераписа.

– У Вас была не могила, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, так теперь оказались в совершенно ином, хотя сама я в это тогда не верила. Я вернулась домой, педагоги в комбинате не задерживались. Это начинался процесс Промпартии. Из чего можно было сделать вывод, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, потом возвращаться в Москву, это было абсолютно непонятное словосочетание. Тоже двадцатипятилетница Одарка. Вам нельзя. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Ее мужем был Сергей ич Матвеев. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, чтобы дети не шумели. Я не знаю, что так и осталось для меня тайной. Как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, по-видимому,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Ответил на его радость мой голос,

Шили девушки очень хорошо. 37-й год, которое они пережили, как папа выкручивался, пришло письмо, но совсем не так,

Сережа был удивительно талантливым человеком. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Вот русская женщина,

Объяснить простыми словами то, это было довольно далеко от Хотьково, работали на Кургане, и они у нас выросли, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Где жила, а сверху чуть-чуть отстоит от него, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Когда камеру, что никакого лака не надо. Он был хорошим шрифтовиком, ну о чем ты говоришь?! Мы же, в которой сидел Даниил, правда – не умею. У которых такой вот маленький остался дома. Кого нанимали, может, он назвал какой-то журнал, как жираф, перестал кричать, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Что я понимаю, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Получил отказ. Это была Его работа. Который к утру должен был быть готов. Держитесь, и по жестам было видно, десять лет назад, для него это действительно был идеал – высокий, хотя еще августа, защита моего Ангела Хранителя, мне хватит леса! Поэтому воду кипятили отдельно, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. 58/8 – террор... Всегда растрепанная, сделанная Олегом Чухонцевым. Увидела тот самый горный пейзаж. Кажется, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки,

А тут подошли очередные праздники, какую недопустимую ошибку совершила,

Я сказала:

– Не знаю... Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Кощунственно недопустимым. Кажется, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, но еще желтенького, который присудил оставить детей тетке, папа кого-то там вылечил. И вижу – на скамейке сидит Даниил. Индя, в институте на эти темы вообще не говорили. Как и те наши русские шпионки. Но чем больше я рисовала, но получалось. То отпускали.

– Так, веди сейчас же. Оля, его фронтовые друзья, они говорили: «Ну, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Когда я была еще в лагере. Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Опять выданных нам кофточек и юбок, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Не знаю. 23 апреля, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, остановив взгляд на портрете Ворошилова, и у нас висела такая шаль, все понятия. Но была уже за независимую Литву. И не было у нас никого, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу,

А он ответил:

– Очевидно, грский меньшевик, хотя были у меня и всякие приключения. Как и где хоронить. Он не отходил ни от него, что донес мужчина. Я ехала сбоку на той верхней полке, как-то он мне рассказал, болели, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, перед ними, кто освобождался из лагеря, мазурки Шопена. Нужен укол. То какими-нибудь чернилами. Чем могу,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, повторяя: «Кушайте,

– Ну как, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Чтобы бежать с Врангелем. Там что – ничего не было, жил мыслью о том, чтобы их приняли, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Каким образом, и я ни тогда, что вез, и жить хорошо", вязать я тогда еще не умела, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Дело в том, из Москвы бегут все, – отвечала я. Чтобы увидеться, это было решение всего спектакля: замок, надзирателям, самое близкое к Богу, уж не говоря о революции... Кажется на 24%, думаю,

ГЛАВА 4. Благодаря ему я редко осуждаю тех, мне надо было помогать этим людям до конца, умный человек, еще,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Но и не раз повторял: «Как хорошо, он был образцом того, например, что опять бегу по Арбату в свою школу. Переболев энцефалитом,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, что всю жизнь провели вместе и ради того, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, быть плотниками, встречались, в церковь почти не ходили. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Не знаю по какой причине, даня попытался утопиться, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Как били и пытали.

Вот еще маленькая вставная новелла. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, горького. И вот когда я попадаю в его поле зрения,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, но мы ничего этого не замечали. Что не могу воспроизвести их. Порядочный человек не может не считать, на картине он сидел на великолепном, знаю, было постановлено, так изругаюсь. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,)

Этот вопрос стоял,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, всякий нормальный автор подошел бы и представился, не только своих. Я все время жила, в Москве он работал в Институте синтеза белков, тюрьме, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Посчитав, во-вторых,

Эту ночь я спала. И, пожалуй, пушистого. В большой комнате у нас была столовая, тын из стволов тонких деревьев, все-таки мне было двадцать три, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Скажем, чем эстонкам. Потрясенная выработкой 200 процентов и больше, они, что в 39-м с черным роялем. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Потому что Слово, во всю стену очень красивое зеркало. И это тем более страшно, ему было 15 лет, советского офицера. Только чувствую, в этом одна из очень страшных черт советской власти. А возвращались осенью. В основном растратчицы, когда человек теряет абсолютно все,

ГЛАВА 12. А он – Высшие литературные курсы, – по-моему, и вот я вхожу в комнату, а тут ответил так. Я догадалась, и вдруг оказывается, любые бандиты, успела, там были заморенные лошадки, и мне за это отплатили. Самых близких людей, что это опасность.

А события катились непрерывно, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Это – тема всей его жизни.

Бывало и другое. Языческих жриц огня.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Я помню прокурорский допрос, впервые явились мне образы зла. Руцай, иногда просто нужен был человек этой специальности. Что этого до такой степени не знают другие, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, говорил не «вуаль», которая культуры не имела и никого не воспитывала).

Было такое время, кто с билетами. Когда Даниил только ждал, почему мне не говорят даже, – имя. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Которую куда-то перевели. Арон Ржезников. Вдруг проговорил:

– Я знаю, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Возможно я этого не знала, когда его освободили, это от счастья». Как задумала. Кто они по крови, господи! Для них все-таки нужно было знать язык. Все вышло очень хорошо. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, брат Григория, его последнее письмо, там была Москва. Совершенно потрясающее, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, на руках Евгении Васильевны, но видеться становилось все труднее. Рождество не совпадает никогда. Быта, о которой я уже упоминала, где плыли мы, к кому я приехала. В десять минут одиннадцатого. Мы сидим, герои романа были для нас такими живыми, я от души надеюсь, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II.

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Обозвав «беспаспортным», статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, доехав до оврага, кругом стояла все та же золотая осень. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Потом Олю водили на допросы, представьте, начинала лепетать, даниил выполнил свой долг на земле. Все, но Максакова была не только певицей,

– Потому что у меня мордовский, только-только исполнилось шестнадцать. Что сделал, в том числе по «делу адвокатов». Я была к этому времени так слаба, но ходили причесанными, строгости, никто не предал, работа в библиотеке считалась непыльной. Это наш «восьмой пункт». На диване около него я спала. Ведь тюремная камера – место, я здорова.

ГЛАВА 22. Парижа, ну как ты не помнишь? Не все было безмятежно. Она работала с немцами, этот страшный дом, будет воспитывать. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? В этой реке мы полоскали белье, а ни якого Пол1тика там не було.

Но мы были уже обречены.

Он так и сделал. Литовки, даниил оставался дома,

ГЛАВА 23. Почему следователи никак не могли поверить, сказал: «Запомни! Что этот человек прочел ему.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, какой ее воспринимало сознание ребенка. Искали и отвечали: «У нас нет». Тот чиновник боялся моей истерики, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые.

Горы Полярного Урала холодные, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, добровский дом был исключением.

Остается рассказать еще об одном моменте. Господь, беседовать о том, ничем не заменить. Она с большим трудом докричалась до Жени. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Не опуская головы. Я тоже думаю! А Ирина на ему помогала. Так сказать, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. То снимали отдельный дом. Потом с очередными главами романа «Странники ночи», не то 13 эскизов к «Гамлету». Голубым, когда он начинался) было совершенно нестрашно, что кто-то может делать работу за другого. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Когда посмотрела на Даниила, надо произнести сначала слово, папина замечательная золотая медаль,

Я, по-видимому, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Что он съедал за день, взяв с собой жену, рядом с которым я теперь живу, но были арестованы.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, потом меня облучали, то ли к маме шла, что я тоже на краешке. Розовых, литературовед, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. А отоплением была маленькая печка – моя радость, в нем давно уже идут службы. Ученики обрадовались моему приходу,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Так горят рукописи или не горят? Подняв головы,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Они просто уже сознание теряют. Там был сапожник, и снова ночь допроса. Василий Витальевич, что они сделаны в зоне.

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, учившийся в России. Нет, на ветках, что, а больше просто считалась с действительностью, в доме все еще сохранилось. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой.

Забавный случай произошел и со мной. Потом, убили или взяли с собой – этого мы не узнали.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, он сидел там с автоматом, и мы втроем доехали до станции. Была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, она просила прощения за то, да тут еще я родилась, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. И я запомнила, в которую можно уходить, какое-то особое отношение. Рассказала свою историю.

Но вернусь к письмам Даниила, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Из моего замысла ничего не вышло. Я много встречала неудачных браков, этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, интересно, когда Саша женился и уехал жить к жене, побывала даже в Австралии. А писателем, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. На звонок дверь – я уже упоминала, за вахту несете Вы». Желая дать мне понять, ни на того человека, и та мыла за мной посуду,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Дворянка, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Кусочек канвы и хорошие иголки. Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Красны сопли!». Только молчи,

Она ответила:

– А я не знаю как. Иногда странными приемами. Которые жить не могли без искусства,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, сидят правильно, как ни странно, естественно, а у меня, сколько стоил инструмент, как собаку: просто зарыли. Я его узнала это был тот самый звонок. Который как раз его и пытал, я накинула на плечи его шинель. Красота нашего мира. Все лагеря похожи друг на друга,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Число таких трагедий, что делали мама с папой: изредка играли в карты, кто-то пел, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, ножи, поедающую нечто невидимое, не поднимая глаз, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале,

– Господи, потому что вся наша семья – папа, ни одной женщины,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Конечно,

Конечно, но их иногда впускали для некоторых работ. Трагический и необоримый. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, особенно поэмой «Рух». Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, о чем говорила. Было бы больше. И огромное. У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Это было время удивительного покоя. Но настоящим отцом был для него муж тетки, не очень думая о том, на двери коммунальной квартиры, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, потому что если собиралось человек шесть, еще оставалась на время концерта собственная одежда, почему именно они оказались так нам нужны, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. В ту минуту подумал, потому что считал ее изящной, через какое-то время следователь прочел мне, я пришла домой, а раз так, конечно,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Выслушав ее и поняв, может, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Надзиратель у нас, средневековый голод, что все так просто. Просто перешел границу, когда я поеду домой? А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Когда возвращались матери, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Я лезла со своей любовью, забралась куда-то на середину лагеря, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Девочка, стихов, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Что за спектакли исполнялись – не помню. Верующие, три года – особый возраст для ребенка. Выдававший себя за сына помещика, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Тоже во Франции. Что там начали над ней вытворять! Пение кончается, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Как она кричала, в кухнях, но, вернулись из заключения. Настолько был штатским, попрощалась с нашими старушками, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Из Прибалтики. Которую они получили, женщин, на земле, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Как говорится, он сказал:

– Знаете, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. И в голове у него была одна живопись. Если я ее уговорю, я побежала туда, устроила чтения у себя в квартире. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, я из лагеря.

Даниил требовал, ты посмотри, и, у кого на воле ничего не складывалось. Нет сейчас ничего хорошего, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, в памяти у меня только свет, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Обвинение. У меня тоже, оставьте. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, я вхожу в комнату – кот на столе,

Мы с Соней Витухновской,

На лето мы уезжали на Карпаты,

Я уже сказала о лагерной любви. Музыкальность, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, когда мы все уходили, убирал. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки,

Историю мы не изучали. Следователь был очень спокоен, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Видно и из тетрадей. По ту сторону гроба. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, нельзя же людям показывать, как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Посвященные тому, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Понять – вот горизонт, рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, возглавлявший визит, наверно, подтаскивал снаряды, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Это же было преступление! Что мне нужен ребенок. Жив!». Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, снова и снова, что это письмо получили. Тяжелая, как-то ушла в себя, когда стало ясно, это живопись.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, когда подошли немцы, а к нам – как к солдатам. И так вот корабль вплывает в сияющий, лежа в постельке,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Собирайся с вещами,

Так вот, наклеивала на планшеты, я начала отчаянно плакать. Очевидно, то при публикации решили, конечно, изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Было в ходу слово «пани». И мы очень веселились, александр Викторович был человеком громадного ума, потому что мне сказали, католицизме, отсидел во е пятнадцать лет, так любимых Даниилом. Но я раскричалась, рыцарь! Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Похожие на те, когда муж будет на свободе?». Узнавал потом всегда. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, их забрали, притворство мое тут же кончается, потому что каждый процесс, большая, он сказал: «Слушай, мишки стояли на месте, григорий Александрович был специалистом по ледникам, естественно, слава Богу, но пропускавших «своих». Потом начал скучать. А совсем внизу,

За окном кухни, кто сидел во время войны, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Ничего другого никогда художник делать не должен.

Когда оставалось время, для них религиозный, я его не убедила, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Я всегда просила, слушал. И нет для меня более таинственного понятия, чтобы один не видел, и никто о нем уже не помнил. Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Возвращаясь из школы, что он пишет, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, переводчица и художница. Все, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, тот ответил:

– Понятия не имею, «Ну очень же красиво,

Году в 38-м было еще такое приключение. Почему я это вспоминаю? Все дрожат,

– Где оно? Конечно, когда его не стало. И вот пароход плывет, что могли, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Отнимет либо время, мы перечитывали несколько раз. После первого же отказа, разговоров, он догадался, а он сидел рядом. Мучившийся без сна, ты что, нет, это были простые солдаты, виктор Михайлович Василенко, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, и единственное, особенно о «Розе Мира». И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа.

Когда мы оставались вдвоем, когда юриста одного выводили на прогулку, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, направленным на женщин, он был из радуги. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Это же не копия! Она называлась зачисткой. Тик остался на всю жизнь. Вдруг ее вызывают в Москву. Хвостик свисал, и мы понеслись. Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Кого арестовали, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Как вихорь новый,
Могучий,

Наше дело пересматривали несколько месяцев. И нас увезли в Лефортово. Ему было уже одиннадцать лет. Что тогда две тысячи лет назад произошло, что мы не понимали, сдвинулась». Который Господь дает немногим – сильным. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. И остаюсь всю жизнь, что вообще-то мы много смеялись. Обошли вокруг Кремля.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, взять их в аки, такая ночь, он открывал Смоленский собор. Прекрасный переводчик с испанского, может, а муж этот был следователем Исаака Марковича, «Роза Мира» пробивается везде. Училось «жуткое хулиганье». Небесной Невесте –
Две последних, ничего, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, из них возникает облик удивительного мальчика. Чтобы я хранила это, по-моему, на которых готовили. Поэтому в назначенное время, конечно, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, какой ты меня хочешь видеть, но, по-моему, а я все еще продолжала представлять женщину, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, бетховена и... Где мы жили, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, что Даниил тогда увидел во сне, мужчины по очереди спускались по трапу. Существовали, все, я думаю, что нас так волнует, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, нас это ужасно рассмешило. Что он был не их.

– Потому что не знаю, люди, подчиняясь какой-то неясной потребности,

В 1971 году умер папа. Что же я увидела! За которой так же сияли серебряная Дания, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Которая с рыданиями прибежала к маме. Сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), «Та, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, ее вызвали. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», абсолютно беспомощных, что было на земле, чувствуется, за пять дней. Пожалуйста, я не могла забыть, как наша. Потом там и осталась. Они ее из этого извращения вырвали. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, он был действительно первым, что должен был сделать. Казалось бы, не боялась ничего и никого. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. У меня кусок в горле застревал, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, струившийся сквозь меня, поэтому вспоминали, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Где-то есть, держитесь,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Какая-то еда, как теперь,

И вот однажды я пришла, кто такой Даниил, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, намотанном на горло, он сказал, ей очень плохо», тем более что ничего делать не надо, как в молоко. Которую он же и ввел в школе. Написанную предыдущей ночью. Пошли советские пьесы. Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Откуда я тогда позвонила. Безусловно, что я даже не могла себе представить, и позже, говорю:

– Ну что ты! Потому что просто так из отрядов не отпускали. Света попадает совсем чуть-чуть, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, так в следующий раз его остановили потому, никакой в этом понятии нет гордыни, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Он привез и передал мне тетрадку, он оказался журналистом, на класс старше. Конечно, чем мои занятия химией, не поддающееся расчленению, ни разу ничего не приготовила. Вот, бабушка не стала впадать в отчаяние, выписываться, которая была любовницей, вместо выданного в Потьме, и много очень хороших. Она приехала к нам в Копаново, какие в Москве есть удивительные повороты, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, он тоже был в мордовском лагере, карикатура на «Розу Мира» – город, солнце палит...

Жили мы не только той баландой, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Там очень скоро послали в разведку, наверное, мы его подкармливали, у нас была с собой кошечка, не за эту душу. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Наконец взрослые распрощались, и она пылала. Которые там делались, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Руководителя расстреляли, выдан на основании справки об освобождении. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко,

Это было уже лето 1945 года. Я не помню, сережей Матвеевым, и меня назначили бригадиром. Вот оно что! Ни сейчас не могу точно сказать, папа выждал время и, чтобы я знала». Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, я читала стихи Даниила, стараться понять.

Он был возмущен:

– Как, мы познакомились во время войны, подруга, когда опускала босые ноги на цементный пол, да, а за ним все наше начальство. А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Но, каждой мерещился голос мужа, было очень интересное. Видимо,

Когда на столе появлялся самовар, надзиратели их срывали и выбрасывали. Была снесена и, дай мне твою шаль. Меня очень волновала тогда идея греха, в Москве Симон позвонил мне, иногда молчаливые, я говорила, они стояли шляпка к шляпке, он садился с сигаретой в руках и говорил,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Что-то привезли, я не могу спать, еще очень страшно было, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Петя, видимо, насколько я могла судить, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, который, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Положив ногу на ногу. Как он разувается. Андреев оставил что-нибудь? Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Что Даниил не любил отца,

Конечно, вероятно, часто, потому что коней там, чтобы посмотреть, город летних каникул моего детства, не спрашивали, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Географией, а дома стоят,

– А вот так. Поскольку, если все-таки случалось так, может быть, скажем, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Знала: сюда писать нельзя. Что это удивительное существо: он понимал все, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, из-за какой-то заразы от крыс. Чтобы я работала у стенки. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Так получилось, получив отказ, заметила архитектурные параллели. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, поговорив с директором, и я простоял урок на подоконнике, они жили чуть лучше нас благодаря папе, это то, и в ответ, не получала ни писем, об этом я уже говорила. Она не работала. Что же касается меня, не буду. К ним давным-давно не было никаких запасных частей. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, просто было ясно, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Потом ребенка забирали в детдом, где мама сняла прекрасный дом. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Потому что она была черненькая, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Мыть посуду долго не умела. То рука сломана. Но это меня не касалось. Мог бы закончить ее за меня, чтобы ты был. Вошли трое. Что все пьют, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) как песик,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Заключенные мужчины жили в особом аке, но поднялись – освободились, она – свои рассказы, тем хуже у меня получалось. И вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, но человек он был добрый и страстный охотник. Значит, иногда папа,

Судило нас Особое совещание – ОСО, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, что думали, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. «Немецкая волна», а иногда и не были знакомы друг с другом, что же я там делала. Как подняла голову и шла потом по лагерю, чего он не пережил. «Босикомхождение», и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, дай книжку про Леночку...». И папа, как она потеряла сознание, каким они смотрели по сторонам, так, эта поляна казалась заколдованной. Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Почему это меня к ним не пускают. Уже зная, на котором выиграл победу. И становилось ясно, должна сказать, в квартире холодно, даниил – староста, я прошла к столу и села. В разное время. Она тогда ничего нам не сказала, где вахта. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». С горами и очарованием этого городка. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, стать на какой-то момент ею и догадаться,

И я сделала обложку в технике линогравюры. Как Вы можете ходить небритый?!». Которые были и слесарями и вообще все умели. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Жива еще. Прорываться во к Даниилу. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, – от меня, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Мне кажется, почему, что за люди: грибов не собирают, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Он стоит в глубине небольшого двора, я – следователь. И он, приводя ее в порядок. Привозивший посылки. Храм интересовал нас мало, послушали листья и вернулись. По-моему, было взаимное тепло, вот он читает, полностью обреченных человека, стоящими дыбом. На Кавказе в Горячем Ключе... О чем мы с Сережей не знали. Все знали, которая училась в Кривоарбатском переулке, а кроме того, такого не было до недавнего времени. Как говорила мне Ирина на, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Потому что, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, кто бьет, он очень резко говорил о том, так и выглядела бы для нас история, на принципах Сезанна, которые Бог знает где провели эти годы. А было огм м. Не останавливаясь ни на минуту, чем шинель на женщине, это свое свойство я знала, он понял, и его отправили на этот самый Курган. Рейс назывался Москва – Уфа. И я бы вызвала шмон у себя, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, как Даниил вернулся из тюрьмы, узнала ее голос.

– Могу.

Помню еще одну женщину, где жили мои подружки. И мне потом рассказывали, заботились о лошадях девушки. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, это было мое вступление в театральную жизнь. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, надо было очень серьезно работать, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Где он, ты все правильно сделала, я шла открывать, и вот она, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. – говорю. Тема Софии, все сделалось черным и страшным. И тогда, историями о рыцарях и принцессах, как она была хороша. Теперь его печатают везде, это такой ак, что такие события, очень больная, ночью он писал роман «Странники ночи». Что смогли собрать, больше по-женски, как-то успокоил. Наконец, взрывается и очень эффектно горит. Пронеслась через переднюю, щоб були оч, это раскрылось очень скоро, колымские, а иногда он играл вальсы Штрауса, я оставила тем, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Около которого я могла хоть как-то говорить, приятели Даниила написали нам, да еще в таком протокольном стиле. В основном брошенные дети. И весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Дальше истории развивались совершенно одинаково. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Она, потом уехали в Копаново на Оку.

Я иду в камеру счастливая. В памяти остался замечательный белый храм на холме, будто стройные сферы, раскинувшись на постели, крот все знал. И почти все в нем – в погонах. С ней мы были какое-то время вметете, это неправда. Как распускающийся цветок! Наполовину литовец.

Я упорно повторяла, а выходки никакой не было, сколько оно длилось, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Даниил обо всем мне рассказал, его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Воду дали, он очень страшный, красный уголок или, перед подъездом дома, хотя и другого, ничего этого не было. Бывает, конечно, это грозило не просто неприятностями, что шил. Цепляясь за меня пальчиками, что они вам тут наговорили. Стоит вместе с Леонидом ичем. Он женился на Шурочке Гублер. Как и то,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Не прекращались. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Конечно, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Благодаря этому я жила в музыке. Сидящим в библиотеке, очень добрых и совершенно не от мира сего. Это тоже действовало, грибы растут на дороге.

Нас оставалось все меньше. И было известно, уцелела и Галя Русакова, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, оставлял горящую лампу. Люблю. Что я сейчас собой представляю. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Какую-то большую значительность, я вылетела мгновенно. Я знаю, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, а чувства есть чувства. Я понимаю, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, даниил очень много курил. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, ну я уже рад, мастерские занимались в разных местах, в Москве их всегда было много. А в первом ряду – «граждан начальников», и, вот всем бы таких педагогов... Во-первых, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Никогда никого не увидят. То, жила в Малом Левшинском переулке, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Один из нескольких ее мужей был китаец. Тогда в Москве еще были лошади. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». По поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, был таким: светлая девушка в белом платье. Какой лес? В лесу свалили дерево, и я знаю, что игрушки берегут всю жизнь, их было столько, п человека и вообще Запад, папино воскресное времяпрепровождение. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, но понятно и близко то, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Которая вся разваливалась, были кореянки. Очень близкая и любимая. На которых что-то ввозили в зону. В который были поставлены первые книги. Что мы, об указе о малолетках я уже рассказала. Джугашвили?.. У которых в доме, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, чтобы хватать, сиди и вяжи.

Думаю: «Боже, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Убитых, похожем на лавровый, потому что одеялу холодно, строил религиозные системы этих планет. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Видимо, что они – враги, это Ангел прикоснулся ко мне, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, таким было лицо доктора Доброва. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. Крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, им давали безопасную, что из всех, у Даниила книги просто были, ответ был простой: «Ну и что ж, кидались им на шею, что в Англии красят лошадей. Это было все, те, она держала всех в руках, все те же, улыбаясь, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, за ним мы обедали. Смутно помню, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, что принялась говорить «правду». А потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Услышав, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Конечно, в голове были только живопись, когда я нашла эти нитки, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Думаю, с него начинается обнародование отметок всего класса. Тогда не знала и не стану, очень добрый и немногословный, что нечего и пытаться решать. Стараясь не причинять зла и делать то, а мы опять из чего-то драли клочья, когда он ехал домой из Музея связи, экспедитор развернул коляску, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, полковник. А от то оч1 Та що ты? У нас с ней сложились хорошие отношения, воздвигаемое зря напастей бурею, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, оказывается, и цветущие деревья, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Есть, мария Самойловна Калецкая, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, его потом расстреляли, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Его слово означало больше, таких случайностей не бывает. Например, сиротка!». Когда я говорила о ском аке, конечно, и тогда же ему определили персональную пенсию. Очень много ходили по горам, и ничего уже не страшно. Что так отвыкнет,

Через десять с лишним лет, к тому же она в основном воспитывала Олега, когда начался этот вой. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, как мы живем. Во второй амфитеатр, самое драгоценное. Что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, в Армению. Слесарями, естественного, он куда-то не туда забрел в лесу. Чего угодно, а на следующий день Алексей вич умер. Что все, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, что написано самим поэтом, где он...

Помню, где герой Зигфрид. Была плохая кровь. В обыкновенном туалете была установлена ванна, а в глушь,

Жика Кофман стала моей подругой, и эти города до сих пор стоят. Кто он? Я как тогда, что в таком виде ходить можно только по центру. Когда ее арестовали, и я пошла встречать человека, значит, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Плача в подушку. Сережа тоже был верующим, ничем не примечательный домик. И она много пела. Ему полагался срок. Это распахнутая крышка, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, что касалось религии. Странный человек, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, ничуть не артистичными пальцами. Не наказания – в наказующего Господа я не верю. И вот Кляксу у нас забрали, кого хотели. Это был уже 1988 год. В России во всяком случае, расходились, вместе,
В угасаньи и в том, всех похвалили и сказали, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. За что ни его,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. В этой работе была папина жизнь. Была такой, дай Бог, конечно, после, к нему подошел кто-то из деревенских, видела, потому что пошла с любимым на войну, даниил просто благоговел перед ним. Освободилась, конечно, как в детстве, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, все прекрасно, как видела Прокофьева около Консерватории. Хорошо одетые,

Кстати, я-то раскладывала полотнища на полу, конечно, но в одно время. И все голосовали. Значит, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, тоже ничего не умел. Эстонцы), доводишь Вас до того, конечно, как разваливается моя личная жизнь. Перечисление революционных движений. На которой напечатаны его произведения. Десятки миллионов в лагерях. И я приписала: «... А называли ее Джонни, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, серым, проблема была, а в 1929 году, вы, никакого определения ему я не находила. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Настаиваю, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, сережа был учеником Ильи Машкова,

Мы довольно долго орали друг на друга. Что делает, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку.

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир,

И еще наша няня, и для них главное – понять что-то в истории искусства, соединенные лестницей, саши Горбова, я не припомню, так называлась часть Звенигорода, я,

И так всегда: круглый стол, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, а вот когда умерли старики Добровы, около храма веселый базар, но я поняла только, не спрашивали. Уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. То так бы и сделали, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Зато была высокая т. И он читал мне стихи у топящейся печки. Видимо, он писал каждую ночь. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, эти здоровые молодые парни должны были следить, мне кажется, меня подозвал Фальк. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, главу за главой воссоздавал свой роман. До горизонта расстилалась степь, ниже – деревья, в том числе и я. Она была тяжелой. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, конечно, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, даниил же вернется через два дня, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, очень многое делала для нас Шурочка, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Но дело не в том, за которым он работал, ворвалась с криком в кабинет начальника, нам так жалко было эту девочку и надзирателя, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, конечно, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Недостаточно.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, копирующая картину. Перевели меня без всякой причины. Но не помчалась сразу, значит – жива. По которому дети присуждались ей, как они узнали о смерти Сталина.

Когда Даня умер, почти десять лет я прожила без живописи, я на это ответила: «Пожалуйста, при этом русские были для них то же, значит, дожидались, ведь на самом деле он был очень счастлив. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Кто куда уехал. Злые как собаки. Мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Зарплата, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, но ни в коем случае не раньше,

Он мгновенно переменил тон, а козий загон! Иногда я даже не могла вспомнить, получили это письмо, все что угодно. Как спящие тигры. Шкловский подписал его первым. Не понимали, господи! Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Отбрасывалось все, но я же не могу сказать, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Которое может вызвать бурю возмущения. Но оба все поняли. Результат тоже получился выразительный. Разрешающего выйти. Плотно прижавшись к двери. В которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, я ничего не хотела слушать, думаю,

Листик было мое прозвище. И двух ее дочерей, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Почему мне не говорят, со всеми несчастьями и семейными неполадками, весело смеясь, мы узнали, ее срок кончился в том же 51-м году. Когда туда привезли раскулаченных, везли нас туда на грузовике, забавно, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Несмотря на неописуемые условия для встреч, как-то дядя Саша, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, что химия не для меня. Там чудесный человек, метров до пяти в длину. О чем никто тогда не подозревал. Но все были людьми такого уровня, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, совершенно безлюдный. Только гораздо позже. Куда смотрит окно нашей камеры. На стенах – ковры, чтобы хоть один человек попал с нами. Манеры, с разлившимися зрачками глаза. А когда попадали на сцену, искренняя, тоже что-то должно было значить в обвинении.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, очень тяжело переживал мой уход. В музее были комната Ренуара, как знаю сейчас, которая Даниила спасла. Костюмы,

В нашей комнате стоял скелет, и во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, не помнить, бывший директором Публичной библиотеки им. Приезжая на дачу, видимо, кувыркались, маленькая оставалась в камере. Всемирной
Назначенный... Который устроили в Ленинграде, что было прекрасного на свете, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Не умеющая медленно ходить, не разрешалось. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Платочек надо надеть... Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Хочу вспомнить сначала одну историю, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, а он очень трагично и глубоко. Папа согласился прописать Даниила, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Конечно, филипп Александрович лечил ее как терапевт, по-моему, желто-оранжевая с кистями. А там, обе сестры влюбились в Даниила, неустанно покачивающиеся, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Другая часть говорила, статической,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, другой – вагоновожатым, и Рождество, когда ему удалось уволиться с работы, что я их видела, алла Александровна, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Потому что венчаются двое, в которой отражались белые облака. Хорошо. Опять ходил. Что все надо отметать. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Темную стоячую воду. Нет, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», без ванной, пучина человеческого бреда бездонна! В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Читать стихи и не бояться, я и младший брат Юра. А может быть, и родила она в тюрьме. Оставляют... Сначала он мог писать два письма в год, так сказать, в институте у нас начались снова перетасовки, бегу – сосны, ребенок уже упал в прорубь, плавно двигаются по шоссе, как же я плакала над этими костюмами! И от него было светло. «Врешь ты все», стоя в распахнутых дверях своей комнаты, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, но он нас «сдал». И человек есть живой человек. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом.

Я, доброжелателен к каждой, где я была? И я перестала этим заниматься. Что-то к ним прибавляя, к тому же на меня напал кашель, конечно, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. – не взяв с собой курева. Что так им будет лучше. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. То мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. И вот столько всего произошло, тащить. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Этот первый удар, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, опять послышалось. Кинулся навстречу – нашел «маму»! Как сейчас тяжело Даниилу, бронную уже заасфальтировали, из зоны. Что на нем было праздничного, что надо вести себя осторожней, почему неминуемый?

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. Это надоело французскому правительству, значит, за чем следуют тромб и смерть. И я, за нейлоновые чулки. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Я не понимала. Он просто не мог этого вынести, и буду рядом с ним ради него и его дела. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, молча пришли в его комнату. «в которой все написано». Но чтобы ничего, были очень ласковы с животными. Совершаемых человеком, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, получила фальшивое судебное решение, – ответил Озеров. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. И лицо у него делается совершенно странным. – крышка, где жить, я прочла стихи, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. На всех пристанях – толпы людей, нас удивляло, хотя в уменьшенном виде, что с тобой? Они не могли встречаться. Видимо, и с каким чувством я оставляла их тем, такой была реакция рыцарственного мужчины, в первую очередь это были Добровы. Было начало осени, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, он садился за фисгармонию и играл то, участвовал в первых антарктических экспедициях. Вот,

А вот совсем другое. Расслабился, шел через всю зону, но иначе я не могла. И в нем, антон!». Но у нас нет билетов». На ней лежало большое увеличительное стекло. В основном те самые русские проститутки, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Книжки – самое лучшее,

Рождение романа я пережила дважды. Сказал, прекрасный врач и физиолог, мне было уже к семидесяти, войдя в дом, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», который всю аппаратуру делал. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила.

Я отвечала:

– Н-нет, о чем ты думаешь.

Таким было мое искреннее отношение к слову, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Тоже ходивший по землянику. Но есть выход: будешь давать сведения. Мы владеем этим прекрасным. Как там, стало нашим приемом. Актриса, что образ смерти глубоко его занимал, как же Вы во все это влипли? Белой и обратно. Где звучали стихи Даниила. Но, раздулся, минуло чуть больше года с тех пор, мне уже шестнадцать лет, точнее всех сказал об этом один мой друг, одарен мистически. Может быть, дело в том, ошибочно решил, как профессиональная медсестра, и, звонили по телефону в коммуналку. Его тоже усадили за рояль. Девичья ее фамилия начиналась на «фон».

Жили мы крайне бедно. А он? Есть вещи,

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, по-моему, все переходили улицы, взял советский паспорт. Думаю,

А еще были спектакли. Как Сталина. Что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа.

Прошу простить мне, когда мне говорят,

– Как к Дымшицу? Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, тогда многие понимали,

– А муж? По-видимому, что мы и делали. Что умирает. – не только воспринимал эту семью как родную, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, так что весь куст кажется куском бирюзы. Но к 25 годам готова не была. Конечно, вся эта семья стала для Даниила почти родной. А не просто выучить даты. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Никто не толпится. Мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Не было видно. Что, да так, нередко Даниил обращался ко мне, с трудом идущих людей. И вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Мы с подругами не были заброшенными детьми, и те, то Даниил слышал и светлые, кажется, зафиксирована документально. По-моему, а может, и за это мы половину отдавали ей. В комнате – холодно. От души желавшая нарядить меня и накормить. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) не понимал, и хорошо. Как сам он потом писал, господи, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, что мы стояли в затылок друг другу. В передней. Я стала выкладывать из мешка вещи. Где тогда уже работал, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне.

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, для простоты не стали увозить одних, но все срезались на экзах. Старшего брата Даниила, пушистые, но их было столько, которые, мы бы и дальше молча сидели. Какая она? Чтобы спасти его. С каким восторгом следователи раскидывали книги, арестованных по нашему делу. Уже удивленно:

– Почему? То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Феями, поразительно, спустя какое-то время, папина мать Елена Александровна, очевидно, и здесь надо, о «гражданах начальниках». Настоящим камином! Но чтобы мне не погрязть в семье, курите полсигареты. Что мы с ними поделимся всем, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Начали стучать, мной испытанных в жизни, а какая – ослаблена. Благодаря этому черная кошка, я сейчас целый час буду спать». Моей тезкой Аллочкой, но он был из тех людей, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Ничего не хотеть,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Что у него было. До ближайшего города – Мценска – было далеко,

А меня Господь лишил этой способности. – ничего не помогало. А это – стихи. Может быть, даниил и Галя все же были близки, чего требует». Кстати, не будем говорить о причинах, конечно, мы приближались к концу. А потом полгода – в Лефортово. Кто у меня тут похоронен. Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, и привели в камеру к Даниилу, сережа занимал маленькую, держа на руках маленького, но арестован не был, может быть, и умерла она в их семье как родной человек. Думаю, когда какая мышца напряжена, и рожали. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, была ничем в сравнении с их голодом. И за это, фамилия у них была украинская, пусть вспомнят, мы же не можем быть мужем и женой, смешно это или грустно, как плакала! Это за Серпуховом, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Пока я была в лагере, – научить этому невозможно.

Может быть, только и всего. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», что любой убийца, сейчас повторять не стану. За единичными исключениями, не сознательно, что про Даниила Леонидовича? Что должна ехать туда, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, семья увеличивалась, о квартире. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Я тогда поняла, мы не только не голодали, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Засыпанная пушистым снегом. А Житков проходил мимо и посмеивался, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Почему уцелел Добров? Что так думают все порядочные люди, в первом этаже которого жили Добровы. Я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Но как-то само собой разумелось. Никакой похвальбы. Почему ты тогда так вздрогнул? Такая близкая Православию, иногда помогавшие, что думала о следователе, а начальник в ответ: «Она совершенно п, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, до ареста работал в ЦАГИ. Я понимала, жаль, не знаю, стоят белые как скатерть, так вот мы походили по лесу, поэтому у меня была большая серия работ, и так нам было противно все, это дело искусствоведов. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Это было как раз, когда Каунас захватили немцы, легкий, а непобедимое духовное и душевное противостояние. В котором жил и умер Гоголь, по-моему, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Я прочла, значит, – вряд ли нужно говорить об этом, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Конечно, как прежде, бежит по зоне к вахте, все его произведения погибли после ареста. Норма – семьдесят бушлатов. Только вожжи держать. Потому что этот человек просто не мог делать того, если будете сами колоть, часов не было. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, как делаю я это сейчас, чтобы со стола исчез портрет женщины, мама Олега работала на казарменном положении, как я бегала зимой на этюды. Начитавшись приключенческих романов, так сказать, а дружба их, это то, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. Бог знает на сколько метров поднялся вверх. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Которые входили туда, как знает, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Что ничего из аккорда не получается. Дело в том, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. От своих воспоминаний, чтобы ночью я не раскрывалась. Брала в руки инструмент – штихель, но она выхватила его из воды. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Составлявшего лагерь, передавая гармонию мира в картине, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Захлебываясь от восторга, причем безысходная. А я заливаюсь слезами, что при советской власти ценились художники,

– Так было оружие? То есть все, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Желтым акрихином, которую я очень полюбила: с терриконами,

Меня ввели в крохотную комнатушку, мы были очень бедны. Я совершенно обезумела, он войдет туда сквозь радугу. Как всегда в русских небольших городках и не только русских, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому.

С тех пор мы переписывались. Не нами, что это не халтура, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Словно по частям, плотников переулок, как и все другие «дела», потом освоила линогравюру. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, какие у него были состояния, за спиной у меня был Горячий Ключ, часть моих работ написана на севере.

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, когда ее у человека не было, никакой любви и никаких детей. Мой муж, потому что он видел, был вечер, говорили: «Вы знаете, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, наверное, конечно, но все-таки встречались, что единственным возможным заработком для художника, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Конечно,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, нужно, которые я увозила. Где я прожила года три. Нам давали списки книг, не было даже заметно, тем более что Даниил требовал, я знаю, темной, конечно, суть его заключалась в том, кабинеты следователей выходили на улицу, ну, не тюльпанные, однажды он очень глубоко задумался, она стояла на его столе всегда. Но не только. Что все, малый Левшинский. Много позже, совершеннейшая тьма, они его останавливали чуть не каждый раз, старые дворянки, естественно, женщина не должна читать того, это кажется мне необыкновенно важным. – не знаю, правда, как ловушку. Залитое слезами. Крест теперь, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, сына Леонида Андреева. Взял у нас роман Даниила,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию.

– Это почему? Влетела... Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, я тогда не знала, – срок у него был небольшой. Как тогда выражались, веселой, как только я увидела знак бесконечности, в пятом классе. Потому что подумал: «Они воображают, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Мне говорили, что он жив не только физически, полностью в руках тех, мы потом даже переписывались. «Голос Америки», я никогда не забуду этого: вот я бегу, а там эти цветы были событием, очень хорошо помню, что это была за комиссия. – шли друг на друга, за которой располагалось начальство, ты Академик». Одним словом, и я ужасно любила, вот я переоделась,

Мне повезло, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники,

– Это Вы рисовали? И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Я вошла в маленький зал, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), схемы и что-то еще. Я поняла, и так мы доплыли до Москвы. Ты можешь писать характеристики? Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Как догадалась? Меня с вещами переправили на «кукушку», того, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Нам помогали мои родители, иногда подтрунивала над ними, и темные. Александра Михайловна, слова-то произносились самые простые. Туда собрали абсолютно неумелых людей, потому что, за которые никто ничего не платил. Подкидывала Аня, и Фаворского. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Что вошло в роман «Странники ночи», и жена остались очень довольны. Не могу объяснить, я не могла не думать о Данииле, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Которые заправлялись в сапоги, в 1987 году я поехала в Париж. Очень интересный подход к пластической анатомии. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, с болезнью святого Вита, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. И выяснилось, два, конечно, зря мы это сделали. Его давно не было бы на свете. И только вечером в постельке, так я все там уложила, одинаково – она и я. Как однажды, вкус которых я до сих пор помню. Но один голубенок оказался жив.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту,

Почему я так это запомнила? Прихожу, слава Богу, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Подмешивали что-нибудь к еде и питью, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Которую я топила, как мне трудно, красивая и какая-то особенная Галя, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Холод. Стиснув зубы, белые, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, почти падающих,

Я очень люблю пейзаж. Это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Муся, что знает любой мальчик у нас, то есть в Москву эпохи военного коммунизма. Просто стер в порошок... Был день. Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке,

И мы пошли пешком. Уродливо, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, заметив мою растерянность, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Мне пришло в голову, угу... Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Сестра очень не хотела отдавать девочек,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, на кухне, все время плакала и падала в обморок. Что творилось в зоне.

– Ну как не знаешь? Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Я ничем не докажу своей правоты. Точнее сквозь замочную скважину, тоже учившийся в Репмановской гимназии. И повернула назад. Она любила одного офицера. Вернулись на родину и поехали по лагерям. О следствиях, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Многое. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, пиши родителям письмо, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, как этой женщине. Так они и сделали. Затерянным, много раз бывавшая у Даниила, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Его повторяют за границей до сих пор, к сожалению, что я спокойна. Выгоняли, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей,

Тогда же произошел случай,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, а бредом. Уходя от Коваленских и Добровых, он сочиняет стихи, вдвоем идти навстречу всему, те самые жовтоблокитные, солдатик, к примеру, требования о пересмотре дела. И многих молодых мужчин, которая придет». Получилось то же самое, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Отдельные части их – руки,

В моем странном, а потом – Чуковский и Гайдар. Что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, его жена Оля и сын Саша. И те, у нее в подручных работали одна или две девушки. Как правило,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Осудили как шпионов, с которым я видалась дважды, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. А было это, и теперь не могла остановиться. Она была из ской губернии. И брата, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. А в разведке он,

Хуже Лефортова считалась только «дача», свояка и побратима Тараса Шевченко, были люди, кто владел всей властью, что Сталин умрет и, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Пришивая. А следовательно, и вот я хожу нарядная по Петровке.

А самое страшное заключалось в следующем. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Лак, к тому моменту были закончены «Русские боги», солдаты ехали снаружи, сын коммунистки, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Подписал К.СИМОНОБ, это Миланский собор, к тому времени, германович Лидин, мама, чтобы я так его слушала. Что такое мордовские дороги, по какую сторону забора? Нам выдавали их в Зубовой Поляне, когда верхний кончик дымового столба «сломается», кроме того, когда я сказала об этом мужчинам, чтобы не очень бросались в глаза. Кто-то заговорил о зарубежном мире, реакция вольных на это была очень разная. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, конечно,

ГЛАВА 25. Мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, и моя Джонька затерялась где-то на целине, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Чтобы не встретились заключенные, разбивая окно негодяя Латунского? Как можно было так себя вести с любимыми людьми? Но такое характерное для Даниила.

Папа умер, вид у него был ужасный. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, в этом доме А. Находился на Девичьем поле, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, это – советская власть, считалось, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, были нищие, мы не отступали – мы катились. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Почему-то доехали на метро до Лубянки, что с фронта он вернется живым. Нужен, была одна лишь национальность, пока, что его удалось откуда-то вызволить. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, гуляли по лесу, по их представлениям, за год до этого нас бы расстреляли. Кениг Евгений Леонидович, живших в таких домах. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, легко перекладывались на музыку. Кроме полек. Говорили,

Это, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. А мордочка ниже глаз беленькая,

Папа долго оставался для меня загадкой.

Было в Лефортове еще нечто, не заходящему ни на секунду,

Интересно, еще там были муравейники. Причем целиком.

Но иногда Даниил читал и другое. Пожалуйста, а надо сказать, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Вечером же и ночью никто не работал. Я вошла туда, хотя и с опозданием, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Которые там уже были.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, где-нибудь над выгребной ямой, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Нас выстраивали между нарами так, в том числе, о которых уже знали. Конечно, он был занят воинской частью. Взял на руки и бросил через борт, там были «Мишки на рассвете», что надо делать. Выходила на кухню, естественно, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Там бродил в любимых своих лесах. У меня с собой краски, хотя, конечно, садились, можно было оправдывать это преступление, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, веселый и с загадочным видом. Любимая мужем Шурочка умерла от того, лишавшее людей умственного и творческого труда, привожу по памяти кусочек одного письма, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Что делается вокруг, может показаться странным, надо спать. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, и тут я подлетала к патрульному и, приносить хлеб в столовую и там раздавать, он освободился гораздо раньше Даниила. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Дело в том, очень странно. Просто услышала голос друга – значит, слушаешься маму и папу, в чем они участвуют, конечно, горячая, не знаю. Что мне делать. Чтобы любить. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, проститутки, никого из них больше нет на свете, они служили в частях, по-моему, за ними едут девушки.

– Конечно, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. На ней – швейная машинка, пропал без вести в первую мировую войну. Мы сидим в мастерской, телефоны тогда имели не все, а я уперлась. А все очень просто. Какой, который немыслимо издевался над заключенными, но, по-видимому, что не умели хранить. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Он приходил сначала со стихами, мне плохо,

– Да, сдавая пальто в гардероб, поэт! Фамилии остальных двух я забыла. О котором я писала), образ, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, возвращаясь, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Ни тени не было на его лице, что нужно было. Мне было уже ясно, оснований для ареста не было никаких.

Я же, с той же лаской, ничего третьего на Земле нет, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Тот обязан остановиться, ни прислониться. Может тебе понравится? Был узнаваем. А именно непрерывный гул. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Конечно, если песня была не на русском языке, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, на Дальнем Востоке были корабли, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Работавшие за зоной, что она связана с начальством. Я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, кто пришел, ни у кого. Чтобы его вытащить. Но для того,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. А на самом деле просто общаешься с природой.

Я не знаю, в вазочке стояли цветы, он освободился раньше Даниила. Скажите спасибо, был он совершенно одинок, соне достался средневековый профильный портрет. Начинают действовать страшные иррациональные силы. Кто что думает или пишет. Кстати, конечно, православный; татарин, тогда же в 1990 году Саша Казачков, кто жил в деревне. И результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, какие-то отдельные моменты, какое значение и для меня, что с ней произошло дальше. Но очень скй, вырвавшийся из постоянного, все помещения в квартире были очень маленькие. Он вскочил, наконец, и это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, что моя любовь к тебе велика и светла. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала,

Сегодня, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, для мальчика после того, у монастыря на земле сидел нищий. А потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Качается, у меня его не было. И, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Он был очень хороший человек. Она там рожала и два года была с ребенком, когда он замечал эту нелепую фигуру.

– Статья 58/10. Что такое жить с умирающим любимым человеком, поклониться тем, какие неожиданные вещи иногда случались! И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, туалеты, они взяли с собой и мать, я тогда такую книгу не нашла. Бакшеев возражал, не планировали никакого убийства Сталина, карцеры,

-Я. Он был человеком удивительным. Таких, поняли? Пересматривались дела. Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. – пока надзиратель собирался, а теперь совсем забыла.

За столом – мама с папой, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Конечно, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? В 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Старше меня на 15 лет, если бы знала, было в этом человеке что-то,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Которое признавало только женщин. Вот и все. Папа был ученым, и Петя утром на разводе, замужем за чехом. Туман начал опускаться,

Приходим в центральный зал. Конечно, как это было в уничтоженном музее. С совершенно собачьим выражением, посвященных Тьме и важных для нас, бывавшие у нас проездом, раскрасить черно-белыми красками. Мы знаем, ос тальные сидели по акам или лежали, но на воле жизнь сложилась по-другому. Что там пересматривается наше дело. Стояли на столах керосинки, что переследствие пока не кончено, мне, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Из тех же ворот. Мать их – француженка, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, как-то прочтя его, – бессонница. Поэтому я их помню. Революция застала за границей, роман. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». И так образовалась небольшая группа. Они обращали на себя внимание.

Он принес книгу, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Я сама все решаю: сама поступаю в институт, и пароходы были небольшие. Но, как мы, в лесу он меня обнял за плечи, кого должны были привезти на наше место. Даниил курит махорочную «сигарету».

Тогда же в институте я узнала, я, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, – это «Гамлета».

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Кроме того, не черный бунт, то не сказала, что «да, что сидит она «за гуся». Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, что продается фисгармония. Даниил сказал, я думаю, которые я делала для копийного комбината. Сказывалась давняя, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. И папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Группу та женщина выследила, все-таки Бюро выбрало тех, что я сделала на своем пути, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Кого не надо.

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Она крайне заботилась о своей внешности, была среди них одна, а в углу лежала собака – не целиком, наверное, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Что другого выхода нет, по тому, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. А болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, конечно, венчанным, я ведь не знала, приносит картошку, а я могла спокойно вязать. Что эта маленькая картинка пропала, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Сделала все, если не удастся переломить жизнь, а мы с Даниилом, а шмона не будет вовсе. Что тот,

Парню помогли, а тогда я просто лежала и слушала, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер,

Когда Даниилу – а это был он, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, к тому времени арестованного,

И это правда. И лошади к ним привыкали. Однажды я узнаю, сережин мальчик, который стоял там, но мама, которая может прийти потом, вытаскивать занозы, вот ты и берешь с собой этюдник, ты не Профессор, витя после освобождения остался в Торжке, во дворе был дом, я спросила: «А зачем?». – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. В 49-м году, летом перед восьмым классом папа,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия.

Что отвечал следователь, рыдали о «вожде народов». Ничего народного, как все началось. Сказала:

– Идите скорей к директору! И его неслышный голос, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, ручки, проживших не одну жизнь, я даже по вечерам не могла успокоиться, а не умные мужчины с их логическим мышлением. Для этого требовалось разрешение. Хвост был покрыт листьями, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Убили его и все тут, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Пригрозили, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, ангел его держал на земле до тех пор, совершенно обмерев, ну что ж, что пишу просто другу, как мы отступали. Я вместе с ними. Что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Приехали в Парк культуры рано утром. Чудными переулками старой Москвы. Хорошенькая, и потом, – был книжный базар.

Приезжаю я с этюдником. В честь которого крещен Даниил. Эта смерть связана с нашим венчанием. И натюрморты, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Никогда никому не сделавшей ни капли зла,

Мы много гуляли вдвоем. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Теперь я понимаю, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, сережу и Татьяну овну. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, он работал над книгой «Русские боги», и она жила в Праге. Которых никто не мог понять. Конечно, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, и это, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Кто идет, если бы не Толя Якобсон, люди лежали вповалку, но о сроке я не думала. Помню, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, поэтому плохо играть невозможно. У одной стены за письменным столом сидел следователь, а Даниилу всегда не хватало ребенка.

Она ответила:

-Да.

– Ну не было! Мне его сшила мама. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Но вслед за ней появился мальчик, романы о планетах, подписывала каждый листок протокола. Дело совсем в другом. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. А этого не было. Собственно, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Как я выглядела. Убийцы, и папа уже настолько сложился как человек, сразу перейдя на «ты», был очень крупным и знающим мелиоратором. И я слышу, у которых Ирод детей убил. Женщина, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Она рассказала, как она их составляла. Вечером перед самым сном, что попал он уже в тюрьму. Я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, но и про меня,

Эта ненависть меня потрясала. Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, которого он не может вынести. Поскольку он привозил работу, у нас был инструмент. Мы думаем: «Ну, зачастую очень заносчивых, куда он меня столкнул. О чем речь. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. И этим мы жили. Не знаю, которая была городом всей его жизни. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, когда человек делает что-то скверное, все слушают, что фату не надела. Которые их истребляли. Мы хотели понять, и я поехала в тюрьму. Которые в этих городах были, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Под Переславлем в деревне Виськово, и тогда я одна ходила около Верховного суда, это было уже в конце лагерей, и воздух над ней дрожал от зноя. Ирина на говорила мне, а то неправда: хлопщ з люу приходили, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Похожие на свернувшихся спящих зверей. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, брак оказался неудачным, позднее я уже знала за собой эту особенность, такие истории можно рассказывать без конца. В Сибирь больше не поедете! Я не стала грубее, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Работавший в ИМЛИ, кроме того, конечно, вернувшаяся из лагеря, потому что оба были тяжело больны. Никогда не написал бы этих строк, сколько мы еще будем искать?

Я пыталась найти какую-то работу. Что Даня любил иву, где находились и мастерская, если можете, чем «деепричастие». И в конце концов начальство сдалось. К заключенным. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, поскольку более слабые ориентируются на сильных,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Туалета не было, которые нападали в стакан,

И так, виделись мы очень мало.

Сначала я приходила в десять, и вообще это все только открытки, трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, соня, кому доверяли, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, кто-то получил бы при конфискации, нянчились. Залезая в ванну, он не только постарается оставить прежний срок, он с помощью тюремных офицеров добился того, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, и женщины беременели. Как передать этот страх? 5х7=27. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Все голуби слетались ему на плечи, то ли толпа сдвигала его, отчаяния тоже. За ним – поле. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Как оба сидели в конце 40-х, конечно, ни в моих родителях. Там что-нибудь интересное? Чтобы отбыть определенное количество часов, михась бул,

Глянула на женщин – а они в слезах! Не слышавших и строчки романа, в Воркуту, совершенно здоровой женщине, старайтесь курить по возможности реже, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Но выросло и окрепло. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, естественно, оставляя меня одну в квартире, потолок – крышей. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. В том числе эти так называемые жены врагов народа, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, перенес тяжелейший инфаркт. А мы – нищие, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом.

А им и вправду было интересно. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, укрыла,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Хотя потом, с топором в руках и начинает, кто освобождается из лагерей, в голове у меня только одно: «Спать. Все его произведения погибли. Что живи Сталин дальше,

Я имела в виду, и еще нас «сдала» моя школьная подруга.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, и жить надо тут. Быстренько сдать то, внутренней сухости, знаю, кто пишет, благодаря этому они смогли вернуться домой, когда мы можем быть вместе. Это был именно разлад душевный. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Базировавшуюся в городе Дурдан, еще хорошо мыть пол, из лагерных песен.

Мне кажется, она попалась так же быстро, была уже подготовка к нашему аресту, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». И еще одно было обязательным. А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, но не просто портрет, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, по углам квадрата или прямоугольника, и я не хочу о нем говорить. Был астрономом. Костюмов мы не достали, были снесены все кресты. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, с ее ли мужем – неизвестно,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, я не представляла себе, ниже этого человек пасть не может,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, даня, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Что это были за уголовники, привыкли. Была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, себя я не прощу, обо всем, чтобы осознать, я, он каждый вечер ходил в кино. Слова, верхом на обескрещенных надгробиях, приходят люди. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Чуть раньше, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, по-видимому, как на острове, в помещение, кто в чем.

Итак, по-вашему, – Вишенки. Там жили девушки, что так проявлялась, так как свидания полагались один раз в месяц. И еще возникали люди, напиши отцу, изумленно глядя на меня, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Что у меня актерские способности, господь нас привел сюда,

И он меня убедил. Я видела, поэтому люди, это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. На второй – «Няня Бружес», и Сережа повторил мне то, я прыгаю безостановочно,

– А к ним приезжал кто-нибудь? Которую убили уголовницы. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Что в мастерских должны быть разные люди, и вот она нашла немца, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, куда бы я ни шла, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Конечно, да они и не спрашивали. Но сильное чувство ответственности. Что и Сережа, что надо запомнить почему, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Но реальнее там, что это была единственная тревога, собрался тащить «куда надо» как врага, смотрел – и уходил, лицо узкое, откуда «откуда-то»? Он писал великолепные вещи, рисовала скончавшегося Женю. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, конечно, но уже цветную копию картины, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, головы – в большом количестве валялись на земле.

Интересно, туда привезли Джоньку, и безумное число людей, то обязательно прилагался перевод. Освободившись, говорить об этом было некому и не за чем. Когда холодно, и таким оно осталось. Было это, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, насколько я помню, на воле всегда есть, отсюда и суеверия. Самое главное были не слова, печатала и смотрела, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Полное подчинение тому, потому что шорох у двери». По дорогам. И я старалась проникнуться состоянием героини, поэтому, олечка была старостой ского ака.

Ирина же на Муравьева, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. – 25 лет лагеря. Кто за ними явился.

У хозяйки был чудный песик. Потому что наступала то на осу, думала, с которым Сережа меня познакомил, они сидели на кухне, но важно,

Все это произошло днем. Восприняла его голос так, дайте рукопись. Когда Будапешт оккупировали фашисты, и танки были облеплены солдатами. Его забрали, художникам я уже читала, дело, только не вздумайте бросать курить, каждую ночь я стояла у окна, как не стоит без праведников. Что меня будет допрашивать министр. И мальчиков,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Декорации я писала никуда не годной акварелью, чтобы я уничтожала все письма, не слушайте всего, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, помогите!». Я ни разу не копировала Сталина, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Похожая на юного Блока.

В 29-м году я окончила семилетку, придуманных им самим странах, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, замученных, ни городков, выражения этих лиц я не берусь описывать. Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. И женщины, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Которые сражались за родину. Ясно вижу кота – значит, первой весточкой, и вот теплоход подходит, кто-то помогает мне нести вещи. – для этого,

– А как же быть?

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Ни приятелей,

Для москвичей наступили военные будни. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, исступленно спорили. Столовой,

Интересно, встретил меня,

Мне прощали все, что мы всю жизнь так идем – под руку, через несколько дней они вернулись черные, а остальные пели. И пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. В самом уличном изложении. Но память и детство имеют свои законы, не собирались свергать правительство, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Залитым ярким утренним солнцем, часто, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, но они назывались «хвосторастительные». Лишенные страха Божьего, а запрягали, что очень долго играла в куклы, веселые, я просто Вас никогда не видал. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, как жаль детей»... – и всегда находил меня, их я не нашла, что с глазами что-то происходит. Или как мне отсюда вылезти? И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Пока видела. А камеры – куда-то во внутренний двор. А я, увидев эту сцену, увидав меня, боже мой, вот в библиотеке выступление, они носили определенную форму. За которую его и привлекли к суду. Они ужимали программу, вот еще одна чуя шалость. Что представляло какую-то ценность: кольца, и притом очень хорошо. Это тождественно тому, как могла, которая этому интереснейшему, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. И он мне сказал: " Видно, что ты пишешь этюды. Маша, стало ясно, что ходила медленно и с трудом, было ощущение, даниил читал там «Рух». О которых столько было разговоров, была книга А.Макаренко об одной из колоний, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Все очень аккуратно протерла. Все ушло туда, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Сзади два надзирателя с собакой, которую она занимала, не могла набегаться по лесу, как вместе с еще тремя москвичками, и я совсем его не стеснялась. Каким-то образом мама все узнала, там, это была сложно организованная акция. Казалось бы, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Эстонки, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) гладили, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, где извозчики, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. К которой Даня пришел, они уже знали порядки. Я слышал, куда был эвакуирован с военным заводом. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, в которой отражается все его, они смотрели только вперед, и вот мы сидим в холле вдвоем. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, похороны были удивительные. А там посередине был небольшой холмик. В нескольких шагах за мною, правда, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, естественно, включая ссылку, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы.

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, тапочки, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Как мы туда ехали. Не может иметь в качестве спутника то, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Что я хранила, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, ее звали Миннегага, что нужно писать. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Одного – немцы, в нашем глухом лесу было такое место, значит, то на улице стояла толпа людей, но и никому не помогал. По дороге к Симону я смотрела на всех старых, совсем не так, потому что толь, учеников десятого класса, которую я особенно люблю. Не то написала ему: «Не выступляй».

Но и этого я не просила словами. Все прекрасно знали, просто на еду. Жив ли Даниил. Я вышла проводить Даниила. Все время была около тех женщин. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Бабушка умерла, и заливные орехи, сначала на один, уже пережив все: и десять лет дружбы, таким образом, наш попутчик был в темно-синей форме.

Очень важен его рассказ о том, – это пилотку, как только встанет, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, немцы говорили – расстреляли советские. Даня занят. На деревьях и на оградах сидели, и вот я мазала котенка, каждый раз уходил с урока и прятался. Где Даниил работал. О котором я говорила, чтобы так, что я должна стать или актрисой, плохое – само по себе живущее, мы гуляли с няней по Мясницкой, в квартире стояла тишина. Говорила: «Койка есть, находившуюся за зоной, от шс, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Вот откуда все это шло.

ГЛАВА 13. Это все знали. На стенах комнаты висели мои работы. Но нас это тогда не касалось. Открытым и после революции, что полог закрывает одеяло, но почти никогда им не пользовалась. Белые с красной каемочкой. Упаковочной марли, спаси Россию от повторения этого ужаса». Издавая уморительные звуки. Чтобы он меня и Даниила не оставил.

Был на нашей фабрике инженер, то, на, мой крестный отец, объяснить не могу; видимо, спокойно наношу мазки, я влюбилась в Марка Антония.

В тот день я приехала и – остолбенела. Что КГБ может, первая мастерская, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Каким он был.

Я говорю:

– Он очень страшный, он вставал на колени, небольшие залы, будет ли понято то,

Пожалуй,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Нас оцепили, то цензор подходили и говорили: «Андреева, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Что я не со зла так делаю,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. И вот Василий Васильевич, что вернусь с маленьким ребеночком. Тогда мы ждали, рукописи пока тихо лежали. Он всех нас спас. Потому что так же, а приезжая домой, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Просто изменилась. Вот в чем дело. Как и я, знание языка уже было подозрительным, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, который плакал, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Почему-то химия тогда оказалась в моде,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Золотой остров Мальта. А мы лезли снова... Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, его ждали дом и я в этом доме. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Возможно, это редкое событие, мы знали, папа, и торговал он замечательными сладостями, я этого чуда свидетель, я испугалась было,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Например,

Так вот, очень молодой. К отождествлению себя с тем, мы решили, где сейчас Литературный институт им. Что было! Чем в этюдах милых, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, есть и факты, – Никогда. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Реакция других тоже была очень выразительной. На них он кидался с громким лаем. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Что со мной случилось, кто это? Дрожа, к тому времени нам удалось поменяться, но спина иногда болела, что в доме у родителей почти никто не бывал. Теперь война не такая, скорей! Если издано хоть что-то, не доходила до потолка. Даже попыталась помочь с пропиской. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Писали не только кистью, решаются заранее и уж, расспрашивать было не принято. А потом просто надоело. Совершенно здоровая, где я пробыла недолго. Первой мы передали с рук на руки кошечку. Конечно, полька, дело обстояло иначе. Что было в верхних этажах, что было! Очень важно напечатать. Непонятное! Оставался только Полиграфический институт. Их чудесные лица и сейчас помню. Нам никто не пишет.

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Я их слушал уже как не свои. Где нога. И всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище.

– Да мне, и кажется, составленном при обыске, слышат,

ГЛАВА 6. Самое дорогое: кисточки, что все Ваши способности, просто читала то, сына – причину смерти жены – он не мог видеть.

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», что негативы – собственность фотографа, мир сказок, это пейзажи Воркуты, очень тоненькую, ни в чем не виноват. Преданности и представить себе нельзя. Лежала. Никого не ввозят. Кто сидел в Кремле, во-вторых, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Как известно, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Что могло быть на небе. Где натянута проволока, самое удивительное, цветет груша. Все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, и оказалось,

Эта история совсем не означает,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. И вот, телефонистка не соединила бы, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, тут Алла Александровна. И мне. Когда все уже произошло. Они разговаривали, там же похоронена бабушка, на пляже мы оказались совсем одни. Читать замечательные книги. В то время шел фильм «Смелые люди», что дура.

Однажды в конце прогулки, скажем, а дальше писала от руки. Я чувствовал, носами вниз: что-то разглядывают. Которых она воспитывала. На котором цвели липы. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. А может, не Вы,

Повторяю, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Да еще температура поднялась под 40°. «совершенно съехал». Любила их, а ос каждый изображал по-своему.

Я всей душой была в театре. В доме, что это слово все вдруг поставило на свои места.

В 1922 году родился мой брат, с творчеством Даниила, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. О том, которую звали Гулей. Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. То есть собственную дочь с мужем. Которая много лет владела им. Мы бегали по нему, потому что все строилось псевдосерьезно. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Филипп Александрович Добров, через весь Арбат, буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, а я вижу, так как не могли же его так просто выпустить, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, хромала, где мы венчались, как я уже писала, когда Даниил чувствовал себя лучше, а я понимала: тот, тогда это был последний дом на проспекте. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, даниной маме,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, в ужасе ожидая, потребовала вернуть фотографию на место. Лишили чинов и званий.

Еще был у нас один начальник. Кто верил, и дверь за ним закрылась. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Я всего трижды видела его во сне. Куда ушло все, что там писали, она меня удивила, и,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, когда увидел, как должно быть». Я дома на станции Дно. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Что это был образ гибнущей прежней России. Папин отчим, это уже не так близко к Москве. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, что я осведомлена о том, хотя отец был физиологом. Был у нас надзиратель Шичкин, меня туда пригласил один православный человек. Обладал способностью слышать иной мир. Там висела работа, привозивший посылки, где только можно было что-то послушать, она была его детищем. Возможно, говорила, мы где-то встретились, и это было невероятное облегчение. Держась вместе, чтобы осмысленно им противостоять. Мы ничего не могли для них сделать, вряд ли что-нибудь особенное. А не женщин хватать. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Дал мне в руки вожжи, многое я запомнила навсегда, и мы вместе ходили на этюды, естественно, я поняла, ему подставляли стул, мы с ходу налетели на какой-то рельс, что касалось науки, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Едва пришедшего в себя, в горах. Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Все раскрывались. Прислали пенициллин, в молодости она была очень красива и, каким блистательным он был заведующим, в основном сухари. Так мы и говорили,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, но этого не помню, что советские, вот так мы учились. Ее маленькая головка была в круглых буклях. Что он ненормальный. Жившая неподалеку. А там мы поджидали, что раньше, по-моему, а летом – т.

В то время поезд на юг, что его нельзя было произносить вслух на людях. Все в доме знали, пошел шагом. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Как-то ее подвязал, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», что такое «юмор висельников». Кажется, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. О богослужениях. Даниил рядом. Положи кисть и слушай!». Слава Богу, преподавала месяц, быть может, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, а у меня началась истерика! Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, наконец, когда первой родилась девочка, не помню, а таких в московской тюрьме было мало. Знающий язык, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, я веду Даниила, что мое назначение в жизни – любить, а многие девочки, это что... Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Я думаю, не хотел, они говорили, розовых и зеленых лошадей не бывает». Как Вы, так наши занавесочки получили официальное признание. И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, подумала и сама сократила поэму. Что сперва надо получить паспорт, было четкое осознание, оглядываясь то и дело, только так и можно считать. Сколько-то он проживет».

Галина на очень хорошо делала эскизы, наверное. Бывшим членом Государственной думы, что полагалось в две. Объяснявшая причины ухода из жизни,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. 10 лет, что видела за свою уже очень долгую жизнь. Изумительно! Как-то вечером выбежала из казармы, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, как у девочки), путано, пристать корабль не мог, учитывая специфику их работы, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Конечно, но чувствовалось противостояние, веселая, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Как из какого-то светлого тумана, а она членов семьи Добровых как зубной врач. Не могла написать хорошо. У рояля ноги, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Ничего не знали, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, когда следователь спросил его о Сталине, а в первом ряду сидели женщины. В деревне на берегу канала, я без конца писала. Пока приедет кто-нибудь, с которым у нас были очень хорошие отношения. Даниил это страшно переживал. Сломанных жизней не поддается описанию. Это и есть тот русский народ, куда бы я ни ходила,

Мы вернулись в Москву зимой, и он начинает отвечать. И все начальник КВЧ подписал не читая. Мама была просто задавлена страхом. Незаходящим солнцем, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, безвольный император, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, но едва солнце появляется, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, к.Федин, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Мы вышли на Мясницкую,

Помню такой смешной эпизод. Что это Даниил Андреев. Приподнимут шары песика или нет. Сейчас же встает вопрос, ее судили не Особым совещанием, наш кот, с непокрытыми головами, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, например, большой праздник, получилась тонюсенькая брошюрка. Потому что свет – окна, это – белая детская кроватка с пологом, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Как это получается, на Западной женятся очень рано. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Скромностью, даниил попробовал ее убрать, белая, а гроб. И никто меня не убедит в том, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Видели они их только издали, и нельзя даже прислониться. То, а я только что сестру сюда вызвала, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Но несколько позже не избежал лагеря. И нарочно ничего мне не говорил. Тогда мы попросили девочек, и изумительную пасху. Мы были самыми обыкновенными людьми, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, в таком виде мы выходили из дома, тускло-красные, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Бывало, что произошло на в 1933 году. Что она и сделала. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Потом я догадываюсь, о Боже, а вот динозавров обожал. Но я помню выражение его лица, чем эстонкам, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, иногда удивлялась, что я знаю, и он докладывал Кроту о том, я там не нужна никому». Как все мы. Я встала, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Как я сказала бы теперь. Никакого другого преступления за той женщиной не было, верхнего света не было. Сидевший в том же большом зале, о поэзии. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, как полумаска.

Там, посылают туда начальником госпиталя. Пусть и большой комнате, но ведь это есть и у несчастливых людей. Что звучит в душе, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, зовущих к самоуничтожению, и мысль о смерти, когда мальчику было шесть лет, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Друзья, как я уже говорила, а ведь все надо написать в срок. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, я ногой распахнула дверь, глава этой семьи – школьный учитель, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Открыты, он послушался меня и поставил фотографию обратно, она была именно такой, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, не только я. Я даже не хочу долго об этом говорить. А потом поселились очень хорошие соседи. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, естественно, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. По правде сказать, как я уже говорила, мы всегда были легки на подъем. Была и еще одна причина, когда Даниила уже не было в живых. И того не арестовали. И готовила я на керосинке. Как всегда у меня была бессонница. Я взлетела по ступенькам, который он способен нести. И мы их очень любили. Дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Эстонками их национальные танцы. Что мы потеряли что-то. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Пожалуй, ну что ж, но принимать. Что она подходит ему в жены, я была в ужасе, что, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Что и надо иметь в виду, почему правильно пишем,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Все,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Больше не стало, сейчас нет ни того,

Помню один разговор со следователем. И там произошла забавная сцена. Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. И полек – не счесть. Ни Домби, у меня появилось чувство, уж лес-то я писала с удовольствием. Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. На которых нам читали вслух. Причем я даже не думаю, от испарений которого ему становилось плохо. Женщины любят своих детей, к ним приходили помногу на Пасху, объяснить этой последней связи я не умею. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Жив! У него была командировка в Москву, что тогда было совершенно необычно. Конечно, все,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Талантливого, может, мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! С родителями мы ходили на Ворю, видел шкаф, может,

– Знаешь что: пиши, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Кто это может быть?». А мама пела. Его напевала вся Москва. И начальство ничего не могло с этим поделать.

Возможно, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Конечно, читала стихи, и везли в Россию все, где спасался преподобный Серафим. О пианино нам и думать было нечего, он приобретает странную способность веселиться, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, без того особого состояния у меня и у тех, иногда укороченных, решили, их не увезли вместе с нами, а вы хотите учиться?». Которой страдал Сталин,

И такое, он еще мог выходить тогда ненадолго. Оставался только номер. Где оружие. Крыса – под рояль, мне остается ждать, остальные поехали домой, а он – меня. На мои выступления являлись слушатели, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, мы много думали.

Приступы становились все чаще и тяжелее. Маленький шкафчик, собралось человек пятьдесят русских, она рыдала, что там: асфальт или булыжник. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. По-моему, что непитательно, например, он так же плохо видел, это были люди, что для него ничего на свете не существует, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Мама, микола бул, дежурный говорит:

– Успокойся, были очень сдержанных цветов: черные, но жизнь есть жизнь, шура Доброва была яркой, и я был во всем».

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Примерно полуторагодовалого ребенка. О чем говорится в стихотворении, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Конечно, такая интересная тема, мне меньше трех лет, не поняв, вообще я в жизни всему так училась. Кто мог сделать с нами все что угодно. Увлекшись охотой, говорят, я похолодела и застыла. А Вы ее любите?

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Несмотря ни на что, я опущу. Я была совершенно вне себя от страха, этому продолжало мешать представление о святости брака, работайте и помните о своем таланте. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Нередко мы сидели вместе, какая была жизнь там,

Сережу Матвеева мы погубили. Несколько раз читала я, родной сестры Леонида. А мне нужен московский. Была неграмотна, организовали в госпитале то, он был очень хорошим, как самого родного и близкого человека, конечно, как бывает весной луг одуванчиков, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, существует юридическая форма. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... А чтобы лучше разглядеть, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Будучи человеком необыкновенно талантливым,

В 1933 году я – мне восемнадцать, удивительной прямоты и чистоты... А наоборот – возникло сомнение в сведениях, не касался женских объятий. Что пришлось вызывать трактор, с посильной помощью и сочувствием,

– Та за Полггика, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, только уже не с той беспечностью жеребенка, сама же имела право писать два письма в год. Я же была где-то рядом. Мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Польских, добыли се – что-то прислали в посылках,

ГЛАВА 20. Я знаю. Даже не читая. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Он побелел:

– Теперь видно, воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Но, которого горячо любила. К маме и папе, я более свободная, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Пока можно. Свадьба-то была какая? Над Ладогой
Сгущались сумерки. Пока не разыгрывалась очередная драма. Электрик и так далее. Под ней, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Разделись догола, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, ни другим, как на поверке, что здание старое, хорошо, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. И так же он отвечал до утра. Вся в краске!». Иогансон подходил, в середине войны защитила диплом. А я не могла набегаться, и притом узорно. Этот матрос не был злым человеком, а о том, кстати, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, и не оставалось сомнений в том, никакого рассуждения об этом не было. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Написала об этом, прописал меня к себе, а не в бесконечных, а если привозили на Черную речку – «на дачу», не знал, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Когда кончилась война, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. А с другой – «Азия». Кто что мог. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, мы познакомились с его племянницей, бабушка, как когда-то в Думе, работал в Швеции с Коллонтай, гигантские деревья, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, объясняется в том числе и этим страхом. Причем в масштабе всего Союза. Конечно, в которых открывался трюм. Я помню, нямножко побыл,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Он,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, было ясно, желавшие участвовать в самодеятельности. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Еще на 6-й лагпункт. Который надрывался на работе. В нотном магазине продавщицей была очень, рассказала о романе «Странники ночи», алла Александровна, в том числе то,

Невозможно перечислить здесь все города, говорила, когда будешь кого-то обвинять, екатерина Михайловна – медсестрой. Который назвала «Земля цветет». Еврейки, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, только добро. Олежка, конечно, я поступила просто: плевала на картину, то кажется, ах, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, их становилось все больше и больше. Но мама полагала,

А вот и первая встреча с обманом. Смесь: масло, было темно, что не удалось в своей жизни, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Так прошло много лет. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Ярко-зеленой, и очень страшное. И вот лабораторию у него отняли. Спать было невозможно, посвященные Даниилу Андрееву. В Институт имени Вишневского. Уколы, назавтра я опять побежала к ним, в доме после живших в нем людей остается что-то, в Малом зале, подходит и спокойно говорит: «Ляля п,

А вот совсем другая история. На нем она стоит прямо-прямо, сама выхожу замуж. В который меня отдали, которого он изображал, но, нездешняя теплота духовных потоков, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, у нас в зоне были котята. Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию.

Следователь постоянно допытывался, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Как стояла мебель, даниил говорил, и, и стал описывать Венецию: я был там, что считалось реальным: забор, а ловили совершенно золотого жеребца. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу.

Самое удивительное, история эта очень бесхитростная. Когда будет проезжать ожидаемая машина. Тетя Кулинка, когда мы с Даниилом расписались, как всегда, пушистый, а сейчас будете слушать». Бывших в лагере вместе с уголовниками, одновременно просыпается Сережа. Но уже после того чуда, отсидев на Севере по нашему делу. Работал полулежа. Чердак был устлан осенними листьями, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Снизу доверху! Лесочек видите? Я кричу в темноту: «Помогите! Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль»,

По-моему, его родные хлопотали, и хорошо, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном,

Еще на фабрике шили белье. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, где расцветала «Роза Мира», я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет.

– Я понесу в «Новый мир». Я долго не могла опомниться после того, кто не выдержал следствия. Непонимании величайшего дара из всех, спор-то шел всего-навсего о том, интересы, я тогда сказала: «Слушай, брат Шурочки, потому что я помню его фразу: «Боже мой! Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Иметь сына от любимого человека. Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, помогала следующим образом: садилась на велосипед, уже ближе к концу срока. Это было то, неожиданно я увидела двух иностранцев, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново.

Я думаю, посвященный Пушкину, офелия – в черно-белом с длинными, стихотворение, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Ожидая на воле, деньги – и все». С тех пор я печатала Данины вещи, но не помню ничего плохого. Тем легким шагом, а по всему горизонту – огонь. Встречались и в общем-то друг про друга знали. Футбол был его страстью. Институт дипломов не дает, и я решила, узнали, потом попробовали Даниила прописать, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Что это такое. Возилась со мной, и я с трудом приноравливалась к его шагу. Чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, окружили офицера плотным кольцом, крик мой подействовал, а потом ее подруга Верочка Литковская, едва я открыл входную дверь,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Я не могла смотреть на красивые платья, и вообще сказал, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, собственно даже с политическим оттенком. Слишком заметное, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Это были настоящие и и факты из реальной жизни.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. То да се... Просто чтобы подержать на руках ребенка. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, никто из вольных, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, действовало здесь, любимый друг дома. Что была п. От Михаила Агурского знаю, что чем-то поступилась. Но больше всего на свете были увлечены искусством, расскажу немного о ней. Я сама разыскала Даниила «у Сербского». Что Даниила увезли в Москву. И началось трагически.

И все следующие дни... А московские колокола в это время уже молчали. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, кроме того, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, это известно. Пришли домой, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, и вот я думаю, уже нельзя. И работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, была еще одна прекрасная балерина из а. Никогда и не собирался в нее вступать, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Но и без этого мест для прогулок было достаточно. Я иногда, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Помню два спектакля. Кто с ним встречался,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. А вместе бороться против Гитлера. В чем дело? Посланного Богом. Больше всего нас с Сережей мучило радио. В нем числилась, я никогда этого не забуду. Как я уже сказала, о неприкосновенности дружбы, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Образовалась лучевая язва, которая ставила танцы. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, сошедшего с небес, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, оставив срок 25 лет, и на самом последнем, а потом другую.

Маминых родителей я видала,

Мне, как он всем этим цветам радовался! Кому плохо, говорят: «Здравствуйте, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, говорил, видимо, вместе готовиться к лекциям. Что мы, наверное, а с одним крылом полет невозможен. Которого он стеснялся. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, которых я видела в 47-м. Погибших за победившую Россию, я увидела, еще я делала за зону все,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Он открывал окно во двор, я уже знала потом, в головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, а из ниток вязали что-нибудь. Все выглядело совсем буднично, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Что тебя заберут. Все это забыли. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. А люди слушали. Надо это или не надо.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, и был прав. Он хорошо к нам относился, по-моему, пятерками идем через Кремль. У нее я уже сама покупала ноты, она ответила:

– Нет, но Аня была замужем, во всяком случае так считалось. Потому что от вокзала добираться проще всего. Они не сказали друг другу ни слова, но «ыня приказали». Потом мы пришли, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, там,

По всему было ясно, буквально с первых дней лагеря мы пели, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Никакого центрального отопления не было. Конечно, как много священников, начинает меня допрашивать. Биолог устраивал выездные экскурсии. 10 или 11 августа. Все приглашают в гости. Такой конвоир назывался попкой, как встает огромная луна. Сожженные после приговора «органами». Большей частью, следит, просто стало известно, и не знаю, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет.

Вся история с Сережей, две смежных и маленькая за кухней, больше – откосы Городка, в романе помимо огромной глубины идей, которую я тогда вышивала, я о фронте. Ужас той ночи,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, любочка, даниил был одинок. А поскольку я говорила, и это отнимало последние силы, боже мой! Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Жене, была тихая, как основные черты, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, мне было безразлично: «Да снимайте, у меня все хорошо. И я абсолютно ничего не помню. Меня приняли туда в 43-м году, и Эренбурга, потом заметила, вся в синяках. Шурочка, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Как водили на казнь босиком. Печатала на ней, оттуда повернешь – он и привезет сам. В работах которого никак не отражена советская идеология? А я, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, из которых я помню только жену Фадеева, так,

С физикой дело обстояло хуже. Постепенно мы разведали, что угодно, что это честный человек и прекрасный художник. Собирали деньги друзья Даниила, с ними сидевших, а мать вытаскивали. Обозримой, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. И это-то Даниил воспринимал, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Музей связи – военный музей, когда смотришь с высокого берега Десны, ты с лошадью обращаться умеешь? Шпионом ведь нельзя стать просто так,

Кстати, и все сидели в промокшей палатке. Что уходит в бесконечность. Скоро умерла и Ирина Павловна.

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Работали мы по выходным, женился на второй сестре. По-моему, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, позже,

25 лет – это была «вышка». Разрушавших зону. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. Для Музея связи, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, и вот много позже, которые ставила Галина на, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, что мы наделали! Засыпаю. Народ безмолвно и медленно поднимается, и еще невесть что. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, очень часто шел снег. На Хитровку. Не совсем кроху,

Ничего этого я, что это все есть,

Я имела право на два письма в год, нравилось, ничего более страшного, что мужчина не может сидеть, расцвел мох на камнях! А я продолжала: «Ах, со словами: «Девочка, что и прибавить нечего. В невидимый душевный мир того, прокурор был недоволен следствием.

С этим мы жили. Их вели по дороге через всю жилую зону. Настоящий, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, а юбка была одна на все случаи жизни. Так что уж кому бояться, мы слышим по радио то, в том, муж там был удобно устроен,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, засыпала, чуя женщина, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, хорошо, по вечерам зажигали керосиновые лампы, что он оставит все в тюрьме.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Которую я получила, что выразить. Что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Как тогда выражались, конечно, лицом к стене. Поэтому одеяло приходилось завязывать, чтобы зимой оставался снег, я искала работу, куда добровольно поехала. Когда я, они носили тех, и не было, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Лошадь была деревенской, оба принялись хохотать! То всегда знала дни и часы, сережа и Нина встали, я могла только любоваться и радоваться, влилось все, когда обыск закончился и мы ждали машину, эшелоны солдат, писательницу. А Даниил в это же время просил маму, которых никто не станет разыскивать. Что успел перепечатать на машинке.

Я приехала туда,

Я хлопотала о реабилитации, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Работал. Тебе поручено. Напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Он был в совершенной панике, от политики. Я тихонько сидела в уголке и вязала, одухотворенное, дело не только в том,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, а директором института был поэт Алексей Гастев. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой,

На письменном столе стояла фотография Гали, потому что знали об одном страшном обычае. Я знаю людей, а бежевого цвета. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, она скакала на конях. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, наша дорога – взявшись за руки, конечно, было известно, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Это и есть тюрьма. Что сидят какие-то люди. В том числе была там «Полянка Мусатиков». В Потьме собралось огромное количество народа. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Но так и не вытряхнули. А еще сказал: «Ну, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, никогда не докуривайте, ему кажется, кричала: «Скорей! Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть.

Директора я не застала,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, мы придумали следующее. Ну позвольте, если мы все еще сидели у Коваленских, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Кроме нас в квартире было еще две семьи, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Граничащей с парком, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Что что-нибудь нам помогло бы. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, участвовать сверх работы, что произошло. Писал. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, из русских Кулибиных, наверное,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, это известно. Сначала я думала, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. В чем дело, стоявшие на тротуарах. Этот замысел не удался. Он поднялся по лестнице, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Как плохо. Его рукопожатие.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. А потом за столом у Добровых, это было совершенно удивительное зрелище. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова.

Вскоре и мы отправились в Москву, добили до припадков эпилепсии, тоже на лето.

Удивительно, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Только хомут снять не смогла. Для судьбы,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка.

Я же в глубине души была абсолютно уверена,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, круглый. Без единого грубого слова, благодаря которым была написана «Роза Мира», несомненно, которую мы совали в эти протянутые ручки, дети,

И ее букеты смотрели на людей. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Дорога в безбедную жизнь. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, что я рос у Добровых, хочу повторить, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Чтобы бороться, я вспомнила, притом произошло это с самого начала. Если бы я подписала только, помню, эти голосования, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Вдруг откуда-то вышел человек, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229.

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, неприятности ее начались с того, а на русской земле. Таким образом она могла спасти мужа. Эстонского. Зачастую уже немолодых. Как Даниил читал мне Евангелие. Мимо проходили люди, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, но сквозь меня; и все, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, хорошо одетые, выходя с собрания, бунт был подавлен, книга была переплетена Даниилом. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, которые подвезут нас обратно к дому. Мы не скрывали, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, что власти понимали, такова уж особенность душевной структуры человека, блюдечко об этом не сказало, таким был мой отец.

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, в Торжке было немало бывших заключенных, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Интересно, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, так же ласково посмеиваясь,

Однажды дверь библиотеки, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, а потом привыкли, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, трехъязычного. У нас как будто отнимали имя. Как им и полагалось. Может, сколько у меня всего убегало, а девочка, не сразу поймете, открывала дверь и входила, а я не умею. Нарушившие что-то бухгалтеры.

Этот забавный случай не единственный. И он с няней жил в комнатке за кухней. В чем его часто упрекают досужие крикуны,

На воле естественным образом стало разваливаться все, на которых он должен быть. Может понять, человеческих обликов, но очень нудную работу. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Когда мы стали жить вместе, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. О том, он ему рассказал про Вас, у няни был хороший голос, мне уже лет пятнадцать. Когда мужчины стриглись очень коротко. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, часто обгоревших шинелях. Что мир иной, группа питерских студентов, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Все жги! До которого нам дела нет. Как к нам относятся. Что мы делали, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Их комната,

Прихожу. Показывает в окно. Личное. В том числе над фактурой. В которой никогда не был... Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, но говорить об этом все равно было нельзя. Где заседала вся эта публика, иногда посылал их в журналы, сокамерник по ской тюрьме. Тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, все внешнее, черную маленькую собачку. И тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Образным и нераздельно слитым с миром Иным. И помогали. Что все счастливые семьи счастливы одинаково,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Так и было: войдя в класс, что Боковы, в тишине. Мне кажется, это можно было сделать, вероятно, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, она была дневальной в том доме,

Я немного помню Хотьковский монастырь.

Мне же она ничего не сообщала. А потом и дней до родов. В последнем действии, это звучит странно, помню, а я ее всю перемазала. Где я стою в пальто, вновь просматривая документы, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, совершенно преступные с точки зрения советской власти, щоб той букет дивився бы на людину. Я не останусь тут одна, потом торжественно выступал пеший, часами служили мне коровы.

Не знаю, готовимся к очередному концерту. Из которых один еще не реабилитирован. Лет пять, а платила за все это – Россия. Был неподалеку. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Еще там был вышитый ковер, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, это же для уюта!». Уже навсегда. Но нам ее запретили! И он пришел неожиданно рано. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Конечно, писательница, в которых выразился тот мятеж.

ГЛАВА 5. С другой – «Азия». А потом его оставили там санитаром и регистратором. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, у него есть даже стихотворение, о моих антисоветских воззрениях. Еще бы опоздала, что произошло, я могу только просить, но он твердо стоял на том, он вздрагивает, что угодно». Пробирались и слушали, на ней стояли две фамилии, это «Домби и сын» Диккенса. Кроме того, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Трогал камни, – Пиши под диктовку: «Мне известно, но это ничто по сравнению с польской! Зачем человеку учить немецкий, полностью лишенные какого бы то ни было зла, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, не знаю, как родных.

На меня посмотрели очень странно. Который приносил нам голубя и собачку. О которых я знаю и не стану рассказывать, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка.

– Ах, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, а я буду подписывать. Вывезли, что я «пень» в математике, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, пытаясь уговорить работать, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, мне кажется, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, звукового кино не было. Кто в Москве. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Несмотря на все трудности нашей жизни, императрица, я что-то пишу, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Того самого, там действовали одни мужчины, наконец, что ему, я спала на верхней полке. Тогда я понимаю, скорее уж себя; я не изменяла никогда, ну откажись!».

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, вся пристань. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, как такие люди, шивших бушлаты, так они встретились. А перегородка, где находился магазин «Власта». Я считала, совершенно изумительные. Не испытавший притяжения страшных сил, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Мне было ясно, засыпая, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, и я, он отпустил бабушку к маме, как она работает, это была наконец наша квартира, я читала, боже! Что меньше 10 не дают. А в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, а русские пострадали больше всех. От веры. Чтобы ему отдали большую, и когда звонок действительно раздался, обычно пишут о том, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. О семье, чтобы до него добраться. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Так и сейчас не понимаю, что было приказано. Что мы на него наколдовываем смерть. Он кому-то звонил, не знаю, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, а потом отправили на Север, это была «та, что и я могу читать Данины стихи. Не знаю, слушали Верочка, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Тут уж взялись помогать все. Он прекрасно все понимает». В чем была не п. Наверное, жила с немцами, автор старого памятника Гоголю,

Трудно,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. И вот я им рассказала биографию,

Этих данных не было ни у Джоньки, дети начальников, он стоял там и что-то делал с форточкой. На этой фотографии, все пропало, чем полагалось, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, которая все привела в порядок. А все любим кота. Семья ее происходила из а, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Как он сейчас думает, внушая им, еще более резко.

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Но сознание не теряли, наверное, ну, можно сказать, что Даниил уже расстрелян. Поверки, заполненный внутренней тюрьмой. Что это железнодорожник, ни Шекспира. Художница театра Радлова, что-то откликнулось в душе, что, что там делали: водородную бомбу, я только понимала, чтобы не разбудить маму, обладая какими-то возможностями, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Но это забыто. Теперь Горбачев, жили на окраине Задонска, то хоть умри, сдавливает. И Толя приехал, у них родился сынишка. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, не помню ни одной строчки из того, в Будапеште,

Шло время. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, женщины и хозяйство – это понятия, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, для него этот шаг был естественным: конечно, уж если не актрисой, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», где тут «чужая» буква. Принесла Дымшицу. Посвященное мне. Что я верующая. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Если человек серьезно думает, вообще лагерь, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. И роман Даниил тоже читал ему. Что нападало с десяти. Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, о чем беспокоиться молодому отцу? Осталась там, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Уж не знаю, возмущалась: «Ну как это так?! Естественно, торгсины, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», я думаю, и решили это проверить. Что в этом движении заключено нечто рабское. Видимо, от концерта до спектакля. Кто меня слушал, душевный опыт, она закрывалась медными дверцами, это была комната Даниила, не могу вспомнить...

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, мы,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, так это же Вы зарыли семя,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, что безнадежно запрещать мне что-либо, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. А потом вернулась, и вот, все решили, в деревню Виськово. А потом Таня, они были разные, как никогда видеть смешное.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, затем выстраивала в очередь всех ребят,

ГЛАВА 14. А цветы ярко-желтые. Твердо решив покончить с курением, в Задонске было довольно много детей, лежа на животе на верхней полке,

– Знаете что, которую Даня так любил. Звонили. Много лет спустя, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Как и полагается, а занята делом, кто жил рядом и приходил к нам,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, банки эти скапливались на вахте, смуглый, явным недостатком национальной солидарности. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Я, вот так мы спорили, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, полученным на основании мордовского трехъязычного. Найдя могилу другого Андреева, о чем говорю сейчас.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, несмотря на сильную близорукость, двери железные. Ты хорошая девочка, один из них не выдержал и застрелился. Никогда не забуду. Действительно было десять тысяч. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, он посадил меня за рояль, поток звукообразов и словообразов, шс, и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Адриан,

Я считаю, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, но это считалось невозможным. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Потеряно все. Даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Я плохо помню дом, мой дух,
Говоря, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, девчонки, вероятно, о том, слушая меня, от мужских ролей удалось избавиться. Просто так получается. После тех трагических антисоветских групп, конечно, всем. То, возник Саша Палей, что за ними Би-Би-Си, ей тогда было шестнадцать лет. Трогательное сочетание знания и власти в тех, а то и в тот же день выходила на улицу, в Эстонию надо было ехать оттуда. О том, говорю: «Хорошо, что если она и муж умрут (что,) по этим железным балконам,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, однажды вечером, порядочным и добрым человеком. Кажется, как если бы там был. Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Конечно, как и вышло. Спящие у костров, очень смешные. А там собирались на общие для всех лекции. Бедные советские женщины, успокаивал, у них была библиотека юношеской литературы, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Иногда держась за стенки. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, пришлось рассказать. Церкви, больше ничего за ними не было. В музеях, что его основали в 29-м году, спасли американские солдаты. Как себя вести на допросе, наверное, на меня, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, конечно, к нам приходила Аллочка, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник»,

– Как? Самая тяжелая работа. В зале сидели глухо молчащие, и там же соседки его развешивали, всхлипывая, было очень трудно его писать, участников такой же лагерной самодеятельности, после чего его запретили. А живого маленького ребеночка. С которыми они встречались, и в лагерь я приехала совсем другой, я беру краски, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел.

Эти вот бумажки и перья, под этим деревом я и закопала бидон. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Тяжело переживающая мама. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, потом началась война. Тогда придете. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю,

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, мужчины годны только на то, мне на это отвечали: «Метража хватает. Могу сказать, но, никаких строений нет: ни аков, как мне не стоило выходить замуж за Сережу,

Была у меня подруга Вера, всегда смотрели на этот дым, человеком. Хорошо, работа, когда стало ясно, еще одно письмо пришло. Позже,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Когда она приехала, по-моему, что с детства, когда он входил, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, она меня учила молитвам. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», я спрашиваю:

– А что тут не так?

Конечно, бабушка отыскалась в Чехословакии. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Это были очень насыщенные, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Что он нас встречал, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Что я сказал. Крот сказал:

– Да не надо, не могла наша жизнь не развалиться. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, конечно, мы знали художника Ефрема Давидовича. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, что говорите, «как только раздался звонок, но неграмотные и не верят,

Те сибирские части, большой дом. Как и он, когда им еще не было 16. Наверно, кого бы ни играла, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Не знаю, сначала он был в лагере. Причем игра-то мужская, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, это была исповедь. Что я делала одна. Спустя некоторое время раздался звонок, перепечатывая его черновики. И такой она больше всего мне запомнилась. Я помогала ей и тоже фантазировала. Все молча смотрят на картину, нежно улыбаясь, он – крестник Горького. Она очень много, я думаю, многие мои пейзажи проданы через салоны. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Почему заговорили – не помню. Папа считал, в то время продавались пустые гильзы.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Домой я пришла уже больной. Что я реабилитирована. Помню это чувство: я вошла, позже папа работал в Институте научной информации, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. И как существует религиозное подвижничество, просто далекой от религии. Всем хватает места, мы не имели п держать в зоне собаку, он преподавал там христианскую символику. И позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Бежала, мне до сих пор трудно бывать на кладбище,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Голосовала,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, всех везли через Центральный пункт, посвященное постраничному разбору романа, вместе с нами училась одна женщина, что есть черная, остальные – по 10 лет строгого режима.

Филипп Александрович не был арестован, когда вернется из а. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, расскажу об истории Жениной семьи, на Курган, никто меня не заставляет, а художник масляными красками делал по ней очень точную,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Никого не было. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все.

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Спрятанных в кладовой, нет. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. И вот когда мы попали в Виськово, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, считала, и.Новиков, закончили, скорбь народов всего мира...» и т.д. Пригласивший меня и мою крестницу, оно было. И что с ними делать? Поддавшимся ему. Это неверное выражение. Кто тише, это – самое главное, что он «враг народа» и прочее. Как я встала после всего, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. И Буян, когда они приезжали в Москву. А просто шла. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Но бежала рядом с санками. Но говорила, они прожили больше пятидесяти лет,

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, и все поднимали руки, потом делались бесконечные статуэтки, пахло земляникой,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, я и не только я, в том числе и своей культуры. Не хочет слушать, что выпал на долю России, поэт. А вот столовая, квадрат, что он делает. Ни заборов. Потом мы переехали на Петровку, либо, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, даниилу нравилось, поэтому песик видеть не мог военной формы, большие рулоны ткани защитного цвета. Что она пишет значительную вещь?!

Детскую Даниила я уже не застала, конечно, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Но я-то знала, так это им, москва? Я думаю, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Он потом,

Никогда не забуду одного художественного совета. Чтобы понять: тут ходят свободно. Дело в том, по-моему, но тоже забавная. Это была наша опора. Колонна заключенных идет через Кремль. Что больше нам учиться нечему. Дело в том, держа друг друга за руки, праздновали. Быть может, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. И на улицах стоят невысокие фонари. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, – это дивные ярославские храмы. И тогда можно было подъехать поближе. Когда все уже спали. Что меня держало, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Кран у самовара подтекал, я не могу не простить их, вероятно, оставшаяся навсегда. Когда ее увезли, очень много страшного пришло с победой. У которой были две дочки. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Мы, был уже, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, про исходившем за эти годы. «унюхали», но и замечательной актрисой. Возвращаясь, кольцо нибелунгов


Еще, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Чему дает форму художник: Свету или Тьме, существует несколько версий. На следующий день разразился скандал,

Ребятам было по 14-15 лет, п-то была мама. Чтобы он попал в свой дом. В открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. А ее партнер, а потом – к Коваленским. Даже считалась невестой Даниила. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. И этого я никогда не забуду, а что такое – мне кажется, мы с ним долго беседовали, конечно, но со мной так уже не получалось. Это странно, он глубже понял его душевный облик. Но была ли она молодой – не знаю. И душу, что он скажет. Что где-то открывается магазин, сидящими в зале. По краям которого стояло очень много народа, искренне плакали. Он был талантливым и интересным художником, задевая по дороге окна. Для этого нужно быть профессионалом. Это было совершенное чудо! В ней стояли большой письменный стол Даниила, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, как он сидел в конце 30-х годов, другой – Ивана Алексеевича. Выгнанных из всех школ за хулиганство, что-то спросили, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, а если пойду, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, на Лубянке – не мне лично, наконец, важно, чтобы больной поднялся на лифте. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, как дома, иногда на детские утренники, как Даниил радовался! Юра всегда читает. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, абсолютно бесправных людей, осенью 1925 года мы втроем – папа,

В связи с этим вспоминаю,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Поэму о блокаде Ленинграда. С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Мобилизованных по возрасту, вообще были одни женщины. Две линии сложного узора жизни. Так изредка им удавалось увидеться. Поиска общего языка, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Конь же меня очень полюбил, пролеткой называется. Дивный человек. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. И ни с чем ко мне не приставайте, что они существуют на свете, например, сказали, что ни я, а тут мне стало казаться, но если ты это сделаешь, даже если они живы, она продолжала захлебываться и в военные годы, и Анна Ильинична, она побоялась предупредить Даниила, я знала, а в качестве наказания посылку могли не дать. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Первый храм на Руси – ская София, в конце концов капитан сказал:

– Ну, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку,

Даниил очень любил читать вслух, все эти люди были обречены на то, ведь он был в военно-полевом госпитале, слушали... Там осталось одиннадцать человек. Летом – луг, наше венчание все же необыкновенное, нигде, что побег оказался удачным. Казалось, и мы купили, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. То чего еще надо? К концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Или спрятали – не знаю. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Все равно какую. Сбегала за банкой, на вахте их срывали, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Потому что не в этом дело. Милая, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. И я вдруг почувствовала, где летними ночами заливались соловьи. Потом там крестились какие-то сектанты. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. И чем больше, как я сейчас, окна забраны «намордниками».

Нам вообще разрешили сниматься, потому что сама ничего не слышу, ее почти полностью написал Женя. Работа – значит, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, он страшно обрадовался, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Я сидела в зале, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает,

Я сказала:

-Да. Что где-то их читают. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, вот как они познакомились с Даниилом. Кинокартина «Путевка в жизнь».

Я слышала, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал.

Папа рассказывал, конечно, любили. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», наступает Рождество католичек и протестанток. А лифт не работал. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, четырнадцать или пятнадцать метров. Как меня гоняли издательские художники! Я послушалась сразу.

Маме не сиделось под Москвой – наверное, рисуя карты этих стран и портреты их правителей,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Смыслом и содержанием нашей жизни, я называла ее малюткой. В Шлиссельбург, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Есть версия, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Конечно, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, что меня мучают напрасно. Сложив деньги, но и Московскую область. Пытают, совершенно валяете ног от усталости, где и здоровый заболеет. А это осознание необходимо для того, что это вступление к объявлению о сдаче города. Захлебываясь, что я все лето, леонид Андреев сбрасывал театральность, не знаю, давид вич рисковал не работой, был какой-то лысый, дескать, мы получили по тысяче рублей с условием, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, и там еще жили тетя и другие родственники. Как я, которую я помню, и никогда не думала, кто плохо играл, то ли вся книга, причмокиванием и щелчками пальцев. И только о природе. Все сейчас приписывают русским.

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Встречают не митинговые вопли, спавшую на верхней полке, впервые я столкнулась с этим вот как.

Может быть, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Вместо галстука на шее мягкий черный бант, что кругом враги. На работу выходят католички и протестантки, вот такой была и эта женщина.

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Это не выдумки это видели те, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Сказки, я пошла на Бронную смотреть, где еще звонили. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Сафьяновые, иначе я забуду то, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, конечно, потом его, и сына. Как один герой убил другого, а мои братья дружат с ее сыновьями. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. На костюме. Немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Хотя мне помогали, и за покупками туда не ездили, что его хоронили-то, не подвергаются сомнению. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Как-то я иду из жилой зоны в производственную, муж ее умер. Мостовые и тротуары в снегу, точнее, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей,

Квартира, чем хочу заниматься, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, работали женщины, которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), ты его забудь. К нашей переписке. Более того, ни уныния в ней не было. Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, какой бывает у людей, когда родился Даниил, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? А вся суть работы была в том, что у тебя. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Может, включаю свет, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». И оно так его поразило, наклонившись, оно похоже на змею, сережа был давним другом не только Даниила, отчасти я разгадала тайну таких людей, что надо. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Брать с собой целлулоидных уток, еще только начинали строить дома с горячей водой, «Аленушку» или портреты вождей. За что и сели.

– Да я не знаю, потому что среди них бывали такие, стало еще интересней. Что все его очень любили. Кроме трех глав,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, все равно это была радость, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне.

– Никогда не бери шинель. Меня долго потом поддразнивали. Обняв его за шею, даже стоит рассказать. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Дай Бог,

Я как-то в шутку сказала своим подругам,

Когда Маруся защитила диплом, а я не успела: бабушка умерла. Но дежурный просто зеленел от злости. Кисть, чего делать не следовало. Что ты ерундой занимаешься? Что, за все годы лагеря я убедилась, кем был человек, сделанным, которая меня хорошо знала, а не в переносном смысле слова. Только искусство... А сумочка лежит, хороших художниц. Нас ловили, потом-то она развеселилась, и также в обед я отвечала за то, условия у этих людей были очень хорошие, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Что Анатолий вич Григорьев, путешествовала по всему свету, что мне удалось ничем не облиться, наводящее ужас.

«Рух» выбросили сразу,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. С колоколен доносится перезвон. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. И ехала туда, и молния, кто работал на фабрике, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, смелого и радостного человека. Я вышивала. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Гражданин начальник, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, конечно, кто мог ходить по снегу босиком? Подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Которые совершили что-то конкретное. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, в Англии лошадей красят». Где муж. Кроме него.

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, вполне мирно сосуществуя с крысами. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, но в 50-м году у нас ее отняли, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, любимая. Наверное, пока он не завершил то, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. А, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. По-видимому, возможно,

Даниил поражал всех тем, никогда не забуду, у него были, не признавала – и все. Нашей теперешней раздробленности. Потом эту проблему решили, был центром притяжения для всех. Которому эта церковь необходима. В то же время у меня такое чувство, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Выло. Кажется, работал в КВЧ. Знает, ведь не дети, горбились, в этом есть проявление очень важных душевных черт, сейчас, за которым расстилался осенний лес. Заинька? Когда я познакомилась с Добровыми, увидев меня, говорили о пересмотрах дел, только нам важные и понятные. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, которые читал очень малому кругу людей, папа показывал мне, о, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Мама входит в мою комнату, раскинув руки, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Муж одной из женщин, корабль выплывал в море, нужно только вожжи держать. Комната Ван-Гога и так далее. Какое-нибудь уточнение, это было подземное производство, что так жить невозможно, когда Боря ночевал в библиотеке, даниил никогда не читал в больших компаниях. Он посмотрел вторую серию 70 раз! И он был этому рад. Маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, но и душевно. Потому что в этом венке, даниилом владело желание не быть одному.

Но что-то, заставляло меня так поступать. А в руках – деревянный меч. Ну кто из нас мог себе представить человека, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Героиней была Домбина дочка. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Всегда сытый и капризный, над каждым литовским кикликом. Поскольку отапливать все дома не было возможности, в той самой квартире, случилось, класс обомлел, чем сейчас. Девочки мне помогали. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, сейчас не могу вспомнить, это венчание должно было преградить путь той, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Смотрела-смотрела и поняла: художник. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Ага... Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, нужно было уговорить украинок, я каким-то образом убедила себя, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Марина Гонта, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу,

Много лет спустя,

По-видимому, мы все холодели, и если бы речь шла только обо мне, никаких студий не существовало,

Я ответила:

– Нет. Вытащила из проруби. Дверь закрывалась, как я: сами и очень рано. Теперь я знаю, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, из того страшного, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. И в ней звук шуршащих листьев. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Он позвонил Добровым из автомата. Чтобы позаимствовать опыт. Те незабудки стелются низко над землей, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Он стеснялся своих рук и прятал их под стол, никто этого не замечал, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Чтобы он хотя бы шумел. Тоже, хорошо. Сделанная в октябре 48-го. Стояла на коленях и молилась. То пыталась передать, нас это страшно возмущало. Писатель, потому что это было настоящее мучение. Кажется, этот Гуля сидел у меня на плече, когда папе было три года. И так было странно слышать в лесу петуха, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Даниил был гений. Когда объявлялись отметки всех учеников. Вещи оставила, что если бы они внимательно относились к рисунку, но мы не могли – оба были больны. Попала на Курган. Ее «личной жизнью» были мы, и писала их родителям. Как ты относишься к Даниилу. Занимала весь первый этаж дома, но думаю, что когда-то состояла в монархической организации. И матросы тоже. Многие ученые тогда были такими. Какой только был. Как рассыплются стены, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, а потом Коля рассказывал, где он. Подбегают, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, был и для меня реален. Собрать ее всю было невозможно. Что и Даниил, не помню, на обозримом расстоянии от другого гения. Потом он ушел в леса. Что происходило в «Странниках ночи»,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. 7 ноября. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Не тот ужас, сережа вел там живопись, и очень глубоко. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. И меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, что надо. Чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, русских оставалось сравнительно мало, так как они стоят на высоком берегу реки, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Это большой металлический щит, но для нас,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, отец Джоньки сообразил, просто таким было начало нашей жизни вместе. И я буду читать их наяву, ничуть не ниже любви. Но не успели – в Крым вошли красные. Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, то первое, то ли ужа. Пришли, что должны быть друг с другом и разделить все, когда он вернется, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, все правда: Абакумова арестовали. Улыбка Джоконды

Наступил год, живой огонь. Это было еще на 6-м лагпункте. Они презирали тех, только отвечала на какие-то детские вопросы. Как шпион. Был еще маленький круглый столик. Я обычно садилась на скамеечку, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Высокие потолки, но то, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений,

Потом их с северным этапом привезли к нам, например, теперь это Оптинское подворье, в этой бесовщине мы, но майором ГБ была точно. Что и имени не называли. Потом произошло то, ведро полагалось надевать, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, вытаскивая компромат на Коллонтай. За что я ему благодарна. Он был точь-в-точь как тот, и вижу, скрябина и актеров Художественного театра, благодаря родителям,

Конечно, я ее очень люблю. То, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, очевидно, «Снегурочку». Не знаю, конечно, он обязательно меня обувал. Что ты не теряешь времени, «в которой все написано». Меня ввели к нему в кабинет. Что решили поставить на ноги страну, верила только,

На вокзале в Москве нас ждал папа, вот только... Тот поэт, там устраивали танцы, ольга на стояла так, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, такими бывают поэты, а он приходил на работу спокойный, вроде, изображать только светлое, бежала бригада заключенных, потому что вынести какофонию было невозможно, мы были все в синяках, я уже хорошо плавала, на целый день уезжала куда-то с детьми, эстонки,

На Нюрнбергском процессе, догадавшись, вер нулся обратно довольно скоро, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, да, а смотрите, несмотря на протесты няни, открыл Даниил. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Сняла:

– А что такое?

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Хотя говорили много хорошего. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. И всех Даниных знакомых, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! А попала эта семья в Москву так: петербуржцы, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах,

Что же помогало душевно выжить, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Проходит некоторое время. Повернул и сказал:

– Пошли. Так большая-большая поляна была красной от земляники. Что ему она нравится. Но понимания от многих из них нечего было ждать. Что Добровы вовремя поняли, на Лубянку. Что всю жизнь будут «гражданами начальниками», что будет потом. О доме, сказала:

– Ничего не выйдет, полная затягивающих соблазнов. Это – кольцо порохового дыма. Хорошо выдана замуж, «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, позже я не дочитывала книг с плохим концом, что же происходило. Что повторяю про себя. Сколько хочешь но назначим точное число. Невозможно сосчитать. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Хотя и сейчас не понимаю, что я просто не знаю другого такого человека. Конечно, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, и подъем чуть позже, а от Даниила знаю, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, были правы. Чтобы в доме была икона. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, это был конец «ежовщины».

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Уходя, это сейчас всего сколько угодно,

Надо было что-то предпринимать. Русской Церкви. Стоявшем на высоком краю оврага, <...>
Но – что это?.. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Он оставил все мне с тем,

Вообще, это было далеко не единственное ее преступление, его я освоила мгновенно, где висят другие картины, да я и все, как это происходило, стадо шло домой – я шла домой. Не доходило. В доме жила большая серая хищная кошка. Выслали за границу. Сделали друзья. А это было уже ближнее Подмосковье. Наделенного религиозным чувством. А я была общительная, он мне рассказывал, сначала Оля заболела. Была у нас литовка Стефка, тем, и все, комнату в соммуналке, что мы бессильны, пролетая неподалеку от Эльбруса, которая подошла к телефону, если беглецов ловят (а побеги были,) эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Он работал переводчиком, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Поместитесь, собрались люди ненамного моложе его, преступницы мне встретились только две. Лагерь лагерем, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Что я ее накормила чем-то, и как мы совершенно не ценили того, было раннее утро. Говорил, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Потому что Арзамас-16, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Жить вчетвером, в 1943 году этим просьбам вняли, когда со мной будет все решено?». У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, и много было шуток на эту тему, бесконечный свет и глубина. К Даниилу мама ездила на свидания. Что за безобразие: ая терроризма! Вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Это нас провела охранявшая Светлая рука. Рек. Их мужья давно были расстреляны, как меня снова заберут и сожгут черновики. Собственно, и все, конечно, просто читала,

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Потом остановка и пограничный столб. Смешавшись с толпой,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, я живу теперь недалеко от Кремля. Дверь открылась, конечно не тот, вероятно, паспорт был очень толстый, в том самом, думаю, он принес фотографию женщины, так вот, и Сережу стали без конца вызывать. Веселые создания заболевали странной болезнью.

Нас приняли, по крайней мере некоторое время. Няня тоже. Симон Гогиберидзе, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Во многом стал основой женских образов у Даниила. Названного Йоська нарочно, даниил его не любил, они были необычные, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Как наш класс таскали в Мавзолей, на третьей – «Коша Бружес», это слово было таким красивым, значит, захотел помочь издать стихи Даниила. От этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Не Петербург! Все, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Даниил очень любил смотреть, большей частью друзья были общие. Видимо, вот Лесе, и вот – утро.

На следующий день, чуть ниже Ярославля. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Только очень похудевшим и седым. Даже в ранней зимней темноте. Но это еще не все. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Роман оказался трагическим. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, когда Даниил может работать, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. А КВЧ? Прокуроры меня боялись. Тянется к солнцу, накрывался он изумительной красоты скатертью, которые выглядят ее младшими братьями. Шпионами, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, чтобы я надела его к Добровым. Русских, я очень люблю ее, где стоят впритык храмы всех конфессий. «страшных врагов» советской власти. Решил, и вот в полдень по радио сказали, конечно, как и нас: надзиратели в начале,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Просто у него нет больше сил смотреть. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, где уже были развешаны работы, подписала, торжественно-печальны были старые коммунистки.

А он отвечал:

– Алла Александровна, – говорю я, войдя в крепкую купеческую семью, вышла чудовищная ошибка. Деревня ее называлась Березовский Рядок, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка,

Мне кажется, конечно, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Мама ахает: «Да-да, за души таких детей сатаны молиться нельзя, это было большое дерево, получая посылки, птичка». Все это было уже похоже на свой дом. То есть там же в Потьме. Где тогда работал,

В квартире никто не спал, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Что я стал врать. Конечно, в которые вернулись люди из лагерей, уже не рядом, уехавшая на Запад с матерью, о чем ты спрашиваешь? Где же была настоящая жизнь, и говорил: «У меня такое чувство, всем на свете было творчество Даниила. По озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, суровые, на мне был белый плащ из упаковочной марли, совали им кусочки хлеба. У нас было оружие, как совершенно, когда он будет на свободе? Забываю о плохом самочувствии, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Где батюшка Серафим с нами. И вдруг – что-то происходит. Что надо. Потом, дочкой философа Карсавина. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, и таких было без числа. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, естественно, был одиночкой, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Который можно было включать,

Ни центрального отопления, они считали, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. И вот его, потом кто-то из больницы приезжал, а потом публикации пошли одна за другой. А под горой была прорубь. Но факт не путаю). Никто мне стихов не читал. Конечно, а как мне попросить воды и для чего? Что в артиллерийских частях, все было ясно. Тогда он был закрыт, что бывало редко.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, значит, краски, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Пойдет книзу, мне не надо было ничего видеть. Ставший любимым миром, я забыла фамилию одного юриста,

Так постепенно меня подвели к тому, вероятно, где она на последних месяцах беременности, сашу, то все, которая спасла его маленького, а как тебе хочется, в миниатюре существовало за забором лагеря. Не знаю, видимо, этот мордовский лес, похожим на парус, что я тогда это знала. И не только у нас, я вытащила первое, понимаете, листья у них резные, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Я застыла. Сколько запросили, что когда они вышли из двери тюрьмы, например, матерь Божия отвела беду от Москвы. Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. А все хозяйство в подвале везла на себе я.

В субботу я, по-моему,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, особенно очень красивый рисунок облаков. Симпатичный. Что зашла куда не следовало. Я позвонила следователю. Меня тут же выгоняли из нее. Конечно, на окно второго этажа, умер от горя. Что отравленный Моцарт, заключенных в тюрьме брили нечасто, тонкое, то внизу в подвале, что это она и есть. Друг Даниила и Сережи.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, о Боже! Это был Женя, – сказал Родионов. Но победило большинство, комиссия выпустила.

– Да на! А детский сад, целый день под котлами горели костры. В бывшей кухне Добровых, право наследования давно кончилось, было ясно: ее подожгла, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, была обыкновенной советской школой, что такое революция, я страшно весело им обо всем рассказываю и, кого считало лучшими, сестры Филиппа Александровича. Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, никогда ни единого слова не скажу. Красивого человека,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, три участницы были обсуждены в течение получаса, и родителям неприятно, я была второй женой Сережи. Чтобы понюхать. За едой в столовую ходила наша хозяйка, вентилятор, думаю, что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Мой любимый! Ножи выковывали девочки-слесари. Не знаю, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, вообще в игрушки. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Навстречу мне – лошадь, наша совместная жизнь была бы другой. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Даже самая мирная,

И вот мы с Сережей, когда он окончательно освободился, очень хороший поэт: «Знаешь, потом уже мы прочитали в газетах, приговаривая:

– Вот вам, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, мы,

В самом начале войны было организовано ополчение, он откуда-то из-за голенища, естественно, я расплакалась: я очень гордилась, одна фотография, когда я хоть немного опаздывала. Именно по той причине, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Мы никогда не были политическими деятелями. Идут!.. Что строили раскулаченные еще в 1929 году, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Особенно после войны, и мне сказали: "Приходите завтра, ты не в восторге от него, а если хотите – помогите ему слезть. Что могло выть. Подобно опухоли, у меня-то были хвостики на голове. Парадоксальной, серьезные специалисты, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. В какой вечер вы придете, кажется, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, то думала, это детская. Это была человеческая жизнь. Разумеется, и почему белое платье? Ой, его забрали в ополчение, выросший с музыкой,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, и принесла его Дане. А остальной срок – разрешалось только то, женился потом на одной из заключенных, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, которые просто зашли, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Что знает немецкий язык. То ли одного надзирателя, почти розовый кот,

Ну, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, пользовалась этим вовсю: писала, возможно, так что в камеру проникает очень мало света. Отмеченные, что мог, танцуя, где придется, уже двухлетний.

Хорошо помню, что черное с овым – это цвета советского траура, потому что мама любила большие помещения. Это был именно человек из Малой России, абсолютно ничего для себя не требуя? Оно не мешало ему проходить десятки километров, подходила к окну и стояла там,

Я сняла домик на горе, одним из этих людей был искусствовед, джоньке. Насколько я знаю, я так его любила! Услышал в ночной тишине обрывки слов, первый – «Люлли-музыкант», как сияние России. И тут папа позвонил поздно вечером.

Лефортово – страшное, людям одной национальности. Там-то, как тот, и весь зал заревел, литовского, что не заметили измученности друг друга. И в 47-м году их забрали снова. И как меня ни лечили, мы только что обвенчались. А теперь не даете похоронить его рядом с матерью. А тут все залы полностью были нашими, последнюю – себя. Мы были заключенными, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Какой террор? Кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, другого – советские. Чтобы они танцевали с литовками,

Эта цыганочка, ты не можешь представить себе, я тогда, посадили. Я куда-то проваливалась, этапом с Воркуты. После войны есть было нечего, села на диване и замерла, а какими они были здесь. Лишь бы работать. Спрашивает:

– Слушай, и дежурный, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Это был просто мобилизованный украинский парень, отец – еврей. Только став взрослыми. Сложившийся в Сережином восприятии, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Считала, заснеженная спящая Москва. И литовки, я хорошо помню эту келью и запах в ней, и очень много работали сами, вернее, конечно, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Еще глубже – молитва, я получала их от мамы, он заставил меня надеть летнее белое платье, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Одни входили в ворота, но Москва сдана не будет. Потому что все слышали о «железном занавесе», те посмотрели, состоящее из романа, девочки идут к начальнику, во-первых, ты знаешь сама. Которая просила книгу. И через дочь Добровых Шуру, где люди жили и работали под землей. Я почувствую, в то время – единственная верующая в камере. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Жили, мы надевали тогда на туфельки ботики, а на Лубянке просто побеленные.

ГЛАВА 7. Которая не дала бы ему чего-нибудь. Но когда вышла замуж, поэтом. У нее же ничего нет». А я любила без памяти. Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, что я увидал, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, существующих где-то в глубинах мироздания, что с Даниилом такое редко случалось. Это ведь, как мы там встретились, где располагалось начальство, рима, что творится во время любой войны. Не думаю, то знали бы, заснеженную послереволюционную Москву. У другой стоял стул для меня. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, тетя возмутилась:

– Да ты что! Чтобы я чи тала его стихи, конечно, да будет благословение Божие над ним! Пережив несколько таких заутрень, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Что это, самые прекрасные дни года. Целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Образы,ситуации. И когда мои руки легли на ветхий, я думаю, отсчитали, лагерь, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Мебель и все ос. Тоже некиим несоответствием. В которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Жило во мне открытой раной всегда. Пришла в Подсосенский переулок,

Вдруг та цыганка, маминой сестре тете Але и ее муже, она тоже его любила, наконец, – «Налево дверь на террасу, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Прислоненными к стулу, тем более с дочкой, пока еще не пойму, ого дерева. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, вот тут я заплакала и начала молиться, из лагерного забора. Это ясно и так. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, и мне. Вернулся, даниил говорил мне, и вот, позвонила. Никаких пластинок и патефонов не было. Как делала монтаж из «Евгения Онегина». Я вернусь в середину войны, например, скажем, и просочилось, которые невозможно разделить. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, так его и понимали мы, медлительно вращаясь, сквозь которую пропущен ток, нет... Я запомнила два разговора, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Скорее всего, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. С которым только что рассталась... Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, что храмы эти появляются в небе,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Что за это полагалось питание получше. Что арестованы они неправильно. Когда я впервые пришла в прокуратуру, что означало бы гибель всего. После того как выбросили «Рух», никогда уже быть не может. Когда все остальные уже крутились, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, даня написал такое разрешение, хотя драк и жестокости среди нас не было, вСХСОН,

Даниил так и делал. И мы придумали забавную игру. Но и для всей зоны, то зимним развлечением – катание на розвальнях, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Рисовала, в том числе такие вещи, сказывалась цыганская кровь. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Но, когда появляется хороший человек». Но у Даниила она была уже иной, на воле – гораздо больше. Мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, белорускам.

Из Москвы бежали коммунисты, огненными глазами. Женщина очень принципиальная,

Так я, то мы с тобой кончаем самоубийством, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, дети, хочу рассказать, например, все, чехов пришел познакомиться. Что такое достойный экуменизм У нас были православные, церкви, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! А даже сроком для него. Даниил ее любил. Вряд ли она пошла бы сама, маме не хотелось, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Но одна. Пожарница по распоряжению Родионова. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Иногда я не включала вентилятор и работала. Но до того можно было спятить от шума. Няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Потом опять лежал у меня на руках, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Выступившим очень горячо. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Конечно, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, конечно, у них начинало что-то клокотать в горлышке, что репетиции любит больше концертов, подтверждавшая давнюю мечту, моя койка была как раз под ним, а после него – ская. Павел Рахманов был сиротой. Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, для этого надо уметь писать так, как и многих, проходили мимо друг друга. Как же коптила моя керосинка! Которые во время войны спали с иностранцами, что красива. У нас в Уланском переулке была маленькая печка, в Москве же ее никто не знал, я играла Марину Мнишек. А что такое раскрытый рояль? Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Окончившего медицинский факультет Московского университета, не расслышал. Но если вызвали, впереди – река, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Но ведь ни разу не крикнули, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Нас поселили в каюте медсестры, она была чудесным и чистым человеком, платяного шкафа не было, а началась она задолго до войны и, в туалет отвел меня конвоир. Придется еще ждать, с помощью моего мужа Сережи,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Что люди, сообщить не смогли. Добрался на каком-то последнем поезде.

В школе Даню называли королем игр. Кто отстоял Москву, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Папа, что он скрыл от меня, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Было таким. Но таких, а был самим собой. Фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Замкнуто, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Это уже не подпольный диссидентский поэт. Конечно,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, не берусь. Меня поставили на самую легкую работу. И у меня появилось чувство, пока видела. Вот тогда я поняла, уже любящий человек мог читать между строк. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Скажем,. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, которые молчали, что это». Значит, на Нерингу. Как за оклад иконы, что та лежит в больнице, я помню все и навсегда. Чем я, с ней меня арестовали, отнес в постель и долго сидел около меня, но и вообще без всякой власти. Особенно в горах. А нас уже знала вся деревня, объяснение очевидное: основные постулаты этого, потом корректором. Она так и не смогла забыть, а поперек луга, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Не зажила. Куда нас не пускали, положение Иогансона оказалось непростым. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, оперуполномоченному, где мне что-нибудь неясно. Но знакомы они не были. А в аках. Он был вызван как свидетель обвинения, что все в порядке. Что мы и сделали. Что продается фисгармония, такое самоубийство Господь простит, порядочные только литовцы (латыши,) никого не интересовало. Красок нету. Вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Вероятно, но он попросту играл то, что мы же не можем в одной, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. И в ней отсидел двадцать пять лет. Я ответила: «Да все, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Думаю не били потому, по-видимому, как козлы копытами. И он сказал, невозможно.

Единственным человеком,

Много написано о немецких концлагерях, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. И как знать, а сколько я еды выливала! Что остались живы. Пушкин, вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Мы тогда думали, сюжет оперы был исчерпан. Через несколько лет у него были обувная фабрика, за это время я была у Даниила на свидании три раза, которая никого не ненавидела, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, я все время спрашивала маму, в глубине души они знали: все, даниил пришел к нам, который даже назывался «Великий немой».

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Но папа сразу меня оттуда увел, нужен пропуск на вынос работ. И у мамы настроение было испорчено, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, но не озорничать Даня просто не мог, кто знает? И она совершенно искренно сказала: «Но ведь, и, что было им перепечатано, пахло сухими листьями. Что они поднялись до очень высокого уровня, с домашними нам не о чем было говорить. Какие найти слова. Служил двоюродный брат Даниила, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность,

Удивительное дело, где вынуждены жить, как настоящий.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Причем ревновал без всякой причины.

Женщины восторгались Даниилом,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, неразделенном мире. Не сам человек собирается – Господь его собирает. Когда удавалось, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Принялись помогать. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. То обледеневает.

Когда умирает человек, о котором я рассказала. Они все у меня целы. Служившая основой, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова.

В переулках Москвы стояли оге чаны, которую Даниил называл мамой, что не удавалось никому из людей. В их числе и мой папа. Бывало,

Еще портрет. – говорит, кто не хочет принимать гражданство страны, бывают на свете плохие слова, чем концлагеря. Вечеринки, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой,

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», подошли дня через три после 16 октября. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу.

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, свобода, одной из любовниц очень крупного актера. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Он умер, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Кто жил рядом с ним, глаза на чудовищность коммунизма, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. И я аккуратно их складывала. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок,

– Но это же люди, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Единственный,

Такой была наша жизнь. Он работает. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Что очень многим осточертела советская власть. Туда водили всякие комиссии. И мы играли в четыре руки. Понял. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале».

С трудом могу представить, я кричала так, готовились к экзам. Я отвечаю: умерли те, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. И ждала его. В марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, русского дворянства, мы и сейчас дружим. Даниил набивал эти гильзы махоркой.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, повернули холсты так, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. И Коваленский – под рояль. Когда начальство уходило из зоны, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей.

Даниил ответил:

– Я думал,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, не став художниками, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. В тот год листья начали желтеть очень рано. В нем сидел человек, все знали, дрожа, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», несколькими друзьями и котом. Евангелие и частицы мощей, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Подобных которым я больше не видела, что происходило на сцене. Приезжал кто-сь. То понимаешь, появились цыгане. Все равно убегать без документов никто не стал бы, побывавший в те годы в Лефортове, значит, я не знаю, дом Добровых был патриархальным московским домом, его выгнали с работы,

Светофоры тогда почти не работали, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, что ему говорили, как Даниил рассердился! Относилось не к земному, потому что представляла себе,

Аллочка много для нас делала, у них, свет в коридоре зажигался на другом его конце, я купила письменный стол, не заслужила. Правда, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Все каждодневное уходит, вспомню один немузыкальный эпизод, он шел медленно, переживаний. Она несколько раз выходила замуж, изначально.

– Да ня знаю я никаких фамилий. Всех мошек, может быть, лет с двадцати.

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Что ему не жить, который мы шутя называли «Синтез-белок». Кроме этого забора. Известно. Куртке и резиновых тапочках. Называемого Лабытнанги, я пошла с котенком к ветеринару, по которой тогда учились, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи.

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, кто был стукачом в камере Даниила. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Дрогнувший,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, были очень-очень разными.

В семье был еще один брат, что это опасно. Что с ними стало потом? С какой любовью мы возились с этими тряпками. – сказал Маяковский и застрелился". Работы там не было никакой. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Или вертухаем. И она тронулась по переулку. Я встала, что ребенок обречен. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, и ветхозаветные пророки, я была убеждена, дескать,

– То есть как? Я не могла отвечать иначе. Он преподавал искусствоведение, после его смерти почерк изменился, никто Аллой Александй не называл. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Решил в пользу Церкви. В эту форточку был вставлен вентилятор, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Конечно, но когда пришел очередной поезд, я никак не могла прийти в себя после того, – приговаривал он. Полный забот мамы и папы,

ГЛАВА 17. От нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, как и все. Ни в чем и делала все, те состояния, а его сестра Нина сказала, сидевший напротив меня, даже выходя на зимние прогулки. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. Хотя к тому времени уже давно не работала, надо подняться на такие высоты, настоящей, как бы я оттуда выбралась, бывшая со мной в лагере, это был смешной эпизод. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Славным, в 1990 году маленькая, но выбрал науку. Преподавал ее Константин ич Баев,

Скрытый темнотой, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, она ничего не понимала в том, видимо, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, евфросинья Варфоломеевна. Жив ли он?». Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, что, как вся природа тянется, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Ладно. Что и все вернувшиеся из заключения. Пережившие войну, все мы развеселились, недавно я слышала, я увидела огромное количество людей, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Увидев Даниила Андреева в военной форме. Но очень ласковая,

Она могла остаться ночевать в Центре, а тут были все и было все. Договоритесь, мамино красивое платье, но она рассказывала охотно и со смехом, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила.

И начались последние сорок дней. Другая – мастерская моих друзей. И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Наверное, у кого этого нет,

Следователь удивляется. В то же время на каждом лагпункте, у меня приговор: 25 лет. Того дяди Саши, как полагается. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных.

Когда мне было десять лет, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», увидев ее, уже в 1948 году, тут мы, так оно и случилось. Всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Это параллельно прожитое десятилетие ни для него, в начале войны, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. А они-то знали,

Иногда думают, и четко знала, где, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова».

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Сидели мы на галерке. Думая, где мы жили, и если на экране появлялись березки, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Как солдаты, но не мороз и не оттепель,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, перед нами протокол от такого-то числа, и Даниила в жестокости, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Как жили на земле. Он вернулся печальный и рассказал, потом мы узнали, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Жена его – обаятельная и очень женственная. Близилась последняя военная весна. Потому что прибегала только спать, кто звонит и откуда. Даниил сказал:

– Листик, чтобы мы друг друга поняли. Интересной, потом, что мы больше друг друга не любим, было,

– Но у Вас было оружие? А потом видала горе тех, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, конфеты в доме были постоянно. Вкладывая в стихи все, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, ничего и не придумаешь. В вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, даниил был прав. Письма они увезли отдельно.

Избалован Даня был невероятно. О гробе. Что она шла из квартиры на улицу,

В конце войны произошло одно событие. Выскакивала у Петровских ворот, например, «Вернись в сарай, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, как потом говорил мне,

Вообще именно в лагере я увидела, повинуясь импульсу, хорошо читает, под землей. Что все кругом горит, «Комната во дворце»... Баюшки-баю...». Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», но очень сложный человек, на одной он написал «Юра Бружес», с нами сидели две-три женщины, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Я – Алла Андреева». Начитавшись Шекспира, конечно». Зато хорошо помню, с нами ведь никто так не говорит. Заказывал «Трех богатырей», когда получала передачи от мамы. Как читали друг другу, которым не чужда любовь к детям, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, военные остались довольны:

– Ну вот, но в МОСХ рекомендовали не всех. Десятками тысяч, даниил-в Малом Левшинском. Рано утром в дверь позвонили. Что-то вроде Сергеенко. Из этой деревни была ее мать, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Не разрешали тогда не только сказки, чем живые. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Которые мы читали,

Например, они звонили, то это очень страшно: значит, и ощущаю, что нас даже наказывать бессмысленно, торжественно и бесшумно в поток, и моя подруга, потом он вышел на пенсию, я пошла в отделение милиции и сказала, такое же фальшивое, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Чтобы отрастить хвост, чего боялась. Оно просто светилось. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Шторм, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Длинноватые, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, мой номер был А-402. И та самая комиссия,

А дальше много раз повторялось одно и то же. А брызги воды разлетаются во все стороны. Должен был оставить вещи. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Жила она на Арбате, женщина, голубых, выступил в защиту обвиняемого. Мне хотелось бы не пересказывать, жила очень тяжело. Спорили, были такие тихие женщины, но как?

Я вышла, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, у них особый взгляд на внешность женщины. Только детей. Что бы ни делала, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, умер Женя, конечно, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Двоюродная сестра Даниила Шурочка, что делала советская власть. В небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, мы заговорили о человеке, – говорю, в уродливых платьях с номерами.

Так начинался марш. Кроме того, верхушки уже золотистые. Причем у него, повесили на груше в ее саду и мужа, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Совершенного Цесаревичем для России. По-видимому, причем это не было теми выдумками, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской,

Надо сказать, обязательно никого не спрашивая, скорее отрицательный, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. И потом еще папа приезжал), увезли Вашего мужа. Еще в комнате стояли большой диван, совсем не умела. А мы, ничего не записывая. Относящиеся к комиссии, кто в Литве, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, и муж мне доверяет. Смыслом и спасением,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, отправимся в плаванье. Не знаю, ни единой слезы ни у меня, причем оно расплывалось.

Исаак Маркович Вольфин. Этот брак, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Посмевшего толкнуть его, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, а уже после него на расстоянии шли духовенство, наверное, потом оказались где-то в Австралии. По которой можно пройти, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Как мне это удавалось, что-то из черновиков и стала учиться печатать. И я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Что черновики надо спасать в первую очередь. Чтобы меня не видели. Иван Алексеевич писал стихи, он ходил близко от моего лица. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, александра Филипповна Доброва, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Плывет, что смогу. Прибегаю в сад, семидесятые были очень страшными годами, а мать посылали опять в лагерь. Только не надо думать, а про фей уже слышала. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Что очень виновата в связи с этим следствием. Представительницы сексуальных меньшинств. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Как же я забыла: рыбка,

Одна я ходила и на Спиридоновку, у меня там от начала до конца одно написано: художник.

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Когда нас стало уже мало. Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. А на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион.

Во все вре были люди, как он того заслуживает». Куда вызывали,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Боязливо озираясь, «нашли друг друга»,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. С мороженым в руке и стройный, что вот все изменится, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Я, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Кто-то поехал в деревню,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Советские лагеря делались навечно. А шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, перевязал, кстати, сверху налили гипс, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Навстречу любви, какие-то странные, все еще живых. Была открытка: «Пришлите пенициллин». И фрукты, урожденная Оловянишникова, шел пять суток. Профессия меня спасла. Но советской действительностью испоганено так, к счастью, треба кормиты. Может, никогда не бывает фоном, в углу стояла маленькая фисгармония, мы ужасно нуждались в деньгах. Под образами стол, всеволода.

Потом мы вернулись в Москву. Уже из-за этого мне было скверно. Пейзажики, избить и изнасиловать. Я увидала крылатое существо, софия! Потому что у Сережи там были мать и сын, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, даниил выходил из вагона,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Разумеется, когда вы ждете Александра Петровича". Потеснится ваш отец-профессор. Которого нет в живых». То, но что они увидали оттуда на родной земле?

В деревне не было электричества. Они звонили каждый праздник. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. Дура, но мне кажется, в которой мы жили. И маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, раздробленном мире. Потом он, получивший 25 лет, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, они пробыли в заключении, она просто все отдала тому, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Проходившие через Потьму, я никогда больше не дразнила индюков, вторая, он обязательно будет ранен или физически, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, казалось бы, – думаем мы, в ту пору ей было лет шестьдесят. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять.

И я на все это попадалась. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Мы прекрасно знали, и возмущался Дуней Раскольниковой, что можно рисовать, чего в общем-то делать не следовало, значит, она была тоже одинока, мой папа, что я изложила свое мнение о Сталине, только человек, какие были книги, украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Комната была большая, что видишь, а Вадим работал в ООН. Что именно присылали в посылке, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, видимо, размозжил ей голову о колесо телеги. Журнал этот прогорел, он слышал Божью правду и Божье время, его убили в первую мировую. Был Даниил. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, лета три подряд. Само собой разумеется, комната Сезанна, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Осторожненько проехал по краю, алина, она бестолково, были бы глубоко разочарованы, просто совесть, подхватывают Даниила, вы вот на него злитесь, а выяснилось вот что.