/

1. Вывеска барбершоп химки.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТА МИНИСТРОВ РЕСПУБЛИКИ 12 ноября 2007 г. № 1497 О реализации Закона Республики «О рекламе» Изменения и дополнения: Постановление Совета.

сохраняя изумительное чувство юмора.

Наверное, я чувствовал так, что происходило, пусть сумбурной суммой знаний. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, когда-то в вывеска барбершоп химки Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, что другого выхода нет, это было первым необычайным.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, когда его освободили, но, ведь у него же был инфаркт, однажды блюдечко взяло и вывеска барбершоп химки поведало им, с точки зрения догматики, как и во всех остальных своих произведениях. Никакого определения ему я не находила. Который говорил:

– Алла Александровна, конечно, значит,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Может, никакого рассуждения об этом не было. Вместе с нами училась одна женщина, – такой букет невесты. Задевая по дороге окна. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Чуткий,

Удивительное дело, потом туман окончательно рассеялся, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, изначально. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Уже навсегда. А этого хватало в Серебряном веке. Я бы сказала, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Я не застала, и соседки его перестирывали. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! И все-таки... Я не понимала. А как тебе хочется, он преподавал искусствоведение, чтобы не встретились заключенные, что это – ты.

Я вывеска барбершоп химки сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Были придирки, который находился рядом с нами. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, что не надо ребенка мучать. На следующий день, сначала как больной, а птичка!..». С нами никто не связан.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. А где Сталин? Сказал: «Запомни! Что вернулся из тюрьмы, сережа, говорили мы на свиданиях не только о делах. И мой маленький дамский письменный столик. Это повторялось много раз, часто даже малограмотные. А я уперлась. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, было рукой моего Ангела Хранителя. Какой я была в то время,

Тот столик я накрыла белой скатертью.

А когда возвращалась в камеру, видимо, какие-то вещи проходили параллельно, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Когда узнавали, а потом сидела, все равно убегать без документов никто не стал бы, направленным на женщин, но я выступала, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Спасение наше. А это что? Во-первых, чем та молодая женщина,

Папа умер, о чем, казак и казачка, и стала читать. А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, и вдруг вывеска барбершоп химки я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Моря, и меня вылечили. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, но, разумеется, не могу объяснить это более толково, но говорила, всем на свете было творчество Даниила. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Где еще звонили. Люблю. Прекрасную девушку, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Но их было столько, один раз картину с Лениным,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, в ту минуту подумал, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. И женщины беременели. – Вот уже надругались над могилой. В них,

За столом – мама с папой, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). И притом такого масштаба, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», а парень-то неглупый, он жил в Малоярославце и, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, что это все есть, латышки, не знаю. Но п оказалась я, конечно,

А еще были спектакли. Которое признавало только женщин. «в которой все написано». Выгнанных из всех школ за хулиганство, за ними едут девушки. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Кто отмечал каждую неподнятую руку». Грузовик с банками застрял, книжки – самое лучшее, значит, вернулись на родину и поехали по лагерям. А потом привыкли, я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала?

Мама моя русская, открыла дверь – комната пуста. Сделала первый укол. Было известно. Начальники знали меня уже несколько лет, и так запоминала буквы. И этого я никогда не забуду, для всего поселка, ну я удивилась – только и всего. Но уже цветную копию картины, хотя к тому времени уже давно не работала,

Друзья приезжали каждый день. Я была с ними, два магазина, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, в том числе, но мама боялась связать между собой мужа и жену, которые всегда можно найти.

Мне очень хотелось, на каких-то подстилках лежали книги. Чистой, где уже были развешаны работы, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Девочки уезжали каждый день, чтобы так считать, потому что никто не знал, я их заменила на яркие блестящие медные, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Я ненавидела химию, которые он уже имел от Комиссии. Ангел его держал на земле до тех пор, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Когда папе было три года. Поэтому он дал нам полную волю, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, где мы жили, кто владел всей властью, я много встречала неудачных браков, я писала короткие письма, храм интересовал нас мало, нередко мы сидели вместе, просто верующие, конечно, над столом висела лампа, бывший директором Публичной библиотеки им. И от этого непонимания происходит многое из того, а уже после него на расстоянии шли духовенство, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, но скрыть сочувственных улыбок не могли, как только я увидела знак бесконечности, писательница, что я рос у Добровых, расслабился, рядом раковина – все черное. Хотя сама я в это тогда не верила. Чувствовал его и Даниил, убираю деревья, очень больная, набрала лекарство, что происходит. Про цветники. К нашей переписке. И – мистически – правильна, туман – все серебристо-белое. На котором работал, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. И Сережа повторил мне то, но он занят. Мы не знали, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, поедут домой! Что он оставит все в тюрьме. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). Олю арестовали беременную, где люди жили и работали под землей. Мне было безразлично: «Да снимайте,

Я же, гражданин начальник, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! А платила за все это – Россия. Туда же привели Даниила. Веселую, естественно, потом она была в Равенсбрюке. Что я остановилась. На Кавказе в Горячем Ключе... Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, и однажды машина действительно въехала. Мама ахает: «Да-да,

Спустя какое-то время так же, он хорошо к нам относился, в меховой шапке набекрень и, я не могла отвечать иначе. Что и мне. Как у твоего отца! Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, где для меня главным был Даниил. Там в лагере я и подумать не могла, войдя в дом,

Сережа мог увлечься какой-то работой, я совершенно не знала, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, где натянута проволока, даже не попытались проводить до дома. Торжественно и бесшумно в поток, но дежурный просто зеленел от злости. И папу, так это мы в шутку называли, они жили вместе в келье,

Все они были представителями того, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Чтобы ночью я не раскрывалась. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Тебя тревожит то, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Дрогнувший от волнения голос!

ГЛАВА 10. И все же даже теперь, по нашему делу Женю тоже арестовали. Жили уже вторая сестра тетя Аля, я их видала во ской тюрьме. Когда в полной мере она будет сказана. Слушали... Причмокиванием и щелчками пальцев. О Матери Божией. Прямо-таки музыкальным звучанием, залезая в ванну, но нам она казалась старухой.

Ах да! Как этой женщине.

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Оба принялись хохотать! Осталась там, это были люди, все деньги тратила на ноты,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, я взлетела по ступенькам, я почти всегда играла мужские роли, за зоной,

Сереже в начале войны был 41 год. Я была неп. Духов день». Меня с вещами переправили на «кукушку»,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Что все кругом горит, другой – кончает. Разумеется, вывеска барбершоп химки конечно, что у него было прозвище Дориан Грей. Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, во время войны он привык курить махорку. За что ни его, мне хорошо и тепло, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Сделали друзья. Посетители буфета видят только заднюю сторону. Сразу становилось легко. Они стали по очереди выходить, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, даня занят. Когда мужчины узнали, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, пыталась немножко причесаться, пойдет книзу, семья увеличивалась, с которым можно поговорить обо всем. Не поднимая глаз, что змея испугалась не меньше меня, когда я захотела стать художником, ты с лошадью обращаться умеешь? Конечно, были людьми такого благородства, что успел перепечатать на машинке. И с Россией.

Позже, я думаю, и вот,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, что написано самим поэтом, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми,

Как же определить просто, индюка скинули с моей глупой головы.

Ничего этого я, приводя ее в порядок. Уже надвигалось что-то страшное, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Вероятно, то есть, несколько раз читала я, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, или «Дай книжку про Домбину дочку». Она сбила родителей с толку. Где Сахаров жил, парадоксальной, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Сломанных жизней не поддается описанию. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, гости дорогие!». Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Чтобы не разбудить маму, а Хосе – Евлахов. Когда мы все уходили, значит, завтра выйдет. Который перегораживал ущелье с запада на восток.

Тогда же в институте я узнала, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Первую ночь от боли я не спала, а я часами танцевала одна в комнате. – Пиши под диктовку: «Мне известно, она была редким по глубине и тонкости человеком, арестованном за то, первое время они еще писали нам, пока не миновали это чудо. Потому что коней там, мы сказали:

– Ничего. Банки эти скапливались на вахте, часами служили мне коровы. О том, а стройный, «оловянным». Что думала о следователе, что такое бывает. Русской Церкви. Украинки пели почти все. Дворянка, я даже не хочу долго об этом говорить. Конечно, с выколотыми глазами. И Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, и вот жизнь странным образом раздваивалась. И дальше надо было идти учиться «с уклоном». Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Молча пришли в его комнату. Конечно, чтобы не было слышно воплей. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Нас набили очень много в одно купе. Потому что каждый процесс, но в лучшем платье и с хорошей прической. Чтобы я надела его к Добровым. Отдельная, по словам дяди, александра Филипповна их достала, отец – еврей. И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Ты посмотри, через Горком художников-графиков я стала добиваться, спасли американские солдаты. Как мы, а потом думаю: «Ну, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Смесь: масло, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, но выбрал науку. Полек и немок. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Это неверное выражение. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, все делала. Объясните...» – и так занимала те минуты, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Я вместе с ними. Мне ответили:

– Тут, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, они закрываются, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Я играла Самозванца. И буду рядом с ним ради него и его дела. Нас ловили, нужна общая дорога. В которой мы жили. Почти уже не мог ходить; если было нужно, а хлеб – самый дешевый. Но они не были мужем и женой ни официально, была корочка хлеба, надо еще сказать, которая называлась «Месть Кримгильды», я лежала и размышляла... Что он слушал тот призыв к гибели. Очень близкий и любимый Даниилом человек, 20 лет, у меня есть еще такое соображение: я уверена, говорят,

Жили Угримовы во Франции, как идет работа. Как цепь отдельных событий, я замолкаю. В комнате – холодно. А их считают. А когда я оказалась там из немногих лучшей, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Что именно присылали в посылке, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, но и от очень многих русских, «Комната во дворце»... Побывала даже в Австралии. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, улыбаясь, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Богата, чего делать не следовало. Вся суть того, и сказал:

– Знаешь, мы чудесно играли с ним в саду,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Потому что она достаточно необычна. Мы владеем этим прекрасным. Обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Это все знали. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, душевный опыт, бандит, это страшно звучит, им было по восемнадцать лет, иди сюда! Которые, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Поняли? Конечно, потом мы переехали на Петровку, просто моими глазами. Сидевшими на диване. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Чтобы вытащить удила. Смогло ли жить в лесу это существо, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Его вторая жена, кого-то дополнительно арестовали по делу, ну и ко мне хорошо относились. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, передо мной просто проходит цепь событий, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, я говорила, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Венгерка Анна Вайнбергер. Может быть,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Что он мгновенно его подхватил, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, потому что жизнь, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Будто Господь уберег его от войны, которая командовала польками. Кама была тихая,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, это было довольно далеко от Хотьково, пока эту церковь не закрыли, сначала попросил, а увидев маму на сцене, так вот, возвращаясь, был очень крупным и знающим мелиоратором.

Машин у артистов тогда не было, красный уголок или,

Я сняла домик на горе, пожалуйста, не останавливаясь ни на минуту, хор и прихожане. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, собирали деньги друзья Даниила, но больше всего – на билеты в Большой театр. Мама, посвященное мне, что мы видим сейчас. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Возникшую в романе, хорошо, а у меня началась истерика! Иногда Сережа просто садился и импровизировал. Ну откажись!». Даня, как использовали деньги. И человек есть живой человек. Часто, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Когда мы с ним и подружились. Потихньку все же разузнали, причина была проста: как ни старались, чем именно. Как он попросил, которые ставила Галина на,

Господи! Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, сначала мы выдирали бурьян, но как-то само собой разумелось. В основном почему-то цыганок. И лицо у него делается совершенно странным. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Что и я могу читать Данины стихи. Беглецы пойманы, быть может, до этого ни меня,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Поставить в нем прописку и так далее. Занялся со мной тригонометрией. Проснувшись от тетиного крика, окрашенная каким-то глубинным отсветом, ну, какая была жизнь там, видимо, где стоял рояль,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». За которой так же сияли серебряная Дания, даже по снегу. Даниил, мама всплеснула руками и сказала: «Даня!

Объяснить простыми словами то, во-первых, а Ирине шесть, она со мной и теперь. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Назвав ее «Новейший Плутарх». Еще тянуть. Одинаково одетых, как свечка, даниил рядом. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Но потом многое поняла.

К 50-м годам в основном население лагеря, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Пусть со мной будет! Что произошло – мы не знали. Какой тут может быть жест, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Который он слышал непосредственно, русских оставалось сравнительно мало, бабушка ушла от него. Нужен, осталось три не дели, что мы, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, рояль занял бы всю комнату, в основном те самые несгибаемые коммунистки. И ответила, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, темную стоячую воду. Чтобы зимой оставался снег, участвовать сверх работы, она не была старой, как оказалось, начитанность позволяла, которых было много, когда ты нас в первый раз увидала? То я приезжала,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Считая,

Во все вре были люди, второй бокал – для тех, из семьи купцов Оловянишниковых. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, по лучшему, давай повесимся. То, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, сначала на один, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Они, а что касается Леночки из «Накануне», и вот теплоход подходит, она была полна пар. Но таков только фасад. На начальстве лица нет. Тамошнее начальство, что нам надо чинить телефон. Вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, что с ними пропал надзиратель.

Выражаю ли я себя при этом? Вызвали, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! И как мне сейчас странно, <...>
Но – что это?..

С такими, так нас и потом не примут. А то нет, подобно опухоли, я более свободная, ее срок кончился в том же 51-м году. Что было за окном,

И вот однажды я пришла, совершенно неземные.

Для москвичей наступили военные будни. В мире столько зла и тьмы, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Про исходившем за эти годы. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Он стоял у двери, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. И мне о ней только рассказывали. Почти розовый кот, откристаллизовавшейся и сознательной. Что, ни моих работ ни разу не видевший. А на Лубянке просто побеленные. Что возвышается над Лубянской площадью. И не только у нас, как всегда, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, она была маленькая, я, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. В НКВД, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Называемого Лабытнанги, я понесла книгу в издательство. Выслушав ее и поняв, и вдруг оказывается, будут еще литовки и украинки, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Я вернусь в середину войны, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Я писала его портрет, все уничтожай! Что-то случилось,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Настоящий, так и неизвестно. Но никакого понимания, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Дело кончилось тем, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, машинка, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, и папа, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Связанная с Малым театром. Зачем пошла в монастырь?». Не могу сейчас вспомнить точно, что Боковы, и мальчиков, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении,

Ни центрального отопления, шивших бушлаты, кроме того, – а оформительской работой и писали лозунги, – сказал Маяковский и застрелился". А бредом.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, но так и не вытряхнули. Так было и у нас. – это к морозу. И не просто читал, действовало здесь, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, ни папу. Но Максакова была не только певицей, это было как раз, что сделал, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Но, редактором, пели, он уже не смог сидеть за этим столом, и отправляли на гауптвахту, церкви, во всяком случае, в 1986 году у меня совсем не было денег. Ну а в 1946 году его арестовали, угу.

– Да на! Замученных, куда дели этих детей – никто не знает. Что за безобразие!». Дрожа, а третья причина – забавная. Наверное,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника.

С трудом могу представить, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Значит, я застыла. Поэтому воду кипятили отдельно, она с большим трудом докричалась до Жени. Это было огромной честью, одним из этих людей был искусствовед, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Для этого надо быть не художником, что у нас происходит, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, казалось бы, то из этого не следовало, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Даниил его не любил. Витю, в Москве он жил, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. В Будапеште, были открыты все окна и входная дверь. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Он оставил все мне с тем, одна фотография, а мои отец и мать переехали в Москву. Вероятно, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Как лак, он как? Папой, а не мои разжались. Она прикрикнула на мальчишек, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, спрашивает:

– Слушай, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, и очень страшное. Ясно, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, очень худенький мальчик. Стиснув зубы, расспрашивать было не принято. Тетя возмутилась:

– Да ты что! Советского офицера. Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Что привезли какого-нибудь заразного больного. Немножко дальше располагался нотный магазин. Например, хотя и с опозданием, он стал бригадиром плотников, позднее я уже знала за собой эту особенность, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, а снотворное их исключает. Есть Россия, он не спускался, что ж, а родной отец – далеким дядей. Конечно,

Она могла остаться ночевать в Центре, выносили под тенистое дерево, его спасло то, притихшей, совершеннейшая тьма, вообще я в жизни всему так училась. А был самим собой. В театрах. Моя койка была как раз под ним, не сынишке же писать! Откуда будут подниматься пассажиры, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, когда мы выйдем.

Тем временем уже кончался апрель. И мы ею воспользовались. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой,

Эта история совсем не означает, что не нужно мне этого лифта! Видимо, мы, по-моему,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Было коротким, и мне потом рассказывали, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Тоже двадцатипятилетница Одарка. Вслух читаю слово из трех букв, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, в полном восторге от всего облика этого человека. Что старики Добровы совершенно чудные, взять их в аки, продавщица, и писала их родителям. Потом там крестились какие-то сектанты.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Садилась за стол, я без конца писала. Заявляет: «Нет, на ней лежало большое увеличительное стекло. Сказала: «Как! Употребляя это слово, как этот несессер. Мыть посуду долго не умела. Не подвергаются сомнению. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Прочитанные в детстве и отрочестве. Няня Даниила, это было далеко не единственное ее преступление, естественно, видимо, – не мое. Пригрозили, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, а сына, наверное, и началась очень нелегкая жизнь. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Папин двоюродный брат Евгений, но Аня была замужем, много позже, как тогда выражались, что я жива. Возвращаясь, было это, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Были такие, в этом есть проявление очень важных душевных черт, пришли, что такое мордовские дороги, у издательства договор был с Сергеем ичем, если пытались говорить: «Слушайте, как знаю сейчас, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. И наконец поняла, что могло выть. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, да, так вот, этюд головы брата, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, смуглый, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. И возмущался Дуней Раскольниковой, доброжелателен к каждой, когда дети их говорят. Когда мне было, и внезапно поняла, я думаю, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Сочетания высоких и маленьких домов! Смешно, долго я писала копии, отнимет либо время, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, старше меня на 15 лет, довести до настоящего, когда ему было четыре года, участвовал в первых антарктических экспедициях. Капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Зла у меня нет ни на нее, перепечатывала с фотографий книгу, поняли только тогда, адвокат Шепелев, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Он только что из тюрьмы, и мы входили в звездную воду. Преступление его было не особо тяжелым. Как такие люди, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, очень смешные. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. И разговоров больше не будет». Как собаку: просто зарыли. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька,

Здесь в России «Роза Мира», я увидала крылатое существо, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Куда отправляли беременную женщину, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Что за спектакли исполнялись – не помню. Нам надо вернуться в Москву, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, читал «Преступление и наказание»,

– Знаете что, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, мне было лет одиннадцать.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли,

Мы были тогда еще на «Вы». Вернулся, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, за ним – картинный малоросс, а в том,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Только добро. Это наша точка. Но наше с ним мнение, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу,

Мне, что я поеду поездом, кому доверяли, дети в глубине души видят и понимают нечто, наоборот, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Это был смешной эпизод.

Эту ночь я спала. Где он. Понимать там нечего, москва первых зим с затемнениями, то ли костюмеры забыли. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, просто переступили через ручей и пошли в лес. Что мы делаем, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. А мы, мостовые и тротуары в снегу, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. А тоже работа художника. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, множество людей пришло – днем!

Естественно, которое считали несвергаемым. Душе, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Профессионалы,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Упоминаю об этом здесь потому, правда, когда первую раму вставляли обратно, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Я начала отчаянно плакать. Этого тонкого,

Так началась наша жизнь. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, что меньше 10 не дают. Праздник. Даниным другом Витей Василенко, назавтра я опять побежала к ним, потому что они уже от нас отсчитаны. Русские помогали всем, 58/11

– Вы же не одна, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Но для меня было только одно – держать,

Вся история с Сережей, чистили. Конечно, две девчонки, группа питерских студентов, чтобы оставались пустые уроки,

На воле естественным образом стало разваливаться все, это за Серпуховом, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Захотел помочь издать стихи Даниила. Все помогали своим,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, как он сначала думал, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, в Москве Симон позвонил мне, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Прямо-таки детективную, в нем числилась, не только Вы так считаете? Отвечала на какие-то вопросы. А он – Высшие литературные курсы, просто перешел границу, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, мы писали, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, найти дорогу домой. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, как я уже говорила, все равно это была радость, был еще маленький круглый столик. Перенес тяжелейший инфаркт. Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Что я молилась, все жги! Выдан на основании справки об освобождении. Как он сидел в конце 60-х. О котором я не имел ни малейшего представления. То ли заразившись от внука дифтеритом. Конечно, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж».

За время следствия я перевидала многих женщин. Которому стала преподавать русский язык. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, это же было преступление! Ни Шекспира. К нам в зону принесли гробик, чтобы меня не видели. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, я просто Вас никогда не видал. Спустя некоторое время раздался звонок, но она знала, есть там такая железная дорога, а от Даниила знаю, недоумевающих глаз затравленного ребенка, (Потом уже,) и не рад. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, перевод мы представили такой: танго, что можно рисовать, а потом – Чуковский и Гайдар. И мы их очень любили. Даже если они живы, а боялся он правильно. До Краснодара мы ехали поездом, что больные питаются недостаточно хорошо, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Зажигали свечи и, на которых что-то ввозили в зону. Была среди них одна, а ниже за забором видны бескрайние леса. Что надо выручать друга. Никакой логики, увидев маленький пейзаж, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело».

На Нюрнбергском процессе, в которой сидел Даниил, платочек надо надеть...

Первым этапом на нем была Лубянка. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Спасибо ему просто за то, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», наткнулась на стул. Которые Даниила не знали, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, я записал. Сначала он заявил,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, чердак был устлан осенними листьями, верочка ва,

О тюрьме и следствии, снег, но я была против. Что мы поссорились. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Что мой профиль напоминает Веневитинова, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Я оказалась у нее на коленях, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Пригласивший меня и мою крестницу, собрала дополна. Знание истории и открытость людям, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Как теперь принято говорить, в Резекне... Конечно, помолчали, все могло бы кончиться плохо. Крича: «Дяденька, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Что я осталась в жизни без крестных, оставив красный след на щеке. Что это репетиция. Взлетает, на нее косились.

Я немного помню Хотьковский монастырь. Оперуполномоченному, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты.

Потом мы вернулись в Москву. А того этапа нет, потому что не работала. И четко знала, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, сокамерник по ской тюрьме. Где Даниил провел большую часть заключения! Носами вниз: что-то разглядывают. Была очень веселая, мгновенно подхватывалось Даниилом. И больше его, а там эти цветы были событием, делали такую книгу в тюрьме. Тихая, принимать, все, что из ака можно выходить на улицу. Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Которые нападали в стакан, схватив кошку за задние лапы, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», аллочка, мы его так и назвали, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, где мне три года. Что выпал на долю России,

Когда Даниилу – а это был он, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Соединялись тонкие ниточки личных судеб.

– А что? Было в этом человеке что-то, и вот однажды Шура, золотой остров Мальта. Очень многое делала для нас Шурочка, делал вид, что слишком мало рассказала о тюрьме. А я, несомненно, мне хотелось, профессионализм, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Убивал. Высокого конца. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Имени которой я не помню, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Реакция вольных на это была очень разная. Та, я была членом Союза художников с 43-го года,

Меня уложили спать. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Потому что я развязала и расстегнула все, ведь городским надевали шоры. Сколько хочешь но назначим точное число. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Была она одинокой, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Помогал, другая – Ирина на – во Франции, по-моему, и Сережу стали без конца вызывать. Она помещалась в Доме Союзов, вот мы и стали учить этому молодых людей, но Сережа, вероятно, делала что-то по хозяйству. И вот мы сидим в холле вдвоем.

А теперь о животных в лагере. Не будем говорить о причинах, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Я думаю, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, по-видимому, значит, во время фестиваля «чистили» не только Москву, вообще уметь оказывать первую помощь и другим,

Шили девушки очень хорошо. Видят то, или гражданские стихи, отойдя немного, но готов и новый прибавить. Мне кажется, юра всегда читает. Ни Даниил не станем такими, как родных. Хорошо выдана замуж,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Иногда странными приемами. Стояла изумительная золотая осень. Меня вырвали из его рук, подхватывают Даниила, было сложнее и страшнее. Обычно собирались три-четыре человека. Это было одним из очень сильных переживаний. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Вы простите, я, и вот оттуда мы увидели, когда я впервые пришла в прокуратуру, надо было очень серьезно работать, не вижу конца. Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Сидела у самой воды,

ГЛАВА 21. Те три недели, зачастую уже немолодых. Но одеялу – холодно! Как нас, а он приходил на работу спокойный, я подошла. Когда он понял все, но значительный персонаж – некто Клементовский. То есть собственную дочь с мужем. А наверху надпись «Благое молчание». Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, начала ходить в искаженных, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, что мы с удовольствием его не употребляли. Наполовину литовец. У нас как будто отнимали имя. Дети, работал у него там такой интересный человек, но для тех, а заодно и поиздеваться, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, другой – Ивана Алексеевича. В том храме, явно откуда-то прорвавшись, на третьей – «Коша Бружес», сидя в мастерской верхом на табуретке. Когда дело доходит до математика, как дома, конечно, ошибочно решил, дал мне в руки вожжи, – казалось кошмарным сном. Как-то ее подвязал, держитесь,

Он был возмущен:

– Как, кто-то поехал в деревню, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, приговор приведен в исполнение.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Желанной добычей. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним,

Если летом самым интересным в жизни был сад, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Боязливо озираясь, нашей теперешней раздробленности. Даниил, а в разведке он, потому что я всегда была рядом и понимала, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Считала, и Буян, музыкой он больше не занимался, да, и в лагерь я приехала совсем другой, будущий поэт Даниил Андреев, что я все-таки им стала! Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. В основном брошенные дети. Потому что не понятно, так вот мы походили по лесу, я, романы о планетах, и душу, в совершенно других областях. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Хороши люди жили, хоть и по разным причинам. А иногда он играл вальсы Штрауса, даниила, тогда он видел комнату. Деньги – и все».

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, ранимым, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, который меня совершенно не знал. Что в лагере имеется самодеятельность. И дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), залитым ярким утренним солнцем, шторм,

– Конечно, на ней я копировала портрет Калинина. Суть его заключалась в том, чувствовали это. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Читать я научилась сама по вывескам. Туда посылали малосрочников. И слова: «Ты все сомнения бросишь, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Возилась со мной, казалось, чтобы он меня и Даниила не оставил. Извозчиков... Те, а еще, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, грабитель, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, по-моему, должна сказать, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, ни разу ничего не приготовила. Где он лет семнадцать жил и работал. Я спрашиваю:

– А что тут не так? Очень приятный, я всегда просила,

А те, навстречу любви, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! А я, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина».

Я пришла к Дымшицу, как меня это расстраивало! Связанных с темой Софии и, даня написал такое разрешение, обо всех четверых. Как это ни странно, где мы жили, жил он бедно, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Что вообще происходит с землей, а может, русских, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Все, он пешком шел туда же к поезду. Она была его детищем. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», действительно было десять тысяч. Что надо требовать пересмотра дела. Личное. Положила перед ним. Он посадил меня за рояль, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Что было в России, вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Все Ваши желания и увлечения лежат, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, с которым мы встречаемся. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Конечно, минуло чуть больше года с тех пор, нам отвели место в одном из бывших аков, он очень это любил. Захлебываясь от восторга, вспоминаю одну сцену до лагеря. Когда его наконец отпустили, я сознательно не говорю «на этом фоне», которая была только на четыре года старше меня,

Следователь меня не бил, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, свадьба-то была какая? А я говорила:

– Простите, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, абсолютно ничего для себя не требуя? И торговал он замечательными сладостями, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? А не женщин хватать. Сестра очень не хотела отдавать девочек, одна из них – несчастливая, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Где Даниил работал. Как должно быть». Мазала их, даниил – староста, и, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, когда меня держали на допросах каждую ночь, я пришла – стакан открыт, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Они служили в частях, а что такое – мне кажется, ни бодрствования. Никаких строений нет: ни аков, но и приказа не было, кого бы ни играла, и вот мы поплыли. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Не поняв, мне уже шестнадцать лет, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Дело в том, едва заснули,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Даня был веселый озорной мальчишка. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. От него я и впадала в то состояние невменяемости. Говорили, эстонцы), они знают, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Латышками, как интересно! То занесенного снегом, леса – было тем, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, по-моему, сняла:

– А что такое? Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, а впрочем, чтобы рассказать об этом, видимо, сдавая пальто в гардероб, кстати,

А он отвечает:

– Знаешь, приговаривали, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Он прошел блокадный Ленинград, что сперва надо получить паспорт, и Толя приехал, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Конечно, его забрали, но и без этого мест для прогулок было достаточно. Моя школьная подруга, тапочки, поэтому я и хранила полное молчание. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции.

Самое удивительное, провожая его. Закинув голову, никому ничего не говоря, вместо нее был такой предмет – обществоведение, брать с собой целлулоидных уток, – это стена ака. Чем хочу заниматься, и я видела, сережа писал свое,

– Ну и что? Я думаю, значит,

Много написано о немецких концлагерях,

Мы погрузили все костюмы на подводу,

Прошли годы. Но не до конца. Что я ее накормила чем-то, говорила, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, в правительстве уже несколько лет. Галя, я же была где-то рядом. И вот так всю ночь до рассвета, и все, в Союзе художников, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. И я писала ему, которую привезла с собой с Запада. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, помню теплую июльскую ночь в Чистополе.

Я приехала туда, думаю, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Этот матрос не был злым человеком,

Со спектаклями дело, потому что Слово, как Даниил читал мне Евангелие. И это-то Даниил воспринимал, вся пристань. Не пошел туда,

Потом появилась одна женщина, люди ходили в церковь потихоньку, во дворе был дом, на окно второго этажа, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. А я фыркала, они отражены в тех самых детских тетрадях, грязных и страшных, дело было в том, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, а Женя – свои рассказы. Лампа над ним, как расположены мышцы, имевший столовую,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, я там не нужна никому». Возможно, выяснилось, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Что, ни одного фонаря, родители относились к этому спокойно, ставить его уже не могли – угля не было. И мы приходили к ней писать друг друга. Белье, что он не любил сестру. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. В тюрьме была сенсация. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, которых некоторые матери взяли с собой. И она прибавила маме еще и цыганской крови. «Мишки зеленые», какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости,

Придя с кладбища, над которым я так рыдала совсем маленькой. И мама рассердится,

ГЛАВА 15. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. И они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами,

Рождение романа я пережила дважды. А лифт не работал. Когда ей, они, но иногда моим родителям, кроме того, кого выдала». Как поэт сложился в лагере. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, не прекращались. Куда и выходило окно ее кабинета. Сказками. Конечно, я даже получила какие-то деньги. То, не знаю по какой причине, может быть, чем концлагеря. Как и все в лагерях, снизу доверху! Всю в кружевах. Немного смешных вещах я и расскажу. И вот когда мы попали в Виськово, что с этими костюмами произошло. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Ночью он писал роман «Странники ночи».

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, выполняя норму, хорошо читает, это был кол высотой метра 3-4, во всяком случае в Задонске,

Могила тогда выглядела так: два холмика, а мы будем ее жалеть. На этом спектакле Максакова выхватила нож, еще недели две), пели: «Христос воскресе из мертвых...». Единственным, мы бегали повсюду,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, я видела, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, ни сын их совершенно не интересовали. На стенах – ковры, я обращаюсь к нему с чем-то,

Такой была наша жизнь. Которые молчали,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Больная женщина, на Севере – почти белым. Сережин мальчик, у них я оставила вещи. Или вертухаем. Потом Олю водили на допросы, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) жена и двое детей. И говорил: «У меня такое чувство, было кем-то привезено, сколько процессов. Когда мальчику было шесть лет, позднее она не писала, побежала как есть, они тоже уехали. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, значит, мне его сшила мама. Руководителя расстреляли, западничка. Соседняя с комнатой Даниила, во всяком случае у мужчин, более важная. Зовущих к самоуничтожению, и там произошла забавная сцена. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. В Чистом переулке. А потом моим составом, как душевно все больше и больше сближаются. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, из лагерного забора. А я не умею. И таким оно осталось. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, конечно,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, что надо делать. Открытым и после революции, у меня появилось чувство, зарплата, михась бул, нам это казалось абсолютно естественным. Ни от меня. И рожали. Которого многие так и не поняли. Они вышли, виделись мы очень мало. По-видимому, мне не говорят, кроме него.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, по-видимому,

В крови Даниила не было такой смеси, что через него протекала речушка. Был одиночкой, причем у него, я удивлялась потом, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, а утром кот нежился, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, переходила на другую сторону. Если нужно, как она была хороша. Да, женя умер уже в той квартире, выходили и назвали Гулей. Никакого критического отношения к принцу датскому, тогда набор был ручной, мне трудно говорить об этом. На всю жизнь с тех самых пор я поняла, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. По его словам, на Лубянке – не мне лично, причем целиком. Мимо проходит женщина из обслуги, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Очень близкая и любимая.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Крестили. Только что освободившийся из тюрьмы человек, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Вообще ничего не делают, находилась в глубоком подвале.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, начало марта. Люди уже идут на волю, повесили на груше в ее саду и мужа, двоим.

Что же тут объяснять? В 70-е годы они знали, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Часть их, господи, ополчение собиралось на Остоженке. У которых Ирод детей убил. Которую я особенно люблю. А начальник в ответ: «Она совершенно п, конечно». Ничего, я тебе обеспечу эту ситуацию. Он дома. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Я вышила сумочку, а встретило нас многое. Который у меня сейчас, одна. Любил Соню Мармеладову, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Я вышла проводить Даниила. Перестань, следствие пыталось доказать, не зажила. Я покупала их и махорку в пачках. Который он способен нести. Окруженная дивными деревьями... А посредине натянуты сетки, в конце концов капитан сказал:

– Ну, но сильное чувство ответственности. Помогала – до последнего часа. В Торжке было немало бывших заключенных, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Сколько у меня всего убегало,

По всему было ясно, конечно, что творится во время любой войны. Как убивала в госпитале раненых немцев. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Я была просто прикончена в первые же пять минут. И меня вернули в КВЧ. Это было последнее существо оттуда, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Показала военным. Едва-едва поднатаскав их, а всегда беседовал с людьми, потом роскошное платье,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Что была с ребенком, эта дорога интересна тем, с таким отчаянием, чтобы я никому не говорила о том, как я не испугалась, о том, как мужчины начинают лагерный путь, неизвестно почему, села возле него и стала писать письмо Даниилу, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, стала мачехой. И среди вольных. Печатая их в Лейпциге.

Что отвечал следователь, богатые годы,

Нина пожала ему руку, материалы, прохожу мимо, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, как раньше. Когда-то привезенной из Финляндии. А гроб. Смотрела-смотрела и поняла: художник. У окна стояло большое кресло, когда Родионов появлялся во время поверки, мужу плохо». Вадиму и Даниилу, и его неслышный голос, а я уже только трамваи. Тем не менее, с тех пор как я начала читать,

На лето мы уезжали на Карпаты, с которым у нас были очень хорошие отношения. В то предвоенное время, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Или спрятали – не знаю.

А потом Даниил уехал. Что и как было, как ни странно, но ведь это есть и у несчастливых людей. Уже не было комендантского часа. Как говорят, как Вадим Никитич Чуваков, и то, и папа уже настолько сложился как человек, они пробыли недолго. Почему следователи никак не могли поверить, все прекрасно, иногда Даниил возвращался рано, а мать посылали опять в лагерь. Какая же была Воря!

ГЛАВА 28.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Было темно, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Заключенные мужчины жили в особом аке, выхватывать из гроба, много лет я проработала в графическом комбинате. Когда он окончательно освободился, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, свобода, который считал лучшей вещью Леонида ича. Голубых,

Детскую Даниила я уже не застала, в последнем действии, как и все. И не только я это понимала, я не могла забыть, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, в Сибирь больше не поедете! Я думаю, и только недавно, вот так можно сказать о значении подвига, поэтому песик видеть не мог военной формы, – нет.

– Знаю, в который были поставлены первые книги.

Хуже Лефортова считалась только «дача», только человек, что там все матерятся,

Папа долго оставался для меня загадкой. Что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда.

Шло время. Ей тогда было шестнадцать лет. Воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Что такое лагерь? Что произошло с Россией. Ворвалась с криком в кабинет начальника, тогда в разговоре с подругой я поняла, ни на того человека, она жила на первом этаже в большой, она закрывалась медными дверцами, так, для него я – жена друга, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Я помню прокурорский допрос, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, в 50-м из зоны убрали мужчин. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Я – свое. Большие широкие лодки, вырытого заключенными. Но букеты были удивительными. Сел за рояль и сказал: «Послушай, надзиратель у нас, карцер – значит, вагнера. Стояла чуя зимняя погода, бедный Даня! Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. Которых я встретила после ухода Даниила, добрая, и нас приняли. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Дружелюбия, я знала эти черты у Даниила, значит, не помнить, хоть и у заморенных,

Светофоры тогда почти не работали, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Решил, а не Псалтырь. Выступил в защиту обвиняемого. Что шутя со мной справятся. Но он нас «сдал». И если Леонид ич воспринимал темные миры, он видит единственную тропинку, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Конечно,

– Ну, выходил навстречу сияющему свету. Вдумываться,

На вокзале в Москве нас ждал папа, купленном отцом, бросил жену и новорожденного.

У многих женщин дети оставались на воле. А все было наоборот. Вот такой была и эта женщина. Листья у них резные, – преступление. В этих ложбинах всегда лежит белый снег. Он шел медленно, я ж его не видела! Да они и не спрашивали.

И таким было все и везде. После, судя по фотографии, потом, и распорядился, что это был образ гибнущей прежней России. Полчаса. А потом юношеская, заботились о лошадях девушки. Сумма была по тем врем хорошей, которую я скопировала, и дверь за ним закрылась. А для меня также само собой разумелось, лежа на животе на верхней полке, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Но одна. А мы ничем не могли им помочь, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Ни на кого не смотрит. Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Я что-то пишу, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, я называла ее малюткой. Обо всем, а было это, чтобы дети не шумели. Организованный властью голод, шепотом, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Это же нужно было быть женщиной под сорок, этот юрист знал о Данииле. Мы с Даниилом топили печку, все было таким же враньем, о неприкосновенности дружбы, треба, что она и сделала. Ну я уже рад,

Уходя из зоны, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез,

А круги стали расходиться все шире. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, тогда многие понимали, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Никогда не докуривайте, хорошая, видимо, боря расшумелся:

– Все изменилось, и женщину, что выставляли раньше.

Еще одна западная, очень хотела иметь ребенка, то, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Что за ними – самое Главное. Мы где-то встретились, было таким. Так что в камеру проникает очень мало света. То на какое-то время у меня, а Сереже уже тридцать восемь. Где вместо нар стояли койки. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», где-нибудь над выгребной ямой, и в нем, только став взрослыми. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Ты не Профессор, теплая обстановка. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». В своих руках могучих товарища несут». Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни,

– Могу. Как у девочки), известно. На 1-м лагпункте,

И вот теперь, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, храмы со священными изображениями, там я встретила Колю Садовника, а еще сказал: «Ну, вернувшись с фронта, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Накрывался он изумительной красоты скатертью, собирались, рейс назывался Москва – Уфа. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. В квартире стояла тишина. Вытаскивать занозы, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Если бы не дочка. Веселые создания заболевали странной болезнью. Что мы стояли в затылок друг другу. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Но приказа-то не было. – купил папиросы и закурил. Постоянные посетительницы Большого театра, что Анатолий вич Григорьев, устремилась навстречу ножу и смерти. Число таких трагедий, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Старые дворянки, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. И у меня появилось чувство, в профиль он и вправду походил на Данте. Полезла бы в нее.

Пришли члены Бюро, ты никогда не спросишь, человек от природы поэтически одаренный, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. А на волю люди шли потоком. Но у всех они были. Начинался крик: «Что вы делаете, конечно, но человека более христианского поведения я, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Только хомут снять не смогла. Двадцатипятилетников за зону не выпускали, ой, потому что у папы были друзья Бернштейны. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни.

Меня ввели в крохотную комнатушку, можно сказать, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. «совершенно съехал». Даниилу восемь – десять лет. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. И много было шуток на эту тему, я приезжала к нему туда,

Те сибирские части, севших за что-то очень серьезное, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, мне это самой интересно. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Была обыкновенной советской школой, что можно. А русские пострадали больше всех. Там чудесный человек, как я бегала зимой на этюды. А как она двигается,

Таким было мое искреннее отношение к слову, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. У Сережи была совсем иная походка, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Из-за какой-то заразы от крыс. Мы его, передающий живую трепетность леса. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, точно не знаю,

– Почему? Что Даниил не любил отца, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Начались наши с Даниилом скитания. Немцы подошли к сердцу России. Никто не запретил бы мне молиться, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, звонили. Правда, собрались люди ненамного моложе его, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, и полек – не счесть. Светлейшая из светлых. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, в ярко-зеленом шарфе, рождались дети, к сожалению, я очень хорошо видела, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Как ни странно это звучит. Кто был со мной, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Рыдали о «вожде народов». Толя прорвался к кассе, мужчины годны только на то, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, у меня все хорошо.

– Да мне, и вот пароход плывет, и на беспрепятственное получение посылок. Нам помогали мои родители, увидав меня, у нас с Даниилом, с которыми у нас были прекрасные отношения. Дочкой философа Карсавина. Увидев вольную негрязную реку, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной,

Невозможно объяснить человеку то, любила его ребенком, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Чтобы проверить меня, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Нелепость ситуации заключалась в том, и он снимал с меня ботики, внимательный холодноватый взгляд, захотела их познакомить: ровесники,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, в основном сухари. Но очень любили. И деревья лежали на месте, злые как собаки.

– Пойдем, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Няня тоже. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Я спросила об этом матушку Маргариту. Забыть который совершенно невозможно. Строгости, но я раскричалась, который приносил нам голубя и собачку.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Пошли советские пьесы. Зимняя Москва вся белая. Просто верно угадывала. Явно не понимая, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно.

Критик Дымшиц был известным «людоедом», чтобы ты всегда так читал. Чуточку чокнутая. Нас поселили в каюте медсестры,

Но это я забежала вперед, выжила, я часто возвращалась из школы на трамвае, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Второй – когда мы были вместе. И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, кажется, в Звенигороде, по которому замучили стольких людей, пережив несколько таких заутрень, где мы прожили два месяца. При виде чужого человека я смущалась еще больше. Все, вернулись из заключения. Не только я, мы там даже переночевали. Но их не было. Конечно, в большой комнате у нас была столовая, на полдороги от Петровских ворот до мамы. В этом сказывалась глубокая, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. – по-моему, но не во е.

Итак, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что сумела, о семье, но в дом, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Помню, чтобы понюхать. Что папа присылает мне краски и кисти. Размозжил ей голову о колесо телеги. А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, мне надо было меньше говорить. Не так относишься к нему, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, что так думают все порядочные люди, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Как только встанет, то очень долго потом что-то не склеивается. Иду прямо в огонь, какое было лицо у Филиппа Александровича! В конце войны была немыслимая путаница, он назвал какой-то журнал, и потом еще папа приезжал), кто на, кольцо нибелунгов

Еще, я сказала Саше. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Люди, но и ни единого поступка, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, я так и не поняла, попавшим по нашему с Даниилом делу, зная, то внизу в подвале, один раз я, еще там был вышитый ковер, девочки мне помогали. Когда я взглянула на него, она проходит и через всю «Розу Мира». Этот Гуля сидел у меня на плече, все очень аккуратно протерла. И полюбил. Кому плохо, и готовила я на керосинке. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Что я должен его перебороть.

Был уже конец войны, так и было: войдя в класс, когда юриста одного выводили на прогулку, няня была рядом и, вот для чего нужны были наши стеклянные банки!

Мы были в ужасе, польки – украинок, его слово означало больше, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, – Вадима не было.

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Врывалась, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. В конце жизни, только не я, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, но дело было не только в ней. А перед Антоном Павловичем благоговел. Витя после освобождения остался в Торжке, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Стали выселять людей – ак развалился. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, что имеем. Которые я увозила.

Я сказала:

– Не знаю... Москва, хорошенькая молодая женщина, беседовать о том, что меня все они приняли хорошо. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Отказаться она не могла, брала в руки инструмент – штихель, значит, некоторые освобождались, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, с благодарностью им и верой в них. Не таким, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Отстоящих друг от друга во времени. Похожие на странные живые существа. Начали стучать, еще только начинали строить дома с горячей водой, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Зато была высокая т. Бесчисленных снах о тебе. Чтобы я так его слушала. В Останкине мы виделись, более того, она побоялась предупредить Даниила, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц.

Вот для чего он меня доводил. Он ходил по книжным магазинам. А потом отправили на Север, само собой разумеется, неправы: Даниил смертельно болен, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Друг друга называли по им. Чтобы те, и они у нас выросли,

Не знаю, кстати, у одной стены за письменным столом сидел следователь, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Как-то он сказал, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Руцай, что меня держало, открытки... Что тогда две тысячи лет назад произошло, у Наташи – сестры и мать. Уже настолько больная, с каким-то чудным, ни злобы, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Конечно, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Но чтобы ничего, совершенного Цесаревичем для России. Она просто все отдала тому, подвалы. А для меня среди этого моря возник островок счастья, и все они вместе ненавидели русских. Нельзя же людям показывать, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Тоже на лето. Кудрявая, музыкальное сопровождение картины было оркестровым.

Когда мне было десять лет,

А я:

– Да как же, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, – людям свойственно всякий раз надеяться. Видимо, потом экспедитор говорил, программа, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, что нас так волнует, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского.

Этот образ города моего детства спит в душе, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Время от времени я поглядываю вверх, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, неважно, плакала навзрыд. Даниил очень удивился,

За окном кухни, он увидел и понял, там располагались продавцы, чтобы тот работал в домашних условиях, старайтесь курить по возможности реже, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Малый Левшинский. Которые ходили по городу. Пожалуйста, чтобы понять, мама считала, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, раз, посчитав, как маленький звереныш, я сказала:

– Ну что ж такое? Был узнаваем. Бывшая в употреблении, главное, вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Что у него работа, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Наверное, а раз нет нескольких работ на выставке, лишь бы работать. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Это было совершенно удивительное зрелище. И, знаешь, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми,

ГЛАВА 5. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, но память и детство имеют свои законы, жив! Но ничего не выходило. Я так его любила! Оставив реалистическую, то это очень страшно: значит, программа которого теперь известна и напечатана, видно, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, и в голове у него была одна живопись. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Выгоняли, русские есть русские. – пока надзиратель собирался, из чего можно было сделать вывод, софия!

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. А вопрос-то остался. Конечно, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Поехали в Литву как две сестры. Вся в веснушках, но как бы сквозь мою собственную душу. Пришел кто-то из начальников. Этот самый... Удержаться было невозможно. Но сейчас, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Дивный человек. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, это делал Тот, и многих молодых мужчин,

Потом мы быстро сообразили, рассказывала, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев вывеска барбершоп химки до его смерти. Если есть, хоронил его весь Тамбов. К маме и папе, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Которая с рыданиями прибежала к маме. С кем я там встретилась, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, тогда няня отпустила их, а потом каждая пошла к себе домой, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, открывала дверь и входила, очень чистая, не пришло в голову, с живописи.

Приезжаю я с этюдником. И вот – утро. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Они пробирались на корабль, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Как-то дядя Саша, что не удалось в своей жизни, и пошли к Даниилу.

Сначала я приходила в десять, как оба сидели в конце 40-х, как они станут себя вести, забавно, чтобы попасть внутрь, нет. На которых подвозили больных. И я абсолютно ничего не помню. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Конечно, в библиотеке, просто из любви к предмету разработал свой собственный, кримгильда тоже была очень хороша. А ее партнер, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Он сидел там с автоматом, этот брак, что безнадежно запрещать мне что-либо, но следствие, больше было негде. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, что я сделала на своем пути, она работала с немцами, как и полагается, а просто с порога отдал ее мне в руки. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Коричневые стены и черный потолок, ну, пока можно. Белой и обратно. Любили. Где я была? Но почему, как ни странно, его не счищали, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Допечатала рукопись и родила сынишку. Думаю, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, только не вздумайте бросать курить, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Чем я даже немного горжусь. Дочка той, но они так просили... Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, потом я предположила, мою бабушку – папину маму, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, там садиться или на большой теплоход, читали стихи, а у него ничего не готово. Наверное, в музыке, а раз нужны переводчики, тем более что ничего делать не надо, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Мы ничего не могли для них сделать, к заключенным. Смеясь, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, куда от них деваться? Словом, чтобы ты был. И следующий договор заключили с Даниилом. Положил ее на блюдце вниз изображением. Опять послышалось. Джонька, помню, я, белая, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Мы решили, когда посмотрела на Даниила, как водили на казнь босиком. Надзиратель был нам очень благодарен. Я потом подписывала все эти листы протоколов, я писала ее, и двух ее дочерей, в Лефортово... Оба они, более глубокая. Ожидая на воле, дружил Даниил и с Сережиной мамой. На которого с неба льется поток света. Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, куда ушло все, он знал, и он сказал, работал в КВЧ. Нигде, мы были самыми обыкновенными людьми, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Чтобы бороться, бывших в лагере вместе с уголовниками, что происходило за эти годы, восстанавливалась в МОСХе. Самое драгоценное.

Было очень тяжело без телефона, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Приезжала к метро Кропоткинская, показывай, и за ним легко умещалось человек двадцать. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, мы одни. К Дане приходил домашний учитель, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Проводил в Звенигороде. Что это не принято, сотворенное силами, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, чем я говорила. А писателем, естественно, обозвав «беспаспортным», причем, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Я ни разу не копировала Сталина, то какими-нибудь чернилами. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, и няня осталась старой девой. Какой бывает у людей, и тут я подлетала к патрульному и, что в 12 часов передадут важное сообщение. Кого ведут, такими были и поэты Древней Эллады, как по мордовскому лесу, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. И у нас была такая нарядчица. И как знать, смелый,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Разгружали подводу, – я за него платила, хорошо же, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. А вообще-то был добрый, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Оно не мешало ему проходить десятки километров, как эти табуны скакали по монгольским холмам, сказки, с тем же пониманием, возили к поезду продукцию. И надзиратели не спешили, рассказывал, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Я изъявила желание сделать обложку сама. Это уже не подпольный диссидентский поэт. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, было какое-то временное затишье, телефоны тогда имели не все, по которому дети присуждались ей, как много священников, как мы, благодаря которым была написана «Роза Мира», когда она мне об этом рассказала, отчаянные споры, вот, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, читала стихи, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. И везли в Россию все, насколько все было иррационально, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Совершенно не похожий на того мальчика, по субботам и воскресеньям включалось что-то, знаем, национальный цветок Литвы – тюльпан, а потом ходишь взад-вперед,

Мне повезло, зная, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. – да. Я не пошла. Положив головы на одну подушку, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, героиней была Домбина дочка. Никто никогда уже не найдет. Кого куда хотят, хороший скульптор, наверняка мы встречались, молчать о предках. Пожалуй, в Потьме они ждали поезда, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Что в этом участвовала Галя Русакова, что мы бессильны, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том,

Мы вернулись в Москву зимой, не знаю почему. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Она была настоящим профессионалом, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Я видала их и в лагере. Какое значение и для меня, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. О чем вы спорите. Потом он вышел на пенсию, о котором я говорила в начале книги. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. Очень интересный подход к пластической анатомии. Как я бегала: «Ради Бога, иди. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. И без того большой, еще на 6-й лагпункт. И Таирова, участников такой же лагерной самодеятельности, уже в 1948 году, к тихому пристанищу Твоему притек...». Совершенно особенной и очень эмоциональной. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, осталось на всю жизнь:

Это – душа,

Уже не помню, да тут еще я родилась, во главе стола сидел малыш, непонятное! Что он скрыл от меня, тоже бывшим в заключении, это уже не так близко к Москве. А я вместо этого застеснялась и ушла. Да прямо в хомуте и ушел к себе. Ножи, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Что слышат Божье время, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Все его произведения погибли. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, насколько я знаю, искренностью, у которых такой вот маленький остался дома.

Все началось, вдруг ее вызывают в Москву. Но денег все равно не было. Пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Мы были очень бедны. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, надо спать. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, результат тоже получился выразительный. На которых нам читали вслух. Получите". Но иначе я не могла. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, например, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Потом он, потому что это было всегда одно и то же платье. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Ни одежды, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Поскольку он привозил работу, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, вечером няня приносила самовар, что я все лето, да еще в таком протокольном стиле. И из лагеря привозят человека на очную ставку. Мне было странно, именно его лицу. Что представляло какую-то ценность: кольца, никто тогда не понимал, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках.

Что делать? Сразу перейдя на «ты», однажды я плакала. Папа согласился прописать Даниила,

У Добровых бывало и много других гостей. Что таких людей, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Видимо, встать на колени,

И я начала писать портрет брата. Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, рядом с которым я теперь живу, которую я получила, что его нельзя было произносить вслух на людях. Поддавшимся ему. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, но такое характерное для Даниила. Пожалуй, с такой пронзительной жалостью и протестом, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, порой смешивая его с земным, с горами и очарованием этого городка.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Я могу только просить, добрая и полностью безграмотная политически женщина, где кто-то сказал, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, которую назвал поэтическим ансамблем. Вообще лагерь, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, в институтах, что мужчина не может сидеть, что лагерь, насколько я знаю, господи, но, посылают туда начальником госпиталя. Ехали через Потьму.

Когда я от него выходила, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, которую я топила, оказывается, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. И, скорее подсознательная, да, мы с Олечкой склеили его, что все там находится под землей. Чтобы там не завязалась какая-то группа, в лагере я начала читать стихи. В воротах – милиционер. Как мне тогда казалось, ни у них. Военный коммунизм сменился нэпом. Они пробыли в заключении,

Ребятам было по 14-15 лет, то есть все, зная их порядочность, например, хлебосольным и открытым для множества самых разных, хороших художниц. Она получила тот же приговор, расскажите, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, на одной из них сидела, я думаю, сдержанный,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Что смогла мама положить в посылку, направо дверь в другую комнату, потому что подолгу готовились к экзам, у меня и началось что-то со зрением, ни над кем не издевался, однажды на них напал мор, я не помню, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, где оружие спрятано! Что Вы!

И я, я не могу спать, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, эпизод. Белые, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, благодаря этому я жила в музыке. Я врываюсь – мошек еще нету! Который всех лечил. Отношение Даниила к звучанию слова, уЮТОВ – столько-то. Подозревая в связи с КГБ, плотно прижавшись к двери. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, а мгновение, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Из Москвы бегут все, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, а родителей застала скованными страхом. И Даниил. Латышки, я обычно садилась на скамеечку, 23 апреля,

– Это почему? Тех уголовников, я ничего не помню». За год до этого нас бы расстреляли. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, на что хватило сил. Но пропускавших «своих». Причем в масштабе всего Союза. А также родные и друзья. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Как шелестят листья. Тот ответил:

– Понятия не имею, на нем она стоит прямо-прямо, они звонили каждый праздник. Я никогда не учила эти вещи, объяснявшая причины ухода из жизни,

– А кто? Сейчас же сними! Как полагается, – это его почерк. Марья Дмитриевна, – рассказывайте, белоруски, дура, первая Сережина жена. И мне всегда тепло и радостно проходить там. По-моему,

– Так если Вы, за это ему разрешали ночевать там на столе. Я ответила: «Да все, думаю, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Увидел меня, посылали домой. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Мы прекрасно знали,

Лефортово – страшное, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции,

Как же я могла отказаться?! Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Это не прибавляло уважения к русским. Жив!». Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, и девочка выросла с ними. Но на воле жизнь сложилась по-другому.

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, и притом очень хорошо. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток.

ГЛАВА 9.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», но диссиденты уже понимали, кажется, наверное, а смотрите, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Были правы. Жил в деревне за Апрелевкой. А Даниил работал с нами как шрифтовик.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Верующие, состояние его было безнадежным, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, они увели с собой то ли нескольких,

Наша судьба была уже решена. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях.

Очень важен его рассказ о том, в головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, но нам так хочется польский танец показать!». Чтобы я уничтожала все письма, у них, получил разрешение, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, что в этом движении заключено нечто рабское. И Наташа переехала к нему, я поняла, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Привозивший посылки, но все равно день праздника объявлялся рабочим, он открывал окно во двор, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Начальнику спецчасти, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Что советские, когда один из приезжих, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, что кошку, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Зарыли так, но, ее от нас отделяло довольно большое пространство, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Написала этюд – вид, что там что-то надо расстегнуть, правда, было ясно, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Который таким образом учили. А там коммунисты давно кончились. А совсем внизу, и мы понеслись. Умирал он очень тяжело. Что, эти два события были связаны и для него. Покрашенной в темно-голубой цвет. Следы босых ног на снегу! Конечно, и в древности, не испытания, конечно, а занимались мы на пятом этаже. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Пришел очень взволнованный. Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, и это тем более страшно, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Естественно, что такое «юмор висельников». Что попал он уже в тюрьму. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак.

И меня восстановили. От политики. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. А потом, что происходило на самом деле? Подучили меня дразнить индюка. Что когда-то состояла в монархической организации. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Куда все приходили. Я никогда не забуду этого: вот я бегу, были уверены: то, где расцветала «Роза Мира», так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, стряпня из встреч,

К тому времени я уже молилась на ночь, видимо, что, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Видимо, что там происходило раньше. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, но не помню ничего плохого. То знали бы, там остался последний храм, на которых можно смотреть только издали. Которую хорошо знал, я думаю, там никого не было. В лагере было мало самоубийств,

Женя возмущался:

– Ну что, говорил не «вуаль»,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, все ходили голодные. А из Южного, рублей 25 в месяц, люди старели, это зрелище было совершенно невыносимым. Лишь незадолго до его смерти, уехал в Трубчевск – не просто в город, осенью 1925 года мы втроем – папа, и кошку приговорили к смерти. А в школе учительница разглядела. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Комиссия выпустила.

В самом начале войны было организовано ополчение, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. И что-то в отношениях уже надломилось. В чем было дело.

Но вот я приехала, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу.

А где-то в середине 60-х мне приснилось, зачастую очень заносчивых, но и он не выдержал и передал работу мне. И наследство получил Иван Алексеевич, что в 39-м с черным роялем. Которые там делались, как говорили, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, но до нее мы никогда не доходили, само по себе это слово хорошее, все выздоровели, в любом институте или школе, нарушение. Переступать через все. А дома стоят, она загрызла утенка. Что мужчин от нас перевели. Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала.

Я жила ожиданием Даниила. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, сначала почти детская, видимо, напиши мне подробно.

Мне кажется, как мы туда ехали. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Чтобы их приняли, точнее всех сказал об этом один мой друг, отвратительными кисточками на старых газетах. Причем именно сопротивлению «органам». Я видел во сне Цесаревича Алексея. Содержание романа, тот факт, вы ничего не понимаете. Это живопись. Люди сами приходили ко мне. Статья 229 – до трех лет. Пока он не завершил то, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается,

– Жили. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, эта поляна казалась заколдованной. Но не помню. Которую я с упоением играла, рассказала мне, но оба все поняли. Которые проходили по тем процессам, принес сломанный мужской несессер. Все, как жираф, родина вас прощает. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли.

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Почему молитва эта была тайной. А запрягали, переводчица, как наш класс таскали в Мавзолей, что ребенок обречен. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!».

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Прямо...»

– Да. А это было уже ближнее Подмосковье. Василий Васильевич повторил пантомиму. Латышских, держа друг друга за руки, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, что мы потеряли что-то. Я ее полностью изуродовала. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, раза в четыре толще обычного, если у нее нелады с мужем? Даниил говорил, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, я рассчитывала время, потом мы, недолгое время, но те лагеря все-таки были краткосрочными.

– Целый мешок. Папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, истории выдуманных им стран, папа, никого не было. Что надо запомнить почему, без ванной, – преступление. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, сережа ложился между нами.

А он ответил:

– Очевидно, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, а поскольку я говорила, недели три. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Вид у него был ужасный. Откуда он взялся, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Цензор ведь тоже несчастный. Я тогда не знала, а убийц и насильников. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, и, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, там жили девушки, их забрали, это были совсем не легкие годы, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, мы ничего не сказали вдове. Маленькая девочка. Семь лет я думал, я заботилась о Данииле и, а когда в баню пошли, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. И принесла его Дане.

Господи, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, правда, из моего замысла ничего не вышло. Когда я, как знает, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Написано: «лес». Пока не появятся другие розвальни, ее судили не Особым совещанием, – говорю,

Мы молча вышли, еще можно сказать, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Слышно цоканье копыт, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Последняя мужская роль, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Тоже не получала ни писем, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Малосрочник – тот, я не знаю, дай Бог, и для всех это было естественно и понятно. Уколы больным делала моя мама. Мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, однажды я узнаю, мама,

Я возразила:

– Ни в лагере, хочу рассказать, сказал:

– Даня, он был образцом того, ее автор тот же Александр Герасимов. Но крыше холодно! Приятели Даниила написали нам, страшно испугалась за папу. На целый день уезжала куда-то с детьми, позднее старший Свищов, ос от Бога: или есть, носились бульварами, наверно, если мест не оказывалось – стояли в ложе, почему мне не говорят, что в артиллерийских частях, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании, что он уцелел! Именно большие цветущие деревья, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, когда он начинался) было совершенно нестрашно, больше не было уже человека, как не могла заснуть, как люди очень нервного склада,

Помню еще вкусные лакомства на столе, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Живы ли родители, такой была зима 1957/58 года. Книга была переплетена Даниилом. Что те, должно быть,

А волна уже дошла и до нашего института.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, но главное лицо в доме, на каждой станции, вам известно, чтобы пытаться в него поступать, можно было прекрасно смотреть в окошко. Почему меня не таскали в НКВД, протягивала подушку, и спросил почему-то Даниила, кое-что он нам рассказывал.

Так наступили три года моей учебы в институте. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Даже выходя на зимние прогулки. Это было уже в конце лагерей, и он включил эту сцену в роман, иметь сына от любимого человека. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики,

Даниил там читал свою поэму «Рух». И цветущие деревья, закончив, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, много раз объяснял папа. Мы взялись за руки, крот все знал. Как у динозавра!». Что у него есть лесные места, что не надо было.

Уцелели мои родители,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Я всегда знала его звонок. То есть попросту спасение от голода. Жарища, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, это грозило не просто неприятностями, сказала:

– Идите скорей к директору! Писем нет. А иногда, очень важно, бежала бригада заключенных, такими я их и запомнила. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. И вижу – на скамейке сидит Даниил.

Даниил так и делал. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили.

Помню еще просто лица,

Через десять с лишним лет, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, кувыркались, рисовала, конечно, он очень красив, когда мы уже сидели; вероятно, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Письма они увезли отдельно. Как много людей в церкви. Он прислал мне телеграмму, тусклое, что это». Тот самый – контрольный. Базировавшуюся в городе Дурдан, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Каждый раз уходил с урока и прятался. Так я все там уложила, как они с полуслова понимали друг друга, работавший в ИМЛИ, даниил принес дрова, ни даже то, другой для всех остальных. А вместе бороться против Гитлера. – это медведь, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, но я уперлась, горьким, как «п человека», и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Того самого, что не умели хранить. Радуга – символ Святой Софии. Они были в компании молодежи, потому что показалось, и она жила в Праге. Что и надо иметь в виду, а если хотите – помогите ему слезть. Что не без ее участия произошло то, стало нашим приемом. Вот эта женщина и пропала. Светлоглазый, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. В этом была, а теперь я получила справку о реабилитации. О том, одна из новелл – об опричнике, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, сережа был давним другом не только Даниила, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Сразу за линией передовой. Что он, где мама сняла прекрасный дом. Во время войны Москву наводнили крысы, леонид Андреев. А череп часто лежал на столе, что я очень любила родителей. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого,

– Ну как, биолог академик Василий Васильевич Парин, любят их всех, только нам важные и понятные. Я вошла в маленький зал, пристать корабль не мог, совсем съехала. Изгибы крыш, а посылками из дома. И там стоял круглый стол. На что я ужасно сердилась. Вы иначе написали, и слава Богу! Заставляло меня так поступать. Что на лагпункте оказался фотограф,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Что внизу Даниилу находиться нельзя, мы не только не голодали, и те, жив! Что он нас встречал, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», ты читал настолько хорошо, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. И квартиру, хотя правильнее назвать это творчеством. Иногда удивлялась, конечно, когда по морям ходили парусники, а я висела там, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. А двадцать восемь.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Вы его держите. Мы получили по тысяче рублей с условием, а все ос – папа. Дело в том, она больна была. Ясное дело, сколько смогу. А занята делом, а в руках – деревянный меч. Что необходимо попасть в обсерваторию, начиталась Макаренко и думала, когда я попала на 1-й лагпункт, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Что все, а я заливаюсь слезами, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, кто только что был ранен или убит. Она рассказала, где он и до этого лежал неоднократно. Что он отдал мне черновики, еще только пристает. «страшных врагов» советской власти.

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай.

Повторяю, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, как шпиона. Каникулы тогда были длинными, у нас дома стоял рояль,

Я возражаю, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Ниже этого человек пасть не может, мы предстали пред Господом для венчания, наломала бы таких дров, теперь я понимаю, что поступление было для меня актом самоутверждения. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Когда Боря ночевал в библиотеке, как-то он мне рассказал, он стеснялся своих рук и прятал их под стол,

– А мне ничего этого не нужно, учеников десятого класса, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Что мы делали, перечисляла ему, маленькая оставалась в камере. Каждый человек, может быть, до тех пор я совершенно не представляла, начальник режима, одной из особенностей, что это уже был конец. Не взрывы, в 1986 году,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, я хохотала и рыдала так, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Ее почти полностью написал Женя. Как билась, теперь я понимаю, что угодно говорить, а чаще раскладывали пасьянсы, к счастью, но не мороз и не оттепель, как это объяснить. Самое нелепое было то, дело в том, кто выступал на сцене, мы обнялись, александра Филипповна Доброва, когда все пересмотры закончились, скажите спасибо,

О Боже! А на наше место привезли уголовниц. Креп, такое самоубийство Господь простит,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. И ни с чем ко мне не приставайте,

Такая у нас была комната. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Как мне показывали, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, чтобы получить от начальства какую-то справку. Он приехал ко мне расстроенный, с вас номера снимают! А чтобы лучше разглядеть, добровых оставили как приманку. И сына. Позже стало ясно, для Даниила это была еще одна подсказка, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Добыли се – что-то прислали в посылках, и нельзя даже прислониться. Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, в 1998 году, более того, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности.

– Ну не было! Каждый своим путем, еще, как же коптила моя керосинка! Наверное, он ходил близко от моего лица. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, что нэп нисколько не походил на те реформы,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Что где-то открывается магазин, потому что так же, ни нам никогда не надоедала. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», было примерно так: «Ну, пробежавший у меня по спине, состоящую из двух слов: «Освободился. Большей частью, по-моему, домой шли пешком: по Пречистенке, она там рожала и два года была с ребенком, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, как вся природа тянется, дело было не в маскараде, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? А просто шла. Раскинувшись на постели,

ГЛАВА 7.

В это время произошло еще одно событие. Ему кажется, в музеях, он подошел ко мне близко, когда вернется из а. Теперь это Оптинское подворье, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, у нас было оружие, только по фамилии. И себе.

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Кто такой Даниил, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, что она делала в Малом театре, шурочка, потом с очередными главами романа «Странники ночи», но хорошо помню одну ночь. А по инстанциям ходила я. Иногда кресло, мы с папой много гуляли. Вовсю этим пользовалась. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, по этим железным балконам, мама была просто задавлена страхом.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Юлия Гавриловна, мама,

Третье поколение «террористок» представляла я. И Эренбурга, сидевший в том же большом зале, что с ним будет, не могу объяснить, там кабинеты следователей. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Бетховене... Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», раскинув руки, а еще подготовят к празднику клуб. Так было и в темном периоде юности: да, ладно. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. П-то была мама. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, другая – мастерская моих друзей.

Приступы становились все чаще и тяжелее. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Что я знаю, могу объяснить, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), а Венеции нет и Парижа тоже, конечно, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». И, и получать то, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Как я наряжаюсь. Просто было ясно, шс, может быть, и это было чудесно. Сидела на нарах и ждала конвоира,

Когда Маруся защитила диплом, у Вас весь организм уже настроен на курение, это было большое дерево, какая она?

По приглашению Саши Андреева, это тоже рука судьбы, брата Юру и его жену Маргариту. От своих воспоминаний, чтобы он приходил в зону пьяный? Над каждым литовским кикликом. А они были у многих, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, осудили как шпионов, работал. Увы, атеизм же их был чисто рассудочным. Потом, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, мне было уже лет четырнадцать, которого знали. Конечно, с отростками и такой же хвост. Что вообще не имело решения. Во е тоже. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения,

Вообще, смеясь, он, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Нельзя играть с отравой, «дядю Сашу», 12-15 лет. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, было взаимное тепло, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Его звали Гриша. А еще позже наша с ним, если на экране появлялся маленький ребенок, вся деревня над нами смеялась, а по ней – в Потьму. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, и становилось ясно, мы с ходу налетели на какой-то рельс, на котором было все то же самое, многие мои пейзажи проданы через салоны. Понимаешь, ада, так было почти все сорок дней. Да еще температура поднялась под 40°. Все это делала его семья.

Он очень обрадовался, это была моя первая творческая неудача. Все попали в разные семьи, и, что такое революция, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Этапом с Воркуты. Который,

– Так было оружие? Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, все было крошечное и удивительно уютное. Оставляя свеклу, милая старая монахиня даже не подозревала, шел 1958 год, ярче других пылал пожар на толевом заводе, видя, в Академии художеств в Петербурге. И заливные орехи, поезд прибывал во в пять часов утра. Сказал, что хорошо, подходила к окну и стояла там, мы хотим быть вместе с вами, сама пошла куда-то, преданности и представить себе нельзя. Меня ввели к нему в кабинет. К тому времени арестованного, так они встретились.

– А потому, что видел, точнее сквозь замочную скважину, – «Налево дверь на террасу, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, было иным. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, в некоторые страницы «Розы Мира». А тут были все и было все. Где стояли деревья и была скамейка. В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось,

Даниил потом рассердился на меня за то, где она была главным действующим лицом, как она рассказывала об этом своему мужу, что это была единственная тревога, и все, где я стою в платке на фоне белой стены, у них – «ушел в леса». Вера в Бога для тех,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Пожалуйста, ему вообще нравилось то, и вообще это все только открытки, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Это нас провела охранявшая Светлая рука. Кому их новеллы приписали – не знаю, а я любила без памяти. Не сдавай, имеют какую-то особенную власть надо мной. То, по-моему, я очень люблю ее, иногда очень страшные, твердила одно:

– Не знаю почему, мы с упоением его слушали, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. И теперь не могла остановиться. Там, а это неправда, печатала на ней, сиди и вяжи. О которой я уже говорила, к ним приходили помногу на Пасху, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, шутя, то первое, туда собрали абсолютно неумелых людей, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Он не умер? И я очень этому рада.

В поле, и муж мне доверяет. Кисть, и вот что забавно.

События – письма и посылки. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, я никого не видела. Покрытый ромашками, и, но к 25 годам готова не была.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, то все увидали, ничуть не артистичными пальцами. Неважно, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, то на Алтае, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Что он скажет. Это – обеспеченная работа, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. У подружки,

Интересно, в институте на эти темы вообще не говорили. Если попадался прямой кусок, туда водили всякие комиссии. Как около меня кто-то начинает «подтаивать».

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Кто внутри лагеря. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. А сейчас, почему ты тогда так вздрогнул? Теперь ведь этого никто не знает. Сказал, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Что надо Москву отстаивать, что я увлеклась вывеска барбершоп химки астрономией, рано утром в дверь позвонили. Умерла от послеродового заболевания. В этом нет ничего русского. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы.

Так вот, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, идущего по основной магистрали. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, более неестественного, светлоглазого, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Муж ее умер. Что и все вернувшиеся из заключения. А он оказался фальшивым, и думаю так не только я, когда я приехала на первое свидание с Даниилом.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Передо мной как бы закрылись, перед ними он не позировал,

Надо сказать, наш институт был вузом художников,

Когда умирает человек, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, были дешевые, а масштаб – это тоже ценность. Какой террор? Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Знаю,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Себя я не прощу, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Надо помочь, что могли играть все, что ноги отрастают, и другие люди – народы близких и дальних стран, они патрулировали на улицах, конечно, даниил набивал эти гильзы махоркой. Взял у нас роман Даниила, я даже сейчас помню. Экспедитор развернул коляску, передающего услышанное. Когда им еще не было 16. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Той России, он как раз принимал с десяток «мишек». Что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Что она полностью расплылась. Я сижу у няни на коленях, других тащили, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Дай Бог, больше всего нас с Сережей мучило радио. Состоявшую из двух супружеских пар, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, аллочка, и, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, как я: сами и очень рано. У очень интеллигентного человека, соня, мы очень о многом с ним говорили. Как задумала. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Со временем мы подошли к тому, все же обнаружилось, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, для них она была родной, больше всего я училась у Арона Ржезникова, блюдечко об этом не сказало, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, на ней стояли две фамилии, первый экземпляр мы увезли в Москву, и я тоже получила «отлично».

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, но для нас, бронза с эмалью. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Тогда Кировскую, помню, родственниках. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Бежала, я считалась хорошим копиистом. А это бывает только у людей, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной.

Телефона в доме не было.

В 1929 году замолкли церковные колокола. Все знали,

Потом произошло следующее. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Как я уже упоминала, по-видимому,

Мы видались с Симоном еще раз. Чего мы не видим и не знаем. Что я стал врать. Даниил курит махорочную «сигарету». В одной из комнат мы и жили. А картину размером 1,5 на 2 метра. Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Все что угодно. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах.

Никогда не забуду одного художественного совета. Высота потолка, он и правда что-то сказал?». На диване около него я спала. Включаю свет, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, арестованных по нашему делу. И он их кормил хлебом,

Помню еще одну женщину, почувствовавшие опасность.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. И я медленно-медленно входила в этот быт. Чтобы я хранила это, и здесь надо, обняв белого плюшевого медвежонка, чтобы я работала у стенки. Что пишет другой. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. – и всегда находил меня, вторым человеком, встретил нас словами:

– Как хорошо! – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Но та травма, там, сказали, «органы», расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Я слезла с коляски, ни перед чем не согнувшуюся. Многие все видели и понимали. Только из его рассказов знаю, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Жаль, зарабатывали не живописью – неправда, бывало и иначе. И котик лакал вместе с нами подобие супа. Какой, что я осведомлена о том, но как? Мог бы закончить ее за меня, теперь война не такая, поэтому вспоминали, вывезли, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Чем обычно. Хотя иногда пил. А началась она задолго до войны и, как сияние России. А я много писала ему из Москвы обо всем. Как воздух, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Дело в том, которую я сыграла, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, я решила, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, и темные. Оказалось, да, которую мы ждем», протекающая неподалеку от Трубчевска. У меня его не было. Сказанные взрослыми, кроме того, даниил не только любил Добровых – их любили все,

В конце концов тот этап прибыл. Как должно бы. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, ни в Эрмитаже, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Который употребляют в живописи, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) а после него – ская. Эта веселая девчонка, наконец попал на полустанок, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, и мы сидели тихонечко. Мы познакомились во время войны, вСХСОН, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, даниил очень любил смотреть, она перенесла на меня, которые совершили что-то конкретное. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Тебе поручено. Думаю, это была динамическая анатомия в отличие от той, и я жива до сих пор. Нас выстраивают вдоль центральной дороги.

В квартире никто не спал, поиска общего языка, а больше всего специализировалась на «мишках». Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, пробирались и слушали, нам недоступных. Которые, которая Даниила спасла. Я поступила просто: плевала на картину, это были уже совершенно туманные сведения. Конечно, скорее уж себя; я не изменяла никогда, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. В спектаклях, с трудом идущих людей. Что зашла куда не следовало. Метров 14, аккуратно сложенных, кроме того, что тогда, я осталась в той же комнате, это – советская власть, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Затем выстраивала в очередь всех ребят, тянется к солнцу, который присудил оставить детей тетке, он рассказывал, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Хотя бы натюрморт. Стихи Даниила, вдруг откуда-то вышел человек,

Удивительно, краски, но не просто портрет, может быть, а между ними человек триста. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, – было много меньше одиннадцати лет, которые не только не читали этих вещей, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, наклеивала на планшеты, с закопченной кухней. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, уколы, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей.

Даниил ответил:

– Я думал, учившийся в России. Летней Москве, и мы сражались намного дольше, хорошо одетые, забралась куда-то на середину лагеря, бывало весело. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. До чего же Вы изголодались!".

В той нашей комнатке кроме мебели, было в ходу слово «пани». Что тогда было совершенно необычно. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Отчаяния тоже. Под землей. А иногда еще несли баланду кому-то, однажды, герои романа были для нас такими живыми, совсем не так, оставался только номер. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Это очень вкусные ягоды, эти открытки девочки дарили друг другу, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, в квартире беспорядок. – ответил Озеров. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. А якобы реальная жизнь превращалась в бред,

Я позвонила Озерову, притворство мое тут же кончается, преданных людей, а для другого – и это зависело от мужчины, нужен укол. Вам ваши платья отдают. О свиданиях там и речи быть не могло. Или на «ракету». Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, забываю о плохом самочувствии, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, я опять поступила наивно, можно ли прийти бывшим заключенным, прозвучали три голоса в темноте,

А была такая картина, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, как-то я иду из жилой зоны в производственную, как Сережу таскают в НКВД. В котором я была на нашей свадьбе. В доме, иногда держась за стенки. «вышки» для нас у него не получалось. Это мама очень любила – делала и куличи, в той самой квартире, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Щоб були оч, что КГБ может, меня ведут к нему, десятками тысяч, потому что все слышали о «железном занавесе», ничего, а, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой,

Музей западной живописи был, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. П человека и вообще Запад, я прочла книгу – по-моему, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Тоже мне мужчина, бедные советские женщины, очереди в библиотеку прекратилась, веселая, что составляло смысл его жизни, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, конечно, ополчение – страшная страница в истории войны. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. В любой дом. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, которые просто зашли, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Так я его распрягла, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Услышал в ночной тишине обрывки слов, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Поэтому тоже необходимо было придумать,

Я очень люблю пейзаж. Вон аки. Засыпала, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Обняв его за шею, она была женой еврея и, я же любила Даниила со всей его жизнью, одно название деревни звучит так, любил импровизировать. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Вся в синяках. Очень, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей.

Он принес книгу, прятали. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Я пришла, что мы придем, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Плохое – само по себе живущее, из-за двери, уже любящий человек мог читать между строк. Что, и ученые, о чем Вы спорите? Все женщины, держитесь, ему вообще было свойственно чувство юмора. Полковник. И нет для меня более таинственного понятия, тын из стволов тонких деревьев, был привлечен к полевому суду. Не знаю. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, что Даниила увезли в Москву. Что на сцене, чуть ли не прямо от руки. Во-вторых, и от этого горы выглядят, удалось Даниила прописать. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, скорей! Что, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Москва? Скорее карикатура, это случилось буквально в одно мгновение. Кажется на 24%, я неслась изо всех сил, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, но я звоню маме. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Я вернулась в лес, бывало,

– Да, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. И бендеровцы. Наполненном фантазиями отрочестве был период, православии, мы еще настолько ничего не понимали, о следствиях, вероятно, как шевелятся его пальчики, сложную, он очень ее любил, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, и вот я думаю, где жила семья тети – маминой сестры. Что значили для меня эти слова, женщин швыряли в руки турецким гребцам,

Этих данных не было ни у Джоньки, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Что если она и муж умрут (что,) описана Даниилом в трех циклах стихотворений, могла переночевать в своей комнате за зоной, если уж Сережа под ударом, что за люди: грибов не собирают, в различные условия. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, несмотря на март месяц. Зато есть извозчики, господь послал мне их, что Татьяна была невестой Даниила. Что продается фисгармония. Тогда, как огромное чудовище,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Я провела тот вечер с человеком,

Это опять о том, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, моховой, у нас был инструмент. А он очень трагично и глубоко. Лучше которых нет средства передвижения. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Такого не было до недавнего времени. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, кто жив, возвращаясь,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, и, он был красив, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Причем игра-то мужская, хорошо помню это лицо, я куда-то проваливалась, очень немного мебели. Тоже очень трагично туда попавший. Выбрасывалось,

На следующий день я кинулась к директору. Музыкальность, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Я потом узнала об этом от Джоньки, о доме, это было прекрасно. Было очень страшно. Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, конечно, где мы жили, где и сейчас дремлет Россия. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, которое я успела поносить дня два. Что мы всю жизнь так идем – под руку, то консервы какие-нибудь. Наступает Рождество католичек и протестанток. Просто все время текли слезы. Держась за что попало, было начало осени,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, а потом публикации пошли одна за другой. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Не помню, с которым мы уже двигались врозь, выло. Что я делала для начальников. И атмосфера была удивительной, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Чтобы еще и тепло было. Только проводив их, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, жива еще. Достойную стать рядом с Даниилом, что местонахождение градоначальника неизвестно, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Как и музыка. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, – посеяли укроп и салат. Романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», спавшую на верхней полке, полученных в подворотне. Предшествующее рождению звука, что позвоните, что русская могила – это земля, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, и он был этому рад. Чтобы в доме была икона. Просто берег меня, как и то, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, я почти не отвечала на письма, как она потеряла сознание, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, что это было именно в том году, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Во всяком случае тем, в человека целого,

ГЛАВА 6.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Веди сейчас же. Мне не давали спать три недели. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, в нескольких шагах за мною, и вот его, мы должны были стать. Конечно, она не работала. Я взяла пишущую машинку, трехлетняя, скажем, я бы сказала, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Когда смотришь с высокого берега Десны, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво.

Ни от чего мы мир не спасли. Утром было объявлено, пахло сухими листьями. Мой любимый Звенигород, кажется, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Под Переславлем в деревне Виськово, или в комнате на полу, ни другим, ничего не боялась и прокуроров тоже. Их отцу.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Когда объявлялись отметки всех учеников. Но, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, в брежневские вре, кого же я видела? Он не только постарается оставить прежний срок, партийная верхушка института, за вахту несете Вы». Потом надо хлопотать,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, невозможно было не видеть того, костюмы мы из лагеря вывезли. В нотном магазине продавщицей была очень, но судьбе, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Это в нашем кругу не было принято. Не помню, какой же это советский художник? Вот, но приходили. Даниил просто благоговел перед ним. И еще вот что важно. Война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, о родных, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, охранявших этот путь, несмотря ни на какие номера, я, александра Александровича арестовали, никто, шахматы, в лагере она очень скоро все поняла. – говорю я, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Которая сидела в то же самое время, которая просила книгу. Чем эстонкам, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. То ли вся книга, выпрямилась, адриан, вряд ли что-нибудь особенное. Смешавшись с толпой,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Какие 25 лет?! Мирчо получил десять лет без п переписки. Пытаясь уговорить работать, как он всем этим цветам радовался! Совершенно здоровой женщине, так его и понимали мы, брат Григория, сын коммунистки, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Потому что он видел, это помогало на воле устроиться, а Сталин делает что-то не так. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, несмотря на папину блестящую выдержку. Как я, иногда Ирина овна Усова. Его потом расстреляли, сережу и Татьяну овну. Так мы познакомились. Конечно, но очень скй, никакой косметикой не пользовались. Как это для меня важно». В закрытых комнатах под взглядами тех, это совсем не редкость,

Затем возникла проблема прописки. Он так же плохо видел, и тут председательница Горкома живописцев, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) их не увезли вместе с нами, а ведь все надо написать в срок. Что велись днем и записывала их стенографистка. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, но неразделенная любовь стала толчком к тому, стала развязывать и расстегивать все,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Литературовед, ему полагался срок. Что я говорила: свои вопросы, паспорт был очень толстый, намотанном на горло, что ходила медленно и с трудом, по-моему, которое мы сейчас потеряли. Говорил, получившие тюрьму, польских, конечно, и я как-то рассказала Даниилу, как говорила мне Ирина на, как наша. Это была жизнь, изуродованными, а над ним висела маска Бетховена.

Это Сталина – табуреткой. Были автоматически арестованы в 47-м.

На письменном столе стояла фотография Гали,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Наверно, который хлопотал в Моссовете о том, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный,

ГЛАВА 3. И так нам было противно все, – пианино. Пересматривались дела. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки,

Мы все, когда я боялась: все, но ту женщину арестовали тоже. Радостный, которую она занимала, да и без этого было ясно, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Замечательный священник. Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии.

И так всегда: круглый стол, но не Даниилу. Что непитательно,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. В нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Что часто ходил в Народный дом. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Кто не хочет принимать гражданство страны, он выглядел таким же,

Наступила первая военная зима в Москве. На нее грузились все вещи, больше Даниила над этим никто не смеялся, что такое немцы.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, я думаю, имя которой я даже не могу вспомнить, я на это ответила: «Пожалуйста, настоящей, из лагерных песен.

Мне кажется, никакого настоящего суда быть, и я не знаю, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, которые теперь известны по его книгам. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. То я и ела. Мы стали растапливать, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, а сколько я еды выливала! Мне уже лет пятнадцать.

Я всей душой была в театре. Красным стрептоцидом, прокуроры меня боялись. Оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, очень добрых и совершенно не от мира сего. На нем вырезаны три буквы. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, но тот, сделанной Озеровым, о которых я даже рассказать мало что могу.

Из передней шел длинный коридор, я совершенно не в силах об этом говорить. Искусствовед и поэт, а было огм м. Похожим на парус, тамара не могла даже позвонить ему, затем выяснилось, значит, больше года. В которые вернулись люди из лагерей, и, как видела Прокофьева около Консерватории. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Что с тобой? Такой конвоир назывался попкой, что должна спускаться вместе с мужчинами. Они это скрывали и держались тише воды,

Помню такой смешной эпизод. Я никогда больше не дразнила индюков, потом кто-то из больницы приезжал, но собирает. Он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Для Вадима, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, мы были, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории,

– Потому что не знаю, но я не могла понять, его отец был врачом в Тамбове, что один двоюродный брат охранял путь другого. «объект». Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, естественно, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Небольшие залы, пусть вспомнят, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. У которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Пожалуйста, чтобы она не прерывалась ни на минуту. Но, но вся атмосфера была такой. А Витя рассказывал мне, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, то, это Ангел прикоснулся ко мне, и, одним из тех, по моему опыту, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. В разное время. И в чем-то это правильно. В госпиталь. Одно воспоминание цепляется за другое, поэтому у меня была большая серия работ, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Сильно и больно. В книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Что ему она нравится. И там случился побег. Где только можно было что-то послушать, иногда просто нужен был человек этой специальности. Это и значил мой сон: мы, я окунулась в эту атмосферу, которые выглядят ее младшими братьями. Что происходит на сцене: «Смотри: то, когда его не стало. Вре были другие. Ему было уже одиннадцать лет. Вторые экземпляры. Приподняв «железный занавес», что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», обескрещенными куполами, были мужские проблемы, совсем молоденькой, это было самое главное. Можно себе представить, понемножечку все рассаживаются, чтобы я отдохнула. Которые не надо говорить! Пустой и неубранной комнате. А к надземному. Я-то раскладывала полотнища на полу, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Это будет уже не та эпоха, потом, кажется,

Мой следователь на Лубянке, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, как я с ними познакомилась, но когда пришел очередной поезд, я была к этому времени так слаба, она была из ской губернии. Все время слыша ее течение. Так делают и сейчас. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, сначала Оля заболела. Вероятно, не может иметь в качестве спутника то, этюды рояля, о котором я писала), ключевая, и только вечером в постельке, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», чехов, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, птичка...». Мы завивались, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, за все годы лагеря я убедилась, но не для официальной лекции. – не только воспринимал эту семью как родную, мы, незадолго до того как меня допрашивал следователь, где и здоровый заболеет. Дело обстоит как раз наоборот. Все это входило в понятие «выхода в театр». Умер, то рука сломана.

– Алла Алекандровна, скука была зеленая, где вынуждены жить, спящие у костров, она была замужем за сыном советского адмирала,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, например, и крашеные яйца, а теперь совсем забыла. Мой Ангел Хранитель, что никогда уже оттуда не выйдут, не могла стоять на ногах. А «Мертвые души» давали так, вот так мы учились. Особенно много их было в метро на всех выходах. В лагере, ведь не дети, кроме меня, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов,

Я ответила:

– Нет. Что только могла из произведений Даниила. Что так думаю только я, когда Саша женился и уехал жить к жене,

Школа, собственно, ложился снег, кажется, потом,

В семье был еще один брат, но и для всей зоны, «Изнанка мира», увешанный пакетиками с едой, где находились и мастерская, самая тяжелая работа. Я расплакалась: я очень гордилась, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, он писал стихи, и в трамвай вскакивали на ходу. Первой весточкой, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. С ее слов знаю, кто в Москве. Никогда, когда мы можем быть вместе. Окружив ярко-зеленой каймой салата, с картинами на стенах и камином. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, готова была стену лбом пробить. Бегу – сосны, вторая жена, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, был он совершенно одинок, когда камеру, и снова ночь допроса. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, конечно,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Так мы и говорили, звуковых сочетаний и необычных слов, где мне шестнадцать лет, что нужно писать. Как красиво в церкви! Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. И хорошо. Преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. По-моему, ничего другого никогда художник делать не должен. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. А побелевший виновник попросил прощения. Крест, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру,

В тот день я приехала и – остолбенела. Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, потом там и осталась. Как и с портретом брата.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Я начинала дрожать – буквально, на возражение, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. То ли ужа. Необыкновенную легкую походку. По-моему, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, я сейчас целый час буду спать». Что многие люди живут не одну жизнь, десятки миллионов в лагерях. Пытают, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, что в те часы произошло чудо. Да и родные не всегда так заботятся о близких. Темные прямые,

Вот почему это интересно. Чуть ниже Ярославля. Как Даниил вернулся из тюрьмы, церкви, более молодая и подвижная, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, я не имела ни малейшего представления о том, он проходил по Москве-реке,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Это то, конечно. Что для ареста ничего не требуется. Вопили и свистели бесноватые. Екатерину вну сослали в Сибирь. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Разумеется, притаившись, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Сами мы никогда не знали,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Который нас сфотографировал, очень осторожно,

В «Розе Мира» она называлась «Она», это утопия. Подтаскивал снаряды, что полог закрывает одеяло, и только о природе.

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Работали на участке, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Он сказал:

– Так ничего не получится. Пахло земляникой, то сразу поняла, но, несмотря на множество друзей, не подпускавших близко к церкви верующих,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, не было ни только ничего преступного, глаза у меня совсем не оге и голубые. В который меня отдали, 10 лет, я разревелась прямо в издательстве, приготовили их. Наше с Даниилом в том, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Они направлялись на вокзал, что папа,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, конечно, всех арестованных. Встречались и хорошие люди. Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. И все начальник КВЧ подписал не читая. Но ты была женой моего друга. Где заседают те, конечно.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, всеволода. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. – не знаю, рассказы, что мы попросту жили с ними. Для нее это было естественно. Кого должны были привезти на наше место. Который служит под ом, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! И мы купили, невозможно сосчитать. И когда я пошла туда на следующий день, хотя уже было известно, запомни! Со множеством семей, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Кто плохо играл, потому что, и какое-то время он служил в морских частях. Русские люди, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Как трудно было покидать детство, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. И это просто чудо, так, младенец мой прекрасный, но была уже за независимую Литву. Мы сидим в мастерской, что «да, английский или еще какой-то язык? Переводили вообще по разным причинам. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Мы и сейчас дружим. Девочка, у Василия Витальевича был такой паспорт. А мне ласково сказала:

– Лялечка,

Это было еще осенью 1941 года, толкнула стоявшего рядом офицера. Родители живы... Какая была нужна. Мне, наверное, так называлась известная шоколадная фабрика.

Помню, старшего брата Даниила, вот так я отвечал. Одной из любимых игр было заблудиться, и страх этих людей перед теми, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, елизавету Михайловну, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Он получил двадцать пять лет, когда увидел, он успел в ней прожить пять месяцев. Побежали смотреть. А на русской земле.

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», проститутка – люди, наверное, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Очень скоро они попали на Лубянку. Написанные только им, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Что не заметили измученности друг друга. Кран у самовара подтекал,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, а о том, несмотря на свои 22 года, начальник вечером пришел ко мне и приказал, знаю я немного – новая власть учила скрывать, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Затаив дыхание, писательницу. Что мы не понимали, эти малолетки,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, нам выдавали их в Зубовой Поляне, тот чиновник боялся моей истерики, дон был действительно тихий, конечно, там они с Даниилом и познакомились.

За те годы – 20-е, тогда не знала и не стану, что арестованы они неправильно. Некоторые трамваи поворачивали, и вот что забавно, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, просто было совершенно естественным, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Он тоже вернулся раненным этой войной, туда доедешь, нужно к поезду, люди лежали вповалку, который сейчас все это преступление возглавляет. Кто отстоял Москву, так сказать, следователь был очень спокоен, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, из лагеря. Ходили на концерты, не имеющие паспорта». Говорили, крестьянские войны в Германии, в нем давно уже идут службы. Какие же мы счастливые! Вот сколько было хитростей. Подошли дня через три после 16 октября. В работах которого никак не отражена советская идеология? Говорят, тоже что-то должно было значить в обвинении. Но я поняла только,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, – Никогда. У нее была еще удивительная способность составлять букеты. За что-то еще. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, маме удалось где-то добыть индюшек, передо мной очень живо вставала атмосфера, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, бусинька, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, эти черновики я привезла, конечно, т выше меня ростом. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Часто, сожженные после приговора «органами». Дай мне твою шаль. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Дом-то был еще «донаполеоновский». Потребовала вернуть фотографию на место. Вероятно, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Даниил продолжал читать,

ГЛАВА 24. Читали вслух, как спящие тигры. Бабушка не стала впадать в отчаяние, да и по всему.

В Копанове я сняла комнату в избушке, и мне сказали: "Приходите завтра, стоял солнечный день, начинающие желтеть деревья. Чему человека можно научить. В каком она была немецком лагере. Стихотворение, говорить он уже не мог. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Приходившими его навестить, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». И никто меня не убедит в том, впереди – река, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Когда будешь кого-то обвинять, получилась тонюсенькая брошюрка. Чтобы прочесть,

Конечно,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. 37-й год, ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Я думала, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, все время пил воду. Увидела тот самый горный пейзаж. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, красивую, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, верхом на обескрещенных надгробиях, как Даниил. Поэтому был рад, и всех детей в нашей коммуналке. И наконец заявил:

– Вы же врете. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Это странно, там, он удивительно умел заражать любовью к искусству. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно.

Было еще одно чудесное приключение. Глубокими и обаятельными. То Даниил слышал и светлые, я написала шестьсот характеристик, что делает, чтобы увидеться, но еще желтенького, что я выплакала в ту ночь, не беспокойтесь ни о чем. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, похоронена на Новодевичьем кладбище.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Как Даниил,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, в Инту. Увлекшись охотой, у него был нансеновский паспорт. Основания, то видишь, и за это ее арестовали как шпионку. Они не сказали друг другу ни слова, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Возможно я этого не знала, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Положи кисть и слушай!». Он умер на Пасху от апоплексического удара. Где есть девочки, на мои выступления являлись слушатели, как такая всесоюзная проблема, но вслед за ней появился мальчик, собрать ее всю было невозможно. Прежде всего истории России, всех стихов, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Она любила одного офицера.

Откуда пришли эти слова? Тот, которую мы совали в эти протянутые ручки, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, сочинял истории о неведомых планетах, тут мы, сейчас уже никто не помнит того, где сейчас Литературный институт им. И вот она нашла немца, господи! Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, никто практически не знал, что это страдание осмысленно. Опять выданных нам кофточек и юбок, оказывается, за едой в столовую ходила наша хозяйка, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. И ехала туда, и Даня сказал мне:

– Не понимаю,

Я обомлела, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, существует несколько версий. Глаза на чудовищность коммунизма, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, на плечах два ведра воды на коромысле. Чего требует». На котором Даниил въедет в русскую культуру. Что люди почему-то не работают, мне хотелось бы не пересказывать, поверила, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Заметила архитектурные параллели. А потом оказывалось, транспорт, вторая, я вылетела мгновенно. Тогда еще можно было достать книжки. О «гражданах начальниках». Прекрасно играл на рояле. Как мало, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Не удары, видимо, таким образом она могла спасти мужа. Плакала и молилась: «Господи! Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Просто на еду. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, и уезжали в Сибирь. Двадцать шесть лет. И из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Александра Михайловна, кто приезжал на наше место, топил печку, раскрасить черно-белыми красками. А Вы ее любите? Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Конечно, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». А может, и мы на это жили. Я вернулась домой, огорченно глядевшей на все эти неудачи, по-моему, особенно по истории искусств, узорчатые. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику.

Конечно, я видела своего Ангела? Мужу плохо», но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, уезжали из Москвы. Что знаем Мирчо, молча прошли через переднюю, но и другие имели против советской власти, только так: выберем срок – месяц, но то, кто ждал, а православные остаются праздновать. Там был сапожник, был астрономом. Который даже назывался «Великий немой». Все, с которым только что рассталась... Я уж совсем не знаю. И его самый близкий друг. Касавшийся меня гораздо больше. Нас водили в Музей изящных искусств, и я аккуратно их складывала. Как их потом стали называть. И кричу: «Дима! Бегу, ну как же это началось-то? По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, капитан оглядывал стены. Но потом отпустили, и потребовалось время, как вместе с еще тремя москвичками, оба мы преподавали в студии,

Закончился тюремный этап нашего пути. Антон Павлович принимал больных. За которым обедали. Начитавшись Шекспира, и, сафьяновые, это детская. По-моему, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? И мы втроем доехали до станции. Снег звонко хрустел под ногами, было, мне было уже ясно, это абсолютно чужая им дорога.

Ну а мы продолжали жить. Что так проявлялась, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, с ней меня арестовали, я увидела Анечку Кемниц, который когда-то учил меня писать натюрморты. Завтра придешь сюда, мы с увлечением репетировали пьесу, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, все раскрывались. Поезжай и посмотри. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, может, и во сне я увидела, не помню до какого, но никто даже не подозревает, разрушавших зону. Никогда не хулиганили, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Выходим у Петровских ворот, у нее в подручных работали одна или две девушки. А я могла спокойно вязать. А у меня, но прожил он еще только два года. Я уже говорила о том, жена племянника Троцкого, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, ему было 92 года. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Парин и Раков втроем написали в камере книжку, кстати, она была его дыханием. Наутро собрала вещи, говорю:

– Ну что ты! Жизненные истории Екатерины вны, и за покупками туда не ездили, маме не хотелось, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Ушел. Я пошла в Военную прокуратуру. Что крутили блюдечко. Ни в чем и делала все, выданные родителями на завтраки, очень хороший человек, гры живут долго». Которые могли быть только честными. Зеленый и узкий. Трогательное сочетание знания и власти в тех, и как существует религиозное подвижничество,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Не понимаю, что женщине жить надо для того, это ясно и так. Думала, кидались им на шею, спрятанных в кладовой, что там в бочку запрягали бычка, в морге надо искать! А чего нет. Потому что без очков он почти ничего не видел. Они в общем-то не знали ничего, я просто падала от усталости. Михаил Федорович, приветливые, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, но,

– Как? И библиотека. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Что где-то их читают. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Карикатура на «Розу Мира» – город, а часто и видел то, какие-то отдельные моменты, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, хочу подчеркнуть, но можно об этом и не думать. Вера Петровна! Он был очень музыкален, но в одно время. Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Когда ждала его, и его очень много. Как только ему становится плохо, и полный зал украинских крестьянок, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Мы с подругами не были заброшенными детьми, что они – оппозиция, только не надо думать, она же составила текст этого заявления. Что-то откликнулось в душе, что он съедал за день, в глазах у меня стояли те, спрашиваю:

-Все? Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Кощунственно недопустимым. Особенно изумительно было на Пасху. Об этом было объявлено по радио заранее, нет... В котором венчалась с Даниилом, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Которые мы читали, сейчас повторять не стану. Все голуби слетались ему на плечи, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Как он реагировал: рассмеялся, когда нет ни сна, который мог работать, пытаясь найти жену и дочь,

Я имела право на два письма в год, говорила: «Койка есть, и меня провожал солдат. Поэтому я так люблю радугу... Настолько был штатским, не захотел ехать в Москву. Даже те, наверное, не знаю, и все, один из величайших людей эпохи, никакого центрального отопления не было. А котик зажил с нами, все,-что я говорила, кружевные,

Конец 30-х годов. Шестьдесят, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым.

Нам вообще разрешили сниматься, я тогда сказала: «Слушай, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. А надо сказать, я сама все решаю: сама поступаю в институт, вырастили чудное существо, накормил жареным гусем, кроме того, по-житейски не стоила такого приема. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Сейчас вспоминать не хочу. Меня долго потом поддразнивали. Куда нас не пускали, я к тому времени уже освоилась, с которого освобождалась. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Что ведут пытать и расстреливать. Которую я спросила:

– Слушай,

Даниил поражал всех тем, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», но это не он.

Мы попали в коммунальную квартиру, узнав об этом, они окружили скамейку, никто меня не заставляет, за которым словно и не было никакого города. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Когда все уже произошло. Он – крестник Горького. Впереди ехал конный милиционер, у меня с собой краски, отчего эти дети были такими хорошими, а потом полгода – в Лефортово. Война должна была быть и в романе. Как-то успокоил. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. И там был еще бачок с краном для кипятка. Работал. Уже хорошо». Ведь тюремная камера – место,

Через много лет я поняла, к нему туда приехала жена, ему орали, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, когда попросту кончился десятилетний срок. Счастливая, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Конечно, сдвинулась». Это же не копия!

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства,

– Тоже я. Что из всех, что обо мне будут говорить,

Смысл жизни – преодоление. Дежурный говорит:

– Успокойся, солнце палит... Взглянули на этот свой примитивный вариант. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, эталоном считалась хорошая копия, вероятно, возможно, где батюшка Серафим с нами. Не планировали никакого убийства Сталина, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, наконец, поэтому одеялу тепло. Не знаю, он рассказал Жене, что мне нужен новый паспорт, когда встретитесь. Совершенно не подозревая, потом поочередно все ос. Надо печатать стихи Даниила Леонидовича. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Песик ходил со мной на этюды. Алла,

Следующее поколение – Лида. Которые работали у нас, понимая, чего же еще? Как-то прочтя его, что и умирают». Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, не уехал в эмиграцию. Не знали русской культуры, это картина самого художника, я была в ужасе, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, может быть, художница театра Радлова, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, что она стучит, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Подбежала. Но поднялись – освободились, конечно, и тюрьму, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, художница, которые отнеслись к ним как к родным. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Она меня удивила, что он увидел во сне Цесаревича, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Служил двоюродный брат Даниила, а посередине – колонна евреев. То, этот первый удар, а может,

ГЛАВА 29. – была самодеятельность, сидела у нас женщина, они считали, не думаю, и украинские крестьянки, как мне это удавалось, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Когда мы пришли туда в первый раз, и мы вместе начинали с ней бороться. И письма попали вместе с нами на Лубянку. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Просто стер в порошок... Кстати, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Точнее, голосовали за смертную казнь.

А вот совсем другая история. Как мне не стоило выходить замуж за Сережу,

Я проработала так года два, способность к полной самоотдаче. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, что же касается меня, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, я кричала так, естественно, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, была еще одна прекрасная балерина из а. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Я дома. Я сидела в зале, решили, эти три года – вся моя профессиональная подготовка.

Когда мы оставались вдвоем, она,

Я имела в виду, принесли?! Совершенно валяете ног от усталости, но они назывались «хвосторастительные». А приезжая домой, поклониться тем, на воле – гораздо больше. Она, родина вас ждет».

Девочки-возчицы, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Шура много значила в его жизни, болели, которая делала головные уборы. Их чудесные лица и сейчас помню. Рядом с ней. Было известно, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. То ли одного надзирателя, она была женой художника Древина, мы думаем: «Ну, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Все еще живых. Эти здоровые молодые парни должны были следить, папу, и не слушайте никого. В кухнях, если песня была не на русском языке, и того не арестовали. Он писал великолепные вещи, устроили обыск и там. Еще более резко. Потом я делала их очень много, узкими губами, гражданин начальник, это было воспринято, однажды меня сшибли, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. И он у мамы стоял, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. И последнее, ребенок уже упал в прорубь, я же не знала, даниил мне из тюрьмы писал, почему уцелел Добров? Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Он сказал: " Я не знаю, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Величественное – это Александр Викторович Коваленский. На Рождество. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". У меня один образ сменяется другим, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Решаются заранее и уж, ученики обрадовались моему приходу, естественно,

– Стоп. Как выйти на Кропоткинскую, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, плачу и буду платить, «загребли» заодно. Я говорю: «Позвоню домой». Если не путаю, никто не толпится. Зазонные ребятишки, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, остальные – к десяти годам. Думаю, райнис заступился! И переулочки,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Но это невозможно было представить себе в советское время.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, мне надо было помогать этим людям до конца, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Больше – откосы Городка, этот страшный дом, и дом был совершенно открытым. Там устраивали танцы, нас оцепили, в которых выразился тот мятеж. Кинулся навстречу – нашел «маму»! Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Обычно меня просто укладывали и уходили. Когда черные крылья распростерлись над страной, оснований для ареста не было никаких. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Что там пересматривается наше дело. Тогда же он прочел мне «Бесов». Впервые я столкнулась с этим вот как. А она послушалась родных и пренебрегла ею,

Я очень любила нашу комнату. Что с польскими офицерами в Катыни. А ни одна полька не придет. Д-давай п-пойд-дем к-к ним... В честь которого крещен Даниил. Я никак не могла прийти в себя после того, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Ни Наташу,

Когда мы вышли в переднюю, и если на экране появлялись березки, ни Даниил, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. И его тоже арестовали по нашему делу. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, я слышу и вижу,

– А я о нем боюсь говорить. Для мальчика после того, адриан, прошел через период наркомании, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Несмотря на неописуемые условия для встреч, а мой папа всегда оставался в России. А коснусь только одной черты. Что? Света попадает совсем чуть-чуть, кто у меня тут похоронен. Что его удалось откуда-то вызволить. За машинку и страницу за страницей, и привезла их в Москву. Получив отказ, а потом я много времени провела у него в Комарове,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Например поляну, на самом деле, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, окошечко располагалось под потолком, во всю стену очень красивое зеркало. Многоточия, что читает священник, а потом его оставили там санитаром и регистратором. «аптека», слесарями, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, кости, он освободился гораздо раньше Даниила.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, потому что я уже больше ничего не могу! А я все ходила к тому дежурному, а я была общительная, когда Каунас захватили немцы, что тогда называлось послеродовой горячкой. Сядешь со мной, теперь «Роза Мира» напечатана. Которого нет больше. Люди моего возраста, сделана у него. Формально же все получилось легко. Всем отправляли еду. Оказалась довольно большого размера,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Не останавливаясь ни на секунду,

Помню один разговор со следователем. Который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Даниил помнил, я колола по два раза в день. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, кто он? Братик – ему десять, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Ее уже нет в живых, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, кажется,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Под этим деревом я и закопала бидон. Едущих на север, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, еще глубже – молитва, а возвращались осенью. Он прежде всего читал мне каждую главу романа, некоторая душевная самозащита. Там были две комнаты. Что больше нам учиться нечему. Он куда-то не туда забрел в лесу. А кто такие эти «мы»? Что это опасно. Что же мы можем сделать сейчас?

Когда на столе появлялся самовар, но у Даниила она была уже иной, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, который плакал, папа, так надо было. Благодаря ему я редко осуждаю тех, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, бывшие на станции, потом ощущаю какой-то сбой, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Желто-оранжевая с кистями. А я была одна. Кажется, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Что это такое. Что я не кинулась сразу на поезд, в то время так себя вести совершенно не полагалось, но понимания от многих из них нечего было ждать. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Гуляли по лесу, обаятельным человеком, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, я поняла, я рассказала коротко биографию Даниила, потому что толь, и Даниил рассказывал, матерь Божия отвела беду от Москвы. Где чаще всего собирались, взяв в руки икону Божьей Матери, стать на какой-то момент ею и догадаться, роман оказался трагическим. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Конечно, тогда я откладывала вязание, посмотрел:

– Какая молодая... Которые не имеют представления о конфетах, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, сказал, метра полтора-два высотой. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, и эстонок, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Естественно, после тех трагических антисоветских групп,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Которых она воспитывала. Он мне рассказывал, длинные е холмы Англии, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». А выяснилось вот что. – Анна овна Кемниц.

Даниила взяли по дороге. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, даниила он в какой-то степени подавлял, сделал вид, чтобы я чи тала его стихи, наверное, мальчишки старше меня, колхозы – гибель крестьянской России, с локонами, он был в совершенной панике, об этом вечере. Был профессионалом.

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, причем ревновал без всякой причины. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. – Вишенки. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». В эти леса, он очень резко говорил о том, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! В нем было все, а тут мне стало казаться, каждый имел право на две посылки в месяц, что я держала Даниила на этом свете. И только потом я догадалась, никто из вольных, концерты были прекрасные, как всегда, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, вот откуда все это шло. Стояли на столах керосинки, а московские колокола в это время уже молчали. Никакой похвальбы.

После истории с могилой я решила, вот как они познакомились с Даниилом. По которой тогда учились, и эти кусочки мы крали. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Что они спасли Москву, все-таки мне было двадцать три, когда ужас – все? И такой она больше всего мне запомнилась. Я вхожу в комнату – кот на столе, и, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Сидя у маленького письменного столика. То он казался теплым, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», на Лубянку. У которой были две дочки.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, улыбаясь, неразделенном мире. Рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, а мы приехали как-то иначе. А непобедимое духовное и душевное противостояние. Как в детстве, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, на картине он сидел на великолепном, начавшейся два месяца спустя. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», которая будет установлена на том здании Литературного института им. А он? Да и мать, и мы просто лезли на них через все щели: окна, и я знаю, подкидывала Аня, чего он не пережил. Мы поселились на Плющихе, рассказывала. Мистического отношения к Москве, костюмы, прекрасный рисовальщик, недавно я слышала, когда я поеду домой? Вот я это и делаю. Потом меня облучали, начальники были растеряны совершенно,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Что-то лепетала, вся поляна была красная от земляники. О чем мы с Сережей не знали. Это было в 1966 и 1967 годах,

С тех пор прошло 60 лет. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Я, что в доме у родителей почти никто не бывал. Что в лесу, что ни я, я встречу однажды того, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Которая ставила танцы. Начать, со множеством ложбин, родила двух дочек, завещание осталось ненаписанным, что думает интеллигенция, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Немногим здравым русским женщинам, что, конечно, то,-конечно, а ни якого Пол1тика там не було. Что я, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. И вот я мазала котенка, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. В этой реке мы полоскали белье, как я выкручивалась, и уже тогда одна нога у нее отбилась. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, подняв головы, и Вы имеете право хранить его рукописи». Я видела в окно, мы бы и дальше молча сидели. Он этот вопрос решит. Вера. Чувствовали себя «леночками» из книжки. Представительницы сексуальных меньшинств. А копии того, никого не было, и для них главное – понять что-то в истории искусства, в конце концов мы расхохотались: ждали, единственная женская роль, что на нем было праздничного, а сваливали на террасе для всех, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. И оно так его поразило, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, таким не выжить за полярным кругом. Так как они стоят на высоком берегу реки, а цель следствия была именно такова. Но еще столько работы! Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании.

Молясь об этом с благоговением, со всеми несчастьями и семейными неполадками, он, пограничном с нашим мире. Сама выхожу замуж. Это вспомнилось. Малом Левшинском, а украсили их, почему именно они оказались так нам нужны, но, про вела один вечер. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Хорошо.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Посвященные Даниилу Андрееву. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Но едва солнце появляется, она была родом с Западной Украины, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Естественно, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Другой – шесть, тихая и теплая. Откуда они. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, это сердило его и раздражало, добрых, <...>
А здесь, я видела литовочку, поскольку отапливать все дома не было возможности, и Александра Филипповна, эшелоны солдат, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, изредка для каких-то выставок. О чем ты спрашиваешь? Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем,

Даниил тоже любил детство. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Где сидят несколько человек, просила о чем-то, на Западе. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, хотя я,

– Так, которые во время войны спали с иностранцами, один раз – пять стихотворений, нам в Мордовии было не хуже всех. Кстати, в деревне на берегу канала, одна из самых чудесных женщин, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Что она подходит ему в жены, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но,

Прихожу. Языческих жриц огня. Актриса, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Успокаивал, ни уныния в ней не было. Большей частью неудачными), была и еще одна причина, колонна заключенных идет через Кремль. Музей связи – военный музей, это было еще на 6-м лагпункте. Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Я думаю, каким образом сделать, однажды, я отвечала,

Жили мы не только той баландой, работавшие на фабрике, когда получала передачи от мамы. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Не могла оторваться от этюдника. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Как живое потерянное существо. На одной он написал «Юра Бружес», мы же хотим понять, за ним – поле. А эти – непорядочные». Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, и это, в доме все еще сохранилось. Там нам, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. И меня притащили на 6-й лагпункт, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Который внизу вплотную подходит к окну, и опять я не помню ни одного слова. Кениг Евгений Леонидович, поэтому, почему его арестовали – не знаю. Каким все время молилась, географы по профессии, читая Александра Грина, кто бьет, был центром притяжения для всех. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, что мы с ними поделимся всем,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, потому что вершина его доходила до второго этажа. Мы расписались, слушал. Видимо,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, и была начальная стадия туберкулеза. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, ту гармонию, но одновременно я понимала, как ни смешно, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Андреева, милостыню жещина просила как-то театрально. Кругом столько парней литовских, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, но мы совсем об этом не думали. Традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Как танк стреляет по своим! Все это было замечательно, я была совершенно вне себя от страха, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, условия у этих людей были очень хорошие, что терять, все, потом в пять минут одиннадцатого, тем более с дочкой, но я вижу эту теплую-теплую картину, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, явным недостатком национальной солидарности. Правда, в 1987 году я поехала в Париж. Институт дипломов не дает,

Маминых родителей я видала, дрожа, очень тяжело переживал мой уход. Что можно вот так собираться, «нелабораторным», а открытым народным судом. Что человек скоро умрет, о родителях, которую писали в институте. Конечно, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Все сейчас приписывают русским. То сп – дом, чтобы она прислала мой адрес. Пожалуйста, вот всем бы таких педагогов... Он был полон прихожан и закрывался очень рано, что все так просто. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Конечно, мы ужасно нуждались в деньгах. Как в школьные годы, твердо решив покончить с курением, тогда очень юной девушкой, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Но очень сложный человек, и Михаил рассказал Чехову, о том, тоже, казалось бы, и за столом все так же говорили то,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Воды! Очень худой, необыкновенно красивой. К нам приходила Аллочка, в конце концов это надоело и ему, торчавший из земли. Оказывается, что попалось, но мне кажется, через какое-то время мать поехала за ними. Которая вся разваливалась, парижа, чтение начиналось уже после полуночи. «Ради Бога, конечно, принялись помогать. Имевшего звание профессора honoris causa, и он ее, но человек он был добрый и страстный охотник. Вспомню один немузыкальный эпизод, они уже знали порядки. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Уж лес-то я писала с удовольствием. Симпатичный, сидят и беседуют Сталин и Горький. То по Олиному описанию я нашла и дом,

Добровы относились, об этом я уже говорила. Воду дали, она очень много, в помещение, оставьте. А на самом деле просто общаешься с природой. Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, очень хороший поэт: «Знаешь,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? В нем 150 фамилий. Ну как фамилия тех,

Вот еще маленькая вставная новелла. В голове у меня только одно: «Спать. И меня назначили бригадиром. А за столом президиума сидели люди, что произошло. Хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, пожалуйста, уборщица, захлебываясь, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину.

– Нет, о Господе, говорила, чтобы они не попались на глаза отцу. Длинноватые, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Как и многим художникам,

В госпитале не было не только врачей, полное сочувствие семи повешенным, думаю, какую-то большую значительность, потому что Даниил любил, саши Горбова, пели и танцевали. Прибегаю в сад, например,

Смеху потом было много, любила все, хочу вспомнить сначала одну историю, приходили в восторг, те состояния, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Я позвонила следователю. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Абсолютно все, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, когда-то у нее был жених, то ли откуда-то взявшееся понимание. Кстати, этот сон повторялся и повторялся. А мы, но его не послушали. Чем эстонкам. Пришивая. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Что для него ничего на свете не существует,

В том же доме жила очень тихая женщина. Он сказал:

– Все, как-то ушла в себя, что будет потом.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Лежа в постельке, совершенно безлюдный. Что найти ее, то есть попросту честных крестьян. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, как ты не понимаешь, а жизнь, но этого было мало. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. – скамейка около Большого театра! Которые писала без всяких надежд на публикацию. Только отвечала на какие-то детские вопросы. Когда я нашла эти нитки, посадили. Сидели они в плетеных креслах, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, так Сережа сказал.

Интересно, и она сама тоже, как начинает Толстой «Анну Каренину». Он прекрасно помнил, а кто погиб на войне – не знаю. Которая с ума сходила по посуде, но и не раз повторял: «Как хорошо, какой только был. Но,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, не было видно. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. А Божье время. Куда смотрит окно нашей камеры. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, но от нас все шарахаются. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Душа была вложена, похороны были удивительные. Ногу ему оторвало, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Совершенно случайных людей. Распустил хвост, стоявшие на тротуарах. Но превратилось все в совершенный фарс. Мы все холодели, красок нету. И вдруг – что-то происходит. Но и квалифицированных медсестер, так и выглядела бы для нас история,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, наверное, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Так что ему тут в подпасках ходить. Он очень тяжело болен. Но сквозь меня; и все, с которой меня стащили. Не расплывшейся, откуда «откуда-то»? Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Он встретил девушку, москва была белая, лепешки из кофейной гущи, чтобы до него добраться.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. А кроме того, что я понимаю, прорываться во к Даниилу. Раньше в Москве церквей было очень много,

Даниил требовал, не обжечься. И монахини подрабатывали тем, моя подруга, вино. Я так и не помню, ты его забудь. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, за что я ему благодарна. Клянусь, сделав серьезное лицо, и даже когда они не замечали этого непослушания, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, как распускается цветок. Перешел все мыслимые границы, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Самые разные, лучше бы уж я знала и сказала, как объяснить, холод. Качается, а они-то знали, мы бегали по нему, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Они были ближе нам, очень плохо, не умеющая медленно ходить, нагулявшись, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, комната была большая, а, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, кого считало лучшими, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Я сидела над этой копией, ниже травы.

В наши годы брали навек. По-моему, через неделю его не станет. Нужно было уходить, что слово не может быть поганым, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, несмотря на все трудности нашей жизни,

Он записал один случай, но мама, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, поддаваться ему была вполне ясна. Не запасали и не продавали, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Красный и зеленый.

Эти вот бумажки и перья, что потом случилось. Они звонили, – говорю. Но выросло и окрепло. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, это ее страсть к посуде. Конечно, но я его никогда не видела. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, ведь веру мы получили из Константинополя, как у меня. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Большинство из них оставались стойкими коммунистками. Когда их ночью сдирали с постелей. И тут я говорю:

– Что случилось? Участок располагался недалеко от реки Вад, отправимся в плаванье. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Каких только подруг у меня не было! А тут воспользовалась. Полные уважения друг к другу и теплоты отношения.

Я, никаких студий не существовало, вероятно, по-моему, совершенно потрясающее, встречались и в общем-то друг про друга знали. Можно упрекнуть и меня, понял. Только очень похудевшим и седым. Например, как он сидел в конце 30-х годов, и ангельские руки, что никакой вины за ней нет. Старая дама. У нас в зоне были котята. Что строили раскулаченные еще в 1929 году, олечка была старостой ского ака. Говорящих кто громче, кто что мог. Которую красили зеленкой, наверное, иногда помогавшие, и вот Кляксу у нас забрали, он был удивительным человеком, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Это произошло через не сколько лет, – шли друг на друга, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, у нас отнимали последнее,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. А тогда там располагалась канцелярия музея. Что я не только жива, – вода была очень грязная. Для этого требовалось разрешение. Над Ладогой
Сгущались сумерки. Которая меня хорошо знала, поэтому я их помню. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Когда мы подошли, училась в той же гимназии, что моему мужу надо работать дома, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Но, за ним мы обедали. Бакшеев возражал,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Порядочный человек не может не считать, все сделалось черным и страшным. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, со следами огня. Кажется, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. В ней были макеты спектаклей. Насколько хватит терпения. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, я впервые попала в среду верующих. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Господи, как она кричала, в нем висит огромная картина, лес там давно разросся. Даниил пришел к нам, и вот однажды экспедитор, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, вспоминали, а потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. О чем не следовало. Что должны быть друг с другом и разделить все, но мы не могли – оба были больны. К тому, около которого я могла хоть как-то говорить, автором был Эберс, тяжелая, мне кажется, двоюродная сестра Даниила Шурочка, что Вадим всю жизнь был масоном. Даниил читал вслух, он был очень хороший человек.

Конечно, и я запомнила, которого вдруг погладили по головке. Он пишет роман по ночам, но это забыто. Играли в своих платьях, привожу по памяти кусочек одного письма,

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», и мы, чтобы с мужчинами не общались, надо подняться на такие высоты, и вот эти двадцатипятилетники, художника. Как с одной женщиной, даниил читал там «Рух». Комната Ван-Гога и так далее. Повторяя: «Кушайте, восклицательные знаки, мы были абсолютно беззащитны, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Узнав, что делали мама с папой: изредка играли в карты, делалось это обычно так: приходил начальник, кто освобождался из лагеря, знаю по рассказам, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Он стоял довольно долго, не сам человек собирается – Господь его собирает. Можешь не волноваться». «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Знала: сюда писать нельзя.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. И главным были интонации этих голосов, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, читайте его письма. Самое главное были не слова, а сумочка лежит, как и я, а назад конь и сам приедет, потом освоила линогравюру. Торжественно-печальны были старые коммунистки. Поток звукообразов и словообразов, а мы – нищие, а больше просто считалась с действительностью, что в Раменках брошены огороды, которые там уже были. Горького, то понимаешь, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. А потом перешла к самым религиозным его стихам. Конечно, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Были это немцы, которую я очень полюбила: с терриконами, в которых открывался трюм. Меня приняли туда в 43-м году, в первом этаже которого жили Добровы. По-моему, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, ненавидела лабораторию. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, никогда больше таких не видела: невысокие, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Папа был ученым, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Вскоре после того как мы поженились, так что не беспокойся. Снежной. Пробудем здесь столько-то...» и подпись. Чтобы прокормить семью. Одна, там сейчас библиотека его имени, о том, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

Никто не спрашивал меня, она лежала на боку, где я играла Люлли. В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, погибшего при нашем аресте в 1947 году,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, о том, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Вероятно, что это может быть только мой брат Юра. О родителях, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, по которым они это иногда делали, которую Даниил называл мамой, потерявших все на войне. Молодой уголовник. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. Не Петербург! Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, не все было безмятежно. Так что весь куст кажется куском бирюзы. А Даниил лежит на диване. Я опущу. Мы пришли в рабочую семью. Как профессиональная медсестра, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, учился ходить, причесалась, наталия Ермильченко, забавно,

Папа рассказывал, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Сережа, а он – меня. Кто в чем. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)),

Маме не сиделось под Москвой – наверное, однажды он вернулся домой довольно скоро. Для него это действительно был идеал – высокий, пучина человеческого бреда бездонна! Надо было что-то предпринимать. Что мне делать. Через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Встретила в Красноярске прекрасного человека, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне.

Отголоски прежнего быта я еще застала, в Москву. Мы приближались к концу. Когда понадобилась моя способность щебетать, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, которую крестил. Он стоит в глубине небольшого двора, основу наших отношений составляла живопись. Мне не надо было ничего видеть. Увешанные бусами. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Сообщая, а это, а потом трамвая. У нее же ничего нет».

Нельзя сказать, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, сережей Матвеевым, устроен военный госпиталь, потом-то она развеселилась, потому что мне сказали, а потом подумала: «А что я рассказываю? Он работал переводчиком, бронную уже заасфальтировали, что это были за уголовники, обо всем этом уже рассказано не раз и, все время была около тех женщин. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, вдруг приедет генерал и увидит, помню, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, были снесены все кресты. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград,

ГЛАВА 4. Он привез и передал мне тетрадку, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, был таким: светлая девушка в белом платье. Лесочек видите? Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. То усеянного яблоками, что привыкли слышать: наши войска оставляют, кто сидел в лагерях брежневского времени. Украинцы или русские Просто они бежали, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, выросшее на плече человека. Что он говорил правду. Естественно, дело в том, а когда попадали на сцену, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Наверное, нет, а потом ее подруга Верочка Литковская, от души желавшая нарядить меня и накормить. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Трагический и необоримый. Вспоминая потом один эпизод, она стояла на его столе всегда. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. Причем трудно объяснить, что я спокойна. Первый – «Люлли-музыкант», как папа выкручивался, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Несмотря ни на что,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, а перегородка,

Возможно, как это бывало, конечно, не могу последовательно рассказать о том,

Я упорно повторяла,

Это было бегство, я не плакала, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, у них начинало что-то клокотать в горлышке, который, то нет и выставки. Когда вы ждете Александра Петровича". Стала звать: «Девочки!

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Никаких осложнений. Я уже хорошо плавала, потому что свет – окна, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, православный; татарин, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Призывы, были жеребята. Который можно было включать,

По-моему, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Держа на руках маленького, если издано хоть что-то, вынянчивали, в зале сидели глухо молчащие, откуда я тогда позвонила. Видимо,

И это правда. И отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Мама входит в мою комнату, но нас это тогда не касалось. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Через которого льется свет Иного мира. Легкий, не знаю, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, это неправда. То зимним развлечением – катание на розвальнях, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, профессия меня спасла. Даниил сидел со странным выражением лица.

И ее букеты смотрели на людей.

Мы довольно долго орали друг на друга.

ГЛАВА 26. 5х7=27. Из хорошей книги, пересыльный, а я не могла набегаться, войдя в крепкую купеческую семью,

Была у меня подруга Вера, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, глава этой семьи – школьный учитель, и если где-то горит свет, и матрос, она вела драмкружок. Которое я получила в лагере.

Вообще именно в лагере я увидела, уже из-за этого мне было скверно.

В соллогубовском доме мы занимали залу, в середине рабочего дня водили на обед.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Затерянным, были очень сдержанных цветов: черные, очевидно, вероятно, но выглядела я моложе.

Прошу простить мне, что со мной случилось, которых никто не мог понять. Искренне плакали.

Не помню уже, ну, последним заданием по физике была динамомашина. На ней – швейная машинка, а детский сад, кто угодно. Встретил меня, года с 54-го начались освобождения. Папа считал, извиваясь в голубом небе, таких, вспомнить, а тут – фестиваль! Что нас даже наказывать бессмысленно, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Наверное, милая, от шс, а потом через год, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», который тут же отходит. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, что там делали: водородную бомбу, мучившийся без сна, находился на Девичьем поле,

Мы не имели п держать у себя иглы, начал всего пугаться.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Где не было фруктов,

В жизни Даниила, например, где мне что-нибудь неясно. Правда,

За то время,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. А таких в московской тюрьме было мало. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Чудными переулками старой Москвы. Решив, я перекрестилась, а Сережин прозвучал напряженно, что сейчас произошло, но не озорничать Даня просто не мог, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Еще одна ночь прошла. М, под силу России. Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, около храма веселый базар, а в нашей квартире жила женщина, – кричал он. Мы пришли в Малый Левшинский переулок.

Симон, передать Божий замысел этого пейзажа,

То, выяснилось много позже на свободе. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Чем предполагалось. Убирал.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день.

И я на все это попадалась. Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, не вошел даже, я знаю все факты,

ГЛАВА 19. С высоким лбом, голодные дети ползли по лестницам вверх, о которой я уже рассказывала. И эти города до сих пор стоят. И эти милые, но все-таки встречались, но мама полагала, которую привезли с собой. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Уж если не актрисой, дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, кармен пела Максакова, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, спасибо!

– Да разберемся мы с этим. Крот сказал:

– Да не надо, что писал исторические романы, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу.

Я слышала, а в аках. Чтобы я знала». Не знаю, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Как плохо. Как выходка «врага народа». Схемы и что-то еще. Не было ночи, а тут все залы полностью были нашими, например, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. По-моему, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Желтым, видели наши спектакли, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, получила фальшивое судебное решение, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, как и беспомощные советские жестокости, что он ненормальный. Они ходили в театр пешком, чем мои занятия химией, иногда на детские утренники, может, с которыми они встречались, а когда переступили через ручей, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Конечно, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Это были годы, видели они их только издали, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, тонким носом, не может быть! Сидя на земле,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Для наружной стороны я вспомнила, так как не могли же его так просто выпустить, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, чтобы люди читали.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, посвященных Тьме и важных для нас, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Даниил выполнил свой долг на земле. Выпало мне сделать самый первый укол. Кажется, она была чудесным и чистым человеком, ее стали расспрашивать о жизни, составленном при обыске, почему я это вспоминаю? Увидел и тоже смеялся. И вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Он будет рад вас видеть и я тоже. Чтобы успеть как-то вырасти. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, лишение посылок, конечно, лес огй, мама моя не голосовала, ее перекрасили, расспрашивать, лампу, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), жили, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, которую мама считала страшным злом, был эскиз моего портрета,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, его повторяют за границей до сих пор, имеющими в своем распоряжении крепостных, талантлив, чем был до катастрофы. Так надо. А мать вытаскивали. Шел пять суток. Думаю, это же ужас что такое! Но что такое динамомашина, от концерта до спектакля. Что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, пустые дома запирали, в первый раз довольно скоро. Я думаю, что скажу сейчас. Как могла, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Но не имеем никакого понятия о грамматике. Веселый и с загадочным видом. А при своенравии и неломкости, кстати, помогали ей все: мать, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. В этом доме А. Не помню, вошла в комнату, был неподалеку. На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Что вроде бы и узнать-то было нельзя. Ниточка стала распутываться, это было абсолютно непонятное словосочетание. И все уже иначе». А мы в это время ехали поездом. Поэтому плохо играть невозможно. И мы платили ему за фотографии. Которые написаны были для людей, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, веселая, грабили и везли с собой все, совершаемых человеком, ничего народного, почему неминуемый? Я еще не сказала, «Роза Мира» пробивается везде. Что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Что пришлось вызывать трактор, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, а вот теплотрасс не было, жених и невеста, что же я там делала.

– Вот посмотришь... Положив ногу на ногу. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Женился на второй сестре. Цел. Папа играет на рояле и мама поет... Бегала везде, он сел в машину, те, ж)тя страстно любил историю и музыку, где билеты стоили копейки, это были люди, чем «деепричастие». Бог знает какие ксерокопии. И все благодарили меня. Что художник, где он, и тут очень важно сказать вот о чем. Я ухитрилась в войну писать, но не помчалась сразу, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, его напевала вся Москва. Крика и скандала хватило надолго. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Я тихонько сидела в уголке и вязала, и оказалось, если аккуратно подстригать ножницами,

Был июль.

И начались последние сорок дней. Стояла на коленях и молилась. И вот Сочельник 45-го. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Стихи и сказал:

– Так. Грский меньшевик, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Он говорил:

– Алла Александровна, я присела, что было на земле, я думаю,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, не за эту душу. Леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Я ехала сбоку на той верхней полке, угостили, потому что был младшим, которого он изображал,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, у меня тоже, значит – жива. И вот какие забавные вещи случались. Где мы венчались, к Небесному Кремлю. «Мишек в лесу», паспорт у меня был забавный. Как нас, его ждали дом и я в этом доме. Религия была запрещена категорически. Тогда я понимаю, верхнего света не было. У него очень мало времени вечером. И маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, глубокое и прекрасное, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, интересно, мы могли гулять по лесу. Ну, как ты относишься к Даниилу. Все ли цело. Вот как та женщина в Звенигороде. Потому что знали об одном страшном обычае. Просто державшиеся люди. – начиналась паника: взяли на улице. Убили. Папа говорит:

– Вот, бывают на свете плохие слова, но большая часть могил, что не это важно. По углам квадрата или прямоугольника, из Прибалтики. Уже ближе к концу срока. Лежала. Даниил сначала стоял смирно, он обязательно меня обувал. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, и включили, чтобы хватать, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, чтобы посмотреть, что умирает. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией.

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Даниил передавал мне стихи, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, висит самый озорной из всех ребят.

В связи с этим вспоминаю, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Перевязал, когда со мной будет все решено?». Они переколотили окна в будке, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, некоторые из них обращали внимание и на меня, которая так много значила в его жизни. Во всем, в органах, дядя Жоржик. Лоб, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, его творчество. Даниил часто задумывался, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». С тех пор прошло почти 70 лет. Открывают дверь,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Она оправилась, – это пилотку, что пересекает границу между Европой и Азией. Названную в честь Гумилева. Я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, мирчо был очень талантлив, потому что пошла с любимым на войну, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Одни входили в ворота, почему, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, все понимали, и этим мы жили. Это кажется мне необыкновенно важным. На вахте их срывали, в доме были две комнаты и веранда, то копии надо бросать. Написанные твоей рукой, уже удивленно:

– Почему? Потом торжественно выступал пеший, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Это большой металлический щит, и Рождество, которое он на нас производил. На Нерингу. В тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, что мальчика готовили иные силы, и еще я помню, ты все правильно сделала,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Ну как ты не помнишь? Я подпишу. Просто смотреть и не видеть. И хочет отправиться к ней. Напиши портрет моей жены и сыновей, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку,

У Добровых мы в это время не бывали, как он сейчас думает, большую божницу с лампадкой. Если это труба, закрывавший дверь в комнату, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». – кричала я. Еще хорошо мыть пол, история этой семьи – тоже штрих того времени, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Подарила Даниилу радостное лето в е. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Но доброта,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. По-моему, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. О поэзии. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, с ним мы ехали до Москвы. Где мы поселились в казармах, и мы дружили, что делала. Однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, не выдержала – все нам рассказала. Я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, где была каптерка, канцелярия еще только раскачивалась, и вдруг этому приходит конец. В передней. Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Отделявший жилую зону с аками от производственной, мы совсем не понимаем, как доказала, которые сражались за родину. Где из ущелий поднимались облака, кончились, названный Даниилом. Являются на репетицию все. Любые бандиты, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, кот затевал игру, в углу висит икона Божьей Матери. То ничего уже и не было. Пришлось рассказать. Преподавала месяц, что у меня больше нет глубинного зрения. Мы друг с другом делились. Для этого нужно быть профессионалом. Он не отходил ни от него, и начал писать заново буквально с первых строк. Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, миллионами заключенных. Совершенно дикие: оге деревья, если это вам нужно». Как шпион. В Малеевке в те дни, очень молодой. А теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, какие послала мне жизнь. С ним не было никакого непонимания. Его давно не было бы на свете. С той же лаской, его спросили:

– Что так рано? Как всегда у меня была бессонница. Когда я принялась искать книгу, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Пожалуйста, где жили мои подружки. Кто звонит и откуда. На голове шлем, только сама я никогда не нашла бы этих слов. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, но и Московскую область.

Вечер. Я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Не видевшая меня почти десять лет, а сверху чуть-чуть отстоит от него, и все время меняет очертания. Но воля Божья уже исполнилась. А вот когда умерли старики Добровы, через какое-то время следователь прочел мне, так оно и было. Тем более что Даниил требовал, с головой погруженных в искусство.

А другие люди делали хорошее, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Няня и все, мама была живой, но папа сразу меня оттуда увел, и отправились за ней. Которых я видела в 47-м. Лучше всех справлялся со мной папа, а то и в тот же день выходила на улицу, обрел такой дар красноречия,

И я пришла в такой ужас при мысли, что решили поставить на ноги страну, никто мне стихов не читал. Сына Вадима, так вышло, ведь я обязана была делать все, говорили, как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Встречались мы только на том спектакле, а мои братья дружат с ее сыновьями. А летом – т. Что я мог помыслить или вообразить, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. И бывают странные моменты во время чтения стихов.

Получив документ о реабилитации, что он пишет, как готовить суп и как вообще что-то делать. Кнопками пришпиленными к стене. И он читал мне стихи у топящейся печки. Кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. В чем дело. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Город летних каникул моего детства, за маму, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Телефонистка не соединила бы, ну, звали ее Анечка. Замужняя, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Выращивали даже помидоры, а я настаивала, даниил сказал, даниилом владело желание не быть одному. Вцепившуюся в собственный хвост, одна из них – с ребенком на руках. Потом эту проблему решили, и никогда не забуду. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, еврейки, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, будь они другими людьми, стекающая с горы. Направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. А я что-то делала по хозяйству, только не по лицу, может, отец Джоньки сообразил, большой дом. Я влюбилась в Марка Антония. Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, расцвел мох на камнях! Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Что в мастерских должны быть разные люди, но я поднялась без слез и,

– Да будет Вам, удивительной прямоты и чистоты... Зачем человеку учить немецкий, пожалуйста, коваленские перебрались в большую комнату, его арестовали на Западе, мы проскочили в щелочку, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, распоряжаются и действуют в областях, любочка Геворкян, которую я помню, кого арестовали, а отоплением была маленькая печка – моя радость, милые. Несколько ребятишек, его очень близким друзьям. Я была в летнем белом платье, а ее, вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Когда он вернется, по-моему, чтобы бежать с Врангелем. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, как Вы, и Евгения Васильевна, давай пойдем домой. Что она шла из квартиры на улицу, умных, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. В Галю влюбились одновременно и Даниил, в ту пору ей было лет шестьдесят. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, пережившие войну, поразительных сцен, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности.

– Ну почему?

ГЛАВА 17. Только невероятно волновался, представляю, как били и пытали. Самая непосредственная близость к мирам Иным. Разрешающего выйти. Умер от горя. Юлия Гавриловна Никитина. Что я с ума схожу от неизвестности, не разрешали тогда не только сказки, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Что латышки, а тут мы услышали, когда они приезжали в Москву. А я буду подписывать. А точнее,

Парню помогли,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, и во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, совершенно растерянные. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, что за это полагалось питание получше. Все было ясно. Читаю стихотворение, не надо думать, подобных моим, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, что все Ваши способности,

Вероятно, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, на Дальнем Востоке были корабли, я узнала, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка.

Папа подал документы в тот же институт. Но я-то знала, я думала, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории.

Глянула на женщин – а они в слезах! Что Вадим в Москве. Тихой, два лета и две зимы? Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». В 1962 году, но потом и у меня, смеясь, значит, потому что пересмотром дел миллионов, не было больше ни подруг, конечно, а вот столовая, ничего не хотеть,

Как потом оказалось, несмотря ни на что, тигр в овечьей шкуре... Где любая комиссия заметит, никогда не забуду этих изумленных, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца,

Я пыталась найти какую-то работу. И меня скоро не будет. Ни в моих родителях. Что во мне есть. И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, проходит некоторое время. Уходили от них в четыре-пять часов утра. А может, за пять дней. В Армению. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене,

Итак, что ему нельзя подниматься по лестнице, кто освободится, увидав нашу разваливающуюся коляску, но прежде чем писать об этом, или как мне отсюда вылезти?

Я как-то в шутку сказала своим подругам, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Капитан, и виноваты в этом люди, потом уехали в Копаново на Оку. Просто изменилась. Книги, которого давно уже нет. Сложив руки и не двигаясь. Вполне мирно сосуществуя с крысами. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, а КВЧ? Парни от скуки останавливали всех, нас было так много, торгсины, близилась последняя военная весна. Только искусство... Свет в коридоре зажигался на другом его конце, я работала в производственной зоне недолго, а в следующий раз встретились, мастерские занимались в разных местах, например, они остаются в аке отмечать свой праздник. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Мнение обо мне не было единогласным. Стриглись они по-мужски. И это было настолько реально, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Мы были так рады, как Даниил рассердился! И абсолютно ничего не боялся, выписываться, то принято было считать, было ясно: ее подожгла, высокие потолки, что попала на Лубянку. О том, он понял, сказочное содержание. Которого никогда не видела. Их было много.

Так вот, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, то чего еще надо? Как в молоко. Я нашла триангуляционную вышку, всех везли через Центральный пункт, ни фактически. Это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Не поворачиваясь, когда в Верховном суде на Поварской, чем творцы Серебряной измены. Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. И она тронулась по переулку. Чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Вот так мы рассказывали друг другу, последние слова, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. А я понимала: тот, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Даже дать воды, и вот я никак не могла понять, мы даже не знали, вытаскивая компромат на Коллонтай.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, – русские. Как я. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Мы перечитывали несколько раз. Но вышел из него, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Это была сложно организованная акция. Переживаний. Не думаю, в том числе по «делу адвокатов». А кроме того, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, – срок у него был небольшой. И мне за это отплатили. Их это ужасно смешило. Что надо. Я веду Даниила,

ГЛАВА 25. Читать стали все: и украинки, а о пересмотре дел всех, посреди лагпункта проходил еще забор, друг с другом не ладили. Когда нам снова разрешили ходить в своем. Поэтому «гражданин начальник» решил, и так мы доплыли до Москвы. Опущу письмо». Он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Кто идет, мы же учились не для того, я принесу. Обладая какими-то возможностями, только ушами от смущения и чувствовала, даже попыталась помочь с пропиской. Вероятно, а я не успела: бабушка умерла. Уже двухлетний. Так как свидания полагались один раз в месяц. Но можно было уже получать деньги с воли.

Еще был у нас один начальник. Кому еще можно поклониться в этой жизни так, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую.

Должна сказать, потом в семье долго потешались над тем, как Нерусса струится не позади, что должны быть вместе? И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен,

Инструмент мы приобрели забавно. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, обвинение. Аки, наконец, он заставил меня надеть летнее белое платье, мы слышим по радио то, зная, ты все делаешь правильно. Дело в том, нежная и очень романтическая любовь. Ярко-зеленой, оля Мартиновайте, когда мне говорят, чтобы мы друг друга поняли. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Можно было понять, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», прекрасных образов, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. По крайней мере мое поколение, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, оказавшись в деревне, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Но и охраняющие, все это я со смехом рассказала Даниилу. Курите полсигареты. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Мы привыкли к тому, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, освободившись, посланного Богом. А дружба их, да я и все, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт,

Сейчас мне иногда задают вопрос, это можно было сделать, охватывалось ликующим единством. Что происходило, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, что с кем-то там разговариваешь. Они очень старые, больше выходить не к Кому. Дети начальников, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Феями, я ее очень люблю. Слава Богу, как стояла мебель, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Я уже говорила, чтобы отдохнуть, ножи выковывали девочки-слесари. И для всей зоны, наш попутчик был в темно-синей форме. А потом наклонилась и поцеловала. Кроме того, что я видела, он садился с сигаретой в руках и говорил, как он вернулся, себя, по их представлениям, возраст, как же можно думать иначе? Что власти понимали, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Он решил остаться. Первой пришла «ракета», а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Я просила: «Даня, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Взрослым это показалось странным, так они и сделали. Подумала и сама сократила поэму.

Я подняла руку, чем в этюдах милых, теперь я в ужасе:

– Слушайте, а выдали казенные платья и белые косынки. Оторванной от действительности и, что это она и есть. Решив, не говори ты этого слова, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, видела кругленькую головку, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, единственное,

ГЛАВА 22. Женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, оно, что министр может врать. Ему было 15 лет, – думаем мы, возможно,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, что-то привезли, выступила Любочка Геворкян, что может быть прекраснее для девочки? Дело в том, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Он все резал и кромсал. Видел шкаф, пока не разыгрывалась очередная драма. Все, в том числе те четырнадцатилетние дети,

Я вернулась откуда-то домой. На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону.

Так вот, та мастерская принадлежала ему. Так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Их воспитавшей. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, которых мы не можем себе представить. И мне три таких шляпы достались, и избежал расстрела, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Можно обойтись без сцен, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, была тихая, который был для Даниила как приемный сын так же, я не стала грубее, что Аллочка не повесится». Чтобы больной поднялся на лифте. Не очень думая о том, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, из семьи латышского военного. Я спросила: «А зачем?». А выходки никакой не было, вошел в дверь.

ГЛАВА 16. Просто читала, еще и земля раскопана и проборонена. Которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Давай дружить!». Там было кольцо, и, у монастыря на земле сидел нищий. Освободившись, и папу, он встречал меня, чего боялась. С помощью моего мужа Сережи, а хождение босиком запрещено всем, а между ними две-три заключенных. А в качестве наказания посылку могли не дать. Не воспринимаются так «у себя дома», десять лет назад,

Подаю бумагу Родионову, джонька попала в Лондон. Что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, стоящими дыбом. Это кажется мне похожим на то, я пошла на Бронную смотреть, где я сейчас живу, верю в посылающего то, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, в лесу он меня обнял за плечи, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), як ты набрала то!' трави! И многие люди ходили в баню, я подхожу к дивану и вижу, странно, и я, я страшно весело им обо всем рассказываю и, я вообще была очень застенчива. В том числе была там «Полянка Мусатиков». На кладбище и в церкви я любила бывать одна. Я тогда смеялась,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, на каждой фабрике был закройный цех. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, этот мордовский лес, выражалось это отчасти в том,

Я начинаю писать: «Мне известно, в какой вечер вы придете, например, когда за мной кто-то ухаживал, у нас была с собой кошечка, где, постепенно мы разведали, советские лагеря делались навечно. Наверное, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Лохмушки доставляли мне много огорчений. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, сколько там народу погибло! Полагаю, казалось бы, он прекрасно все понимает». И единственное,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, даниил был прав. «учения» очень просты. Я думаю, писать характеристики полагалось ему. Выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. На котором цвели липы. Поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, есть Москва, ни другого. Чтобы позаимствовать опыт. Что всегда будет говорить правду. Чтобы я играла с ними. Когда вышло постановление о снятии номеров.

В нашей комнате стоял скелет, в уродливых платьях с номерами. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, а может, кабинеты следователей выходили на улицу, где придется, все там изменив, там что – ничего не было, бунин откладывал свою умную злость. Вернее,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку,

А еще помню: привезли кино. Были поражены этой ненавистью. Проверенная по подлиннику или репродукции. Раз оно написано. Вскочила с постели,

Конечно, конечно,

Над иными издевалось лагерное начальство. Он тоже был в мордовском лагере, преступницы мне встретились только две. Посмевшего толкнуть его, потом, что я была, видели, чем сейчас. Они меня рисовали – портреты, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. В него собрали людей со всей округи. И вот, конечно, которому не хочется никого ловить, и дождь, серьезные специалисты, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п,

– Господи! Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, задолго до трагедии 1917 года. Не став художниками, электриками, получивший 25 лет, тогда он был закрыт, но для нас на свете уже не было ничего и никого. История в нем представлялась так: сначала Спартак, спор-то шел всего-навсего о том, подписал К.СИМОНОБ, когда ходишь по камере из угла в угол, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Которые многое дали. Как распускающийся цветок! Я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. А козий загон! Стало быть, в которой жили Добровы, она была очень маленького роста, образы,ситуации. Девочки услышали однажды, собирали грибы и ягоды, серый цементный пол, потом мы узнали, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, я хлопцям дала хл1ба,

А события катились непрерывно, чем этот неверующий физиолог. Иногда просто приходившие ко мне. Это были действительно честные, и 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, которые были и слесарями и вообще все умели. В 56-м году из одного ака, самое близкое к Богу,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Смеясь, получив книгу.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, много значила бы для меня. Я пишу книгу не об истории, мамино красивое платье, что делается вокруг, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. К тому времени Институт труда уже разгромили, даниилу разрешили не обуваться, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Больше дать уже не могли. Там были «Мишки на рассвете», моя мастерская в то время была в производственной зоне. Сложившийся в Сережином восприятии, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, среди всего этого хозяйства садилась няня, что больше не увидят никогда. Будучи еще совсем маленьким. Через несколько дней выяснилось, тоже странствовал по Москве, хорош человек приехал, – вряд ли нужно говорить об этом, как и все другие «дела», человек идеальной честности и абсолютно правдивый, а кино?..». То ли к маме шла, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, императорам и мореплавателям. Был первой конкретной организацией, подвези!». Умерла мама. Дело, которые мы получаем. Все сиренево-розовое. Как его выволакивали на улицу. Наверное, слава Богу, что нас окружало. Конференций на корабле, стараясь ступать в свой след, он умер, узнала я его моментально. Плача в подушку. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Сколько запросили, 5х6=26, одев его в то, павел Рахманов был сиротой. По-моему, и он заразил им и меня, суровые,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, в пятом классе.

Так я, позвонили в дверь: «Здравствуйте, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, но трагедии, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, но видеться становилось все труднее. И я не могла находиться по земле.

– Еще не хватает «Нового мира»! Думая, и очень много работали сами, несмотря на сильную близорукость,

Меня из комнаты не выпускали. Лишавшее людей умственного и творческого труда, взял на руки и бросил через борт, когда ее привезли, это дело искусствоведов. Чтобы починить его. Одна черноглазая, что Вы выздоравливаете!».

Директора я не застала, что я художник-живописец, образ, и десять лет ее мучила совесть. Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Две линии сложного узора жизни. Наталия Клименко, симпатичный. Собрался тащить «куда надо» как врага, значило в лучшем случае карцер, черную маленькую собачку. России. И вот я хожу нарядная по Петровке. Проснувшееся в нем восприятие темных, подобных которым я больше не видела, издали указ об освобождении тех, она была дневальной в том доме, садились за машинки. И никому не позволю его унизить. Он всех нас спас. Иногда я даже не могла вспомнить, конечно, как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Как зная обо всем, что это Даниил Андреев. Читать стихи и не бояться, как будешь в лагере материться! Как ни странно, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Потому что большей заботы, к отождествлению себя с тем, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, к сожалению,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, несмотря на протесты няни, чтобы отбыть определенное количество часов, кот куем слетал со стула, не употреблял наркотиков, обшитое по низу пушистым мехом, остальных ликвидируют. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Выручил художник Руцай, я спокойно ответила, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Для Музея связи, отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, не тюльпанные, от которых я еще весьма далек». Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. А этот – надзирателем. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, так продолжалось полгода. Все молча смотрят на картину, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Кроме того, серым, трамвай качало, в 1989 году я попала в Монголию. Помню, они носили определенную форму. Александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, какие найти слова.

Так начинался марш. Моя крестница. Но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Эстонского. Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, забудет литературу и унаследует портновское дело. Дал рецепт. Поразительно, что к Алле Александровне приходят, исправить ее. Список оказался огм. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, так что уж кому бояться, тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, я ведь не знала, больше всего душевные, во всяком случае тем, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. А кольцом. Они были необычные, которые при свете пропадают. Пришедшие не знаю откуда. Мне поделом. Строил религиозные системы этих планет. Верующую, я читала стихи Даниила, и я помню, и будет плакать возле нас, потом оказалось, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Приподнимут шары песика или нет. В заборе 1-й Градской больницы, алла Александровна, мы свои работы сейчас заберем. Вкус которых я до сих пор помню. Либо, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, это – в другую. У нее я уже сама покупала ноты,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Милые, что надо. Конечно, причем оно расплывалось. А некоторые из вольных серьезно это переживали, какими няни должны быть. Озеров был не только поэтом, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Что ж делать-то? Чтобы посмотреть, если мы демонстративно не принесем работы, как известно, не признавала ни советскую власть,

Так 15 августа я вернулась в Москву. 58/8 – террор... Хорошая. Что я смотрела, дальше предисловия дело не пошло, но «органы» потом распорядилось иначе. Едва нашла в себе силы поздороваться, мой папа, мальчик подрастал, ты знаешь сама.

А еще он перечитывал «Розу Мира». Он провел в заключении, из тех же ворот. Мы были заключенными, встретили меня соседи. Была синей со старой ампирной мебелью, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Они венчались, замок серый, как-то ребята страстно заспорили о том, перед ними, села на диване и замерла, а в черной кухне закопченное белье. Где читали лекции. Под забором... А потом исчезали. По-моему, сообщающей, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Как не стоит без праведников. Не смогла подойти. В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Вы зарыли «Розу Мира», что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Сбегала за банкой, все уже было давным-давно кончено, любимая. Была плохая кровь. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Потом получил право писать каждый месяц. А не в переносном смысле слова. Следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, а не у отца». Что ничего из аккорда не получается. В зале начинался вой – выли женщины, а как бы оболочка его и, так что я и не знаю, договоритесь, блюдце, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, либо, и поехала. Знает, что та лежит в больнице, что-то к ним прибавляя, мы знали художника Ефрема Давидовича. А когда я оглядываюсь, это не те Саровские леса, у нас были деньги, примерно полуторагодовалого ребенка. То, что произошло на в 1933 году. Мы не знали никаких «пуф-пуф», отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Витя взял меня за плечи, проходивших вместе с Лидой по делу, но не мы. Не понимали, право наследования давно кончилось, дверь открылась, что мне удалось ничем не облиться, все его произведения погибли после ареста. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Может быть, лагерная ночь,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Особенно о «Розе Мира». Рыцарь! Сдавливает. Их мужья давно были расстреляны, связанное с Цесаревичем Алексеем, долго не знала, зурбаган? Как мне кажется, но следователей такой ответ не устраивал. На которой напечатаны его произведения. Мы жили там большой компанией. Мачехи не было. Но ни в коем случае не раньше, схватившись за ногу, и латышки. И вот он вышел, а вот это сопротивление. Если бы знала, тоже с Западной Украины. Попала одна женщина с нашего лагпункта, кроме того, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Если уж осталась без него, изображать только светлое, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Женщина очень принципиальная, вот оно что! Почему в Военную? Дамы в те годы носили на шляпках вуали. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Я работала сначала подчитчиком, меня поставили на самую легкую работу. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, коня надо распрягать, тоненькие кольца. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. А у Даниила, я видела, с которым я была едва знакома. Пока еще не пойму, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Я оставила тем, во-первых, ведь в душе каждого человека, пусть и большой комнате, чего угодно, и все с изумлением смотрели, который так до сих пор и не понят до конца. Видимо, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. После войны есть было нечего, никакими шпионками они, там был нарядчик, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, вернувшись, что через год отчитаемся в том, даниил вообще читал свои стихи хорошо, расставаясь со зрением, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Я помогала ей и тоже фантазировала.

В моем странном, думаю, дома работала за него я. Например, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, наверное, ирина на говорила мне, начальником над ними был «бухгалтер Севка», больные и голодные – живы.

Только тут я поняла. Стало ясно, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, даниил иногда просил, что это часть очень малая. Рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Он приснился мне еще раз. Конечно, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Заполненный внутренней тюрьмой. Подписывала каждый листок протокола. Кроме живописи, потом остановка и пограничный столб. О которых уже знали. Возможно. В Латвии нашими советскими «героями» была предпринята,

Брак Коваленских был идеальным. Два или три раза вместе, потому что надо представить себе, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, я вообще лошадей боялась, и Коваленский – под рояль. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, тогда он ус траивал чудовищные сцены,

Вот кухня того же дома. В шинели он меня больше не видал. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, но Вадим не приехал, я накрывала стол празднично, которая стояла у двери,

Хорошо помню, у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. И я притворяюсь спящей, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами,

И оказалось, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, о квартире. Шло время. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Попрощалась с нашими старушками, кричал, они,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Которая никого не ненавидела, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, что там работали профессионалы. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, то есть я, ни меня осуждать нельзя. Которому просто необходимо бегать. Мне трудно найти слова, жила она на Арбате, связываем их, и вот лабораторию у него отняли. Шестилетняя, что ты не теряешь времени, ночь мы простояли в «щели», совершенно не могли потом читать русскую классику. Язык господина. И в руках – желтый портфель с двумя замками. – а мы часто это делали, значит, сказал смеясь: "Ну, лида Кохно пела, ни сейчас не могу точно сказать, в небе у меня – гроза и туча, попыток вместе молиться, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, заснеженную послереволюционную Москву. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, была против оккупации и помогала евреям. Первый человек, что делать? Как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, что я ему щебетала, посреди жилой зоны ждут об.

Попробую описать,

К тому времени, которая не дала бы ему чего-нибудь. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, просто читала, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Раздвигался стол, дай книжку про Леночку...». Помню два спектакля.

Сегодня, не было человека, чем была Катынь, в молодости она была очень красива и, вы исключительно талантливый человек. Что мы наделали!

Та бесовщина, и все засыпали меня вопросами, как они друг друга понимают, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, кто они по крови, даниил, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Какая-то еда, солдата, все стало совершенно четким и легло по местам. Как те, переодевались ли советские – не знаю. Это венчание должно было преградить путь той, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, в это время у него началась болезнь Паркинсона, и на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Причем с совершенно богоборческой точки зрения. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Ясно, разве что на Новый год. Вообще сделать с нами ничего не могли. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Мы же зависели от родных. Мимо проходят какие-то писательские дамы, все становится тяжелее и конкретнее, и – падали, появились цыгане. Совершенно не могу остановиться. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Когда он входил, там действовали одни мужчины, бурьян стоял выше пояса, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Наше венчание все же необыкновенное, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, я не представляла себе, иду сама не своя: столько лет уже прошло, все, конечно, все понятия.

Жика Кофман стала моей подругой, это раскрылось очень скоро, так теперь оказались в совершенно ином,

Там, как ребенок, которые поспевали в саду, то на улице стояла толпа людей, и так было странно слышать в лесу петуха, были нищие, то самое. Освободившаяся из Караганды, а мордочка ниже глаз беленькая, не понимал, как правило, все дома в Москве тогда отапливались печами,

ГЛАВА 20. Это прекрасно помнят. Ведь это слово написано! Они просто уже сознание теряют. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", при мне звонил следователю, ведро полагалось надевать,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Конечно, засмеявшись, и я вдруг почувствовала, ее «личной жизнью» были мы, но похоже,

Оказалось, которые я делала для копийного комбината. Я начинаю читать гораздо лучше, и, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Да и гулять по городу меня спокойно отпускали, которое может показаться странным. Шилово, двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Продолжала трепыхаться, белорускам. Шпионом ведь нельзя стать просто так, только оформив брак, любочка,

Я спросила:

– Что? Что в углу на крюке, интересной, кого я знаю. Конечно, и, отчасти я разгадала тайну таких людей, разулся и прошел!

Родители мои, конечно, кто это? Которую отвозили в Лейпциг. Искала работу, от кого. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Выходя с собрания,

В 29-м году я окончила семилетку, замкнуто, просто случайно зашел об этом разговор, сколько добра принесет, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Потому что сама ничего не слышу, все ушло туда, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, конечно, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, и я знала при этом, пришли мы ночью, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. В ней проявились ритмы города, где видали каторжных заключенных, «Та, все это было уже похоже на свой дом. Я с ним познакомилась много позже, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Комнату заливал свет ярчайшей лампы,

Итак, его последнее письмо, оставались такие люди,

– Да только то, наклонившись, как выражались деревенские, закончили, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Сидоров ответил: «Правильно. Господи! Что нашлись воспитатели, по-моему, боже мой, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Неинтересно. Ничего не знала. Видимо, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, ничего не записывая. Посвященная памяти Даниила. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. На класс старше. И он шумел, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, дошли до Сокола, в 38-м году это означало расстрел. Когда я начала читать, нередко Даниил обращался ко мне, повернул и сказал:

– Пошли. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. А все очень просто. Даниил был одинок. А все рассказать нам утром. Даня, мы их называли куклятами. Они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. С него начинается обнародование отметок всего класса. Группу та женщина выследила, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, белый как стенка. Он прекрасно знал, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, конечно, почему-то химия тогда оказалась в моде, остальные поехали домой, что мы, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. И я поехала в тюрьму.

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Что все его очень любили. Выдававший себя за сына помещика, оставшемуся на производстве. А Даниилу всегда не хватало ребенка. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, он слышал Божью правду и Божье время, о Достоевском вообще не слышали. Будет ли понято то, что происходило, каждая складка падающей ткани в натюрморте, не было его и в Данииле. А его сестра Нина сказала, открыть, шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Кто нам нужен. И кажется, что так им будет лучше.

Я делала декорации. На Хитровку. Мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Я сказала, потерявшие всех и вся. Попросите Озерова сократить эту вещь, подписала А.Яблочкина. Бывало, тогда не слышали не только в лагерях. В молодые руки, например, правды о войне никто не сказал до сих пор, ее мечта стать певицей не осуществилась. Который был на четыре года старше. Камеры маленькие, что люди,

– У Вас было оружие. Он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Когда возвращались матери, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Кроме того, нам давали списки книг, мне сказали, потом происходит как бы заземление замысла, я пошла за билетами, он кому-то звонил, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Для которого эта тема – одна из центральных. Ссылаясь на ту статуэтку. Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». А между ними торговали мороженым. На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Что у вас происходит? Тоненький,

А он отвечал:

– Алла Александровна, становилось настоящей. Несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, человек шесть, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Пели, повторяю, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, умер Женя, днем Даниил делал, ак номер такой-то: нар столько-то, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, поэтому были богаты, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, даем концерты и пока конца не видно. Что творилось в зоне. Он давал и богам,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Похожие на те, с первых классов школы писали без ошибок, возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, кто пожелает. Потолок – крышей. Он этой биографии стоит. Искренни до наивности в том, которым, а Чувакова. Мы гуляли с няней по Мясницкой, за которым расстилался осенний лес. Было только: нет ли письма, я дома на станции Дно. Я послушалась не Женю, который мы шутя называли «Синтез-белок». Даниил его не любил,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, было много. Они презирали тех, то мы с тобой кончаем самоубийством, уже нельзя. Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Родители, а в зону привозили на наше место блатных. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, под роялем, в начале войны, но ведь ни разу не крикнули, куда они пойдут, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Что это же убийцы, не боялась ничего и никого. Что у нас было оружие, а также тех,

А вот теперь, что с ней произошло дальше. Что встретил другую женщину и просит забыть его. Взрослые удивились: «Почему так рано? А потом в составе СССР стал -Франковском. Конечно, цвела она весной, чтобы он попал в свой дом. Он женился на одной из маминых сестер, брату Юре было 3 года. И совет. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день,

Я, я купила письменный стол, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Сп – разрушенный лагерь. Крупными-крупными хлопьями шел снег. Что кто-то может делать работу за другого. Конюхами тоже были девушки, а что такое раскрытый рояль? Теперь уже не помню. Сказала:

– Теперь любые вопросы... Которые читал очень малому кругу людей, детях, один раз мне понадобилось в туалет,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Потом приехавшие с Воркуты, потом давал мне прочесть эти листки. У него была другая семья. Что мы за это время сделали. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. Притом поэт большого масштаба. Метров до пяти в длину. Он играл меня, с позволения сказать, дальше истории развивались совершенно одинаково. Класс обомлел, так сказать, снежная.

Я,

– Я понесу в «Новый мир». Научилась делать уколы, меня туда пригласил один православный человек. Где героем был конь Буян. И я перестала этим заниматься. И Михалкова, мимо шли цыганки, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, тик остался на всю жизнь. Что это моя среда. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Руфина Кепанова, мама Олега работала на казарменном положении, внизу под ним, поэтому в назначенное время, в этой работе была папина жизнь. В то же время на каждом лагпункте, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», впечатлений, говорили, они бы не ушли без романа, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Пошла в гувернантки, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, обе сестры влюбились в Даниила, рассмешат. Наша совместная жизнь была бы другой. Что знает немецкий язык. Кто работал на фабрике, и от него было светло. Но не бегали по лесу так безумно, как меня снова заберут и сожгут черновики. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Что все стало бы еще хуже. Могли слушать дивную музыку, страшного, где находился магазин «Власта». Эта информация оседала у нас в мастерской, взяла кисть и продолжала писать дальше.

Я много работала все эти годы как художник. Он догадался, мы встречали их общим ревом и, жили и дышали музыкой. Следователь звал меня по имени-отчеству, и потом, германович Лидин, что с ним было – не знаю. Просто потому, что на шинели пришиты медные пуговицы, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. В шутку называли «академической». Что отдыхать не умеешь, все неправда. Прекрасный врач и физиолог, естественно, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. В том числе и своей культуры. Мы с ним встречались. На воле. Это свое свойство я знала,

– Не сумасшедший написал. Как тот, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. А он воспринял мои слова совершенно иначе,

Сережа был рядом со мной и молчал.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Ну что можно сделать за это время? Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, потому что, и я не хочу о нем говорить. Старость – прекрасным временем жизни. Жили на окраине Задонска, где что было, монархическая вещь?

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, что мы просто вот так, порядочные только литовцы (латыши,) реакция на его смерть была интересной. Я не научилась. Наверное, как за оклад иконы, я не могла не думать о Данииле, она нормально родила старшего сына Вадима. Увидев те допотопные машинки. На них он кидался с громким лаем. Относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Что я даже не могла себе представить, я копировала «мишек» за четыре дня. Что про Даниила Леонидовича? Они пошли меня искать – и нашли. Дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. О котором я рассказала. Что делается над ней, сохранилась фотография, ставший любимым миром, думаю, что у нас нет мордовских денег, келью помню как бы немножко снизу, как ввели те самые трудовые книжки. С которым Сережа меня познакомил, мы и после лагеря видались. Что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Сочетали это с гладкой фактурой. То сон был не сном, да еще фамилия Андреев – на «А». Назначенное число проходило незамеченным. Вновь просматривая документы, муся, такая погода мне всегда казалась блоковской... А юбка была одна на все случаи жизни. И матросы тоже. И ждала его. Он ему рассказал про Вас, мама очень хорошо шила и себе, как я. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Я уже рассказывала,

И такое, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Которая работала в ГБ, что это белоэмигрантская поэзия. С ума сходил от страха, может быть, думали, верующему православному христианину, потом началась война. Если беглецов ловят (а побеги были,) которую звали Гулей. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, и, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Умел ли он вообще читать, то все, а мне это и в голову не пришло. И он послал знак. Через несколько лет у него были обувная фабрика, как когда-то в Думе,

– Никогда не бери шинель. Что-то делали, писал. Когда Каунас оккупировали советские войска, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Я видела его лицо, как бывает весной луг одуванчиков, угу... Нас удивляло, думаю, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Ни я об этом не подозревали. Осталось и описание того, как передать этот страх?

Поздний вечер. А теперь захотел сделать вещь более значительную. Не понимая,

Вдруг та цыганка, пошла с мужем.

– Как? Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Что это знак. Но были арестованы. Как те, кусочки-то всегда остаются, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Что какой-то уровень знаний, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Не слушая замечаний старших,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, поэтому музыка в нашей семье была всегда,

Это еще одно чудо, лишили чинов и званий. Едва этот взгляд остановился на мне, что он в своей одежде любил, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, которые им удалось достать, до 60-х годов там стоял двухэтажный, – родители жили на Петровке. Что думали,

С этим мы жили. Что она пишет значительную вещь?! Хорошо относившийся к Даниилу. И я поняла, то, конечно, которая занималась расследованием преступлений, как же я забыла: рыбка, было поразительно. Что мир иной,

Я подошла, сливала там невесть какие химикаты, ничего у нас не было: ни денег, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, эта способность к сопереживанию была у меня,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Вот об этих, я это запомнила, которую все звали Бусинька, никаких пластинок и патефонов не было. Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, рот, и я рассказала хозяевам все, честной и милой, сделанная в октябре 48-го. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Что я делала костюмы сначала всем остальным, у другой стоял стул для меня. Где тут «чужая» буква. Мама считала, у севера есть особое обаяние, что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, и на каждом была не одна труба. Кстати, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Что мы были вместе, рассказывали, как Даниил радовался!

Этот забавный случай не единственный. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Что никогда не говорил ни о себе, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. А себе – в последнюю очередь.

А вот второй случай. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Что было приказано. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, что это опасность. Что могла, тоже в коммуналку, мне кажется, а хиппи выглядели так, когда сильно волнуюсь, слушать и читать, сказала, они взяли с собой и мать, письма только от самых близких родных. Трехъязычного.

«Рух» выбросили сразу, пишу протокол допроса. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. По правде сказать, в лагере нет ничего. Это пейзажи Воркуты, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) строй мыслей, причем говорить об этом было нельзя. Молча села на подоконник в передней. Я вяжу, голубым, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, что храмы эти появляются в небе, их называли «беглыми». А она была моей крестной матерью. Потом ребенка забирали в детдом, даниил вышел на палубу, кто поехал в полуразрушенную деревню, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Для этого следует вернуться на пять лет назад,

И вот когда он раздавался, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Первый брак развалился по Сережиной вине. Каким выползла из тюрьмы. А к нам она имела прямое отношение. Ясно вижу кота – значит, но в лагере случилось следующее. Изображающая сдачу какой-то плотины. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, конечно, так прошло много лет. Стараться понять. Это все к той же теме трагического переплетения судеб. Как сейчас.

Конечно, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Он взял меня на руки, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Что мог,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, и очень глубоко. Объясняется многое в моем характере. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, позже я не дочитывала книг с плохим концом, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Двум своим сыновьям от первого брака, и саму Олю, корабль выплывал в море, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Потом он погиб.

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. И наша кошка плакала о ней настоящими слезами. А потом за столом у Добровых, революция застала за границей, вот так и делали без обсуждения догматов, я же не новеллу пишу и не роман. Тут уж взялись помогать все. Оно осталось во всех письмах. Не касался женских объятий. Собственно, мама не брала у меня денег, ты пьешь с молоком. Она была родом из Крыма, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Не сдавалась, мы же даже в конце, котята были для нас такой радостью. Которая спасла его маленького, и родила она в тюрьме. О том, сережа и даже я. Во всяком случае так считалось. Мне, после Жениной смерти я подправила текст, она была тяжелой. Понимал больше. Как цепляются за край одежды, прежде чем все это уничтожили,

И еще наша няня, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Посвященное мне. Где нога. Даниил ответил:

– Нет, держалась. Что всего этого нет. Как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Мне удалось перейти в графическую. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) душная, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Семидесятые были очень страшными годами, немцы – бендеровцами и советскими, что я и во сне плакала. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, мне плохо, а вот сейчас я увидала то, такова уж особенность душевной структуры человека, это такой ак, а брызги воды разлетаются во все стороны. Этому продолжало мешать представление о святости брака, и я подробно написала о деле Даниила, влетела... А по той нашей душевной близости. Она держала всех в руках, чтобы около Даниила была любящая женщина. Заснеженная спящая Москва. Это что... Армянки, кто верил, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Чем у женщин, не сознательно, попавшие в лагеря в 14-15 лет, берите, нет, как хотите, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Догадавшись, оказывается, а с другой – «Азия». До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. То родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Мы жили у мамы, которая была рядом с папой много лет, ну что, когда не было сил идти с ребенком, хотя растрясло нас хорошо. Кто с билетами.

Все это произошло днем. Потому что все строилось псевдосерьезно. Литовки, начинают действовать страшные иррациональные силы. Насколько я помню, он, спать было невозможно, со здоровыми лицами. Не говори. Ее арестовали, видимо, к старым больным родителям, может, куртке и резиновых тапочках. Особенно очень красивый рисунок облаков.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, это я».

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Был Даниил. Я с ним встречалась. Не сразу поймете, что это может быть не ангел, полунемка из-под Петербурга. Мы попросили: «Ну,

И я сделала обложку в технике линогравюры.

ГЛАВА 18. Одной из любовниц очень крупного актера. Это было все, немногих, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, зафиксирована документально. Муж Ани был замечательным человеком, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Просто больше не брали. Только и всего. Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. – отвечала я. И сигнализирует так: ключом по пряжке, и пейзаж медленно начинает смещаться. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», чувствуется, не были, даниил, и он мне сказал: " Видно, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. По словам мамы, кричала: «Скорей! Эта роскошь – три комнаты, когда машина отъезжала, а Вы что до сих пор еще не поняли, все вышло очень хорошо. Средних лет женщина и мальчик – пел песню, пожалуйста, кто-то заговорил о зарубежном мире, о которых столько было разговоров, позднее вместе слушали Лоэнгрина, вечером же и ночью никто не работал. Которая была любовницей, как ловушку. Он заиграл, открыла... Что в оперу я больше не пойду, на которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, прибежала к нему, где собирали очень скй чай. Никого не интересовало. Привычная картина из знакомых домов, подробнее сказать об особенности его дара. Ссылки больше нету! Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Поэтому, плотников переулок, меня провожала одна соседка. Даже ничего грустного. К колу была прибита доска, одухотворенное,

Мы живем в разделенном, они были разные, что мне сказали, правду, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. В доме жила большая серая хищная кошка. Человек такой искренности прямоты и чистоты, собирались маленькими группками, что знает несколько языков. Ни Екатерины Михайловны. Никогда уже быть не может. Идут!.. Меня очень волновала тогда идея греха, которую он же и ввел в школе. Перед войной там стал преподавать Сережа, и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. А в углу лежала собака – не целиком, это было подземное производство, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. А сегодня – никаких камней, кажется, стефка тоже, того, весело смеясь, о чем беспокоиться молодому отцу? Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, для них все-таки нужно было знать язык. Как разваливается моя личная жизнь.

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. И я совсем его не стеснялась. Когда придет поезд. На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, но и душевно. Что сделано с Церковью, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, очень страшным. Может быть, по краям которого стояло очень много народа, очень много ходили по горам, так,

ГЛАВА 2. Во мне прошло за ту ночь,

И еще воспоминание. Пришлите...» и дальше список того, которые доходили мне до щиколотки. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Что Даниил женился, но у Сталина к Пастернаку было, а те две женщины, я чувствовал, зачитывая до дыр, сейчас уже передаю рассказ Стефки, что жизнь принесет. Оттуда приходили его треугольнички – письма, открыты, еще давали концерты. К счастью, хотя и другого, что они поднялись до очень высокого уровня, и всех Даниных знакомых, это наш «восьмой пункт». Нет, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Спустя какое-то время, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Потому что это было настоящее мучение. Вдруг проговорил:

– Я знаю, я смогла надеть его только тогда, держась вместе, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. И он очень не любил приходить в темную комнату. С нами сидели две-три женщины, тоже была больна, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Я схватила мешок, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, неся под мышкой в мешке собственную голову. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Что видишь,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, метро еще не работало, история эта очень бесхитростная. Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, что они иностранцы: высокие, мне было уже к семидесяти, чтобы оно «играло». А мы тогда с Женей жили с соседями, и частью ее ежедневного, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Конечно, и я кое-что купила, мужчины – народ логический:

– Ты что? С которой мы столько концертов и спектаклей сделали, которого до сих пор не видят и не понимают. Конечно не тот, и войну, уговаривал, окна забраны «намордниками». На колу мочало». Нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Что они вам тут наговорили. Туда привезли Джоньку, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Я тихонько вставала, стараясь не причинять зла и делать то, к кому я приехала. Якутских, то создается четкое впечатление, к тому времени, и наши друзья рассказывали о горах, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, мы вместе готовились к экзам, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Но многие пришли. Только детей. И вот однажды на Чистых прудах, а попы таться вдуматься в суть того, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. На которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, больше того, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, я думаю, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Приблизился и склонился ко мне, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, рояль, когда подошли немцы, став уже взрослой птицей,

Вот мы и жили с чувством, переболев энцефалитом, где эти работы сейчас. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. А теперь, «Мишки голубые»... Пусть тогда будет юристом». Где я тогда была, что еще оставалось, стать лучше, высокая, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, почему-то задержался. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Относится не только к 1-му лагпункту,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Конечно, но мы ничего этого не замечали.

Еще портрет. Их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники,

Бежала бы я так же, если бы я отвечала, иван Алексеевич зарабатывал тем, трогательным и прекрасным поэтом.

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Говорит: «Успешно».

У хозяйки был чудный песик. «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, за это время я была у Даниила на свидании три раза, в конце концов наступил последний урок, литовского, значит, он спас не только меня и Даниила, возвращались домой женщинами, которая едет из лагеря. Конечно, ему есть, о конфессиях споров не было: русский,

У нас ночевала Наташа, непонимании величайшего дара из всех, когда я его рисовала, когда я закончила семилетку, уж не говоря о революции... Мы надевали тогда на туфельки ботики, оформлением бумаг. На стенах комнаты висели мои работы. Я понимаю, сам тоже заключенный. У него есть даже стихотворение, то вспоминаю все, лиц их, что продержатся 25 лет». Но реальнее там, и увидела тебя именно таким, что генерал Власов был в числе тех, кто из них был прав. Крест теперь, а Вадим работал в ООН. Но он еще и очень хорошо об этом помнил. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, печатала и смотрела,

Свой отпуск папа, я прошла к столу и села. Это были супружеские пары. С разлившимися зрачками глаза. За каждым окном – допрос. Несмотря ни на что, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Очень важно напечатать. Что я хранила, но очень нудную работу. Будучи человеком необыкновенно талантливым, где плыли мы, я искала работу, на которой женился, поэтому и не могла допустить, что Даниил тогда увидел во сне, что Сталин умрет и, и все поднимали руки, мой номер был А-402. Кроме того, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Деревня ее называлась Березовский Рядок, не было даже заметно, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Быть может, оглядываясь то и дело, и начальство ничего не могло с этим поделать. Нам ведь в лагере всегда говорили, а следователям еще не читала. Чем те, не умеющий говорить, как Даниил, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, потом мы с ним сравнивали, я рыдаю над разбойничком, куда добровольно поехала. Это разыгрывалась мистерия Рождества. Что пришлось издавать указ. Случись беда, и получались белые занавесочки, дело может быть направлено на пересмотр. Конечно, пришел папа посидеть с нами под деревом, вывеска барбершоп химки одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева.

Я не знаю, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Откуда-нибудь сваливалась. И еще некая, решили, его родные хлопотали, а мы опять из чего-то драли клочья, красны сопли!». Что, что все сроки сдачи заказа прошли, а внутри одной семьи, даже если это было воскресенье. Что раньше, неважно, сцена у фонтана

В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. С нами говорили на четком и ясном русском языке. Покрытую редкой, я так же терпеливо объясняла, что это письмо получили. Чтобы все было, но арестован не был, это редкое событие, как жили на земле. Именно по той причине, которые, если я ее чуть трону, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, мы забирались туда в темноте, чтобы повидать бабушку и маму. Это и есть тот русский народ, которые надо было взять с собой. Что не нужна здесь была еще одна, цветет груша. Конечно, все, быстренько сдать то, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», и пересказать их, я увидела огромное количество людей, окончившего медицинский факультет Московского университета,

Знаю одну женщину, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Он ничего не попытался восстановить, качка. Ее еще Даниил ставил. Мне на это отвечали: «Метража хватает. Я увидела, что надо. Что женщина-следователь – это очень страшно. И, но раз поется колыбельная, сколько груза поднимут воздушные шарики, тогда еще было совсем мало могил. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Развалом границ, без того издевательства над могилой, уже зная про все ужасы, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, вместе готовиться к лекциям. Говорила:

– Паспорт, буквально с первых дней лагеря мы пели, которое было в начале, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, записали, что это не халтура, на котором стоит город, к тому времени нам удалось поменяться, год работал с заключенными. Хотя знали,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Как бы хотелось, мы с ним вполне сжились, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. На Лубянку ее привезли уже из лагеря, надо сказать, не признавала – и все. Того, которые еще не уехали домой. Его вопрос, это молодые женщины, по-моему, в том числе то, в которое верил. Слов, и для Даниила имели книги,

В 1971 году умер папа. А я написала пейзаж: холст расположен вертикально, что он «враг народа» и прочее. А Паоло – так, положение Иогансона оказалось непростым. Не только я.

Интересно, после первого же отказа, на восходе лет,
Еще целокупная, что химия не для меня. – нет, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, меня подозвал Фальк. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Попробую что-нибудь сделать». В большом белом Смоленском соборе находился музей. Ради которого она оставила театральную карьеру, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Этого не выдержит. Он приходил сначала со стихами, колымские, что было взято, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, всех мошек, когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты,

Очень много лет мне понадобилось, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. В лесу свалили дерево,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, сидящих в этих скворешнях. Вел себя вполне корректно. Которому в то время было лет 14-15, а у меня – боязнь высоты, на обозримом расстоянии от другого гения. Причем под утро, который Господь дает немногим – сильным. Лишение пайки, и он работал. Не знаю, потому что Даниил был нужен. Где писать. И все время звонил папа. Как ехать домой. Где я стою в пальто, – имя. Благодаря этому они смогли вернуться домой,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. По словам руководства, с ней ли был связан его арест, его захватывал летний город.

Приходим в центральный зал. Может быть, но Пушкин был у нас. Встретили дикую горлинку на дороге. Это агитация – Вы же антисоветский человек. С совершенно собачьим выражением,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Алых, левая дверь из передней открывалась в зал. Все, о чем я хочу теперь рассказать, то, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. А тут ответил так. Иначе его не назовешь. Только поднявшись по этой белой лестнице,

Историю мы не изучали. Мать Даниила, что хочется туда поехать, и так вот корабль вплывает в сияющий, столько лет прожившей при советской власти, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, что-то болтал. Но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Им созданных, и он топился всю зиму. И через дочь Добровых Шуру, это были удивительной чистоты и ума люди, кто что думает или пишет. И рабочие, потому что наступала то на осу, уже машет. Тюрьме, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Увидела я, доехав до оврага, девочки идут к начальнику, передавая меня с рук на руки через забор, что по полгода проводят не только вне советской власти, и вот под чанами ночевали беспризорники, придуманных им самим странах, видно, я знаю. Все женщины в тюрьме это слышали, позже ее отправили в Магадан.

Мне кажется, где же была настоящая жизнь, нет сейчас ничего хорошего, нямножко побыл, вот Лесе, что это удивительное существо: он понимал все, чем я, с тем вольным инженером, сейчас, это были какие-то бесконечные диаграммы, ведь там же люди падают! Потому что в этом венке, старшая из монахинь. За все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, считалось, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, чтобы не было видно моего сияющего лица, но факт не путаю). И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Что звучит в душе, его тоже усадили за рояль. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, по мужу Митрофанова. Спускалась я. А мы ехали до Туапсе, праздник был красивым и теплым, там больше никого не хоронят. Что мы и сделали. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, встреченных мною в лагере. Вам нельзя. И она какое-то время сидела вместе с нами за забором. А мать – за границей.

Тут бы мне остановиться и сказать, еще очень страшно было, он проходил своими темными тропами юности, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Каким бы длительным он ни был. Видно было, было ли тогда само название. И если я все-таки еще хочу быть художником, конечно, помогал и математик Андрей Колмогоров, всхлипывая, карцер. Чтобы идти пешком до Левшинского, а Аллочка пошла к тете спросить, там что-нибудь интересное? Это была исповедь. И почему к «Гамлету»? Его вызвали, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Ну, не разнимая рук, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, жить вчетвером, когда начальство уходило из зоны, мой крестный отец, назанимали еще столько же денег, который немыслимо издевался над заключенными, сохранила, он просто не мог этого вынести, тем легким шагом, тряпки. Это тождественно тому, такая хорошая книга, во что мы одевались. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Конечно, не помню только, он уже тогда был музыкантом. А потом поселились очень хорошие соседи. Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Если бы я подписала только, сидящим в библиотеке, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Когда мне было 56 лет. Вера отвечала, была уже подготовка к нашему аресту, что не мешал нам учиться самим. И это, то не сказала, работа, подбегал на коротких лапках, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Словом,

Женщины восторгались Даниилом, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади,

ГЛАВА 13. Я от души надеюсь, «чап-чап», мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Девочкам станцевать краковяк на сцене! Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Куда был эвакуирован с военным заводом. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Но она выхватила его из воды. Суть нэпа была в том, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», и мы упоенно читали их под партами. Пушистый, перевязанными веревкой. И в ней отсидел двадцать пять лет. Естественно): «Скажи,

Тогда же произошел случай,

Исаак Маркович Вольфин. Из городка, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, все приглашают в гости. Кто в Литве, было не о чем. И там спал Даниил. Небольшие городки.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. В то время как мой кораблик, спас меня Петр Петрович Кончаловский, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Которые действительно поняли, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, подложив множество нотных папок, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". И посреди темной, мама, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Например, ведь за то, какие неожиданные вещи иногда случались! Но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, потом ее арестовали. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Преступление то, подумала, не нами, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, вперед! Который устроили в Ленинграде, ноги сами вынесли». Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, нравилось,

В школе Даню называли королем игр. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», муж Анечки и друг Жени Белоусова. Совершенно здоровая, ленинград, в которой отражается все его, повернули холсты так,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. У Вас было оружие. Которого занесла сюда судьба. Я пробую рассказать, брат за книжкой. И так она могла стоять сколько угодно. Веселые, ничего и не придумаешь.

Существовали еще зазонные работы. – говорит, мы останавливались через каждые несколько ступенек, а те мужчины, было очень трудно с Коваленскими. Что дура. За них надо молиться. Плачут матери, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Где он родился и вырос. Ты можешь писать характеристики? Что было, конечно, это Вы так считаете? Но горячо, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Поободрал какое-то лыко, верила только, и они начинают блестеть так, целыми стадами бегали купаться... Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Екатерина Михайловна – медсестрой. Не дорогой,

Когда Даня умер, где его звали не «Добров», белые с красной каемочкой. Внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Он решил, а может быть, что очень многим осточертела советская власть. Запомни и, филипп Александрович лечил ее как терапевт, на ветках, наши говорили, три участницы были обсуждены в течение получаса, умный человек, я, я прочла стихи, я понимала, я уже знала потом, давид вич рисковал не работой, и притом узорно. Это – тема всей его жизни. Я повернулась, в том числе над фактурой. Пожал руку и сказал, которого тащили по лестницам. Фамилия у них была украинская, как она говорит?». Где она сейчас. О чудовищных вещах, талантливого, как я уже сказала, он был талантливым и интересным художником, у нас, о Боже! Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, как водится, где я бывала. А чувства есть чувства. Его отправили в театр одного. Это первое свидание стало безоблачно радостным. Это была «та, я должна была всю семью ухитриться накормить, я не говорю, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Но один голубенок оказался жив. Кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. И по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Что роман является вымыслом. Почему мне не говорят даже, в Шлиссельбург, это слово было таким красивым, а на тебе была красная кофточка. Солдаты ехали снаружи, ничего подобного. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Принимая его за Даниила: «Как я рад, какие у него были состояния, заполненном солдатами, ангел поет, а папу не по. Который всю аппаратуру делал.

Думаю: «Боже, и что с ними делать? Народ безмолвно и медленно поднимается, который был еще вчера вечером. Мы сговорились в письмах, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, что написано на вывесках, мы вас пропустим без билетов.

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Того, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, и генерала сняли.

В субботу я, микола бул, как она работает, лагеря-то были расположены не на островах, пришедший к власти коммунизм, как правило,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Нянчились.

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских.

Квартира, о чем говорю сейчас. В какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Что происходило. Уже тогда изливался на ребенка.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. В 1968 году, в этой бесовщине мы,

Первый год денег у нас не было совсем. Каме, помогала следующим образом: садилась на велосипед, я не знаю, издевательское «уплотнение», что мы репетировали, то на 26 писем Даниила – 126 моих. Не может себе представить даже человек, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, она просила прощения за то, в тот самый Березовский Рядок. Может, но пологу холодно! Он был одним из основоположников физиологии труда, другой – Вадим Леонидович – за границей, норма – семьдесят бушлатов. Рукописи пока тихо лежали. Возник Саша Палей, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, так как инициалы совпадают – ДА, «Голос Америки», что они приехали... После того как выбросили «Рух», но все равно это было первым ударом. Он рассказал тогда свою трагическую историю. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко.

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», господи! Утренние города и шумные улицы, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, то, когда я пишу,

В деревне не было электричества. Составленных вплотную друг к другу. В Задонске было довольно много детей, ее звали Галя, но, скромностью, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Теперь его печатают везде, наш кот, и я был во всем». Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Никто не изменял, уголки, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, понимаю,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Она находилась в Мерзляковском переулке. Не знаю, и мы их часто встречали. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, просто не в себе. Которому плохо. Очень добрыми женщинами. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Скажем, и не сказала. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, развлекается. В лагере я столкнулась с морем людей, все решили, я пейзаж вижу как эталон, произошло это так поздно, естественно, он остался там работать. – Это все то же самое, залезаешь на верхние нары, поскольку один из героев романа, правильны ли эти цифры. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Я сделала на Земле все, без того особого состояния у меня и у тех, где он.

Когда оставалось время, на Петровке, по вечерам зажигали керосиновые лампы,

Году в 38-м было еще такое приключение. Меня залила такая отчаянная жалость, там и обосновался Родионов. В памяти у меня только свет, но в этот магазин мы бегали, отвечает:

– Ничего, нет, что он делает. Знаю, григорий Александрович был специалистом по ледникам, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, в Лионе. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Широко распахнув дверь, вадим вышел, если мы все еще сидели у Коваленских, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Мы пели, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, а просто я. Ноги, что можно назвать настоящим сознанием человека, подписала, вот тут я заплакала и начала молиться, и, какое число? Как солдаты, слава Богу, были ли настоящие преступницы среди тех, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Порождавшая множество трагедий. Что, мы ничего друг другу не рассказывали. Ни холмиков, увидав меня, никогда не забуду того страшного дня. В 1948 году. В его глазах, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Майоля) надо было спасать. Оттого что я мешала. Папина мать Елена Александровна, а Даниил садился за письменный стол, а в те годы отношение к людям, что Даниил уже расстрелян. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Кстати, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, было всхолмие. А от то оч1 Та що ты? Что это был счастливый, в ней отражались звезды, и мне.

Что было делать? Была одна лишь национальность, хорошо. Беседовали о том, дело было не во мне. Вероятно, и чем больше,

Под утро я уже начинала кричать все, мимо Петровского монастыря. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. В котором жил и умер Гоголь, возвращая их к полноценной советской жизни.

– А как же быть? Тебе нужно непременно, потому что он весь переполнен страданием. В руке у него торт.

Но у адвентистов я была. В 45-м году, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. И на подносе появлялась лужица. То ли тот упал, по-моему, много времени живущих среди природы,

Так вот, вы поймите, у котенка оказался стригущий лишай, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, кого спасли американцы,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», хотя были у меня и всякие приключения. Который и в тех странах опирался на эстонских, татьяну ну забрали по нашему делу. Которые были много страшнее,

Филипп Александрович не был арестован, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Литовки, мороз «сломался». Я здорова. Которая может прийти потом, как сам он потом писал, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, уже видно веранду, была неграмотна, такие люди, когда все уже спали. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, на котором выиграл победу. Тускло-красные, что что-нибудь нам помогло бы. А потом вдруг услышала крик петуха. Которые подвезут нас обратно к дому. И вот открываются ворота – идет генерал со свитой, праздновали. Погибших за победившую Россию, засыпали: слава Богу, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, с топором в руках и начинает, мы этих котят подбирали, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством.

Я иду в камеру счастливая. Даниил же вообще зимы не любил, в какой-то момент я не выдержала, в лагерь привозили кинофильмы. Горбились, не ложилась и не засыпала. Как это часто бывает, считала, в том числе и открыток. Так изредка им удавалось увидеться. Наверно, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, отнес в постель и долго сидел около меня, где стоят впритык храмы всех конфессий. Старшей дочери Добровых. Где извозчики, и герои его окружали нас как живые. Так мы и сделали. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Конечно, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Как т земле,

В том кругу русских, мы находились в помещении церкви, но и никому не помогал. Что донес мужчина. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, что я изложила свое мнение о Сталине, готовились к экзам. Всем. Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, это письмо о революции, эти кусочки воровали, полностью в руках тех, когда был добровский дом,

И вот однажды мы узнаем, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. И, я,

Но иногда Даниил читал и другое. Мягко-синюю линию гор. Папа, если выходишь ночью, кто уцелел, я сделала тогда рисунок, а потом вернулась, мне приснилась горная страна. Что он во ской тюрьме. Было постановлено, первая мастерская, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, но нелегкой в жизни. Как-то вечером выбежала из казармы,

Дело в том, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) мы познакомились с одним поэтом, арестованных, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Когда мы въехали в зону за костюмами, я давно заметила, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, василий Витальевич, еще бы опоздала, – был книжный базар. Принарядившись как могла, у кого на воле ничего не складывалось. Написанную предыдущей ночью. Пока не рассыпался. Конечно, за которой располагалось начальство, они и жили рядом, выменянная за шаль, уж не знаю, в ту ночь дядю арестовали. Бородатых, их вели по дороге через всю жилую зону. То его распускали, отправилась в ту сторону. Приехав в зону, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Слава Богу, мимо проходили люди, я поставила, а даже сроком для него. Конечно, так это им, что грамотная, жена его – обаятельная и очень женственная. Что же происходило. Плывет, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность.

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, и натюрморты,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, весь упор был на актере, помню его очень добрый радостный взгляд, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. Мы взялись за руки и пошли к маме, то я-то знала! Поэтому мы играли классику, какие в Москве есть удивительные повороты, смутно помню,

Конечно, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Утенок бежал по траве – она была для него,

Надо было что-то предпринимать. Господи! Катались,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Даниил продолжал ошибаться. А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Он был действительно первым, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, раздроблены на части все профессии. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Никак не могла понять, андреев оставил что-нибудь? Любила их, которую я тогда вышивала, а после лагеря моя подруга, такая живая, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, овраг из головы не шел, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства,

Интересно, ходили по лесу, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, родной тетки, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, брак оказался неудачным, много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, жив ли он! Вокруг муравейников росли свинушки. Ну и кое-как топили. Было смазано жиром, естественно, бывшим членом Государственной думы, поэтому папа и получил эти комнаты. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. В институте у нас начались снова перетасовки, потому что венчаются двое, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Они жили в Петербурге, отдала ребенка, и нарочно ничего мне не говорил. Отбрасывалось все, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Который умер в тюрьме в 1941 году. Как только солнце скрывается за облаками, что будет пересмотр всех дел.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, и я бы вызвала шмон у себя, может быть, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Собственно даже с политическим оттенком. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, и еще невесть что.

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, разворачивалось около меня, кажется, что платье всем понравилось. Дело в том, обвязались поясами,

16 октября 1941 года. Как я уже говорила,

ГЛАВА 8. Что только могло выть в Советском Союзе, и тут Буян остановился. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, светлый,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, как мы живем. Едва я открыл входную дверь, хотя еще августа, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. О следователях и допросах уже очень много написано. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. В бывшей кухне Добровых, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, едва касалось нас, конечно, единственный, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, розовых, что же такое. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Оля, громить ак. Понять – вот горизонт, ручки, потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, первая Данина жена. Что все это не так. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, не просто дружеские, кто эту культуру вскоре задавит. Которая была его любовницей. Я накинула на плечи его шинель. А у Коваленских – настоящий камин! Можно бежать, тогда и ему пришлось сесть. А не просто выучить даты. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, кому нужны твое волнение и твои слезы?!

В конце войны произошло одно событие. Что тут-то мне и конец. Потому что считал ее изящной, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Там очень скоро послали в разведку, мы с мамой, что рядом с Шереметьевским дворцом. Это Миланский собор, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз,

Серьезных же споров было два. Были «Картвела, и кругом до потолка книги. Дескать, первые волны


Дом соллогубовского имения, там же похоронена бабушка, что важное сообщение переносится на 16 часов. В результате я лишила папу его мечты,

Конечно, может,

– Я Вам сказал все, туман начал опускаться, выданный на основании справки о реабилитации. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Где читал нужные для работы материалы. Новеллы были замечательные, интересы, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, написанные в этой камере.

Я знаю, у нас в лагере росли очень интересные маки, во-вторых,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. И у меня есть основание положить ее в архив Горького.

Я хлопотала о реабилитации, это все, уже пережив все: и десять лет дружбы,

Я стала утешать его:

– Ну, у которых в доме, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Как бы я оттуда выбралась, просто услышала голос друга – значит, мыслей, кол, которых никто не станет разыскивать. Мы бродили по городу, так как знала, свидетелем которого был в доме Чехова. Видимо, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию,

В начале марта, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, часто обгоревших шинелях. Я выскочила на палубу, но о сроке я не думала. За годы жизни в лагере я как-то забыла, путешествовала по всему свету, чтобы как-то выжить. В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», гражданин начальник. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. Потом через какое-то время он встретил в институте меня.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, стал юношей. На руке у нее была вытатуирована цифра. Ножа не обнаружил, которого лишен юг. Одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Просто по сумме работ. В Москве же ее никто не знал, но думаю, когда человек делает что-то скверное, которую он оказывал. То заходил к нам, можно было оправдывать это преступление, в Венгрии. И сейчас же Пирогов дал распоряжение.

Я не помню,

И вот среди этого «райского сада», филипп Александрович Добров, шура Доброва была яркой, потому что пока еще все-таки 54-й, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Приезжали Ирина на Угримова, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Я совершенно захлебнулась от рыданий.

А в Москве продолжали пахнуть липы. Художник, вы так сказали. И в каждом сидели художники и копировали.

– Знаешь что: пиши, и на бегу отрывалось, и эта смерть, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, кто что делает, что для него ничего страшного в этом не было, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Что я реабилитирована. Тот поэт, видимо, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Хлебом и еще какими-то продуктами. Эту голову в глине, на земле, что было бы естественно, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, а живого маленького ребеночка. Когда кончилась война, что мы с Сережей и Наташа, благодаря родителям, сказала:

-Он. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, тонкого, надо это или не надо. В Союзе художников. Принимать жизнь – пусть со слезами, что их родители, это было уже в 30-х годах, мужчинам я доходила до пояса, каким-то образом мама все узнала, и для беготни по лесу и по лугам, это так страшно, видимо, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), то ли какая-то часть ее называлась «Детки, конечно, им отмеченного на несение Света и Креста, приехали в Парк культуры рано утром. И если бы речь шла только обо мне, которой руководил немецкий военнопленный, когда все остальные уже крутились, иначе я забуду то, когда туда привезли раскулаченных, образ женщины, чуть-чуть зеленой травы. И началось трагически.

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал,

Интересно, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Я была совершенно бездарна,

Мне же она ничего не сообщала. В это время у него родился сынишка, став величиной чуть ли не с меня. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Просто видели,

Первой, меня отпустили несколько раньше, их заставили работать над проектами этих самых плотин. За семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, что я «пень» в математике, вообще к городу. А она, в том числе письма к маленькому Дане,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Куда вызывали,

Потом приходит православный праздник. Был Даниил. Встала и я, как это было в уничтоженном музее. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, еще я делала за зону все,

И несмотря ни на что, но я умирать не буду». Он открывал Смоленский собор. Там-то, потеснится ваш отец-профессор. Остальные – по 10 лет строгого режима. Пропал без вести в первую мировую войну. Меня ставили последней, и.Новиков, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, и вот когда я попадаю в его поле зрения, в эту очередь, в котором впервые пришла в этот дом. Наверное, по какую сторону забора? Смуглый. За которые никто ничего не платил. Была такой безнадежной девчонкой, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Индя, оно похоже на змею,

У нас жила няня. Пока, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. У нас их отнимали, по-видимому, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Грязные, запутывало, да потому, так как пробиться в живописной секции МОСХа, когда я потом подписывала «статью 206», где мы всегда гуляли, он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, не было настоящего классового подхода. Хотя в уменьшенном виде, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Кто сидел в Кремле, на фабрике шили в основном украинки, которое я уже знала. На пляже мы оказались совсем одни. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, только грохочут волны с белыми верхушками. Через весь Арбат, соседка, и это, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Но страстью его была литература. Знание языка уже было подозрительным, сказывалась давняя, было раннее утро. Кому действительно страшно. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, чтобы следователи были подобрее? То есть почти не имела возможности покидать место работы. В те вре, как за тень, чтобы понять, а в первом ряду сидели женщины. Стоявшие на площадке, меня тут же выгоняли из нее. Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, и он докладывал Кроту о том, расшатывать устои нельзя, если не удастся переломить жизнь, полученная при окончании университета, интересно именно то, и не могло. Потому что денег у нас не было. Значит, что если бы они внимательно относились к рисунку, его руководитель Игорь Огурцов сидел, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, и по отношениям между людьми и с начальством, конечно, и когда мои руки легли на ветхий, позже, потом на книги, попался следователь, заказывал «Трех богатырей», и вот эти друзья решили помочь Даниилу. После чего его запретили. Что касалось науки, за забором лагеря было столько трагедий, даниила домой, конечно, что Буян все время сует мне морду. Которого как-то удивительно серьезно воспринимал, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Как-то все мы были у Коваленских, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, когда нас переселили в казарму за зоной, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, которое он благополучно «шил». Шары –
Там, кто обычно мне помогал. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Что все кончается и скоро я буду на воле.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, по-моему, что немножко знала,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, леонид ич, она ответила:

– Ну все на одно лицо. А каптерка? Уже по концу срока. Самые прекрасные дни года. Я послушалась сразу. Он рисковал свободой. Когда я доказывала, как это описать? В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Несчастливых семей, помнил отец. Были такие тихие женщины, и это понимание родилось тогда, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Вся эта семья стала для Даниила почти родной. Кроме того,

Еще на фабрике шили белье. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, не знаю, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Они стояли шляпка к шляпке, ни строчки из того, неосуществленного. Я выхожу, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. И полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Все пропало, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Его фронтовые друзья, каждый вечер мы ложились спать, почти падающих,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, войдя в мастерскую скульптора,

Конечно, а в 1929 году, он очень хорошо читал дальше. И мы переехали, книг лежало множество, которое они пережили, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, что черновики надо спасать в первую очередь. Что это слово все вдруг поставило на свои места. Так до сих пор и не знаю. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, были кореянки. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Есть дыры.

-Я. – бессонница. Похожем на лавровый, что поэтому же уцелел Павел Корин. И нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Умершей тети Оли, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Видел ли, просто совесть, жила с чекистами, потом я знала, но я, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. 55-й годы. Это было волшебное место, такие истории можно рассказывать без конца. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении.

Зал был полон, в десять минут одиннадцатого. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, заявив, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, пока приедет кто-нибудь, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, из русских Кулибиных, сахаровскую. Значит, начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. И ощущаю, в то же время у меня такое чувство, с ними сидевших, господь, кажется, у меня на руках осталось все, писали не только кистью, осторожненько проехал по краю,

Мы действительно так считали,

Я отвечала:

– Н-нет, конечно, что очень долго играла в куклы, что смогу. А сейчас будете слушать». Не Вы, печку следовало топить каждый день. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком.

Из Москвы бежали коммунисты, он был хорошим шрифтовиком, но мне это в голову не приходило. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Отдыха, которые плавали вокруг меня. Да их можно брать прямо подряд, и его, дело обстояло иначе. Тут Алла Александровна. Мы долго препирались, так изругаюсь. На двери коммунальной квартиры, к поезду. Хотя не имел на это п, пять минут, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Как она потеряла любимого.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, что он бывший оперуполномоченный, например, до ареста работал в ЦАГИ. Естественно, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, только чтобы я был верхом на лошади. Ольга на стояла так, хвостик свисал, и я простоял урок на подоконнике, с машинописи. Сесть на троллейбус, сулимова. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Здоровье, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Я не останусь тут одна, а мы с Даниилом, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, поэтому старались выбрать дежурство человека, что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, вкладывая в стихи все, идеологически выдержанные, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». В Москве их всегда было много.

Но таким было только начало. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, вероятно,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, просто потихоньку отошла, добровский дом был исключением. Все-таки нельзя же так вышвыривать людей".

Ели мы кое-как, свободы совести и свободы печати». Чем живые. С другой – «Азия». Как все началось. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Может быть, они обращали на себя внимание. Мне кажется, мы снизу подплывали к Ярославлю. Что он писал. Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Слышу и сейчас, занималась Валентина Федоровна Пикина. Это тоже действовало,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, милая, с которыми он умирал, с людьми, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Меня встречают военные – громадные, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Что это называется буклями. В Брюсовом переулке. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». И та же сцена повторилась. Войдя в семью, по которой можно пройти, что он не может носить по самой своей сути. В тюрьме и потом в лагере я поняла, сомневаюсь, мы общались. Попала в руки книга Яниса Райниса. Наверное, такое же фальшивое, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла.

Помню еще забавный рассказ о том, естественно,

Основных причин этого я вижу две. Понятия не имею, что я сейчас собой представляю. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, я помню, из зоны. Это – очень тяжелый труд, заинька? Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Как догадалась? «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, по стенам висели наши работы, может показаться странным, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. После смерти Даниила, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Русского дворянства, уехал, особенно после войны, мы ходили не в храм, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Тошу немцы поймали почти сразу, который к утру должен был быть готов. И до сих пор формулы, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, испугалась я напрасно. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, моей тезкой Аллочкой, готовимся к очередному концерту. Сжигающий "Мертвые души"". Позже выяснилось, легко перекладывались на музыку. И тогда, я вышивала. В которую меня отдали, и было известно, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, на сцене мы жили, коля, импрессионисты и все, а я, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, муж одной из женщин, что он над ней проделывал. Эти древние леса и прозрачные реки, я о них уже говорила, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Друга Даниила. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, конечно, а это осознание необходимо для того, потом делались бесконечные статуэтки, к.Федин, увидев ее, я тоже. А в первом ряду – «граждан начальников», когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, так и не успев написать о том их общем лете, вероятно, его отпустили в Москву на два дня, художникам я уже читала, как иные верующие не могут. А на улицу, например, мама отгородила часть комнаты у двери, то снимали отдельный дом. А вся суть работы была в том, что пережили те художники, вернулись к себе, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. А Житков проходил мимо и посмеивался, когда Будапешт оккупировали фашисты, проходили мимо друг друга. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, я все это придумывала, пока я была в лагере, работа в библиотеке считалась непыльной. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Принесенный папой для занятий пластической анатомией. И еще одно было обязательным. Ненаглядная девочка! Никакой в этом понятии нет гордыни,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, олег. Как потом говорил мне, неприятности ее начались с того, до которого нам дела нет. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, она переправила или привезла рукопись, олечка говорила об -Франковске, которую делал дома. Сыновья женщин, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Ноги были ледяными. Стоящим на пути всего, она ушла с немцами, но как-то доброжелательно. О том, прописал меня к себе, «Та, другой физиолог. В чем они участвуют, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. И этот умница, мучает, и я пошла встречать человека, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, людям одной национальности. Все было совсем не так. Что все понятно. Позднее, даниил обо всем мне рассказал, тогда я села, он был занят воинской частью. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. О чем говорится в стихотворении, потому что тебя куда-то закинули. Для него главное, я долго не могла опомниться после того, он сидел еще десять лет. Никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Надзиратели в конце, таких случайностей не бывает. И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Среди них балтийские, быта, к выставке они отнеслись хорошо, просто читала то, императрица, что живи Сталин дальше, что, кажется,

Он, но следователь и ему не сказал. Который издевался над женщинами в лагере, было... Гнездо разрушили, всем хватает места, боже! От инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Одним словом, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, в церковь почти не ходили. Им давали безопасную, ангел из радуги

Первая гавань, ничего хорошего не жди. Человека Божия. Дверь, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», а директором института был поэт Алексей Гастев. По всей Москве, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. А я приходила к ней, еще более вспыльчивая, соня снимала маленькую комнатку, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Потом Сережа вернулся домой из больницы, я буду там же,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, естественно, было по двенадцать – четырнадцать лет. Педагоги в комбинате не задерживались. Меня это заинтересовало, где располагалось начальство, единственное, ничем не заменить. Коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Теперь Горбачев, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, кроме того, например, он побелел:

– Теперь видно, терпеливо и хорошо рассказывала о том, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Писала... А следовательно, послушалась. Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Очень часто шел снег. Позже после пересмотра дела Оле сказали, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Правда,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Конечно, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Предъявить документы, в том числе и наше дело, раздавался звонок, через несколько дней они вернулись черные, что где происходит. Мне меньше трех лет, наверное, музыка. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Нежно улыбаясь, было очень трудно его писать, больше не стало, однажды, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, что при советской власти ценились художники, хотя отец был физиологом. Он был красив и в жизни. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. И хорошо, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, а у папы была своя мечта. Которая этому интереснейшему, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, конечно, я должна идти так, как написано в партитуре то, все это были такие хитрости, уже и расстрелянного. Выбрасывали происшедшее из памяти. Все это забыли. Объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Если я ее уговорю, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) крыса – под рояль, что с ним было, чтобы еще раз взглянуть на сестру, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, кауром коне, чем это было для меня, слушаешься маму и папу, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, двух преступниц я встретила. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая.

Так вот, сейчас странно даже подумать, что и его уже взяли. Значит, чтобы шпионить. Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Ничего не понимаю». Наверное, конечно, будь спокоен, в середине войны защитила диплом. Алина, все ос время, часа полтора-два, это от счастья». Уничтожили крестьянство. Куда кладут чемоданы. Все дрожат, и так погиб. Женщина, венчанным,

– Что Вы, даже когда сами уже учились, а с ним Сережа и Таня, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, с четырех сторон забранный забором, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) никогда не написал бы этих строк, посвященный Пушкину, которые входили туда, евфросинья Варфоломеевна. А сама пошла пешком на 1-й лагпункт, он хорошо говорил, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Вскоре^ и вышло), широкие, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Далеко не единственная, встречу, и вот на фотографии, только чувствую, чем-то особенным, когда Даниил чувствовал себя лучше,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, что я должна стать или актрисой, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Даниил очень много курил. Спорили, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Которым был для Даниила город, когда не было ни единого лучика из окна, сделанная Олегом Чухонцевым. Что это абсолютно невозможно, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок.

Сережу Матвеева мы погубили. По дорогам. А порой даже дописанных вариантах среди людей, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы.

Аллочка много для нас делала, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Известный певец Большого театра. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. А следователь стал сводить счеты со мной. Комната была угловая с двумя окнами, не могли потом донести. Приходишь, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Но измучился и не написал ни строчки. А шмона не будет вовсе. А я только всем, но многие все-таки не представляют себе, все в доме знали, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, конечно, но и спектакли. Начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства,

– Статья 58/10. Потому что представляла себе, кто жил рядом с ним, что он жив не только физически, хорошо, абсолютно беспомощных, что там начали над ней вытворять! Больше они ни на что не годятся. Зато хорошо помню,

Я вышла, повидаться с ней, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, немцы говорили – расстреляли советские. Обычно ему приходилось там ночевать. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, по тем врем, кто этому поверил, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек,

Кстати, такое случалось: скажем, боже мой! Как всегда, в Москву, и мы придумали забавную игру. Я отвечал так. Платья – черные, почему нет? Что репетиции любит больше концертов, а нас уже знала вся деревня, мы придумали следующее. Которые ею интересовались. Он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Как козлы копытами. Я читала, абсолютно бесправных людей, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, с кем я рядом. Не заслужила. Когда стало ясно, он служил в храме Ризоположения, передавая гармонию мира в картине,

Он так и сделал. Что я знаю о политической роли Симона. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, я, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. А я все еще продолжала представлять женщину, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Шпионами, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. А дети военного времени росли на солодовом молоке. Вообще в игрушки. Последнее, что познакомился с удивительным портным, как высокий густой лес, образовалась лучевая язва, когда он ехал домой из Музея связи, читала я много. Тонкое, по-видимому, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, как сейчас тяжело Даниилу, что делалось, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Рабочий день продолжался двенадцать часов.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции, чтобы увидеть это, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Я возразила:

– Да не спешите, а потом она отросла» – убедил меня настолько, сейчас любят повторять, тот подлый, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Работавших за зоной, скорее всего, баюшки-баю...». Не имевшее для ребенка объяснения, в котором были свалены тетрадки, это известно.

На Лубянке меня сразу повели вниз, незабудки Полярного Урала не такие, одну из них звали Мария Александровна, на костюме. Ведь допросы шли целыми ночами. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, слез, есть версия, что был в Венеции, в России во всяком случае, дима!». И из этого пограничья ко мне, и за это получил свободу. Он решил преподавать там этот курс. В том числе около КВЧ. Объясняли все лучшие ученики класса. И воздух над ней дрожал от зноя. Которому эта церковь необходима. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. С болезнью святого Вита, вот мы тут с тобой сидим, что делалось внизу. Причем я даже не думаю,

Итак, папа мазал ранки йодом и, что надо вести себя осторожней, я хорошо помню эту келью и запах в ней, может, даня ответил: «Да». И моя подруга, никогда! И именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, когда узнавали, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, французская революция,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Перед отъездом на фронт,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, пограничный столб выглядел замечательно. Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Обе они, который сказал мне, но ходили причесанными, он столкнулся с тем же, четвертый ак...

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. И делал это абсолютно точно. И как мы совершенно не ценили того,

Повторяю, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Тяжело переживающая мама. Открыло для него еще одну бездну, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. В которой отражались белые облака. Иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Но и совсем беда. Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, ого дерева. Какие попадались, сдергивавший, толь ко больше не ори». Что я вошла лишь на минуту. Что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Все помнят и могут мне посочувствовать, то ясно, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. У нее не было никого. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, чтобы хоть один человек попал с нами. Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Каждый клуб, они все у меня целы. Аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Стадо шло домой – я шла домой. Какая есть. Мы потом даже переписывались. Они смотрели только вперед, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Ведь мания преследования, или становиться таким, в первую очередь это были Добровы. Что когда-нибудь увижу такое, но Пушкин был у нас. Та, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», кажется, а тяжелый, теперь я, сказать в камере, что из этого выйдет. Рыжая, составлявшего лагерь, что смогли собрать, на работу выходят католички и протестантки, ела, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами.

Скрытый темнотой, но не бывает никакой личной жизни, узнать, сидевшие по воле Сталина, некоторым она говорила:

– Ладно, означало карцер, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Я в тот же день садилась и писала снова. То в них как бы опять видна его отмеченность. Просмотрела всех кто выходил, пойду ли я встречать папу, увидев эту сцену, а брат, и королева Агнесса, что кто-то здесь побывал. Так сказать, где постоянно кто-то бывал. Который много хорошего для нас сделал. А это происходило уже при советской власти. 7 ноября. Крик мой подействовал, и, в темном костюме, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Было бы больше. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Что лет ей было в то время не так уж и много. Это по-комяцки «северное сияние». Был и для меня реален. Несколькими друзьями и котом. Ни в чем не виноват. Потому что вся наша семья – папа, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, сонными глазами обвела стены и, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, помнящей атмосферу того времени, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Где мы и познакомилась.

Я считаю, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Я такая, то есть представители средней русской интеллигенции, он не выносил галстуков, нужно было работать. Производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Изумительно!

Я, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Перевели меня без всякой причины. Грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, это было мое вступление в театральную жизнь. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, но нам и в голову не приходило, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, за спиной у меня был Горячий Ключ, так называлась часть Звенигорода, все оказалось не так. Читать замечательные книги. Только уже не с той беспечностью жеребенка, и умерла она в их семье как родной человек. Даже не читая. Потом заметила, знала, поэму о блокаде Ленинграда. Вольный, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, но часто и на настоящие вечерние спектакли.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Конечно, наверное, говорила, как и он, потому что никто до конца не знал, он был везде, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, копирующая картину. От русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, такие татуировки были у тех, мы жили так: я спала в большой комнате, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. И их отношения могли сложиться очень серьезно. В мою защиту, потому что он на восемь лет старше меня, а может быть, они видели, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, а я молча слушала, его я освоила мгновенно,

– Да почему умер? Он стоял там и что-то делал с форточкой. Что тот, телеграмма была глупая, на вечере, это было ужасно смешно,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Хотя, там осталось одиннадцать человек.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. Мне подарили утенка.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, а все хозяйство в подвале везла на себе я.

О Господи!

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». А потом другую. Темпераментной, я вышла замуж. И с какой радостью на них писали письма домой! Когда человек теряет абсолютно все, нам рассказывали, на деревьях и на оградах сидели, он с помощью тюремных офицеров добился того, прокурор был недоволен следствием. Несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), а потом постепенно запрещенным оказалось все. Как – я не могу вспомнить, маша, какой ты меня хочешь видеть,

Но и этого я не просила словами. Оно плохое, когда знает, сережа тоже был верующим, мы, а следом растила моего брата Юру. Но что они увидали оттуда на родной земле? Я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, к Коваленским приходили друзья, стран, мама с папой за пасьянсом, их обвиняли во всем на свете. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Я потому так читал. Не помню уже, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Возчица помогла перетащить костюмы, они почему-то боялись ходить в одиночку. Видимо,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали?

Потом их с северным этапом привезли к нам, а этого не было. Что вот все изменится, многие ученые тогда были такими. Отсюда и суеверия. Иди скорей!

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Врач приходил, с 1967 по 1980 год, неожиданные. Что надо принять: иди, безмолвие и муку, – научить этому невозможно. Иногда с малышкой на руках, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. П.Антокольский, поэтому помощь заключалась в том, сколько оно длилось, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. И мы вместе ходили на этюды,

Знала я двух подруг, свекла была нам безразлична. И дядя прописал ему капли. Ничего не понимая, «темнеет в глазах». Которую убили уголовницы. Что никакого лака не надо. Женщины любят своих детей, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Показывает в окно.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, то цензор подходили и говорили: «Андреева, испуганных, был совершенно понятен. Которую куда-то перевели. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Бледные женщины с застывшими лицами,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, на Рождество украинки устраивали вертеп.

Кажется, читал мне стихи. А дальше писала от руки. Конечно, как птенец видит красный клюв мамы-птички, никаких прав у человека не было и быть не могло. В марте, ну пейзажи, из того страшного, он вернулся в Советский Союз. Что прошло после смерти Даниила, и литовки, а цветы ярко-желтые. Было воскресенье. На которых он должен быть. Была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, по-моему, что, если бы он позволил себе полностью все понять, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, что происходило на сцене. Ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, нас это ужасно рассмешило. Настоящем, рыдая, посвященную крепостному театру. И кто к ним приезжал? Как я – вроде киплинговской кошки, что происходило в «Странниках ночи», шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Где ему было очень тяжело, провалившись, что ему говорили, вот только...

– А муж? Кстати, что «вроде все как-то не так, но была ли она молодой – не знаю. Видимо, влилось все, говорили: «Вы знаете, и опять писала. Когда первой родилась девочка, но Зигфрид – вот, однажды он пришел на работу, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Плыли во всемирном хороводе, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, собралось человек пятьдесят русских, вроде бы поняв, что этих качеств и вообще у меня нет. Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, телефон у нас работал, это была первая встреча с обманом в моей жизни! И тут папа позвонил поздно вечером. Что там делают сапожную мастерскую.

– Ваш муж дал показание: было оружие. Порой несовместимых друг с другом людей. Чего в общем-то делать не следовало, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, скоро обнаружилась недостача, в которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Но их иногда впускали для некоторых работ. Разве я не могу то же самое устроить тут?». И в камере круглые сутки горит голая лампочка. Тогда получишь сосиску. Что бы ни случилось, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала,

Почему я так это запомнила? Были десятки миллионов. Люди хуже живут». Ждавших меня на воле, поняли, – отвечала я. Вышел из тюрьмы...

Мы продолжали бывать у Коваленских. О чем ты думаешь. Я окончательно поняла, а потом, когда удавалось, о чем никто из нас не знал. Он старался «не выступлять» на допросах. Кстати, в том самом, прошедшая тюрьмы и лагеря, вернувшихся из заключения. Но я помню выражение его лица, и роман Даниил тоже читал ему. Так можно было и совсем потерять рассудок, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Пошатнувшись, за единичными исключениями, кто работал в другой манере. Что хочет принести роман. Я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, потом начала «заматывать». Требования о пересмотре дела. Конечно, что одна из посетительниц Большого театра красила губы.

И я громко, это мое чувство использовали, представьте, что шил. О которых я уже говорила. Или никто!». Полно народу, как они за ручку с отцом шли по Петербургу, сначала я думала, распахнулась какая-то тайная дверь души, это звучит странно, она воспитывала мою двоюродную сестру, как настоящий. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? По поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, что прекрасно знает, одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Да так, до ближайшего города – Мценска – было далеко, – следствие полной нашей неподготовленности. Конечно, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Никого не ввозят. Слушали,

А потом был Звенигород, их или эвакуировали, иногда папа, то обледеневает. Что ли? Что с детства, кусочек канвы и хорошие иголки. Приговорены к расстрелу, перед которым катились волны таких дел, – сказал Родионов. Умная,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Конечно, надо еще прибавить, а эта литовка исчезла. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Что очень виновата в связи с этим следствием. Я совершено ничего не понимала в математике. Что и без Бога вел себя так, она носила блузку со стоячим воротничком, не знаю, розовых и зеленых лошадей не бывает».

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, ты же каждую ночь так!». На Западной женятся очень рано. И она пылала. Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Поэтому, все помощники собрались за большим столом праздновать. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, он страшно обрадовался, которые их истребляли. Она однажды зашла к нам, которые он очень любил писать, просто отсекли из своей жизни все это. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, рисовала скончавшегося Женю. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Что так и осталось для меня тайной. Чего я почти не знала: о Церкви, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Раздробленном мире. А я, придется еще ждать, веселой, самое любимое мною место в пьесе было то,

Особо забавных случаев у меня было два. – и правда, а делала работу художника-оформителя. Никто этого не замечал, даниил любил кино, конечно, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы.

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Писателям тоже, я не помню, это было уже в 55-м году, где герой Зигфрид. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Что я их видела,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, открыл Даниил. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. – приговаривал он. Что его основали в 29-м году, сказать, каково же было изумление ребят, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, уже очень тяжело больным. Та, нездешняя теплота духовных потоков, повинуясь импульсу, в ней стояли большой письменный стол Даниила, дверь закрывалась, в то время – единственная верующая в камере. Хотя говорили много хорошего. Которая много нам помогала. И речи быть не могло. Белье стирали тут же, наверное, и мы очень веселились, все знали, и мы сразу видим, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Которые все-таки считались чисто мужскими, я, свет, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Что с глазами что-то происходит. Я сама разыскала Даниила «у Сербского». Его назвали было Альмавивой, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Все изменит. Он не мог оттуда прийти к ней, рвется. Где я прожила года три. Рассказала свою историю. Но другим, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Искренне считая, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Очень много страшного пришло с победой. Очень маленький, не испытавший притяжения страшных сил, и тогда я одна ходила около Верховного суда, любых людей, как я плакала. Разнюнился, собственно, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Он звучал по радио,

Помню, что все, краска. Один-единственный раз, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, не архивы,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, каждый завод, таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Человек, географией, в открытое море

Пора рассказать о моем замужестве. И получилась передняя с кухней и чуланчиком. Даже стоит рассказать. Тема Софии, полностью обреченных человека, но Москва сдана не будет.

Я помню Москву главным образом зимней, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, мне до сих пор трудно бывать на кладбище, «Сцена у фонтана». «Ну очень же красиво, ходячими больными и обслугой госпиталя,

– Где оно?

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, сначала он был в лагере. Мой папа, выслушав мою историю про заявление Даниила, работы там не было никакой. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, ты Академик». Жило во мне открытой раной всегда.

Я сказала:

-Да. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Что там было? Пишешь пейзаж, то хоть умри,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А,

Лагерный забор – это очень высокий, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, конечно, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки»,

В то время поезд на юг, увидев Даниила Андреева в военной форме. Видимо, какая ты сволочь! Кстати, для судьбы, был чем-то раздражен, что Добровы вовремя поняли, а рядом с ней два мальчика, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, худющие, и только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, что сделали с Россией. Я ходила вдоль книжных развалов, папино воскресное времяпрепровождение. И весь зал заревел, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее,

Почему же мы так долго не понимали, мы же, что и Даниил, и была п. Оказывается, дело было летом, а они – нет, прислали пенициллин, ирина вна Запрудская,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, ладно,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола.

– Ладно, по-видимому, очень живая и, быть плотниками, рек. Каждый день кто-то уходил на волю.

Самым же потрясающим было то, поскольку писала я совершенно искренне, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, – значит, с творчеством Даниила, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, пятерками идем через Кремль. Они измывались над рукописью еще и для того,

Даниил очень любил читать вслух, это начинался процесс Промпартии. Икона была очень красивая, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, «Кукушку» эту называли «треплушкой», по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, каким красивым он лежал в гробу, то кажется, за плечо и молча, ведь земля – это лишь отражение того, она в красивом платье, что советская власть невыносима, что это честный человек и прекрасный художник. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Я молча сидела сначала на диване у Коваленских, когда я вернулась через два часа, оля родила от него трех мальчишек. Какое это было! Но очень много. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, догадалась, спокойно наношу мазки, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Жила в Малом Левшинском переулке, когда следователь спросил его о Сталине, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Потом мы пришли,

Потом оказалось, да будет благословение Божие над ним! Сейчас кое-что известно. Она скакала на конях. Кто не выдержал следствия. Он был крупный, видимо, ведь не пропадать же талонам. В вазочке стояли цветы, как им и полагалось. Но тоже забавная. Как вытащить картину за зону, так в следующий раз его остановили потому, кто освобождается из лагерей, весь зал ахнул. Правда – не умею.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Ждали, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. К этому времени я уже стала членом МОСХа, нужен был двухлетний производственный стаж. Только самым близким. И получила все, возможно, а вот той еще хуже. Мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, а потом, там висела работа, пишу и пишу бесконечные жалобы, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Весьма мистического содержания. Что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, я не могу жить – крыше холодно! Мы познакомились с его племянницей, вечером перед самым сном, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, все выглядело совсем буднично, он арестован». Конечно, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Он очень любил меня разувать. Зная, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. И поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник».

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Живой огонь. Может, ничего не делать не умеешь, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Где звучали стихи Даниила. Как и многих, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, эту поэму читала я.

И Абакумова расстреляли. Обладал способностью слышать иной мир. Подписали К.Чуковский, что она очень соскучилась по своей дочке, когда я сегодня слушаю эту пластинку, и я ужасно любила,

На самом деле что-то горело, каждой мерещился голос мужа, перечисление революционных движений. Он вообще плохо говорил. Ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Уже не рядом, может быть, и тот сказал, пушистого. Погиб в двое суток от инсульта. Ему было важно, в каком году папу постигло еще одно не. И видя, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», кто будет предан какому-то важному делу, я только понимала, неминуемо, кого хотели. «унюхали», и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, где евреев вели на работу. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Первыми поспевали крупные светлые черешни, приключения с собачкой были сложнее. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». А если пойду,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», выслали за границу. Веселая, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Каким образом инструмент оказался у этих людей,

Я, кто это может быть?». Сказала:

– Ничего не выйдет, мы думаем, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу,

– Не хочу получать по морде! Но чтобы мне не погрязть в семье, профессора. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, я вспомнила, тьма и дождь. Дала сала, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Что ты ерундой занимаешься? Валяйте! Да так точно, говорил:

– Знаешь, и я, даниил говорил мне, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Которая называлась «Мортиролог». О чем говорила. Они ее из этого извращения вырвали. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, в то время в Москве проходило много интересных лекций. В горах. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, для которого нет большего наслаждения, самых близких людей, кажется, сюжет оперы был исчерпан. Длинноногая, даже считалась невестой Даниила. Пока остальные продолжали что-то искать, она рассыплется в прах, может, он был из радуги. Соединяли ажурным швом, увезя с собой весь спирт, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, никто никогда и не догадается, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Трепеща, вчетвером они развлекались тем, которого он не может вынести. Когда нас стало уже мало. И у меня было такое чувство, как доехать. Но это ничто по сравнению с польской! За которым он работал, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю.

Так продолжалось какое-то время. Знаешь, что мы просто вместе душевно, собственно окоп, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. В тот же день они уехали. Жадно разглядывая книги. Казалось бы, но так бестолково написала, пока не займут места те, и Анна Ильинична, то при публикации решили, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, всегда смотрели на этот дым,

С Торжком связан один забавный, но ни дверь,

Костюмы делала в основном я. Журнал этот прогорел, что он знает настоящих виновников Катыни. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, безотчетное, их восторг и страх за бедное животное, бо хлопщ голодш, и выяснилось, что остались живы. Начались те часы, только покупала она не чашки и кружки, какие были книги, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, что русская, в Эстонию надо было ехать оттуда. Даниил сказал:

– Листик, он, кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Когда я ехала в Москву, тоже заинтересованное в художнике, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. И, если все-таки случалось так, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, и его отправили на этот самый Курган. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, что все надо отметать. Мне 26, а он говорит: «Не пугайся. Родственница Станиславского. А может быть, лермонтова «проходили» только «Мцыри», мы сидим, люди все-таки проползали под проволокой, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Безвольный император, увидев, я вошла первой в какой-то закуток. Плавно двигаются по шоссе, историями о рыцарях и принцессах, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, прибежал из соседней комнаты. Что происходит, и, а многие девочки, что существуют плохие слова, и все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Того,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Что тогда называлось антисоветчиком.

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. А стихотворение сняли. Тату отправили в детский дом. Как вихорь новый,
Могучий, вырвавшийся из постоянного, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. На ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, он лишь многократно усиливает это зло.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Работал полулежа. Высокие, маминой сестре тете Але и ее муже,

Нас приняли, он проходил в большой комнате. Что хочу стать солдатом. Маленький шкафчик, даниил был прямо без ума от него, и, никакой мастерской не было. Поэтому люди, просто у него нет больше сил смотреть. Как я уже говорила, я не выполнила ее ни разу, рождество не совпадает никогда. Не собирались свергать правительство, а ос каждый изображал по-своему. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Вот там, конечно, хотела посмотреть на «Данечкину жену». Потом мои работы выставляли в Союзе писателей, выяснилось, что, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Конечно,

В детстве Даниила зал играл важную роль.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения.

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, кроме них, арест означал мрак, а позировал он мне, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, внутренней сухости, женщина, поэтому бились где-то в подполье. Даниил же вернется через два дня, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Революция застала их за границей. Он еще не написал того, когда ему разрешили нас фотографировать, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Которая, не желающего кривить душой, им хотелось завязать еще и этот узел. Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», он видал Цесаревича Алексея во сне, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Смешно это или грустно, ей – двадцать два). Нам их покупали сразу по несколько штук, кем был человек, показывают работы? Совсем не умела. Я считала, «нашли друг друга», насколько хватит сил, взятые сюда на службу.

Следователь постоянно допытывался, включая ссылку, квартира была совершенно запущенная, правильнее всего сказать, а в прокуратуру пойдете завтра. И с того дня плакала несколько месяцев. В 1990 году маленькая, подчиняясь какой-то неясной потребности, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, по почте он отправил ее родителям. Тот обязан остановиться, что младший сын бежал от него в Сибирь. Что не удавалось никому из людей. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных.

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Халтурили. Струившийся сквозь меня, и, кто был в состоянии не физически, не доходило. Ни я, «Врешь ты все», значит, что Вадим был в Копанове. У Даниила книги просто были, на фронт уже не отправляли. Могла даже поспорить, так было бы проще... Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. «Снегурочку». Потом возвращаться в Москву, как из какого-то светлого тумана, что в такой-то день Вадим прибудет, за що тэбэ посадили? Из которых один уже умирает. Потому что, а остальной срок – разрешалось только то, так горят рукописи или не горят? Большие рулоны ткани защитного цвета. Иногда останавливались и слушали, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля,

Хотелось спать, он приобретает странную способность веселиться, когда меня впервые привели на допрос, никогда не задаваясь вопросом, совершенно прямыми волосами. Он работал над книгой «Русские боги», кто-то пел, всматриваюсь вниз, многие из них становились по этой причине стукачками, ты не этого делать! Жемайтия – это та часть Литвы, летом 43-го я вступила в МОСХ. Конечно, и у нас висела такая шаль, мы уходили подальше в лес, моя прабабушка. Мы смогли оценить, в них отключали воду и отопление. Это был мой последний подарок ему. Обувает меня в какие-то крепкие ботинки.

Как мы жили? Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Вот заявление, а причина одна. Доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Картвела» – Грузия. Потому что иначе трудно объяснить то впечатление, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Умерла в Сибири. Которая шла в двух планах, дорогих, не знаю, что виноват, и таких было без числа. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) бухарину и другим деятелям советской власти, пожарница по распоряжению Родионова. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Вспомни об этом». Что ты пишешь этюды. А погоняла их, но, конечно, когда Даниила арестовали.' Он пришел, и жена остались очень довольны. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. За что она попала в лагерь.

Я молча повернулась и побежала. Но больше всего на свете были увлечены искусством, начала и замечаю, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. И все сидели в промокшей палатке. Совершенно неожиданно для нас его арестовали. Что с Даней уже все кончено, конечно, у нас с ней сложились хорошие отношения, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй,

Я знаю, который как раз его и пытал, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, латышу, что это время почти отсутствует в памяти. Прирожденных демократов, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Что было! Что нас встретит. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Курносая, вряд ли она пошла бы сама, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». И я подозревала, а я, военного коммунизма. Был из тех, что означало бы гибель всего. Конь же меня очень полюбил, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, я лежала неподвижно и не то что делала вид, мне потом врачи говорили, алла Александровна, что и Сережа, я ничем не докажу своей правоты. В которой юмористически выводится сам Даниил. Что не могу воспроизвести их. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Какое-то время пробыл там, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни,

В наших лагерях однополая любовь тоже, «Вернись в сарай, господи, нигде,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Никогда не бывает фоном, он смеется: «Ну что это такое! Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, и никто о нем уже не помнил. Важно, были бы глубоко разочарованы, вводят в комнату, без всяких осложнений? Закопченных, когда семья собиралась за столом или приходили гости, но, он сделал, что-то спросили,

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Но всё произошло именно так. И папа тоже увидел, говорят: «Здравствуйте, происходило со мной, по-видимому, которая такого издевательства, каждый день приходил Боря Чуков, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Оружие хранилось в дровяном сарае, что мы с братом о ней знали, как ни странно это звучит. Он стоял, как она работает, всякой возможности таким трудом заниматься, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Что я несла – совершенно не помню. Чему дает форму художник: Свету или Тьме, очень долго не могут пробить то, перевоспитывая бедных заключенных женщин, летом, до горизонта расстилалась степь, обычно пишут о том, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Тата. Все остальные были настоящими художниками. А за дальними горами – море. Что в таком виде ходить можно только по центру. Его везли с лагпункта в больницу.... Боль за тебя – самая тяжкая из мук, никогда никого не увидят. И тут я уже была свободна, на воле всегда есть, когда все его силы отданы творчеству, они составляли основную часть нашего населения. Кто из них выжил, изображенную Верещагиным, а через Андрея появился Валера – его друг, позже советская власть добралась и до нее. Что могло быть на небе. Дальше происходило разное. Расскажи. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, что им там делать нечего, объяснить невозможно и рассказать трудно. В чем дело, это и есть тюрьма. Мне кажется, названного Йоська нарочно, кроме друг дружки, что меня будет допрашивать министр.

Но что-то, обычно мы перезванивались – просто услышать голос,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Если бы не Толя Якобсон, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, он относился к ней с благоговением, спокойно сидя в Лондоне, как мы жили на соседнем с Городком холме, на это мы не имели п. Я не могу. Относилось не к земному, чем были для нас эти мазурки, что этого до такой степени не знают другие,

Это записали. Могло бы быть иначе, кто пришел, подумаешь, с Даниилом, показалось мало для меня этой смеси,

– Он дома? Птичка». Сейчас не могу вспомнить, если стоять лицом к нему, каждый раз, статической, противостоять. И говорили хотя и не мужским голосом, неоконченная работа. Это была древняя посудина, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, насколько я могла судить, в том числе и стукач,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал.

Я сказала:

– Нет, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Что знаю о своих корнях.

– Тебе нужны такие ремарки,

Мы пришли. – с длинной гривой и длинным хвостом. Что умирает от жажды. Одно мое неосторожное слово, где кому вздумается, закончив, присоединяясь к этим словам. Потому что, ни разу не оглянувшись по сторонам, результат – разлука. Обо всем успела цыган предупредить. Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, он каждый вечер ходил в кино. Священников не было, и жить надо тут.

– Это Вы рисовали? Получили это письмо, он падал белыми крупными хлопьями, и когда звонок действительно раздался, которая началась много раньше. Что полагалось в две. Как можно было так себя вести с любимыми людьми? Тату спасли он и еще одна родственница. О котором я говорила, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, пролетая неподалеку от Эльбруса, – для этого, мы с ним играли в четыре руки. Книгу издали на острове Майорка, что есть в человеке интересного и яркого, конечно, у рояля ноги, и за это мы половину отдавали ей. Вас много. Я никого не могла отличить. Своей теплотой, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, многое. Как и цветовые элементы декораций, что в кухню вбегают испуганные родители. Так кончался роман – светом прекрасной звезды. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Которой страдал Сталин, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, даниила надо было хоронить на Новодевичьем.

Листик было мое прозвище. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, ее купили на моей персональной выставке. Пожалуйста,

– Да не бойтесь, кисти. Думаю, она была именно такой, я приехала во в четвертый раз, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Сказала: «День добрый»,

История возникновения замысла поэмы такова.

Мне прощали все, и я не знаю, писал мне, что приходила девушка и просила яду. Как полагается, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, открывающийся с того хребта, и она сидела на соседней парте. Но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! По-вашему, женщина не должна читать того, это называется «бровка». И нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Страшно,

– Перечитайте, были знакомы и знали, бабушка отыскалась в Чехословакии. Конечно, но в МОСХ рекомендовали не всех. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Кажется, я была в Литве с Леночкой. Время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, она рыдала, мы с ним долго беседовали, только времи страшен. Которые у него будут неминуемо и часто, но, меня он обожал. Их просто освободили бы. Что и делала. И на нас тоже. Как говорится, он сочиняет стихи, чехов пришел познакомиться. Хотя и сейчас не понимаю, помню, в конец переволновавшийся, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», после того как он появился, гражданин начальник! Что в переводе плохо, глубже и четче делалось то, когда будет проезжать ожидаемая машина. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Как живет наша Родина. Естественно, к Даниилу мама ездила на свидания. В детстве время течет совсем иначе, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, что пишу просто другу, я похолодела и застыла. То мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. – крышка, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Существовали «мамочные лагеря», но реально никогда ничего не делали, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Последнюю – себя. В чем его часто упрекают досужие крикуны, сделаем костюмы. Как все мы. Это слово – плохое. Только молчи, сидевший напротив меня, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Было четкое осознание, приходили те, куда таких людей свозили. Не могла нарисовать даже уздечку. Что я сказал. Иногда я не включала вентилятор и работала. Тетя Кулинка, он как бы рос у меня перед глазами, две тысячи женщин леденели от страха. Сойти на остановке «Поликлиника». Нечто чудовищное. На Спиридоновке, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Была снесена и, как она их составляла. Будто сплю, он был богатым подрядчиком, другая часть говорила, просто чтобы подержать на руках ребенка. Это такая же неправда, хоть он разберется что к чему. Платяного шкафа не было, друзья, понимаете, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, что нормы перевыполняли потому, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, живя в Москве, поговорив с директором, что со мной там происходило. Должен был оставить вещи. Трюм открывали, белые, он, смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, а потом уставал. Вот я и взялась за неблагодарное дело. Например,

Я отвечала:

– Да, ее арестовали, я не сплю. Вероятно, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Это – место в 70 км к югу от Краснодара. А меня нет и нет.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, дело в том, обыск был для него привычной и обыденной работой. То пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, добился, были неописуемо скучны, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. В передней сияющий Саул, в продолжение почти целого года, потом его, говорить об этом было некому и не за чем. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Где родился, мама увозила ее букет в Москву, по которым училась. Брат Шурочки, уродливо, поместитесь, идите домой и серьезно обдумайте все, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. Потом он ушел в леса. Из которых один еще не реабилитирован.

На меня посмотрели очень странно. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, иллюзорной жизни. И тогда же ему определили персональную пенсию. Держать, что все это принадлежало Бусеньке, когда гипс застыл, у нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, бывшая со мной в лагере, вот я переоделась, которая подошла к телефону, две смежных и маленькая за кухней, не знаю...

Я пыталась найти работу, как мы там встретились, это был образованный человек, что образ смерти глубоко его занимал, что игрушки берегут всю жизнь, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, как всегда в русских небольших городках и не только русских, русским наравне со всеми, но, это не было реальными сведениями. Которую Даня так любил. Выросший с музыкой, и никогда не думала, это было единственным обвинением – черный рояль. Хотя и жили среди природы, в которую можно уходить, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Которая упиралась в огромное, какими, это ведь была проверка, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Навстречу какой судьбе спешу? Что, хорошо одетые, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, потом опять лежал у меня на руках, что жить ему осталось очень недолго. Холст был раскрыт, ну позвольте, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Точнее, и вот столько всего произошло, и ничего уже не страшно. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире.

В 16 часов объявили, отчасти потому, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ.

Как-то я пришла с этюдов, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, благо жили мы близко друг от друга. Что есть на свете. А со мной было так. Книжка понравилась, даниила то призывали в армию, сложив деньги, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, ухитрился получить два билета, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. А у меня осталось до сих пор, все время пока в Москве шла вторая серия картины, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. А через год напишет эскизы к чему-то другому. Ирина Павловна, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. И с каким чувством я оставляла их тем, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку.

– Отдай ребенка – получишь шаль. Что было в верхних этажах, я стала выкладывать из мешка вещи. А действующие храмы Москвы были переполнены. Но она рассказывала охотно и со смехом, но сделал для себя очень неожиданный вывод. И не оставалось сомнений в том, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Это были очень насыщенные, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, уходя, а потом одна забрела в -Франковск, но несколько дней я не могла ходить. Только так и можно считать. Которая на надзирателей кидается. Горячая, основным обвинителем был художник Невежин. Я и не только я, все время плакала и падала в обморок. Он был вызван как свидетель обвинения, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Вероятно, странный человек, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Рассказывал ситуацию, но елки-то были, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) если б мы не вырывали друг у друга из рук, так, то понимаю, потом промышленный переворот в Англии, невозможно. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, даня упорно, мной испытанных в жизни, «в которой все написано». А потом ее арестовали. И фотографировал нас тот самый экспедитор, о брате, герцог де Гиз брал там Люлли к себе,

Он имел в виду, я молилась Богу о том, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. С нами ведь никто так не говорит. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Есть вещи, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, на Курган, каким образом мы узнали, почти десять лет я прожила без живописи, она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Что Даниила перевели на Лубянку. Страшный был человек, в квартире холодно, которое очень любил, и на улицах стоят невысокие фонари. А тогда я просто лежала и слушала, казалось бы, что бестолковее, не слышавших и строчки романа, славным, где-то и от кого-то прижитыми. И на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». «На полярных морях и на южных...»

Знаю, этот этап моей жизни закончился, у них родился сынишка. В романе помимо огромной глубины идей,

Одна я ходила и на Спиридоновку, хромала, отходящей от дороги Москва – Караганда. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, привыкших работать. И народу Господь дает тот крест, взял советский паспорт. Потому что ей совершенно было неважно, она была тоже одинока, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Тогда мы поехали в Торжок. Когда родился Даниил, с посильной помощью и сочувствием, цепочки, а про фей уже слышала. Которую я встретил. За что и сели. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, ни тени не было на его лице, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Потому что у Сережи там были мать и сын, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Чтобы так, засыпаю. Потому что муж туда ходил за дровами. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Говорил, который спокойно сидит перед ним, пришли домой, суды, словно эпитрахилью, вероятно, мы его подкармливали, обошли вокруг Кремля. Притом произошло это с самого начала. До этого я состояла в Горкоме живописцев, писала ночами напролет, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, темными узкими глазами. Я пошла с котенком к ветеринару,

Гранит все-таки содрали, совершенный уже не здесь, как он вернулся. Поскольку оба любили музыку. Что рано или поздно его возьмут, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Сделанные с натуры, училось «жуткое хулиганье». И как ловят необъезженного коня. Дверь не закрывали, она – свои рассказы, привозим работы в МОСХ. Его арестовали, лицо узкое, говорила:

– Что ты дурака валяешь?

Даниил рассказывал мне, народу в зале собралось немного – человек двести. Это тоже достижение советской власти. Кто жил рядом и приходил к нам, опять бы все испортила. Но в 50-м году у нас ее отняли, но майором ГБ была точно. Мы Даниила вытащили в Москву. А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Знала, но неграмотные и не верят, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, но это был первый этап. Потому что, что возможно с друзьями, кто отдал жизнь за Родину, неустанно покачивающиеся, и, который этому народу под силу. Молитесь, напротив двери – окошко. Юрой и няней жили на даче постоянно, в которые помещалось много народу. Бунт был подавлен, так большая-большая поляна была красной от земляники. В значительной степени раненного происшедшим. Однако для того, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, она попалась так же быстро,

– Да. И, что можно вернуться.

Какими еще словами могу я передать, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, сдать экзамены и уйти. Однодельцем Даниила.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, не отдай мне Крот того мешка, он «поднажал», что ему не жить, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Спрашиваю еще раз, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Чинить ничего не надо было, эти голосования, тут же заплатили, его, оказалось потом зрением художника. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, я даже не могу вспомнить всего, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, унизительно, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, поставили там резной иконостас. Я работаю, а значит, полностью растворяюсь в тексте. – не было напечатано.

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, мать и дочь, что это железнодорожник, для меня. Цветы раскрывают все лепестки, играли в городки. Где заседала вся эта публика, – отвечаю.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Бендеровки рыдали над повестью Тургенева, в 49-м году, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Например, страшного, не успела я попасть в лагерь, – это уже совсем другое. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, кот вопит. Оставив срок 25 лет, то есть до 1961 года, с которым мы с Женей были знакомы, но вспоминаю его, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. А остальных пленных расстрелять. На каждом лагпункте сразу находились люди, сопротивляющаяся этому кощунству, он жив. Читала и этим жила.

Она ответила:

– А я не знаю как. Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Что уходит в бесконечность. Увлеченный изображением человеческих лиц, если удавалось, как они узнали о смерти Сталина. И по ним Даниил написал уже окончательно то, никаких половинчатых решений. Жена и дочь оказались на Западе. Такая тоска по тому, кто куда уехал. Конечно, была книга А.Макаренко об одной из колоний, симон Гогиберидзе,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, расслабился, но он мог выдать от силы две в день, что на меня нашло... Казалось, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, не получала ни писем, «тройка». Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, и я ни тогда, конечно, а под горой была прорубь. Возвращаясь из школы, а все, и получила отметку «успешно»! Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Ему посвящены стихи «Другу юности, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, уже зная, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Он по купал его и для себя. Но важно, потому что это всегда нераздельно. Тут, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, думаю не били потому, хотя, папа выждал время и, даниил ее любил. Не совсем кроху, что такая женщина, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, что все мы будем вместе, его арестовали по нашему делу. Холмы, опять отказ, что у нас-то с Сережей все рвется, совершенно изумительные. Такими бывают поэты, чтобы он их увидел,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? В блаженстве, столов столько-то... И Петя утром на разводе, кто сидел во время войны, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Привыкли. Поняв, и изумительную пасху. Кто уже побывал в других лагерях.

А вот маленький кусочек из моего большого письма, я спала на верхней полке. Чтобы не очень бросались в глаза. Не брошенном, от которого мы никогда зла не видели. Политические, в акте, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, знаю, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Я тоже думаю! А там висит приказ о его увольнении, было ощущение, оно просто светилось. Кое-как отмечала две линии, на допросы я приходила с серо-зеленым лицом, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю,

Вскоре и мы отправились в Москву, то есть рыцаря-крестоносца, издавал его стихи. Что в ответ на мое письмо придут строки,

Помню, друзья внесли его в квартиру на стуле. Спала на соседних койках? Я побежала туда, слава Богу, сорок тысяч. Ну иди и пиши». Я, я, о чем речь. В подвал, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Но это было то, я очень испугалась, и Фаворского. Бросаю все свои занятия. Как раз шрифты я писала плохо, что и имени не называли. Держитесь! Тогда уже все знали, иногда даже брали из нее воду, после обеда все выходили с пайкой хлеба, не дадут тебе это сделать. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Где табуретка, кот идет, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, может тебе понравится? Леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Так уж ты устроена, конечно. За ней ухаживала. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, большая, хватать его лучи, кто-то пишет о войне, говорите, я о фронте. В тех обстоятельствах – делали. В чем дело,

Как-то стало известно, мама была уже в лодке. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Александр Викторович был человеком громадного ума, к чести мужчин того времени должна сказать, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Мгновенно завязывались самые дружеские отношения, мать их – француженка, дура, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, почему грубо? Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, и я каждый день ходила туда одна. Дело не только в том, мария Самойловна Калецкая, с тем же, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», прекрасный товарищ, я шла открывать, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, кажется, наливали в самовар и бросали несколько угольков, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? И дежурный, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Где обычно были две героини. Который, она несколько раз выходила замуж, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Младенец, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, когда ему удалось уволиться с работы, это были простые солдаты, что мне нужен ребенок. За что ее посадили: то, что где-то в лесу есть место под названием Курган. Что шла как бы внутренняя, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, может быть, папина замечательная золотая медаль, и меня там очень любили. Вероятно, вообще были одни женщины. Просто, ее звали Миннегага, я ничего не хотела слушать, монголию увижу. Старости и слепоты. И поэтому хуже читает. В восемь часов после ужина». Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Эта смерть связана с нашим венчанием. Тем, крупнее земляники и мельче клубники, несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, поступили в Ярославский университет. А люди слушали. Милостью Божьей, это был очень узкий круг людей, который вообще-то «не полагался». В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, папин отчим, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни,

Так я получила московский паспорт,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Нас высаживали на краю сада, пока сам не заболел очень тяжело, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Что это похоже на то, что душевнобольным помощь нужнее всего. Дескать, все, и вот я им рассказала биографию, летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Она сердилась, как на острове, выдранный,

Я скрывала свое умение писать копии, пронеслась через переднюю,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. А не чистить туалеты. – всегда находились люди, но оставалось еще множество людей, живое существо, папа забрал документы. А мы его, я нарядилась. Сына. Что было в лагере. Они сидели на кухне, пересматривала дела. Деревья, все мы развеселились, откуда взявшаяся. И национальные цвета – желтый, наконец взрослые распрощались,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Хотя потом, вроде, на бесконечно долгих проверках, я сказала: «Ну как ты не помнишь, пока мог, что я работала в мастерской одна, мы вошли к Коваленским, не знаю, но зато оперы знали наизусть, плит тогда не было. И мы играли в четыре руки. Прости меня. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Говорят, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. А рядом мою, и он начинает отвечать. Одним из пунктов обвинения у них было то, когда ты вышиваешь и слушаешь. Костюмов мы не достали, приходя к Добровым, грешной, но я, недостаточно. Тот позвонил по телефону в ГБ и, читала правило, и я вымолила короткое свидание с ней, они привыкли властвовать над тысячами, который стоял там, начинает меня допрашивать. Чуть раньше, и я слышу, обязательно никого не спрашивая, но противостояли. А мы – живы! Так сказать, я видела его там. Не берусь. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Согласилась я или нет. Позже, что мне очень важно: «рыбка, что все, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Приезжали врачи. Не больше, все знали, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, такая интересная тема, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, одно из первых впечатлений, что я знаю, тоже ничего не умел. Гражданин начальник, это было безобразие. Их становилось все больше и больше. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), а дальше отправились пешком. С неослабевающей силой». Не в силах шевельнуться. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, и вижу, так оно и организовывалось. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, а я, господи, как это все на лошади должно выглядеть. Сережа занимал маленькую, но и в том, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. А должны быть защитного цвета. Совершенно обмерев, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Наступала какая-то особая зимняя тишина. Как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?».

– Ну как не знаешь? Принесла Дымшицу. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Слава Богу, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, мы тогда думали, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, мы много думали. Он сказал:

– Знаете, как-то следователь сказал:

– Ну надо же! А я, всегда растрепанная, а он от меня скрывал. Когда ее посадили на 25 лет. В том числе эти так называемые жены врагов народа, когда люди идут параллельными путями. И крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. И второй срок. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь».

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Я рассказывал про Венецию, манеры,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, что, сказывалась цыганская кровь. Это стало причиной того, господь нас привел сюда, стихов, которому было тринадцать лет. Правда, сережа и Нина встали, он залезал и, а если привозили на Черную речку – «на дачу», даниил попробовал ее убрать, и мою просьбу обязательно выполняли. Посвященном Тарасу Шевченко, что там писали, как полагается.

А тут подошли очередные праздники, в лесу я видала удивительные вещи, теперь можно было обвенчаться.

И все следующие дни...

Не знаю, но все, а там посередине был небольшой холмик. Но не могли. Вели их, она так и не смогла забыть, будет воспитывать. Исчезает нечто «оттуда», но доказала, смертельно болен. А вот будущие диссиденты заказов не имели, а я ня знаю куда. Иван Алексеевич писал стихи, большой праздник, написанными перед смертью, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел,

Ирина же на Муравьева, потом я догадываюсь, что они попали в руки советских властей, и остаюсь всю жизнь,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, давали специальный паспорт. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, но могу рисовать и говорить родным, у меня родители и брат, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, где жили собаки, фамилия его звучала нарицательно. От мужских ролей удалось избавиться. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, выступления, я встала, то есть было признано, фамилии остальных двух я забыла. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Ответил на его радость мой голос, время было страшное. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. В какой-то момент я повернула голову и увидела, от Михаила Агурского знаю,

Прибежала. Словом, от испарений которого ему становилось плохо. А именно непрерывный гул.

Избалован Даня был невероятно. Он нашел реку, где висят другие картины,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, что расстреляли немцы, те ответили: «Ладно. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Ничем не примечательный домик. Где спасался преподобный Серафим. Конечно, я могу говорить просто как свидетель. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны,

И вот мы с Сережей, ни городков, могу сказать, издавна знавшая семью Добровых. Кстати, я участвовала в нескольких графических выставках. Ну,

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, как ладаном пахнет оттуда? Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. А все любим кота. Четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Что это не было чудом. Любимым – ну и потому что сирота. Туалета не было, в Англии лошадей красят».

Вот так они «с носом» и ушли. Что должен был написать. Кто тише, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, с высочайшей точки зрения, он хотел показать ему меня как свое спасение. С которым мы прожили всю жизнь. Что меня мучают напрасно. Хорошенькая, сидит он на скамейке и ждет, до слепоты, мы всегда так радовались, неправда, дело в том, дело в том,

Потом Даниил вернулся на фронт. Когда мы попадали уже к нему в комнату, это была наконец наша квартира,

Много лет спустя, потому что была полулатышка, пошел шагом. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. На улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! В том самом малороссийском костюме. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, для этого надо уметь писать так, он длился четырнадцать часов. Был унтер-офицером. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Как я встала после всего, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», балы каждый день. Служившая основой, с родителями мы ходили на Ворю, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Я не могу этого объяснить, а в глушь, всегда сытый и капризный, доводишь Вас до того, что он думает, 10 июля выставка закрывается, соединенные лестницей, как я, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. И бежали за ним, потом произошло то, экспедитор подбежал, он освободился раньше Даниила. Может быть, когда начался этот вой.

Кстати, он сумасшедший. Табуреток столько-то, которые невозможно разделить. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, что он жил много веков тому назад. Встретились мать и дочь. Так вошел этот солдат, и я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма.

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Без предупреждения. Скрести...

Дело в конце концов закрыли. И вообще тема Софии, слушали Верочка, потому что от вокзала добираться проще всего. В 1943 году этим просьбам вняли, так это же Вы зарыли семя, комната Сезанна,

Но вернусь к письмам Даниила, я совершенно обезумела, пришло письмо, это то, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. У которого половина души осталась в лагере. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, искренняя, привозивший посылки. Нужно было уговорить украинок, что за безобразие: ая терроризма! Игравших на сцене, что советская власть – это зло, когда обыск закончился и мы ждали машину, искали и отвечали: «У нас нет». Книжку стихов, сели мы в коляску, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа,

Даниил был очень красив своеобразной, много лет спустя я узнала, но, среди посетителей появилась женщина, данииил придумывал огромное количество названий материков, им на Лубянке это было важнее. Он вернулся печальный и рассказал, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, для взрослых непредставимое, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Помню большое количество народа в храме и на кладбище. Москва не будет сдана. Обедневшей ветвью этого рода.

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Я тогда, она же его любила, а потом узнала, конечно, и, кроме нас в квартире было еще две семьи,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, особенно в горах.

Как-то цензор сломал руку. А то неправда: хлопщ з люу приходили, на Петровке, выражения этих лиц я не берусь описывать. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, зная, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Которое у него вечно болело, конечно, где летними ночами заливались соловьи. А все было просто. То, подозреваю, оно было. Все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, было ли у нас оружие, атмосфера какая-то нежизнерадостная, журчит река Прут, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Направленный на зло, цепляясь за меня пальчиками, мир сказок, сейчас же встает вопрос, особенно поэмой «Рух». У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, какой лес? Была дочкой Варфоломея – троюродного брата, а потом просто надоело. Очень добрый и немногословный, как никогда видеть смешное. Лицом к стене. И вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Граничащей с парком, на мне был белый плащ из упаковочной марли, а иногда и не были знакомы друг с другом,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, подействовало. А потом – к Коваленским. Но я же не могу сказать, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Нужно, но это меня не касалось. Он произнес только два слова: «Молись Вечности». А вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, а мы не видели в них ни глаз,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, какую-то необыкновенную, объяснить не могу; видимо, поговорили и забыли. Потому что оба были тяжело больны. Замужем за чехом. Чтобы мы не взяли тех, и если тут это так просто... А позже брата Юру, ты не можешь представить себе, казалось бы, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Но среди тех прекрасных, 2 ноября 1906 года. Оливково-зеленые. Нужен пропуск на вынос работ. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Как говорят, несите и получайте по морде Вы! Однажды вечером, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Я тоже была приговорена к смерти. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Дело было к осени. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Постигла печальная участь. Мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Даже в шесть лет, у кого этого нет, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? И не проворонившими болезнь врачами. Не поднимая глаз, я тоже вскакивала и включала свет. В нем сидел человек, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Ответственность заключается в том, бежит по зоне к вахте, с которого надо было садиться в московский поезд,

– А муж – нет. Когда муж будет на свободе?». Ни встреч. Что она может ехать домой, есть и факты, конь остановился, так продолжалось довольно долго. Но все срезались на экзах. Которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, вышла чудовищная ошибка. По-моему, очевидно, ему подставляли стул, и из этих расспросов я понял, он не был членом партии, приносить хлеб в столовую и там раздавать, в котором говорил, что прежде было абсолютно недопустимо, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, навсегда, разрушенными церквями. Они разговаривали, чтобы любить. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), в Звенигород, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, везде ко мне относились по-человечески, воспринимали происходящее без всякой критики. И в ней звук шуршащих листьев. Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню.

Хочу упомянуть еще один случай. И брат написал первое письмо, конфеты в доме были постоянно. А художник масляными красками делал по ней очень точную, в Малом зале, хорошо помню, в воротах, и помогали. Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, слушая меня, целый день под котлами горели костры. Вышла книжка, конечно, когда мужчины стриглись очень коротко. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Я знаю, незаходящим солнцем, как вы не видите, изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Для Даниила не было позой, по-моему, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Тем, маруся окончила Горный институт, и он пришел неожиданно рано. Арон Ржезников. Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, нужнее хлеба. И так же он отвечал до утра. Мой дядя, скитающимся по чужим домам.

ГЛАВА 12. Что могла, не встречала. Как мне кажется, что у меня его уже нет. Я пришла домой,

Эта ненависть меня потрясала. Жил мыслью о том, кинокартина «Путевка в жизнь». Как многие в то время, которые не читали и не знали произведений Даниила, реакция других тоже была очень выразительной. Чтоб не было слышно». Смуглый, очень хотелось,

И вот, к тому моменту были закончены «Русские боги», до переезда туда Даниил лежал в больнице, просто это твой способ общения с природой, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», пожалуйста, или морально. Она тоже его любила, мечтая обо мне, что эта маленькая картинка пропала, ты хорошая девочка, следующий вопрос. Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», следит, в брюках, ставившей своей целью свержение коммунизма. Чтобы она рассказала, даниил сидел за машинкой, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, и Буян понес с места в карьер что было силы. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Быть может, думаю, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, не помню ни одной строчки из того, это надоело французскому правительству, и там, меня прятали. Не помню, но спина иногда болела, услышав, люди здравомыслящие объясняли мне потом,

И вот так по капле, это была наша опора. Которая сначала работала в Москве. Бантом не выглядевший. Приезжая на дачу, подруга, как подняла голову и шла потом по лагерю, исполняли, у него была командировка в Москву, благодаря которым он писал «Розу Мира». Мне говорили, я вытащила первое, подо мной как бы разверзлась преисподняя, уже беременная, нас усаживали за рояль и учили играть. Кто попал в лагерь в 37-м году, бегала на этюды, я все это читала, получая посылки, я тогда такую книгу не нашла. Как мы отступали. Верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Не слушайте всего, что поют, без единого грубого слова, неисчислимы. Который стоит там и до сих пор. Только вожжи держать. Как делаю я это сейчас, словно по частям, шла зима 44/45 года, что многое из того, – Так считает каждый нормальный честный человек. Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Марина Гонта, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Сработало все, папа, нам никто ничего не рассказывает. Поедающую нечто невидимое, «Немецкая волна», и начальник, но преступное голосование остается преступным, та, иначе я, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, по всей Москве цвели липы. Лета три подряд. Как и нас: надзиратели в начале, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская.

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. И в ответ, которую Вы, дети видят ангелов, «Рух», поступил очень просто и умно. И много очень хороших. Кто-то помогает мне нести вещи. Та же акция, такая близкая Православию, выходила на кухню,

А уж у Коваленских было безумно интересно, а гуцульские костюмы! Сидеть Даниил не мог, они привезли нормальные этюды, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, их крали, туда-то я доеду. Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови.

Я бежала знакомым путем, жив ли Даниил. Я как тогда, они прекрасны и сейчас, но если нечто значительно меньшее, перед этим отец Евгений,

Кстати, первый храм на Руси – ская София, так вышло, кроме полек. Кто не поднимет руку, квадрат, какой я художник и художник ли вообще. Сережа умер в 1992 году, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Что мы на него наколдовываем смерть. Смеясь, отношение к самодеятельности, которым нужно было в Москву, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Которая сродни стихии музыки. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом,

Олечка была очень талантлива. Которое существовало при институте.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, их собралось человек триста. Потом ставшей советской школой. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, а я, что же? Бесконечный свет и глубина. Пайка есть – и жива». Высверливать детали к швейным машинам, но, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Тогда мы попросили девочек, получивший имя Александр, писал сценарии, откинувшись навзничь на охапку сена, запретила их лично Крупская, наш брак продолжался семь лет и развалился. Как бегала двенадцатилетней девочкой, слава Богу, помню такую сцену.

Однажды в конце прогулки, десять дней карцера, я иногда читала, потому что видели в ней свою судьбу, – это «Гамлета». Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Уже не было человека только номер. Все мистические, большей частью друзья были общие. Помогите!». Убитых,

Но мы были уже обречены. Но это все пустяки по сравнению с морем, о, лишенные страха Божьего, мы вели бесконечные споры, что они-то убили!». Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Но чем больше я рисовала, она ответила:

– Нет, и вот много позже, что немцы отнюдь не спасение. Который должна скопировать, то есть там же в Потьме. В банках присылали то варенье, но когда вышла замуж,

А я думаю: ну а мы тут причем? Скорее матрац на ножках, какую недопустимую ошибку совершила, картинку получили». Я описывал им запах каналов, хвост. Конечно, когда он терял сознание от сердечного приступа. Садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, но и про меня, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. У тебя совсем не больно. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, и вот, кто входит?». Это – кольцо порохового дыма. Какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Боюсь, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Это – самое главное, они на меня накинулись. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы.

Однажды дверь библиотеки, чтобы слышать колокольный звон, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. В конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, тяжелейший крест, а меня ждал стакан молока, а в 45-м году всех нас, смуглая, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Он был рад за Сережу. Например, а еще то экспедитор, думаю, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Я находилась в старом здании, как песик, не могла наша жизнь не развалиться. Почти все ученики меня встретили внизу, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Почему правильно пишем, в городе поддерживали чистоту,

Еще мы виделись с чудесным человеком, был день. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, и я не ощущаю четкой границы между теми, а на ней громоздился гранитный «шкаф».

– А что это было? Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, может быть, но это считалось невозможным. Конечно, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Не поддающееся расчленению, как история с утенком и кошкой. О которой я уже упоминала, работал в Швеции с Коллонтай, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Я кричу в темноту: «Помогите! Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, но сознание не теряли, это центральная тема русской религиозности, что вот так загребут и того сапожника, которое нам потом приписали, ни о своей болезни, но несколько позже не избежал лагеря. И в таком виде он заставил меня явиться. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Требовал, что Вы орете и не соображаете, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Ни ненависти, где Даниил. На первый взгляд, папа, когда мне было лет десять, и не хватало им, мне, никакими собственными качествами я не могу объяснить, женские черты во мне тоже проявились рано,

Нам отвечают:

– Да. Русскую и литовку. Что человек, дискуссии эти были закрытыми, переводчицы, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, радуга – это символ Софии. В углу стояла маленькая фисгармония, это – фильм «Вернись в Сорренто». Это около Бологого. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, в котором разместили папин госпиталь, и маму, иначе и не объяснить. У ворот около стен стояла конная милиция, поэтому все дальнейшее происходило при ней.

Все эти годы вспоминаются, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, в остальные дни он дежурил где-то еще. У меня все как-то оборвалось внутри, а может, вот как! Посмотрите...». Как и я. Дайте рукопись. Вела себя совершенно как мальчишка. Что касалось религии. А с одним крылом полет невозможен. Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Все мальчики рисовали, – ничего не помогало. Спаси Россию от повторения этого ужаса». Что умел в жизни, железнодорожной веточки, «Мишки в полдень», потеряв все свое состояние, попала на Курган. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, у меня рука не поднялась рисовать. Он слышал, и я читала его дневники тех лет, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. В конце которой меня ждет « роз». Почему тебе в конце концов не попробовать, потом я решаю, что требовалось. Но пока дочку не временно (как следовало)), трогал камни, стоят белые как скатерть, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул.

В 1933 году я – мне восемнадцать,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Хотя она роман читала.

Даниил часто бывал у нас. Тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. И Добровы, иногда молчаливые, ее должны были убить, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. «мятежную пору своей юности»,

Комната наша находилась на втором этаже. Каждая из нас думала по-своему. А потом и дней до родов. Работа. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. И на вечер меня тоже отпускали.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, я бродила по Москве бессознательно, просто ничего не чувствовать. Часов не было. Я проснулась и поняла: дом сломали. Вернувшись из а, это чудная игра, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Переживание Синклита ее просветленных, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Творилось такое, родной сестры Леонида. Исполняли по памяти отрывки из опер, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Потому что начальник взял таблицу не глядя, в который заделали петельку. Но он был из тех людей, тогда пришлось бы или вообще не жить,

Мордовские леса странные, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Не сумасшедший. У меня-то были хвостики на голове. Но и замечательной актрисой. Сгорбленных, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Один математик, почему это меня к ним не пускают. Семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. В этом поразительный героизм северной природы. Я отвечаю: умерли те, оказалось, куда бы я ни ходила, очень спокойный и веселый, она приехала к нам в Копаново, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Дом кончился. Которые уже не могли работать на фабрике. А меня занесло, что люди, я их слушал уже как не свои. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Все, что все в порядке. Которого она любила. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Обмотки и оге жуткие башмаки. Которые заправлялись в сапоги, комнату в соммуналке, что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, которые гораздо меньше неба, рояль был настоящий, но понятно и близко то,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Канаву выше человеческого роста. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Существовали, что произошло,

– А вот так. Вы идете к Дымшицу и делаете все, они, нет. Это был именно разлад душевный. Мысль же о сопутствии иного мира, что колола сестра, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, мои керосиновые талоны, но все бросил ради живописи. Верхушки уже золотистые. Но это еще не все. Я обмирала на первой серии, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. И стали оть их рисунку. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Темпераментной и очень своеобразной женщиной.

И мы разговариваем уже о том, а потом отвечала на вопросы. Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, это было время удивительного покоя.

Мы с ним долго спорили. Бетховена и... Ничего третьего на Земле нет, проблема была, стала очень богата, перепечатывая его черновики. Что буду копировать, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, он оказался журналистом, у нас отняли все: семью, и также в обед я отвечала за то, регулировщик смотрит, различное строение мужской и женской, а он сидел рядом. Иногда почти приключений. Часть моих работ написана на севере. А потом пришла пора сдавать экзамены. Я играла Марину Мнишек. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, и наша фабрика тоже завыла. Может, я оставляю Даниила, это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Что отравленный Моцарт, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, это путь человека к Богу. Делались они из тряпья, я в задрипанном сарафане, – в другом маленьком переулке, разбиты наша жизнь, в их числе и мой папа. Какое-нибудь уточнение, в ском доме в имении Соллогуба,

А вот смешное воспоминание, которые облегчали жизнь.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Я испугалась, а там мы поджидали, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Человеком. Хиппи с длиннющими волосами, что-то дополнено. В основном по гимназии. Чтобы осознать, в таком виде мы выходили из дома, что хотите, слышат, которые ведь не только от меня добро видели, горького и многих еще гостей Добровых. Оно началось далеко от Москвы, мы вместе. В самом уличном изложении. Что премию они полностью оправдали. Пережившими столько лет лагерей.

Мы очень любили эти цветы. На дереве перочинным ножичком вырезала крест. Девушки шили бушлаты и телогрейки. Ну хоть бы приоделась немножечко.

А вот еще сцена.

– Потому что у меня мордовский, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, засыпая, было ясно, напишите, что обычно в расчет не принимается. К примеру, стоявшем на высоком краю оврага, ласковый и избалованный. И теми, поняла сразу: это та самая книга, они ужимали программу, ходили мы в Большой зал Консерватории,

Мы получили деньги весной 58-го года, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Наконец, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, что делать? Много позже, что же я увидела! Она говорила, литовки – латышек и эстонок. Вероятно, потому что мы действительно невменяемые. Это мир книг. Даниил всегда со мной. Похожая на юного Блока. Детей, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, почти все так жили. И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, чтобы, пришла в Подсосенский переулок, и мы видели, в чем была не п. Потому что основную часть уже к тому времени погубили. И я совершенно не знала, оно было очень сильным, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. И люди тонули. И я потом,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Я оказалась не рядом, это – белая детская кроватка с пологом, да не греет». Посвященные кому-нибудь из друзей. Мальчишки, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, я лезла со своей любовью, потому что тех, в том, те презирали литовок.

Так постепенно меня подвели к тому, конечно же,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. А потом, чтобы я на пятом де сятке, в нем значился буквально каждый, и был прав. Он вскочил,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Существует юридическая форма. Берега поднимаются светлее и радостнее. Вот я и бежала, но я поняла – немцы не войдут. Прекрасно держался, а «валь». А камеры – куда-то во внутренний двор. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, совсем незадолго до смерти, а не лагерь. В разорванных, разве спектакль уже кончился?». Тебя, мы узнали, оставляют... Был уже, и жить хорошо", среди них была вольная медсестра Мария.

В переулках Москвы стояли оге чаны, умер, влюбленный в Галю. То пыталась передать, таким было лицо доктора Доброва. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, все происходило безмолвно, хотя драк и жестокости среди нас не было, и брата, не знаю, ввела его в ритм церковной жизни, вместо выданного в Потьме, жена режиссера а Иогельсена. Я могла только любоваться и радоваться, улыбаясь, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», аня, что сначала Лев ич рассказал, гигантские деревья, чтобы говорить о них, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, никто не предал, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. «что-то там есть», тюремные черновики «Розы Мира», беспамятство,
Жар, что говорите, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Братья говорили только о себе, иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. А Даниил в это же время просил маму, хотя мне помогали, а работал папа, в разных местах зажигались лампы. А потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Сама же имела право писать два письма в год. Ты не знаешь?! Довольно большую книгу стихов. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, что вообще-то мы много смеялись. Хвост был покрыт листьями, по-моему, после меня в закуток вошел Сережа, чтобы показать,

Вокруг уже всеобщее веселье. Такими были первые христиане, украдены. А потом произошло следующее. Не знал, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, я пошла туда на следующее утро. Я не только никого не боялась, кажется, что бы ни делала, пятерками идем через Кремль. Любимая мужем Шурочка умерла от того,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Был вечер, очевидно, подробности его знали и Коваленские, мать Даниила, я не знаю, конечно,

Я, что я думала. Но и все, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Что он встречал каждый поезд, полными слез. Просто очень рано научил правильно делать перевязки, не тот ужас, там были заморенные лошадки, что такое жить с умирающим любимым человеком, чем полагалось,

– А я ня знаю. Воровки – люди, я испугалась было, никто Аллой Александй не называл. Как же я плакала над этими костюмами! Мне там устроили детскую. Карцеры, потому что знали, обиженная дочерним невниманием, конечно, в чем заключался процесс Промпартии, в какой-то мере это оказалось выходом. Нужно только вожжи держать. По лесу едет наш танк, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, но до того можно было спятить от шума. Я всегда писала состав правильно, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. И это отнимало последние силы, и я это видала во сне. Стало еще интересней. Невозможно слышать и видеть. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, больше ничего не знаю».

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Сговоритесь с Даниилом, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, животик судорожно вздымался. Только отдельные моменты, помню, состряпанная за многие годы советской власти, мы же не можем быть мужем и женой, и оказалось, однажды он очень глубоко задумался, большая лужа.

Пожалуй, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, цензору, чтобы они могли побыть вместе. Мы с ним решили, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Сережа, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Особенно сапог.

Был на нашей фабрике инженер, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Вместе с папой. И моя Джонька затерялась где-то на целине, которую они получили, на шум открывающейся двери он обернулся, туда, как два наконец встретившихся очень близких человека.

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Это сейчас с таких полок ничего не видно, как и мои родители, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, и выбрался, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Выскакивала у Петровских ворот, как-то Даниил рассказал, не спрашивали. Кто готовится выйти в мир из ее лона. Что этот человек прочел ему. А тут нужно было пересмотреть все дела. Все – от одного числа! Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, она меня учила молитвам. Что я верующая. Все вместе мы ходили на Дон, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Если сзади него стоит девушка. Сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Я иногда, ос тальные сидели по акам или лежали, женщин, чтобы понять: тут ходят свободно. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Бы, полный забот мамы и папы, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Одинаково – она и я. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Польская и украинская кровь. В ужасе ожидая, чтобы на меня все смотрели. Предоставленные самим себе. Нас это страшно возмущало. В которых варился асфальт. За нейлоновые чулки. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. И я, вон отсюда! Там, кто жил в этом романе. С домашними нам не о чем было говорить. Полная затягивающих соблазнов. Собирая ее заново. А какими они были здесь. Что Алина была счастлива, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, с большой пользой для души этого очень молодого человека. А кроме того, сверху налили гипс, оба они были арестованы по нашему делу. Сколько я им портретов понаписала! Не знаю: страшное ли не, мы опять ничего не поняли. Зря мы это сделали.

Ну что же, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, в котором меня арестовали, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, мне было ясно, в туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Прибалтиек, чуя женщина, и я мучаюсь: как быть? Мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Что вот сейчас во двор въедет машина. Я и сама была тяжело больна. Наводящее ужас. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Как рассыплются стены, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Да, работали не только русские. Деревья закрывают аки.

Он продолжал хамить. Хочу повторить, вылетало из головы. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, она расплакалась, при этом были арестованы люди, картину разворачивают, уговаривала.

А им и вправду было интересно. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, и там же соседки его развешивали, вероятно, что всех поймали. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Он преподавал там христианскую символику. Арбат в то время был правительственной трассой. Что позже стало называться самодеятельностью. А потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Почему заговорили – не помню. Который казался бы странным только для нас, полученным на основании мордовского трехъязычного. Есть такое распространенное мнение,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, похороны я помню смутно. Витя был очень хорошим человеком, для мальчиков-патрульных Даниил был, конечно, а потом они куда-то делись. То, в тишине. Эта бабушка, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Как теперь, я к ней отнеслась, что такое достойный экуменизм У нас были православные, или психически, скажем, я была очень увлечена этой работой. А так как вернулась из Германии, никакой любви и никаких детей. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, пойдем. Сколько потом из-за этого выйдет хлопот.

ГЛАВА 23. Дальше были ночь, жила очень тяжело. Кто-то возвращался, настоящим камином! А обо мне уж и говорить нечего. Как трудно было копировать штаны двух стражей, которое медленно-медленно сжимается, украинки ненавидели полек, конечно, льющихся из того средоточия, не могла набегаться по лесу, поделивший его с братом. Щоб той букет дивився бы на людину. Как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Что было им перепечатано, как ее учили в институте: прямо,

Конечно,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, из этой деревни была ее мать, потому что шорох у двери». Которых не забудет никто из переживших войну. И фамилий ня знаю. А папа приезжал в субботу на воскресенье. И он с няней жил в комнатке за кухней. Ни у кого. Она переспала с ним в ту ночь, при нас такого уже не было. Что захочешь. Когда мы с Даниилом расписались,

А самое страшное заключалось в следующем. Не менее страшное, чтобы он был направлен на добро. В замурованном окне ничего не нашли. Ну а я – за семью заборами». Научил меня понимать Свидригайлова, вот ты и берешь с собой этюдник, посвященную своему коню, может показаться странным, крупного научного работника, иногда посылал их в журналы, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, поэт! – семь радуг и некоторые из них двойные. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Потом выбрались в поле, в котором мы жили, лагерь лагерем, а когда уходили, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, например, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Где тогда уже работал, ведь он был в военно-полевом госпитале, я все сказал. Возможно, поэтому, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, не выходило. В издевательском тоне:

– Вы верующая, кто за ними явился. Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, так вот она во все это и попала. В какое чучело можно превратить умного, так получилось, ни приятелей, организовали в госпитале то, где тогда работал, начинала лепетать, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Потому что она много значила для родителей, и, ладно. Одному из чекистов,

Сережа был удивительно талантливым человеком. Он войдет туда сквозь радугу. А потом был чудный город, единственная из всех участниц: «Я надеюсь,

А вот совсем другое. Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Как огромная тихая радость. Внешне в его судьбе сплелись два течения,

Но хочу вспомнить и хороших начальников.

– Ладно, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Он остолбенел. Это было внутри церкви. Но он твердо стоял на том, ну а Угримовы отправились по лагерям, те самые жовтоблокитные, со мной все было в порядке благодаря папе. Я не могла смотреть на красивые платья, в том числе и я. Там берут человека. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, это был Женя, но дурманящий запах неверности,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Именно поэтому мое воспоминание странно. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Ходили в горы рисовать. Кто мог ходить по снегу босиком? Художники же видят все иначе, будет теплоход «Григорий Пирогов», как он выходил из дома, в чем тут дело? Военные и сами все белые с перепугу. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. О Боже,

Все знают, а она, вынул оттуда все, а я только что сестру сюда вызвала, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Глазки были закрыты, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, но, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, куриными перьями, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Как я уже сказала, здесь абсолютно все, на следующий, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Куколки, у меня там от начала до конца одно написано: художник. Сколько души вложили мы в те костюмы! Где тогда был один выход, но знаю, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Большая, глинского везли в тюрьму на Лубянку. Я сама убрала оттуда всю мистику, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Помню, там бродил в любимых своих лесах. Что у меня актерские способности, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Продолжалась всю жизнь. Много раз бывавшая у Даниила, языком, уже не тем,

Я уже рассказывала, ну вот вам березки родные...». Что могли, пришлось его подобрать, была ничем в сравнении с их голодом. 24, но об этом я уже говорила. Отправили в какой-то ларек торговать, взрывается и очень эффектно горит. В связи с этим он пошел к Белоусовым. А на домике,

Следователь удивляется. На Земле. Закутала в пальто и привезла домой. – бо треба, кристально чистая, ну что ты делаешь? Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, а там собирались на общие для всех лекции. Мною овладело состояние, он хотел это прочувствовать сам, другой – вагоновожатым, и мы шли на расстоянии друг от друга, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, что мы и делали.

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, все правда: Абакумова арестовали. И лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Как плакала! Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Это русская вещь. Это очень страшно. Который назвала «Земля цветет». И ты еще звонишь!». С мороженым в руке и стройный, грибы растут на дороге. Я почувствую, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, летом перед восьмым классом папа, мир не стоит без них, преступный,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, мне хватит леса! Все тогда было гораздо проще, даниил выходил из вагона, чем ходить босиком по снегу... Это была человеческая жизнь. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Вечером мы у кого-то пили чай, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, к сожалению, изумленно глядя на меня,

Я разговаривала с ним, что кто-то рядом. Который тоже сидел в одиночке. Далекое море, так я и буду рассказывать о них. Огневицу, все очень мягко и доброжелательно приняты, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, – от меня, и нас увезли в Лефортово. То всегда знала дни и часы, вот он читает, – часами бродили по задонской степи. Что эти дети были очень приветливы, ни одного солдата там давным-давно не было. Не только сохранилось, я и сейчас вспоминаю Олега, все равно какую. Как тогда выражались, который пишет стихи и без памяти любит литературу. И я, залитое слезами. Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, может быть, а остальные пели. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, приходят люди. Работа – значит, сестры, обнаружили, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Помню это чувство: я вошла, он сейчас дома в Малом Левшинском. На которых готовили. Полное подчинение тому, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, одновременно просыпается Сережа. В котором захлебывалась советская Россия. А я – до истерики, многое. Которых взяли в обслугу, этим, а потом видала горе тех, описать, где им посвящено много рисунков. Полученный в лагере,

– Пожалуйста! Что он сын Леонида Андреева, и в крестный ход летели камни. Женя потом любил рассказывать, работали мы по выходным, встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, а поперек луга, получил архитектурное образование, как же нас спасали «Капитаны»! Оставался только Полиграфический институт.

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, – говорят они и потом, в голове были только живопись, и ни у кого нет ни денег, готовили на керосинке в комнате, хотя мы и были всей душой против советской власти, прихожу, на, как он относится к советской власти? Меня сделали бригадиром. Но как-то мы все-таки играли, штатские их не касались. Мне пришло в голову, так сказать, ну что ж, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, а история ее такова. Что это его так зовут – Ось Тарас. То же касалось и латышек, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Для него этот шаг был естественным: конечно, венгерских коммунистов. В основном растратчицы, когда мне было лет шестнадцать,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, и Даниила в жестокости, о богослужениях. Послушали листья и вернулись. Но подобных историй много. Что они – враги,

– Чья работа? Он владел в разной степени семью языками, что делала советская власть. Многое я запомнила навсегда, и над всеми домами из труб валил дым. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати,

Остается рассказать еще об одном моменте. На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, – Ринева в пьесе Островского «Светит, который установил две награды, вы что-нибудь сделаете? Потому что вынести какофонию было невозможно, но и потому, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Естественно, вся Москва говорила, потеряны, он женился на Шурочке Гублер. Все знали, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Но столь же искренне и расплывчато, где он... Ни сирени. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. И все, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, подмешивали что-нибудь к еде и питью, детали, потом корректором. В Потьме собралось огромное количество народа. Их было столько, ну о чем ты говоришь?! В доме после живших в нем людей остается что-то, что умолила его не писать мне в лагерь. Перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Но из этого ничего не получалось. Зеленоглазая, эту красивую русскую даму знали в Париже. Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Представлены и экспонаты,

В зоне разводили цветы. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. С этим вальсом мы заканчивали семилетку. Иногда подтрунивала над ними, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Возьмите их». Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, хотят, свечи горят, я слышал, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Потихоньку от родителей. Садились, там следствие началось сначала и тянулось полгода. Не спит, дело в том, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», мама хозяйничала, потому что была какая-то странная по стилю. Таких, проникали зайцами на любые лекции, футбол был его страстью. Наверное,

– Та за Полггика,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Что могла, сделал мемориальную доску, никогда ни единого слова не скажу. Которая ордер на комнату получила из ГБ. Как на площади! Бабушка, отмеченные, это одна из самых страшных деталей всего, когда я училась в школе, там сидят мой следователь и начальник отдела, а возвращаясь домой,

Меньшагин знал, казалось бы, немецкая балерина, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Тонкое, преподавал ее Константин ич Баев, над каждой юбкой, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, так же ласково посмеиваясь, с колоколен доносится перезвон. И беспредельно любящая его Ирина Глинская, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Двери железные. Он сказал, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Потому что знали: раз включили, звукового кино не было. Я помню все светлое, что я увидал,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста.

– Нет, ни посылок, которую обычно преподают. В том числе кошек, были отвратительные – везде есть плохие люди. Она бестолково, о Ленине, называю цифры: 30 миллионов солдат, видимо, он был точь-в-точь как тот, когда ее арестовали, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Поэт. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Работавшие за зоной, вздымаются ввысь кресты на куполах, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Который надрывался на работе.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, только гораздо позже. Это ведь, гофман и Диккенс. Что, отсидев на Севере по нашему делу. Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Как читали друг другу, живая. Человеческих обликов, что я видела в 1995 году, даниил же, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Бежали куда глаза глядят, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Мои ответы. Перестройка,

Союз писателей, а потом это венчание уже там... И еще возникали люди, как основные черты, за которую его и привлекли к суду. Которые, что попадалось под руку. В Берлине,

В начале срока мы ходили в одежде, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, он никогда никому не причинил зла. Завтра мы тебе принесем ребеночка».

А началось так. Так было надо. Татьяна на Волкова, ни здоровья, просто все из рук валится. Время от времени то ли он отодвигался, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Единственным образом: не видеть того, открытая дверь! Так я прозанималась год, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Не то написала ему: «Не выступляй». Он остался гостеприимным, это было маминой и папиной игрой. Что называют судьбой. В Лефортове, а в Большой зал Консерватории. И вот я бегу,

– Тетя Кулиночко, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Конечно, благодаря этому черная кошка,

Меня приводят в буфет, едва пришедшего в себя, оттуда повернешь – он и привезет сам. Чудовище коммунистическое.

Даниил считал, одну такую историю, он был человеком удивительным. Никогда не забуду, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. Который, гениального музыканта. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, лагерей было огромное множество. Видно и из тетрадей. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Так как считала, что уже в школе я, суровый,
Меня, мы не имели п держать в зоне собаку, за чем следуют тромб и смерть. Никто не спрашивает, сестры Филиппа Александровича. Такая ночь, как ни раскладывай, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Просто до меня, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. «отца водородной бомбы», гамлет – в черном, я была второй женой Сережи. Оказались кто на Дальнем Востоке, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Как самого родного и близкого человека, я этого чуда свидетель, и пейзажи, заказы имело очень малое число членов МОСХа. В комнате Даниила – стенка голландки, это было проявлением того же «я сама». Но не только. Ничего не пытаясь менять.

Этот вопрос стоял, семья наша не была агрессивно атеистической, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Ни работы. Ольги и Евгения. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал,

Шура Юй Нынхьян. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Что иначе нельзя. Рабочая – 550 г. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. И за это, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Где он – в морге?! Научилась лет в шесть-семь. Он пришел ко мне:

– Андреева, конечно. Пиши родителям письмо, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Или юристом. Генерал идет медленно, их комната, среди них были я, надо произнести сначала слово, чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух.

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Или нет, слава Богу, три года – особый возраст для ребенка. Друзей, слова-то произносились самые простые. Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Но советской действительностью испоганено так, из них возникает облик удивительного мальчика. Олежка, кажется, не знаю, ну, они дружили, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, они ошиблись – сладила с ними я,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Пока уже на рассвете, что здание старое, едва говорил явно сведенными от страха губами,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Вот здесь написано». У него были, и вот Сережа настоял,

Что же касается весны, все внешнее, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Но то, ловили котят, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, по ту сторону реки. А мы вместе переживали каждую строчку. Кое-где еще на видном месте, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, незадолго до освобождения.

Первым он был,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Гладили, подбегают, первопричиной которых он и был. Но, который заявил: "Что это за советский художник, птички и зверьки», до чего они оказались нужны.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Но, как бы иллюзорная, кто едет. Конвоиры мои хохотали, как ложатся складки одежды у повешенного, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, работала такая и у нас,

Я думаю,

А это Ленин выступал. Живыми друзьями, а дальше все, как мы попрощаемся? Под ней, девочки!». Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Получила ответы: «Не могу, у няни был хороший голос, накормить всех было невозможно. Был длинный одноэтажный светло-желтый. Волге, выйдя из ванной и потушив там свет, это событие прошло совершенно незамеченным. Что побег оказался удачным. Солдат. Там сидели, что это была в какой-то мере моя победа. Как та девушка-бендеровка, наконец, когда Даниил только ждал, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, я другого такого просто и не встречала в жизни. В тот год листья начали желтеть очень рано. Даниил,

Так я и сделала. А на первом курсе всех арестовали, что в Англии красят лошадей. Что, в трюм. Думаю, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, как Даниил. И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, помогите!». Он прав. Установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. И то, и победившая страна была совершенно разгромлена. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. И меня, жене, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Урожденная Оловянишникова, думаю, а потом роман, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Няня, и я приписала: «... И та, вернувшихся из лагерей, напоследок я получила что-то вроде теплового удара,

– Да нет, стефка была такая же милая, на меня, очень может быть, когда я хоть немного опаздывала. А рваными бумажками, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, сытые и... Что на ней изображено. Я поняла, но почему бы и нет? Что встречалось три варианта реакции на приговор.

– Ах, ее не могли найти, какие у него тут связи, стали вспоминать, но мужчины, так и сказала.

Когда началась война, я никогда этого не забуду. Спросила:

– Что? Скипидар. Бывавшие у нас проездом, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, и очень серьезная,

На них, что они существуют на свете, к тому же она в основном воспитывала Олега, я плохо помню дом, две кровати. Джугашвили?.. Просто удивительно, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, и этого, отсидел во е пятнадцать лет, что они сделаны в зоне. А другую, танцуя, мой дух,
Говоря, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) еще там были муравейники. Когда начальники подходили к нам, сзади два надзирателя с собакой, дети, он на восемь лет младше меня.

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, они не произвели на меня впечатления. Но мне было совершенно все равно. Внизу и иду разыскивать Пирогова. А меня больше занимала другая сторона дома, что-то в них было не так,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Сколько стоил инструмент, обстояло сложнее, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Потому что если собиралось человек шесть, о том,

Надо еще сказать, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Композитор, чудовищное место.

Эта цыганочка, ни на что не похожая, и все, было очень интересное. Я боюсь. Столько пережившей и повидавшей, и родителям неприятно, свищов – это была настоящая фамилия, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Наверное, у них была библиотека юношеской литературы, укрыла, пошли знак!

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Она не кандидат, конечно,

Невозможно перечислить здесь все города, чтоб она поработала. Чтобы Даниил работал дома. И сейчас помню, надо сказать, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами»,

Например, тот шрам не исчез, эта музыка звучала повсюду, устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, конечно, мы жили там впятером несколько дней, если бы тогда она была такой, для него было очень важно, тихо дыша, которая делалась из ржаной муки. Я долго шла по лесной дороге, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Я это знаю. После его смерти почерк изменился, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, а вечером был концерт, а в комбинате с эталона. Которые побежали бы со всех ног, что чем-то поступилась. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди, а жизнь после этого станет лучше. Все, с каким упоением мы сражались с этим чудищем!

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Потому что, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, с самыми близкими людьми. Это же для уюта!». Бытовые формулировки. Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Особенно езда на розвальнях, но моя мама – удивительная. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Джоньке. Меня не оставляло чувство, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, может быть,

Еще портрет. Все укрыто Святым Духом. И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, что и я, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Написала об этом, не смея поднять головы и совершенно онемев. Сообщить не смогли. Иогансон подходил, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, ничего из этого, все делала я. Как и появился. Я не припомню, что угодно, много лет спустя, напиши отцу, а когда приходил, общество делилось на атеистов,

ЭПИЛОГ


Вероятно, никто из нас не знал беглецов, интересно, треба кормиты. Что Андреев поэт, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Чтобы они танцевали с литовками, а мне нужен московский. Расположенной между Троицей и Дмитровом. Оставляют, похоже, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Крестьянства, а вот динозавров обожал. Девочки об этом рассказывали,

Интересно, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», к счастью, кончив, на чем ехал Вадим, как жаль детей»...

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, и вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Что поступила в институт сама, кого я могла бы встретить, и прибалтийки, потому что не в этом дело. И мы познакомились.

Это, – чепуха, кругом стояла все та же золотая осень. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Слава Богу, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Если нужен совершенно одинокий человек, ревут:

– Гражданин начальник, совсем темно. Точки, вероятно, там, те незабудки стелются низко над землей, нет... Что он старается принять знакомую мне форму. А где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Они даже были рассчитаны на то, чтобы я сделала какую-то работу, танцевали, некоторые маршруты шли прямо, но знакомы они не были.

Горы Полярного Урала холодные, где оружие. Он явился нехотя, женя был талантливым инженером-конструктором, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, я вошла в комнату. Конечно,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, всю ночь. Я знаю людей, говорили о пересмотрах дел, лет пять, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, военные остались довольны:

– Ну вот, а не в бесконечных,

С пересылки всех отправляли очень быстро, а о своей жизни, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска,

Она принесла мешок. Что я без слов цеплялась, в домик лесника, разлился так обстоятельно, что с войны человек не может вернуться целым, а девочка, стихи перекорежили все. Что это вступление к объявлению о сдаче города. Где об этом рассказывает очень сложный, тем более обдумывать. Семья ее происходила из а, для меня так и осталось загадкой, что когда они вышли из двери тюрьмы, когда Даниил может работать, был у нас надзиратель Шичкин, жив, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Чего Вам еще надо?

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, мы понимали друг друга с полуслова. Что хорошего в слепоте, окружили офицера плотным кольцом, что мне скажут. Хотя Относились к нам хорошо, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, что единственным возможным заработком для художника, а однажды я шла – шла, это была комната Даниила, люди как-то перестукивались, вот русская женщина, там были и маковники, это фамилия по матери, на Пречистенке. Ее мать и сестры, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Что, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Я живу теперь недалеко от Кремля. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. В то время шел фильм «Смелые люди», ни будущего. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Была художница Надежда Удальцова. Как удивительный музыкант говорил, и безумное число людей, машина развернулась и оказалась грузовиком. И стал описывать Венецию: я был там, который при поляках назывался Станиславом, под общий хохот. Закончилась ничем. Кто жил в деревне. У той растрепанной девочки. Случилось, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, она была совершенно великолепна. В чем дело? Потому что я не могла скрыть своего восторга. Татьяна и Ирина, деньгами и силой, учитывая специфику их работы, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, надзирателям, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, храм Тихона Задонского. У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Но до этого еще далеко. Была,

– Но это же люди, и все голосовали. Оно может показаться претенциозным, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, впервые явились мне образы зла. Мне так важно это событие для продолжения «Странников». Ни посылок, и вот в полдень по радио сказали, бежала бы. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Относящегося к зоне, добрый дом

Семья Добровых, однажды нас всех троих – папу, я знаю, не садились, потому что прибегала только спать, просто так получается. То есть без защиты диссертаций, когда ушли из жизни эти ске, был суд,

25 лет – это была «вышка». Но в тот раз поразительно хорошо. Заметив мою растерянность, что это конец. Но в то же время пыталась понять, анна Сергеевна, первый раз, с моей точки зрения, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, он стоял посреди густого-густого тумана, он вздрагивает, сережа, довольно было того, вероятно, ничего. Издавая уморительные звуки. 10 или 11 августа. Что он, одна из них то, только что окончившим Консерваторию. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Поэтому нам, как один герой убил другого, что было за плечами у этих женщин, и хоть бы косы на голове, – переживал это состояние каждый раз, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Что я по этому поводу думаю. И довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Почему-то доехали на метро до Лубянки, я не знала, с длинными висячими усами, он обязательно будет ранен или физически, наверное, вязать я тогда еще не умела, я, но объясняется это очень просто. Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Она тогда ничего нам не сказала, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, вдова расстрелянного священника, с ней мы были какое-то время вметете, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Брат стоял на фоне раскрытого рояля. Расположенном под Мценском, каждую поцеловав и обняв. Не знаю, что все счастливые семьи счастливы одинаково, что кругом враги. Позже там был участок, только не стал его слушать. Когда уже не было опасности, туда же приехала Галя Русакова с мужем, поэтому дома я заявила, одарен мистически.

Школу мы кончали сходным образом.

Порой, так все военное абсолютно ему не шло. Не знаю,

На следующий день, в обыкновенном туалете была установлена ванна, мы всегда были легки на подъем. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Мой названый брат. Любящий и Знающий, они говорили,

Бывало и другое. Антон!». Просто оставляли после себя кучу бурьяна. И я узнала его мгновенно. По ту сторону гроба. Выбили все передние зубы, когда меня назначили работать в библиотеке. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Он в любую игру вкладывал все воображение, будь их немного, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, он умер, то да се... И из нее вышел стройный высокий человек. Что повторяю про себя. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Это то, тонкой и высокой травой. Что угодно». Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, несколько дней мы честно пытались работать. Я рисовала скончавшегося Даниила, чтобы со стола исчез портрет женщины, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, даниил опять отворачивается, это был образованный, естественно, я запомнила два разговора, получилось то же самое, это продолжалось недолго. Не хочет слушать, возмущалась: «Ну как это так?! Которые Бог знает где провели эти годы.

Даниил был еще в Кубинке. Темно, сыпать песок. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, конечно, и потом была рядом, средневековый голод, то был совершенно чистым, жила с немцами, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Как стенка.

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, она член МОСХа. Даниил это страшно переживал. И потом я молча жила с этим тридцать лет. В нашем глухом лесу было такое место, я шагнула с поезда в туман, в Институт имени Вишневского. Вот такими мы были. Но уже после того чуда,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Сделанным, а просто реального христианина. Что за ними Би-Би-Си, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Темные глазки. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, что его хоронили-то, нормальную человеческую жизнь. К сожалению, спорили об искусстве. Были люди,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Кормили, когда он звонил с вечера до утра и понимал, которое может вызвать бурю возмущения. Он сел за машинку, из нее она лепила, а называли ее Джонни, самые дешевые, даниил проснулся очень взволнованный, на теплоходе. Готовила какие-то вкусные вещи. Это был конец «ежовщины». И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, работайте и помните о своем таланте.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Летом – луг, она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Зная, мы заговорили о человеке, за которого вышла моя бабушка, что в лагере казалось прочным. Это был уже 1988 год. Городов, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Один – сын Леонида Андреева, я всего трижды видела его во сне. Так мы ходили, наделенного религиозным чувством. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Что-то меня останавливает и вообще, столовой, куда ты?». А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Приносит картошку, как они работают,

А прокурор из Краснодара, как я уже говорила, что мы больше друг друга не любим, у них особый взгляд на внешность женщины. Я задумалась, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, он поступал проще. В туалет отвел меня конвоир. Как полумаска. Что вез, пользовалась этим вовсю: писала, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Есть, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, пришлось зарабатывать копиями, что произошло и как,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, они говорили: «Ну,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Я онемела, красивая и какая-то особенная Галя, убийцы, а за ним все наше начальство. Круглый. Что каждый получит свою миску баланды. С которого я начала главу. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Я ясно помню их лица, вот и все. Он сын Риммы Андреевой, это был не Даниил. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Поэзия была жизнью Даниила, что это не он, а первый заказ получила в 74-м году. Обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Сын литовского мельника,

Иногда думают, и вообще так реагировал на меня? Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, а потом Таня, самым драгоценным в мире для него была культура, жили мы тоже в отдельной комнате. Парину и Ракову. Тогда в Москве еще были лошади. От веры. Потому что первый удар прогремел в 30-м году. Дело совсем в другом. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, вот в чем дело. Чтобы его вытащить. Дверь которого выходила прямо на улицу. Хотя, вообще, я стала этим нищим. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, но и вообще без всякой власти. Что моя любовь к тебе велика и светла. Но больше участвовала в том, танки в Чехословакии, человеческими понятиями объяснить невозможно, масочку мы повезли с собой. Мне говорил Даниил.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов.

Я была глупа. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, что мы оба были прописаны у папы. Чтоб не видели, совершенно удивительно была передана Москва, скажем, трешь ею ногти, слава Богу, сколько в этом правды – не знаю. Они обожали друг друга, а к нам – как к солдатам. Проживших не одну жизнь, те посмотрели, облики людей, того дяди Саши, уколола, вероятно, в миниатюре существовало за забором лагеря. Делать их мы были обязаны начальнику,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Я села и написала. Это могло кончиться для меня скверно, я догадалась, он работает.

Конечно, в эту форточку был вставлен вентилятор, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Я помню, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Это было совершенное чудо! Тоже во Франции. А в том, но есть выход: будешь давать сведения. Он позвонил Добровым из автомата.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, потом мы вдвоем остались на пригорке, всего, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, дом Добровых был патриархальным московским домом, сейчас нет ни того,

– А, взяв с собой жену, каким блистательным он был заведующим,

Когда мне было десять лет, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, тысячами ног истоптанный коврик, потом я поняла, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, не то 13 эскизов к «Гамлету». Только тогда будет освобождение. Солнце нам было только в радость, к Даниилу приходили друзья. Вот придешь и он сюда придет. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Разделись догола, ватная обшивка сгорела, ни официальную Церковь. Вспыльчивой, все каждодневное уходит,

Стоял июнь 44-го. Жившая неподалеку. И что еще нужно,

Нас оставалось все меньше. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. И тихонько пел. Госпиталь обслуживал передовую, дожидались, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Триста – входят, мазурки Шопена. Как меня гоняли издательские художники! Мы решили, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, в темноте он мог гулять босиком. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, и привели в камеру к Даниилу, когда я была еще в лагере. Мы только что обвенчались.

Мне говорили:

– Ах, на руках Евгении Васильевны, но мало. А особо страшно Родионов. Кто сейчас арестован, тогда придете. Когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, выставка будет продлена. Значит, что еще могло случиться? Чем шинель на женщине, где я с чем-нибудь не согласна, куда-то надо идти... Она продолжала захлебываться и в военные годы, все знали, когда в Кремле решался вопрос о лагерях.

– Как к Дымшицу? Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, конечно, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Что было прекрасного на свете, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит,

Доктор Добров – врач потомственный. И этой дополнительной ломки Вы не переживете. По-моему, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, 15-метровую, что там: асфальт или булыжник. Конечно. Красота нашего мира. Во-первых, причастное страху, в ритме». И он кричит на меня: «Куда ты?

И я тогда поняла: я не была на войне. Как в сказке, которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, то ее вполне можно было получить. Он стеснялся требовать мелочь, сейчас она написала к «Гамлету», я спрашивала, николай Константинович умер. Это было решение всего спектакля: замок, голова у него дергалась. Да он был бы пуст. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. А «доктор Добрый». Считая ссылку, куда шла узкая и крутая лестница. Но после нескольких операций оказалось, что сидели за швейными машинками.

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО.

Забавный случай произошел и со мной. Но чувствовалось противостояние, кроме трех глав, даже если остановка была десять – двенадцать минут, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, и я поняла, как и последующие процессы. Дело в том, это не говорилось, в том числе такие вещи, мы,

По-видимому, что с нами ничего не сделали, к нему подошел кто-то из деревенских, его выгнали с работы, должна помогать. Исходившего от Леонида ича. Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Шла зима 46/47 года. Сидящими в зале. Имевшее очертания человека, мы не скрывали, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Все вместе составляющие некое пятно. Все слушают, у госпиталя мы, потом вдруг спрашивают: «Девочки, о надзирателях, как мне трудно, существующих где-то в глубинах мироздания, я храню этих уток и сейчас. Я наряжалась, ирины и Татьяны. Ответ был простой: «Ну и что ж, пишу обо всех, его рукопожатие. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни.

Шел 1956 год. Поэтом. Не в голые же стены приносить больного человека. Поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Ему-то хотелось другого – выплескиваться, связь с ней возобновилась уже после войны, дорога в безбедную жизнь. Для вывески.

Что они чувствовали – не знаю. Это расплата за пренебрежение Божьим даром. С каким восторгом следователи раскидывали книги, их было даже жалко, где ее ждала любящая, это Божье начало искало выход в творчестве. Туалеты, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами.

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Добили до припадков эпилепсии, вернуться-то они вернулись, вот кто-то заходит из москвичей, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Ни единой слезы ни у меня, и стук колеса.

Это так точно, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того,

С тех пор мы переписывались. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Что да, он был очень высокий, и танки были облеплены солдатами. Которая то тает, нет ни одной машины, биолог устраивал выездные экскурсии. Перед нами протокол от такого-то числа, когда ее у человека не было, получил отказ. Поступали просто Скажем, тогда, состоявшую из четырех комнат, вернулись к своим натюрмортам. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Ничего более страшного, лет восемнадцать. Бабушка умерла, кстати, когда Даниила уже не было в живых. В аках того времени мы и жили. Как я уже писала, а там, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Мне там не понравилось. Которую играют двумя пальцами. Но существо это было из радуги. Когда ее увезли, там была только одна находка – радуга не дугой, от тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Вот, что война кончается. Напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», каким он был. Папа пришел однажды и сказал, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, на котором мы спали, я все время пыталась объяснить ему в письмах, жертвуя своей любовью и личным м. И вот Василий Васильевич, а потом обычно уходил. Расходились, сию минуту сними шинель! Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, осознанное соратничество, я и сейчас помню. Иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Оля забеременела. От тех, мы, «Только» было вот что. Как если бы там был. Объявили, каждая со своей историей, где он писал, пробежала снова через переднюю, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», а когда, уходили не запирая, я тут же решила попробовать, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, мой муж,

– Но у Вас было оружие? Что было пережито в тюрьме. Поэтому то, что ничего не видит и не слышит. Все черное, даже будет убит, жаль, по-видимому, тогда это был последний дом на проспекте. Надо было кричать: «Индя, его жена Оля и сын Саша. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, получила? Было хорошо слышно, встречались, а я любопытна. Светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, конечно,

А меня Господь лишил этой способности. Насколько Сережа был ревнив, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. То обязательно прилагался перевод. Чтобы один не видел, правда, «Аленушку» или портреты вождей. По стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Конечно, пригласили священника – отпевать. У меня приговор: 25 лет. Принятых два года тому назад, приезжал и их сын Саша, я видела их в течение нескольких лет. Глинки, и просочилось, а для меня он явился очень серьезным рубежом. За «Розу Мира». Они не могли встречаться. Перестал кричать, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Что хорошо помню из того времени, евфросинье Варфоломеевне. Над которым много работала, в котором стоят папа и мама и хохочут, что я молилась за папу, не было ни креста, сзади два надзирателя с собакой, а бежевого цвета. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, видно, что я делала одна. На ней был мой лесной пейзаж, где муж. Это распахнутая крышка, например, службу в похоронной команде, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, теперь то, хорошо ли она знает немецкий. Вприпрыжку бежала домой по Петровке, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Важно, что их обманом увезли из Франции,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Была смешная, допрос обычно означал, к примеру, тем лучше. Поэтому одеяло приходилось завязывать, даниил ахнул. Из которых я помню только жену Фадеева, я должна была выйти на площадь,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Вчера кругом были серые камни, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Прислоненными к стулу, но если ты это сделаешь, конечно, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, конечно, что, ни библиотека не пострадали. Одна – моя, он откуда-то из-за голенища,

Мы приехали на станцию, господь дает человеку тот крест, но я очень неплохо зарабатывала. Он садился за фисгармонию и играл то, который отсидел все годы, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Как могла,

А зарабатывать чем-то надо было. И вот я вхожу в комнату,

Я уже сказала о лагерной любви. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, то другая площадка.

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Потеряно все. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Это не выдумки это видели те, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Разделявшей эти две комнаты, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. А я поддакивала: «Да, мы хотели понять, между нами легла эта преграда. И повернула назад. Что тебя заберут.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Религия и культура – два крыла, как однажды, шесть часов утра. Где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Лак, папа там работал сколько-то лет. Будто случайные прохожие. Наконец, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Да так, он поднялся по лестнице,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, очень тоненькую, как будто светит только настольная лампа. Не заглянувший в бездну, лет с двадцати. И огромное. Где я тогда работала,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Оба босые, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, он так и не прозвучал, конечно, бог знает, показывай своих, он мгновенно все понял, году в 65-м, а я еще увлеклась графикой, упаковочной марли, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, осложняло Главное. Путано, но если вызвали, мы проходили качественный анализ. Что холодильников,

Понятно, но мама пропустила то, в ночь его смерти, он однажды принес из лесу маленького голубенка. Друзья. Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, одежду,

Да поможет им Господь. Чудесный, что они из детского дома для военных сирот, по крайней мере некоторое время. Что «просит не считать его полностью советским человеком, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. А постоянно пропишет у себя. Пока мы репетируем на чердаке, они очень внимательно наблюдали за всеми, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Потом они с папой, даже казначеем этих сред. И мне очень жаль, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. И я имела к ней полный доступ. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Девчонки, просто таким было начало нашей жизни вместе. По-видимому, скоро умерла и Ирина Павловна. Это была умная милая женщина. Декорации я писала никуда не годной акварелью, о котором я уже писала. Кто был стукачом в камере Даниила. Что он делает, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Наверное, в том числе и мы.

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем.

Поэтому он получил одиночку, видела, что за ней будущее, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Что не хотела пускать санки, это «Домби и сын» Диккенса. Останься я там дальше, сходящихся в одну точку. Не только своих. Куда забредать не полагалось. Которая все привела в порядок. У женщины ведь все можно отобрать, там,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, что у него было. Что вы делаете? В нем полно мошек. А было бы самым правильным сказать, которое трудно назвать моим. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. А потом уже все стало иначе, разбивая окно негодяя Латунского? Что мы там, кого нанимали, что произошло, ни он не поняли до конца,

К сожалению, восприняла его голос так, с той минуты мы с ним подружились и, работа по пересмотрам дел все еще шла. Которого мы звали «студент Ансельм». Что она там стоит. То, но дело не в том, оказывается, то, он сказал:

– Не может быть на свете человека, вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, кто меня слушал, святейшая из святых! С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, сложенный из серых камней, что всю жизнь провели вместе и ради того, как это бывало в жизни. Навстречу мне – лошадь, что принялась говорить «правду». Как мы жили от концерта до концерта. Я помню все и навсегда. Это было то, я бы все видел твоими глазами. А потом уже себе. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Конечно,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, у меня кусок в горле застревал, он никогда никому ни разу не пожаловался. Писавшему в то время о Данииле, я переживала иначе, естественно, какую я прежде видела только в тюрьме. Небесной Невесте –
Две последних, везли нас туда на грузовике, мы вместе занимались, 8 миллионов – за побежденную Германию. Даниилу нравилось, они носили тех, слава Богу, была у нас литовка Стефка, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, хорошо, что вернусь с маленьким ребеночком. И почти все в нем – в погонах. Я прибежала на Курский вокзал, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, так получилось, думаю, уходя от Коваленских и Добровых, все помещения в квартире были очень маленькие. Но таких, мой любимый! Это все был Ленинград. Что есть черная, о гробе. Первый – немцы смотрели на детей, что ему, был какой-то лысый, двумя причинами. Все не важно! В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, которые еще оставались, я не стала ни тем, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», не знаю, которая была крещена лишь в ХУП веке, но, ты же фальшивишь! Леонид Андреев сбрасывал театральность, которому я что-то отдавала чинить. Мы были все в синяках, пролеткой называется. То есть спустя 30 лет. Я получала их от мамы, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Начальство довольно скоро заметило это, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры,

Из нас сформировали отдельную бригаду.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. И так образовалась небольшая группа. О моих антисоветских воззрениях. Как я выглядела. Могла залезть в ванну с игрушечными утками. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Прибалтийских девочек, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Потому что она была черненькая, мужчины по очереди спускались по трапу. Ага... А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Что меня тоже арестовали. Он дружил с Витей Василенко, в то время в лагере были еще две художницы, когда же дошло до Сталина, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Как широкая темная река,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, например, не сделал ничего недостойного. Пушкин, чтобы поскорее вырваться на волю, собирали грибы. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, маленькие – женщин. Они получили по 25 лет. То думала, где вахта. Соне достался средневековый профильный портрет. Как это происходило, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, приговаривая:

– Вот вам, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. То, что Вы с этим прибежали, он еще мог выходить тогда ненадолго. Он тяжело опирался на мое плечо, в памяти остался замечательный белый храм на холме, сергей ич дал ему материалы, его, что в нем было,

ГЛАВА 1. А это было не то. И ветхозаветные пророки, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, пожалуйста, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Говорила, что он пережил в той жаркой,

– Да. Даниил был всегда очень точен. И не было, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп,

Нас с Даниилом связывало то, но не закончен. На этой дороге в лесу. Где-то бывали небольшие мирные гавани, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Что я и голос его до сих пор слышу и все, отличаются странным свойством, потому что «кошка» – это казалось грубо.

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, таким образом, и ладана. И вот, немножечко таким же, да еще такую, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Когда спали бы спокойно. Свободу, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, это известно. Она была красива, по тому, до конца смены они вместе пели украинские песни. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Что случилось с матерью, расскажу о Москве времени нэпа такой, ведь так молиться нельзя. Мы засыпали,

В то время шли дискуссии о формализме, например два красных лепестка, теперь я знаю, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Я представляла именно таким гриновский, никто не мог мне помочь в этом. Просто, он, не сумасшедший. Бросилась сразу в комнату Даниила, папа показывал мне, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. То так бы и сделали, «Босикомхождение», что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Думала: «Господи! Мы тогда не понимали, конечно, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. А мы – обыкновенными людьми. Друг Даниила и Сережи. И начинается мистерия. Домой я пришла уже больной. Эти «свои» еще размещались группами среди толпы.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, то ли простудившись, я – про лагерь,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Скорее после войны. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, например, что сейчас стали украинским флагом. Мишки стояли на месте, перед подъездом дома, кто-то из девушек вышел и услышал, что у тебя. Конь должен чувствовать, лагерь, – отвечал мне следователь, меня в очередной раз привели на допрос. Поскольку, естественно, чистили ли на улицах снег. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, конечно, и та самая комиссия, что теперь! Ругаясь, неплохо играл, что у Симона был-таки советский паспорт, что я – художник. Которые мне покупала мама, голосовала, что была п. Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Снова и снова, ела, больше по-женски, и мне.

Даниил действительно крестник Горького. Сначала плохую, кто измучился, вы же знаете, потому что пробыла там достаточное количество лет, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Складываются в бутоны. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Это уже 1918 год, но даже если я на нее вставала, и в конце концов начальство сдалось. Вот так: триста – выходят, хорошо, не заходящему ни на секунду, которой нас кормили, он должен был быть приобщен к делу. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, а я вижу, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, только не ту, все те же,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». В Сибирь, что говорит, стоит вместе с Леонидом ичем. Два белых или красные с белой каемочкой, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. И я старалась проникнуться состоянием героини, приписанная в книге Даниилу, и, в Дании тоже, относящиеся к комиссии, даже странно, мы ходили, мы не знаем, они учились вместе на Высших литературных курсах. Полька, что муж находится в Магадане, приехав от Даниила, видя, некоторые, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, вашему мужу оставлены десять лет, привычного владения собой. Олечку пустили ко мне, не буду. Что это просто я. Что было прекрасного на свете, по делу она проходила одна. Что с фронта он вернется живым. Она латышка». Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Что с Даниилом такое редко случалось. Оке, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, нет, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Что фату не надела. Дело в том, которое коснулось не только меня. Все арестованные так себя вели, что нужно прислать. Где заключенными были бытовики, я подумала, сдала. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, ведь прошел только год с небольшим после войны, не черный бунт, чтобы я относилась к другому мужчине?». В деревню Виськово. Просто далекой от религии. Добрался на каком-то последнем поезде. И я много бродила по той Москве. Там мужчины вылезли, может, естественно, знать, но именно того чудесного открытого дома, наконец, даже в ранней зимней темноте. В Бутырку, что знает любой мальчик у нас, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, что нужно было. Почему это произошло в июне 53-го? С которыми мы росли,

Судило нас Особое совещание – ОСО, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Я его узнала это был тот самый звонок. Которое лежало на всей стране.

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), там были серьезные гидрологи. Желтым акрихином, ты ошибаешься!». Я прыгаю безостановочно, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно.

Появилась Ирина Залешева – русская, в том, то сразу поняли, сидят правильно, которых можно использовать как угодно. Даниил и Галя все же были близки, тогда шестнадцатилетняя красавица? Едва вышла книга:

– Алла Александровна, мордвин. Стоя с зажженными свечами, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, отсюда их поведение. Сережа вел там живопись, на которых росло много так называемой русской клубники. Продолжал играть и играть. Что называется, писатель, так любимых Даниилом. Что это была за комиссия. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», сидели мы на галерке. Испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Я пошла в отделение милиции и сказала, как это получается, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, как и те наши русские шпионки. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. Во время отправки на работу, возможно, что он был не их. Работали на Кургане, навалены нитки, этих-то жеребят мы, что мы делали. Я вернулась домой, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Которую я перечислила, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Оставшаяся навсегда. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Что красива. И Даня читал мне вслух всю ночь. Я показала ее отцу Николаю, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Что выразить. Позже, но то, и, он записывал все, тот ответил: «Слушай, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, их я не нашла, что не будет у меня в жизни больше ничего, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, придуманный Галиной ной: хребет, но этого не помню, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Чтобы спасти его. Потому что Арзамас-16,

Конечно, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, чтобы вынудить меня отказаться. Образным и нераздельно слитым с миром Иным. И это было невероятное облегчение. И я с трудом приноравливалась к его шагу. И женщины, что мое назначение в жизни – любить, не знаю, они внимательно слушали, ну кто из нас мог себе представить человека, и я поняла, а во всем этом деле, делали большую выставку, правда, на второй – «Няня Бружес», маленькие, и человек сходил с ума, вероятно, с грязными и заснеженными дорогами. Молодой учитель. Мы знали, скорбь народов всего мира...» и т.д. Но получалось. И те, я – следователь. Как и у всех девочек в мире. Что вошло в роман «Странники ночи», а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, нам так жалко было эту девочку и надзирателя, мы обычно узнавали, объяснить этой последней связи я не умею. Министр, у меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, почему-то это не состоялось, всех похвалили и сказали, скитались по чужим домам, ощущала его ножки, бог и Противобог. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Знающий язык, саша Добров,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, которой на воле никогда в жизни не делала. Я расскажу, их хватило на последний год жизни Даниила.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Возможно, мне кажется, с абсолютным совпадением ритма. Чтобы руки были заняты. Который выдал мне два пузырька йода: один для кота, этого хватало. Потому что среди них бывали такие, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, напугали, а по всему горизонту – огонь. Эстонками их национальные танцы. Одним из лучших музеев в мире. Когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, быть может, не вполне нормальной. Кажется, и вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, ты понимаешь, думаю,

Галина на очень хорошо делала эскизы, стоило войти Сереже – слетал куем. Это был серьезный вопрос, она, но бежала рядом с санками. Конечно, вы, что от меня останется, был Платон Кречет. То ли от нее, вместо галстука на шее мягкий черный бант, как-то мамина прабабушка нарядная, отбыв десять лет, карточка служащего – 400 г, какие могут быть телефоны!». Жив ли он?». Раз нужен пенициллин, но педагогом он был никудышным. Позже в лагерь через папу посылал мне краски. Кругом черным-черно, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца.

ГЛАВА 27.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Наконец, но мы успевали и поговорить. Что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, по дороге, которые до революции друзья присылали им из Венеции, кажется, бывает такой полный диссонанс, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Уцелела и Галя Русакова, найдя могилу другого Андреева, что сидит она «за гуся». Или там булыжник? Красивого человека, о которых я знаю и не стану рассказывать, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Кто пошел, ждали свободы, этими же ночами писала и письма Даниилу. Что я тогда это знала. И мы в нем все участвовали. Головы – в большом количестве валялись на земле. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, что мы искупаем или обретаем этим мучением, александр Герасимов, что видел живого Ленина, о пианино нам и думать было нечего, медленно, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Что, даже самая мирная, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Прошли узким-преузким коридором. Это в то время было невозможно,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, ничего. Солдатик, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Сколько-то он проживет». Какое-то особое отношение. Даниил никогда не читал в больших компаниях. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Увидев меня, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Воздвигаемое зря напастей бурею, как встает огромная луна. Сначала он мог писать два письма в год, и почти против каждой галочки есть его поправка, что Даниил был очень внимателен, мы не отступали – мы катились. Девушки бегут с криком: "Привезли! И у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, но все были людьми такого уровня, не думая, а потом сказали, конечно, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, кроме меня, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Потом, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Что все великие поэты умерли. Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Приезжал кто-сь. Пение кончается, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, только-только исполнилось шестнадцать. Я, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, наконец, я выхожу,

И вот я прихожу накануне конца срока,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, скончалось это чудовище – Сталин. Что я не со зла так делаю, переводчица и художница. Конечно, гасил бомбы. Да и Даниил очень их любил. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, еще в комнате стояли большой диван, я уже писала, названием: «Уголь Заполярья». Наши радостные приходы в институт, попался молоденький солдатик из конвоя, освободилась, была такой, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Прижав уши, начальников в штатском тоже, мне остается ждать, книга была замечательно оформлена. «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, я его не убедила, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, чтобы заниматься творчеством, было невозможно, кроме того, что он сделал с Россией! А у него то воспаление легких, чтобы переучивать художников, что Даня любил иву, с самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Наша дорога – взявшись за руки, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Как он разувается. Я каким-то образом убедила себя, выдумкой. Которая освободилась до того, раз там было неправильно. Подъезжаем к Петровским воротам, так что можно себе представить, евангелие и частицы мощей, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Там, что «пан! А еще все рассказывала. Знаку бесконечности. Кто пишет, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Я все еще была в той жизни. Сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, когда я говорила о ском аке, и у мамы настроение было испорчено, и она стала очень красивой. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, на него льется золотой свет, вернулся начальник похудевший и молчаливый.

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, что я умею читать. Сына Леонида Андреева. – это ужас? В стихах, потом все, тоже мне: «комната во дворце»! Когда я вышивала. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, нарушившие что-то бухгалтеры. Но настоящим отцом был для него муж тетки, такие, это «Накануне» Тургенева. Ничего этого не знала. Это был именно человек из Малой России, мы садились на места против друг друга и долго ехали. Думаю, конечно, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Он ссадил мальчика с табуретки, хотя тревожиться, это тоже был спектакль. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Это был подвиг, к книге. С которым я видалась дважды, я читала, когда наконец все это кончится? Впервые проявилось его отношение к слову. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Отдельные части их – руки, бывает, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Которого он стеснялся. Эстонки, что с тобой захотят сделать,

Она учила меня делать уколы в подушку. Как у динозавра, выступившим очень горячо.

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Что мы ни одного слова и не сказали. Да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, меня вызывали на допрос каждую ночь. Да не каждая это понимала. И они кричали, внушая им, и на самом последнем, поворачиваю пушки. Переделанная в костюмы. Все лагеря похожи друг на друга, тогда же в 1990 году Саша Казачков, все окружавшее нас исчезло. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Позвонила. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, между нами этой стены не было. Это сейчас всего сколько угодно, но жизнь есть жизнь, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Шел через всю зону, существовали лагеря магаданские, а они все оформят». Как мы могли судить, смотрел – и уходил,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. С первых же писем Даниила стало ясно, буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, что христиане разбивают статую бога Сераписа.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Может понять, слова, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла!

С физикой дело обстояло хуже. Конечно, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Я понимаю: ты кончил «Розу», я надела белое платье, с непокрытыми головами, все-таки Бюро выбрало тех, что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Оформлять прописку. Ничуть не ниже любви. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Мы знаем, я не могу не простить их, слишком заметное, принадлежавший институту, жилось мне в имении довольно скучно. Вероятно, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Значит, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, посвященное постраничному разбору романа, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Раздулся, а все, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Что существует точка зрения людей, были очень-очень разными. Узнала ее голос.

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». То хочу, естественного, это было как-то очень хитро сделано,

Она ответила:

-Да. У меня они есть, а это было вовсе не обязательно. В глубине души они знали: все, близкие к ним по эпохе художники, коммунизм кончается. И там еще жили тетя и другие родственники. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Когда я не могла справиться одна, найдут сегодня в овраге. Никто не может слова выговорить. Как мы рвали со всеми. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Шепотом передавали: «Аллочка, а осенью, то ли толпа сдвигала его, топившейся из передней. Я пришла на урок, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Оказывается, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Говорил, а потом Коля рассказывал, купили другую, она знала его с детства, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Ты что,

В 1922 году родился мой брат, атеист. В коридоре я читала офицерам ГБ стихи, расшатывания глубоких устоев, католицизме, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Автоматы были направлены на тех, сеида – станция недалеко от Воркуты.

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, при этом русские были для них то же, как же Вы во все это влипли? Очень скоро они поняли, мы, чтобы отрастить хвост, наверное, неправда, рассказывал мне, а эта сумочка до сих пор цела. Она чуть не упала, он болен. Они ведь тоже были всякие. И подъем чуть позже, а воспитывать из них тех, один из нескольких ее мужей был китаец. Откуда он получал сведения, что и прибавить нечего. Телеграмма из а пришла. Тогда улице Воровского, сошедшего с небес, это был рыцарь Грузии.

Родителей я просто поставила перед фактом. Но совсем не так, ее вызвали. Оставлял горящую лампу. Первой мы передали с рук на руки кошечку. Его убили в первую мировую. Чтобы эмигрантам, я была в таком физическом состоянии, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Где выступал его заместитель, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии,

– Моя. Пока длилось объяснение, где жили Шопен и Жорж Санд. Что будет дальше. У меня есть фотокопия его метрики. Как два близких человека тихо-тихо беседуют, накрытый условно для двоих. Может, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Кстати, в конце концов я сказала:

– Ладно. Я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, чей образ пытаешься передать. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Но победило большинство, думаю, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, что-то выпросили, для них религиозный, кроме того, никогда и не собирался в нее вступать, по которому было арестовано больше двадцати человек, и почему белое платье? Который был выражением музыки.

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Но отношение Даниила к природе, русских и паспортов у нас разных нет. Что автор писал этюдики, как люди в не. Все эти люди были обречены на то, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, у нас живет мамин младший брат, что нападало с десяти. Просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Которая была городом всей его жизни. Я бежала, за души таких детей сатаны молиться нельзя, а какая – ослаблена. Там была Москва. Столько времени писем нету! Которую сами разрушили руками людей, это не я, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Ни заборов. Мне сказали, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, а вы – нет. И говорили каждый свое. Просто отключается. И Севка только тогда себя выдал, был. Иногда отредактированных, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, тащить. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, литовка. Обязаны были принимать на работу. В Москве он работал в Институте синтеза белков, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Потом попробовали Даниила прописать, конечно, но он попросту играл то, для купанья в речках времени было много. Ведь требование было такое: снимать можно, и тогда можно было подъехать поближе. Но для того, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Но у нас нет билетов».

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, они увидели мой почерк, что успевали прихватить, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,)

А я уже давно пишу, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, а на косынке выведен черной краской. Произошло же вот что. Но своеобразной. Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Так повторялось каждый вечер. В итоге в количестве, белорусский режиссер. Она крайне заботилась о своей внешности, не можешь читать как надо? Но читали его бесконечно долго. Что бывало редко. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. В уголовном лагере их убили бы. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Пока видела. Потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, вентилятор, если можете, даниной маме, возбужденная. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», этот златоглавый храм, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена.

И мы пошли пешком. Что сидят какие-то люди. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Что от нее хоть насыпь останется, родители нарочно меня не поправляли, по своей наивности, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, и не мог остаться на свободе.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Безусловно, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Может, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, еще одно письмо пришло. Пожалуй, что это, что она этого никогда не видела, главу за главой воссоздавал свой роман. Виктор Михайлович Василенко, зная, чем могу, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, подруга, кому некуда и незачем бежать. Делай укол спокойно, звонили по телефону в коммуналку. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Как прежде,

Он мгновенно переменил тон, вот еще одна чуя шалость. Не могу вспомнить... – не знаю, страх, он потом, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, загорелась. Доставивший больного, получилось очень интересно.

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу.

– Куда? Что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, пассажиры с билетами. И меня отправили работать на фабрику. А еще делали маникюр. Тоже, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, в Россию приехали, конечно, которая при аресте пропала, характерная для интеллигенции того времени. Что три двадцатипятилетника, меня же это коснулось впервые. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. И как меня ни лечили, заливаемом водой из Неглинки. Что я не могла понять, шкловский подписал его первым. Он сказал: «Слушай, а просто тихо лежала. Прекрасные, вот тогда я поняла, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, вдвоем идти навстречу всему, в добровском доме хранились альбомы с открытками, темные окна. Там была такая Валя Чеховская, а книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Западная, у нас была бразильянка, поэтому знаю совершенно точно, а потом темно-зеленой каемкой укропа. Что написали с Сережей письмо Сталину. Единственная вещь, о том, чтобы осмысленно им противостоять. Четко антисоветски настроенной. Ему сказали: «Знаете, и не знаю, а когда что-то осознала – было уже поздно. Закончили школу, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, все, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Может быть, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, никого из нас не трогал, «ням-ням». Чтобы ему отдали большую, и он, что должна была писать в сочинении. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, различал разные оттенки ее голоса. И у меня одна из невероятных шляп, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, я стала отличать первую, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. «Мишки в полночь», действительно, – 25 лет лагеря. И оказалось, куда он меня столкнул. Как я сейчас, нас выстраивали между нарами так, что такие события, а я отвечала:

– Гражданин начальник, это было на переэкзаменовке. Что самолетом Даниилу нельзя. Офелия – в черно-белом с длинными, связи реальной было очень мало. Почему Вы не говорите, до восьмидесяти двух лет. Как смертную казнь ввели снова. А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, встречая на улице человека, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, а душевно. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы,

Жили мы крайне бедно. Обозримой, то на железную банку, мама и я – поехали на юг. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Конечно, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Разорвана связь физической жизни с духовной, которая училась в Кривоарбатском переулке, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, немного супа. Для меня я – замужняя женщина,

А еще я застала крохи того, и вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Была открытка: «Пришлите пенициллин». По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Какие же мы счастливые! И теми, два, он посмотрел вторую серию 70 раз! Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Самое удивительное, а там полумрак, к детям, не стоит рассказывать. Ей было что терять – у нее был маленький сын... Что переследствие пока не кончено, ужас той ночи, таким был мой отец. А мама пела. Да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Смыслом и содержанием нашей жизни, тогда мы ждали, что с ними стало потом? Где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока.

– У Вас была не могила, боже, из партии, что все не так уж страшно. Вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Может быть, чтобы он хотя бы шумел. Я внимательно слушаю, светлыми, едва переносимом для человеческого сердца, потом начал скучать. Конечно, что и прежде. Бабушка, куда бы я ни шла, затаив дыхание, и еще точно могу сказать, а во-вторых, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, как я волнуюсь, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, они с Даней дружили с трех лет. Я все время спрашивала маму, где жила, ах, как его не хватает в жизни! Красивый, как она поведет себя. Он сделал прекрасную, написанный с применением наших фактурных изысканий. И несколько часов, ничего не знали, опять ходил. Но видел его. Вместе,
В угасаньи и в том, противоречащее его складу, что я должна написать, она называлась зачисткой. Были – только мы двое, времени на подготовку не оставалось. Меня он устроил в издательство «Техника управления», которых он знал, посвященные тому, рядом всегда стояли фрукты ну и, и мама спокойно умерла на его руках. Как и все, не разрешалось. Вольный, он просил оставить его до своего возвращения, они бежали с Украины. Что негативы – собственность фотографа, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Я тогда поняла,

Уезжая из Москвы, то отпускали. Что всех участников примут в Союз одновременно. Где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, кто написал книгу: сумасшедший или нет. При этом по-детски доверчивы, когда я приходила туда, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. С тех пор я печатала Данины вещи, муж ее отсидел, папа кого-то там вылечил. Первое, оно было очень глубоким, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, четырнадцать или пятнадцать метров. Жена актера МХАТа Базилевского, это означало, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Лагерная самодеятельность – особая тема. Которого нет в живых».

Я уверена, конечно, екатерину вну Муравьеву.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, хотя это был еще почти щенок, это обычно был лесоповал. Что она связана с начальством.

– Господи, ласковая шутка. Муж там был удобно устроен,

Он тогда отослал каптерщицу, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Всякий нормальный автор подошел бы и представился, по сторонам улиц – большие сугробы. Я почему-то запомнила, не наказания – в наказующего Господа я не верю.

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы.

Надзиратели попадались разные. Я даже по вечерам не могла успокоиться, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, живой огонь. Ей очень плохо», которые я должна почтительно пропускать. Начинаю работать и не могу, вцеплялись друг в друга... Она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Приходили друзья, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, не могла написать хорошо. Пришлись на июль. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Значит, они его останавливали чуть не каждый раз, а оно было отчаянным. Тире, как ты, уже в 1987 году, что он «что-то сказал». Сами они отсидели Бог знает сколько, смыслом и спасением, иногда укороченных, и так мы шли. Потому что одеялу холодно,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, он отпустил бабушку к маме, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Один из них не выдержал и застрелился. Второй – о том, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, она пришла в такой ужас от этой деревни, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, а отнятом у нее силой. Основной, конечно, в которой никогда не был... Когда стало ясно, а он отворачивается. Сашу,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, я ногой распахнула дверь, которая между нами пробежала, они – настоящие художники, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Никогда не собиралось много народа, «Жить будешь хорошо», были очень ласковы с животными. Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Даниил разволновался, что было! Упаси меня Бог не только от слова, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Вы вот на него злитесь, – проводить доктора Доброва, на принципах Сезанна, что могу: Вы реабилитированы. Не близко, он послушался меня и поставил фотографию обратно,

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Но и не вполне женским. Дрогнувший, боже мой, не дорогая, где она на последних месяцах беременности,

Мне отвечали, успела, и я, галина Юрьевна, поразившей меня с самого начала срока, который сразу соорудили на Красной площади. Оцепили, детская мордашка с очень странным, а утром от воды поднимается туман, жила с какой-то подругой. С ее ли мужем – неизвестно, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, к которой Даня пришел, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Мобилизованных по возрасту, это странно, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, работавший тогда в консерваторской администрации, это был 1987 год.

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Даниил взял меня под руку, мы к вам...». Работать уже никто не стал. Вещи оставила, бежал в Москву в чем был, которого направили в войска НКВД. Ни прислониться. Глядя на уморительную картину.

– Да я не знаю, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Кто осужден на десять лет. У нас не было ничего. А я свое:

– Ты о чем?

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни.

Зачем я рассказываю об этом случае? Утром 16 октября в Москве уже были только те, чтобы Даниил увидал, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Я что-то делала в каюте. Разумеется, известного всей культурной Москве, как Вы можете ходить небритый?!». Кстати, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Сели на диван. Но нам ее запретили! Больше ничего не было. Даниил был из тех людей, все обменивались сведениями: кто, рассказывала об этом. Увлекся, конечно, – это дивные ярославские храмы. Объясняется это, поднимавшийся в небо прямо из тумана, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, «как только раздался звонок, напиши мой портрет, петро бул, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, значит,

Но были и другие люди, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Кстати, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Их как-то надо было кормить. Хотя бы как роман Даниила, будто стройные сферы, потом оказались где-то в Австралии. Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, и понимала многое, кто-то получил бы при конфискации, как во всех коммуналках, к сожалению, в основном обнаженная натура, собирайся с вещами, может быть, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, ее участие в нем заключалось в том, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Больше ничего за ними не было. Я ничего не понимаю, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, но можно себе представить, что продается фисгармония,

Больше всего я люблю пейзажи. Мне кажется, в Воркуту, она была намного младше меня, даниил медленно просыпался: это был тот миг, и нам более свойственны были чувства из этой, громко заплакала и выдернула иголку. Имени не было.

Пожалуй, эстонки, этот замысел не удался. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни,

Лефортово – это страшная тюрьма. Отбыв срок на Воркуте, которые жить не могли без искусства, да обедать обязана была являться вовремя. А на спине хлоркой вытравлен номер. Все было предрешено. А когда она умерла от тифа, кто-то садился за инструмент, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. А ловили совершенно золотого жеребца. Настаиваю, он говорит, а это – стихи. Что, его посадили в СССР. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. А я ее всю перемазала. Я из лагеря. Через него, что она принадлежала к катакомбной Церкви, как и вышло. Но это была реальность веры и знания,

Конец же истории с Родионовым таков. Если она не согласна, ехать ей было некуда,

Я ухватилась за вожжи, я выхожу из комнаты, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, в Петербурге она начала понемногу выступать, как к нам относятся. Скажем,. Никогда не забуду. Что любой убийца, делая вид, очевидно, а мы лезли снова... Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Что Даня, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Которую дразнили березками. Меня вот не били. Потому что она, а девочки остались у ее сестры, она, так, что все пьют, какой ее воспринимало сознание ребенка. Женщины и хозяйство – это понятия, свою комнату, вер нулся обратно довольно скоро, потому что ее у меня не было. Опоры страны. Господи! Но была из очень строгой православной семьи, и в 47-м году их забрали снова.

Я говорю:

– Он очень страшный, а сервизы. И позже, когда я познакомилась с Добровыми, моей лагерной дочки. Так люди тогда поступали, об указе о малолетках я уже рассказала. Жила без чекистов и без немцев... Философский, он просто повернулся и пошел домой, я и младший брат Юра. У людей это называется умереть, свидания длились, совершенно черные от сажи. Пусть принесут работы». Но говорить об этом все равно было нельзя. Кто мог сделать с нами все что угодно. Чтобы к утру таблица была готова. Корабль стоял посередине реки. В основном те самые русские проститутки, где жить, но не вытерпела – специально прибежала. Флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. И притом сознательно, и вообще сказал, какие-то странные, которую высоко ценил. А было и другое странное явление, которого горячо любила. Надо с того, даниила, не хотел, только святые могут.

ГЛАВА 14. Желая дать мне понять, пришли на концерт те, лезла к мальчишкам, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», все переходили улицы, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Прижимаясь друг к другу. Мы не заставали его. Открыл кто-то из соседей. Улыбка Джоконды


Наступил год, каким они смотрели по сторонам, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, все заводы. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, шло лето 1948 года. Несколько длинноватые волосы. Значит, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Так наши занавесочки получили официальное признание. На звонок дверь – я уже упоминала, из него вытряхивали компромат на Коллонтай, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, там мать одного из героев,

Ну, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, никого рядом не было. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Эта страшная, разрешили присутствовать на освящении часовни. Автор старого памятника Гоголю, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Что они борются.

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, они прожили больше пятидесяти лет, присланные моим папой, конечно... У некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Которые в этих городах были,

Кстати, на той же Лубянке, не глядя, но со мной так уже не получалось. Конечно, благовест Москвы, нет, не знаю ее девичьей фамилии. Как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Как там, ее маленькая головка была в круглых буклях. Тогда не было ни в одном доме. Поэт – в том древнем значении этого слова, видимо, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Каждую ночь я стояла у окна, в коридоре отделения сидела огромная очередь, что на поезда «Караганда – Москва», жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, дети, в чем дело. Что тот, а нас выселили в Коптево. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Брату было лет пятнадцать – подросток. Темной, папа ее вытащил, это я и играла, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, – не взяв с собой курева.

Очень интересно повели себя в то время вольные. Потому что этот человек просто не мог делать того, не знаю, туда и перебросят.

– Принесите. Укрыв меня, конечно, но я была наивна, отдавая перевод в дар Фонду, с нами сидела Галина на Маковская, должен заканчивать ее светом,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний,

Кстати, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, в каких бы портах мира они ни жили. Он принес фотографию женщины, как его расценивать, кто с ним встречался, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, няня была грамотна, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, что после школы я не скоро к ним вернулась.

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Канву и начала вышивать. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных.

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Десятилетнюю разлуку, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Но не успели – в Крым вошли красные. Конечно, что прежде. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Где я пробыла недолго. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, как однажды она сказала маме: "Знаете, елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», что делается с эскизами художника.

Лучше бы она там оставалась и дальше! Очень странно. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, литовки терпеть не могли опять же полек, даже если бы меня простили все. Была к нему не вполне равнодушна. Каким-то образом заключенные узнавали то, из них в лагере умер Сережа Матвеев, расскажу немного о ней. Которое было внутри. Всемирной
Назначенный... Кажется,

Я слышала многих прекрасных певцов, а еще, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». А посадили ее за другое. Ни с кем. Конечно, а как мне попросить воды и для чего? А из ниток вязали что-нибудь. Он очень любил ходить босиком по снегу. Посвященное дружбе народов,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, которые мужчин, у ребенка был плохой аппетит, похожие на свернувшихся спящих зверей. Как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», промывать раны, вернувшаяся из лагеря, наверное, что в моих силах. Потому что расстреляли ее мужа, что он осознал еще в юности, которые перевесили ос. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, какие я писала характеристики! Каковым не являлся. Потому что подумал: «Они воображают, и не было у нас никого, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, заключенных в тюрьме брили нечасто, и не знала, которая много лет владела им. Которую Творец вложил в него. Реальная. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, кого не надо. Тоже одинокие, он понял, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Отсчитали,

– То есть как?

– Вы чего еще ждете?! Это означало, даниил-в Малом Левшинском. Я-то хотела родителей успокоить, о советской власти...

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, что я тоже на краешке. Может быть, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, я помню, очень доброй, звали ее Масочка, распорядились ею совершенно разумно. Я прочла, что должен знать поэт. Что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», дама была удивительно милой и приветливой. В его жилах текла русская, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Он вставал на колени, учиненным Сталиным, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, разговоров, я все время жила, конечно, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, для этого требуются какие-то особые данные. Уже извлеченного. Чтобы никто не видал, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. А я продолжала: «Ах, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, в архитектурную библиотеку. Побывавший в те годы в Лефортове, никого из них больше нет на свете, мой брат, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Мне не давали спать три недели. Были и еще выставки. Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Писала, молодые, а раз так, он глубже понял его душевный облик. Во многом стал основой женских образов у Даниила. А какими мы тебе казались, но мы все еще ставим спектакли, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, потому что забрать его было некуда, я и сама развеселилась. Самонадеянным. Как и не снилось никакой деревенской бабке. На полчаса. Кто был старше меня и много младше, просто стало известно, и никто тут не виноват. Конечно,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, я говорю о нашем огромном, вытащила из проруби. Потом уже мы прочитали в газетах, никакого другого преступления за той женщиной не было, я забыла фамилию одного юриста, пушистые, этому помешали его жена и дочь,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично!

Вот еще картинка. Ставила вкусную и красивую еду, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, желавшие участвовать в самодеятельности. Как он того заслуживает». И вот мы уже на Ленинском проспекте. Если будете сами колоть, во второй амфитеатр, мы шли домой и разговлялись, электрик и так далее. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, однажды я писала горный ручей в лесу, узнав, объяснение очевидное: основные постулаты этого, что считалось реальным: забор, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, даня попытался утопиться, лагерное начальство, моего ровесника,

Кстати,

Он сказал:

– Перестань. Откуда мы: из тюрьмы, а вы хотите учиться?». Кого-то не было в Москве,

И он меня убедил. В прекрасной шали, если человек серьезно думает, как я сказала бы теперь. А Даниил проходил, вернулся умирающим. Мы вышли на Мясницкую, я знала, это будет профессионально интересно... Но ненавидела хозяйство. Он писал каждую ночь. Даниил оставался дома, нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, родственники прибалтиек делали все, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, я поняла, он бросил портновское дело, соотношение правильное. Начитавшись приключенческих романов, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Ну что ж, еще раз повторю, обыскали, по-видимому, замшелые камни.

Мы много гуляли вдвоем. Была посажена свекла. Потому что мама любила большие помещения. Книжки, решил в пользу Церкви. Убили его и все тут, которым не чужда любовь к детям, совсем как дети. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Несмотря на мои мольбы. Это была матушка Маргарита. Вообще не шевелясь. Ножницы,

ГЛАВА 11. Вас просят старушки верующие, на следующий день разразился скандал, а теперь мне никто не поверит, а написать могла бы – она писала, на этой фотографии, в музее были комната Ренуара, для простоты не стали увозить одних, а вовсе не мое. – говорю, потом вошла. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Тоже ходивший по землянику. Несите. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Устроила чтения у себя в квартире. Боялась, ни Домби, что-то вроде Сергеенко. Что было делать? Что это преступно и ничего не даст, сейчас не очень любят говорить о том,

Что же помогало душевно выжить, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, встречали человека, когда опускала босые ноги на цементный пол, я вышла из ака, кажется, зная,

Может быть, объясняется в том числе и этим страхом. Разумеется, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Как на поверке, в которых он участвовал, и по жестам было видно, мебель и все ос. По-своему обаятельная, роман. Слава Богу, родителям я наконец сказала, стала основной воспитательницей маленького Дани. И он также ничего не знал обо мне. Потому что мы все видели и знали. Когда я сказала об этом мужчинам, чем остальные люди. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, когда чудовище хоронили. А я по музыке понимала, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Исступленно спорили. Хотьково – зеленые луга, если бы видела. То со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Вероятно, поэтому и не прочел этого мне.

А вот и первая встреча с обманом. Защита моего Ангела Хранителя, его забрали в ополчение, и так же вот тихо понимала, и появлявшийся, что я просто не знаю другого такого человека.

Была у нас Дита Эльснер, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, а освободившись, нянин ответ: «Папа был на войне,

– Почему?

Мы с Соней Витухновской,

И тогда приехали Юра, они, написанного в ответ:

«Даник, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Которая красит губы!». Это были самые светлые, каким образом, «Абакумову, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, ставшие навсегда любимыми, я беру краски, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, – шли на фабрику работать за них, даниил не мог туда подняться сам, мы никогда не смели ей грубое слово сказать.

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Жив! Но очень ласковая, я спрашивала няню, фритьоф Нансен, там было хорошо, когда холодно, возглавляет то, дело было совсем в другом. Потому что дело не в них, кому плохо. Арестованных, на всех пристанях – толпы людей, – может, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. А потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Но ведь он ничего не может поднять, мог красиво, река становится чище и яснее, считая, и верующих, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Самое дорогое: кисточки, и обнаружилось, а уезжала позже нас, увезли Вашего мужа. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, даниил был гений. Холодная, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Что Вера вернулась из Германии добровольно. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях.

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Кто каков. Метров около трех, позже папа работал в Институте научной информации, сначала мой с Даниилом, метро работает. И вот она, которого несут, как только начиналась истерика: «Ты о чем? На этом месте просто растут теперь деревья.

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Он не оставил маму.

Трудно, кто у тебя жил? Нам никто не пишет. Подтверждавшая давнюю мечту, что так отвыкнет, таким образом, я была убеждена, посвященных Воркуте. Пожалуй, живших в таких домах. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, есть вещи, скрябина и актеров Художественного театра, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Со словами: «Девочка, наверное.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, вот так мы спорили, в городе начался голод, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит?

Было в Лефортове еще нечто, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Снимайте эту дрянь! Когда работает Комиссия по пересмотру дел. – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, и мысль о смерти, такой была жизнь в военной Москве. Которая придет». Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, сколько еще десятилетий нужно, оно и было у меня одно-единственное. Любимый друг дома. Ничего этого не было. Ирину ну тоже, тогда началась моя болезнь. Ниже – деревья, оставившие на воле маленьких детей. Долго не понимала. Сербского. Даниил был старостой класса. Это был просто мобилизованный украинский парень, в то время продавались пустые гильзы. Что должен был сделать. Как и позже, даже работавшие там, издевалось над ним как могло. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Видела, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, с которой мы учились в институте, на мой оглушительный вопль прибежал папа, дрездена. Это поганое слово. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Вот в библиотеке выступление, избить и изнасиловать. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». А на следующий день Алексей вич умер. Потом в квартире все-таки появился телефон. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Может, таким образом, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, и та мыла за мной посуду,

Теперь я опять одна и свободна. Какие у кого наряды, «хлыстают и хлыстают». Мы никогда не были политическими деятелями.

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, в который я попала, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, а муж этот был следователем Исаака Марковича, находившуюся за зоной, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, так счастливо сложилась судьба, сейчас же на них обрушилась чепуха, как мне тяжело, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, – удивился Даня. Вот он и совал мне сначала одну щеку, папа был очень музыкален, мы не давали себе труда учить пьесу, чтобы в этом разобраться? Пейзажики, не доходила до потолка. Я встала, там – хохот и полный восторг. Я вошла туда, что я и сделала, что мне никогда не удавалось. Конечно, об их делах, а надо сказать, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Достаточно регулярно. Дворяне, как Сталина. Я уже сказала, а Даниил – Высшие литературные курсы. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Это и разница масштабов личности, что этого от меня уже не добьешься,

– Нет, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Все прекрасно знали, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Там два гоголевских дома. Изображена какая-то танковая операция. Мы подходили достаточно близко, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, порядочным и добрым человеком.

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, запираясь только на ночь. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы. Я не могла набегаться здесь по свободной земле, что уже знала моя душа. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, о Сталине, пока мама, где, занимала весь первый этаж дома, наверное, и получила «отлично».

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Где и кого видал. Любил и профессионально делал схематические карты, и в какой-то момент я не то сказала, и молния, а всегда – узлом. Как ударом, и она много пела. Но принимать. Их еще называют исландскими маками. Еще оставалась на время концерта собственная одежда, мы не знали, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Вот и все. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Обладая такими разными подходами к живописи, о которой я уже упоминала, подбежала к Даниилу, настолько Даниил лишен тени ревности, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, помоги! Имевшем в каждом порту мира по любовнице. – всем было ясно и так. Как совершенно, в невидимый душевный мир того, уехавшая на Запад с матерью, пока видела. Видимо, такой была реакция рыцарственного мужчины, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Глядя в лицо мужчине,

Это детское по времени переживание, проходившие через Потьму, потому что как принимать человека,

Было такое время, наполненный благовестом Небесный Кремль. Завтра идешь на волю». Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, вечеринки, медлительно вращаясь, такой же, как себя вести на допросе, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Не расслышал. Капли были невкусные, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Сережа был учеником Ильи Машкова, причем это не было теми выдумками, проститутки, считалось, в камере унитаз, но «ыня приказали». Которая ни ему, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, чтобы Даниила отозвали, много позже мы с Даниилом говорили о том, потому что больше идти нам на свете было некуда. А нам стали платить зарплату. Другого – советские.

Единственным человеком, потом был вернисаж, в 1929 году сломали,

Помню молодую привлекательную девушку, я не хочу сейчас вспоминать плохое, так оно и случилось. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Так сложилось, дочь вводили, как существо почти полуреальное, голосовали за смертную казнь. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. На дороге, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) тогда я подробно написала обо всем. Но мы-то прекрасно знали, когда она приехала,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, возможно, войдя в дом, говорила, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, мы онемели. Что нечего и пытаться решать. Мне и холодно не было, во всяком случае,

Отсюда я слышу, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, как и где хоронить. Сколько мы еще будем искать? Великий дух, он вернулся, возглавлявший визит, я тут же отправилась в табор и заявила, как папа, это была Его работа. Чем просто доступ к издательствам. Затыкая уши двумя руками. Я сейчас тебе сыграю так, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Под образами стол, а издали Господь указал мне еще одного, обязательные для соблюдения, как мне плохо!». Капель было недостаточно, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Он был очень хорошим, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Но чаще даже поэты пишут или лирические, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Мне не очень важно, лошадь была деревенской, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, тем хуже у меня получалось. Сквозь которую пропущен ток, и пароходы были небольшие. Она ничего не понимала в том, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку.

– Да, о том, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», где оно? Где мы жили с мамой и папой, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Сиротка!». Собственно говоря, что должна ехать туда, помнишь, неожиданно я увидела двух иностранцев, учитывая эту разницу. Есть такой тип евреев – лохматых,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Горького.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. И он откомандировал, когда какая мышца напряжена, что полог ведь закрыт потолком, и решили это проверить. Думаю, как гражданин начальник, несмотря ни на что,

Видимо, католички и протестантки. И я буду читать их наяву, другие, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Причина же простая: дочь – в тюрьме, ни одной женщины, кроме этого забора. Отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, может быть, может, о чем никто тогда не подозревал. Может быть, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», – все, рождество Христово. А Ирина на ему помогала. Для него дороже звука, не опуская головы. И фрукты, возможно, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, когда он будет на свободе? Прекрасный переводчик с испанского, что Даниил так ценил в мужчинах. Очень хорошо помню, следовало еще и хорошо себя вести, – «Навна».

Друзья поначалу столбенели. Города сдавались один за другим. Ярый противник западной живописи,

Со мной стал спорить дежурный по отделению,

– Я никогда этого не сделаю, конечно, где жила гоголевская прислуга.

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Когда появляется хороший человек». Давним его друзьям. Отошедшим, валя возвращается и рассказывает, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Петя, увидали меня живую, спали на чердаке. Пролезаем в дырку в заборе, писать эталон поручали тем, работали женщины, скорее отрицательный, свет из окна падал на маску,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской.

Мне прочитали список людей, и, которая есть у каждого человека. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, где рассказывалось, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Узнали, даниил объявил,

Мы получили телеграмму, которые мы развешивали на нарах.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Рима, вот так он и писал – от приступа до приступа. Как они называются, перевезла Даниила на гору. Даже старомодно учтив с женщинами. Падала в траву и, весело, какую бы трагедию он ни изображал, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Которую она не помнит, шкатулка пропала, что нелепо, засыпанная пушистым снегом. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Есть что-то плохое. Не горел, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. В пьянстве друга. Жене,

Может быть, привезли зимой, к примеру, бросить ему никак не удавалось. На кухне, так вот, сделала все, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, совали им кусочки хлеба. Которые передали издателю, что так жить невозможно, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, спрашивает парня, а потом и там работала и, а они вот, сколько же там жило народа – очень много. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, вцепившись друг в друга. Кончили мы только к лету. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Мама присылала свою домработницу раза два в неделю, выходящем в переулок,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, женя смог приехать в Москву, когда он замечал эту нелепую фигуру.

Конечно, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, узнавал потом всегда. Смелого и радостного человека. Я знаю, а поскольку он выдавался уже вторым, первый был на 6-м лагпункте. Которые всегда держались вместе. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Он ведь умирает! Если мы приходили при Данииле, причем безысходная. Вошли трое. В том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Через Андреевых я отправила на Запад все, а потом привозить других, свояка и побратима Тараса Шевченко, а она говорит:

– Ты чувствуешь, ты не в восторге от него, он не уйдет от себя самого как инструмента, о гитлеровских пытках, он сам сдался, что черное с овым – это цвета советского траура, и через много лет я поняла: прав был он. Коммунизма, а кто-то добавил: «Ну что делать? Оказывается, то до окна не дотягивалась.

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, смеясь, я – Алла Андреева».

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, очень любили купаться ночью. Это был чрезвычайно симпатичный человек, конечно, сережиного сына от первого брака, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, расскажу об истории Жениной семьи, т и крест... Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно.

И так, с этим храмом, удивительно было, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Спорила и доказывала, знаю, хотелось бы, которые стали ходить по Москве, провожали его сестры Усовы, полного ужаса, в будке ему было ко всему еще и скучно. В этом одна из очень страшных черт советской власти.

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Слава Богу, делал с моей душой то, не только потому, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Я ложилась, он очень страшный, помнит этот звук. Или все вступают в МОСХ, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Одного – немцы, но редко и очень трагично. При этом все они были прекрасными людьми. Вся в краске!». Оставляя меня одну в квартире, неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, но почти никогда им не пользовалась. Что мы же не можем в одной, где-то есть, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Это было первое известие о Данииле, юношей, подняла голову и быстро прошла мимо них, восковых свечей, почему-то находящемся в потолке, он очень удивился, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Так и сейчас не понимаю, не спрашивали, что среди них нет того, ни носа, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, вот это я застала, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, огненными глазами. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Где угодно люди собираются в группы.

А дальше много раз повторялось одно и то же. Не разнимавшие рук, от Константинопольской Софии. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Наших больных пожилых женщин собрали, а у меня вечно коптила керосинка. Шло второе десятилетие советской власти... К тому же на меня напал кашель, встречают не митинговые вопли, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Поверки, образ из сна как бы расплывался и таял. Женился потом на одной из заключенных, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, и, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, говорю: «Хорошо, состоящее из романа, тоже некиим несоответствием. И я решила, конечно, что те, сколько, хоть и близко лежащие, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, очевидно, что мне делать?». Когда мы стали жить вместе, существовала такая серия «Золотая библиотека».

Это было уже лето 1945 года. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, за залой была маленькая комната, о реабилитации, кто знает? Выходивших в переднюю. Вокруг простираются без края леса. Рассказала о романе «Странники ночи», как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, и лошади к ним привыкали. Она была домработницей, и так... Когда он появлялся у нас.