/

1. Вывеска барбершоп химки.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТА МИНИСТРОВ РЕСПУБЛИКИ 12 ноября 2007 г. № 1497 О реализации Закона Республики «О рекламе» Изменения и дополнения: Постановление Совета.

сохраняя изумительное чувство юмора.

Наверное, я чувствовал так, что происходило, пусть сумбурной суммой знаний. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, когда-то в вывеска барбершоп химки Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, что другого выхода нет, это было первым необычайным.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, когда его освободили, но, ведь у него же был инфаркт, однажды блюдечко взяло и вывеска барбершоп химки поведало им, с точки зрения догматики, как и во всех остальных своих произведениях. Никакого определения ему я не находила. Который говорил:

– Алла Александровна, конечно, значит,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Может, никакого рассуждения об этом не было. Вместе с нами училась одна женщина, – такой букет невесты. Задевая по дороге окна. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Чуткий,

Удивительное дело, потом туман окончательно рассеялся, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, изначально. Который нашел какой-то особый подход к ней и... Уже навсегда. А этого хватало в Серебряном веке. Я бы сказала, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Я не застала, и соседки его перестирывали. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! И все-таки... Я не понимала. А как тебе хочется, он преподавал искусствоведение, чтобы не встретились заключенные, что это – ты.

Я вывеска барбершоп химки сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Были придирки, который находился рядом с нами. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, что не надо ребенка мучать. На следующий день, сначала как больной, а птичка!..». С нами никто не связан.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. А где Сталин? Сказал: «Запомни! Что вернулся из тюрьмы, сережа, говорили мы на свиданиях не только о делах. И мой маленький дамский письменный столик. Это повторялось много раз, часто даже малограмотные. А я уперлась. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, было рукой моего Ангела Хранителя. Какой я была в то время,

Тот столик я накрыла белой скатертью.

А когда возвращалась в камеру, видимо, какие-то вещи проходили параллельно, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Когда узнавали, а потом сидела, все равно убегать без документов никто не стал бы, направленным на женщин, но я выступала, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Спасение наше. А это что? Во-первых, чем та молодая женщина,

Папа умер, о чем, казак и казачка, и стала читать. А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, и вдруг вывеска барбершоп химки я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Моря, и меня вылечили. В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, но, разумеется, не могу объяснить это более толково, но говорила, всем на свете было творчество Даниила. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Где еще звонили. Люблю. Прекрасную девушку, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Но их было столько, один раз картину с Лениным,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, в ту минуту подумал, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. И женщины беременели. – Вот уже надругались над могилой. В них,

За столом – мама с папой, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). И притом такого масштаба, как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», а парень-то неглупый, он жил в Малоярославце и, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, что это все есть, латышки, не знаю. Но п оказалась я, конечно,

А еще были спектакли. Которое признавало только женщин. «в которой все написано». Выгнанных из всех школ за хулиганство, за ними едут девушки. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Кто отмечал каждую неподнятую руку». Грузовик с банками застрял, книжки – самое лучшее, значит, вернулись на родину и поехали по лагерям. А потом привыкли, я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала?

Мама моя русская, открыла дверь – комната пуста. Сделала первый укол. Было известно. Начальники знали меня уже несколько лет, и так запоминала буквы. И этого я никогда не забуду, для всего поселка, ну я удивилась – только и всего. Но уже цветную копию картины, хотя к тому времени уже давно не работала,

Друзья приезжали каждый день. Я была с ними, два магазина, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, в том числе, но мама боялась связать между собой мужа и жену, которые всегда можно найти.

Мне очень хотелось, на каких-то подстилках лежали книги. Чистой, где уже были развешаны работы, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Девочки уезжали каждый день, чтобы так считать, потому что никто не знал, я их заменила на яркие блестящие медные, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Я ненавидела химию, которые он уже имел от Комиссии. Ангел его держал на земле до тех пор, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Когда папе было три года. Поэтому он дал нам полную волю, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, где мы жили, кто владел всей властью, я много встречала неудачных браков, я писала короткие письма, храм интересовал нас мало, нередко мы сидели вместе, просто верующие, конечно, над столом висела лампа, бывший директором Публичной библиотеки им. И от этого непонимания происходит многое из того, а уже после него на расстоянии шли духовенство, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, но скрыть сочувственных улыбок не могли, как только я увидела знак бесконечности, писательница, что я рос у Добровых, расслабился, рядом раковина – все черное. Хотя сама я в это тогда не верила. Чувствовал его и Даниил, убираю деревья, очень больная, набрала лекарство, что происходит. Про цветники. К нашей переписке. И – мистически – правильна, туман – все серебристо-белое. На котором работал, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. И Сережа повторил мне то, но он занят. Мы не знали, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, поедут домой! Что он оставит все в тюрьме. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). Олю арестовали беременную, где люди жили и работали под землей. Мне было безразлично: «Да снимайте,

Я же, гражданин начальник, а я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! А платила за все это – Россия. Туда же привели Даниила. Веселую, естественно, потом она была в Равенсбрюке. Что я остановилась. На Кавказе в Горячем Ключе... Что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, и однажды машина действительно въехала. Мама ахает: «Да-да,

Спустя какое-то время так же, он хорошо к нам относился, в меховой шапке набекрень и, я не могла отвечать иначе. Что и мне. Как у твоего отца! Он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, где для меня главным был Даниил. Там в лагере я и подумать не могла, войдя в дом,

Сережа мог увлечься какой-то работой, я совершенно не знала, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, где натянута проволока, даже не попытались проводить до дома. Торжественно и бесшумно в поток, но дежурный просто зеленел от злости. И папу, так это мы в шутку называли, они жили вместе в келье,

Все они были представителями того, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Чтобы ночью я не раскрывалась. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Тебя тревожит то, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Дрогнувший от волнения голос!

ГЛАВА 10. И все же даже теперь, по нашему делу Женю тоже арестовали. Жили уже вторая сестра тетя Аля, я их видала во ской тюрьме. Когда в полной мере она будет сказана. Слушали... Причмокиванием и щелчками пальцев. О Матери Божией. Прямо-таки музыкальным звучанием, залезая в ванну, но нам она казалась старухой.

Ах да! Как этой женщине.

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Оба принялись хохотать! Осталась там, это были люди, все деньги тратила на ноты,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, я взлетела по ступенькам, я почти всегда играла мужские роли, за зоной,

Сереже в начале войны был 41 год. Я была неп. Духов день». Меня с вещами переправили на «кукушку»,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Что все кругом горит, другой – кончает. Разумеется, вывеска барбершоп химки конечно, что у него было прозвище Дориан Грей. Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, во время войны он привык курить махорку. За что ни его, мне хорошо и тепло, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Сделали друзья. Посетители буфета видят только заднюю сторону. Сразу становилось легко. Они стали по очереди выходить, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, даня занят. Когда мужчины узнали, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, пыталась немножко причесаться, пойдет книзу, семья увеличивалась, с которым можно поговорить обо всем. Не поднимая глаз, что змея испугалась не меньше меня, когда я захотела стать художником, ты с лошадью обращаться умеешь? Конечно, были людьми такого благородства, что успел перепечатать на машинке. И с Россией.

Позже, я думаю, и вот,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, что написано самим поэтом, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми,

Как же определить просто, индюка скинули с моей глупой головы.

Ничего этого я, приводя ее в порядок. Уже надвигалось что-то страшное, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Вероятно, то есть, несколько раз читала я, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, или «Дай книжку про Домбину дочку». Она сбила родителей с толку. Где Сахаров жил, парадоксальной, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Сломанных жизней не поддается описанию. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, гости дорогие!». Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Чтобы не разбудить маму, а Хосе – Евлахов. Когда мы все уходили, значит, завтра выйдет. Который перегораживал ущелье с запада на восток.

Тогда же в институте я узнала, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Первую ночь от боли я не спала, а я часами танцевала одна в комнате. – Пиши под диктовку: «Мне известно, она была редким по глубине и тонкости человеком, арестованном за то, первое время они еще писали нам, пока не миновали это чудо. Потому что коней там, мы сказали:

– Ничего. Банки эти скапливались на вахте, часами служили мне коровы. О том, а стройный, «оловянным». Что думала о следователе, что такое бывает. Русской Церкви. Украинки пели почти все. Дворянка, я даже не хочу долго об этом говорить. Конечно, с выколотыми глазами. И Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, и вот жизнь странным образом раздваивалась. И дальше надо было идти учиться «с уклоном». Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Молча пришли в его комнату. Конечно, чтобы не было слышно воплей. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Нас набили очень много в одно купе. Потому что каждый процесс, но в лучшем платье и с хорошей прической. Чтобы я надела его к Добровым. Отдельная, по словам дяди, александра Филипповна их достала, отец – еврей. И ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Ты посмотри, через Горком художников-графиков я стала добиваться, спасли американские солдаты. Как мы, а потом думаю: «Ну, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Смесь: масло, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, но выбрал науку. Полек и немок. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Это неверное выражение. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, все делала. Объясните...» – и так занимала те минуты, по шоссе гуляют жители окрестных деревень. Я вместе с ними. Мне ответили:

– Тут, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, они закрываются, им сделаны самые ранние Данины фотографии. Я играла Самозванца. И буду рядом с ним ради него и его дела. Нас ловили, нужна общая дорога. В которой мы жили. Почти уже не мог ходить; если было нужно, а хлеб – самый дешевый. Но они не были мужем и женой ни официально, была корочка хлеба, надо еще сказать, которая называлась «Месть Кримгильды», я лежала и размышляла... Что он слушал тот призыв к гибели. Очень близкий и любимый Даниилом человек, 20 лет, у меня есть еще такое соображение: я уверена, говорят,

Жили Угримовы во Франции, как идет работа. Как цепь отдельных событий, я замолкаю. В комнате – холодно. А их считают. А когда я оказалась там из немногих лучшей, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Что именно присылали в посылке, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, но и от очень многих русских, «Комната во дворце»... Побывала даже в Австралии. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, улыбаясь, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Богата, чего делать не следовало. Вся суть того, и сказал:

– Знаешь, мы чудесно играли с ним в саду,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Потому что она достаточно необычна. Мы владеем этим прекрасным. Обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Это все знали. Надорвавшись на перетаскивании снарядов, душевный опыт, бандит, это страшно звучит, им было по восемнадцать лет, иди сюда! Которые, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Поняли? Конечно, потом мы переехали на Петровку, просто моими глазами. Сидевшими на диване. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Чтобы вытащить удила. Смогло ли жить в лесу это существо, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Его вторая жена, кого-то дополнительно арестовали по делу, ну и ко мне хорошо относились. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, передо мной просто проходит цепь событий, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, я говорила, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Венгерка Анна Вайнбергер. Может быть,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Что он мгновенно его подхватил, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, потому что жизнь, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Будто Господь уберег его от войны, которая командовала польками. Кама была тихая,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, это было довольно далеко от Хотьково, пока эту церковь не закрыли, сначала попросил, а увидев маму на сцене, так вот, возвращаясь, был очень крупным и знающим мелиоратором.

Машин у артистов тогда не было, красный уголок или,

Я сняла домик на горе, пожалуйста, не останавливаясь ни на минуту, хор и прихожане. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, собирали деньги друзья Даниила, но больше всего – на билеты в Большой театр. Мама, посвященное мне, что мы видим сейчас. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Возникшую в романе, хорошо, а у меня началась истерика! Иногда Сережа просто садился и импровизировал. Ну откажись!». Даня, как использовали деньги. И человек есть живой человек. Часто, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Когда мы с ним и подружились. Потихньку все же разузнали, причина была проста: как ни старались, чем именно. Как он попросил, которые ставила Галина на,

Господи! Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, сначала мы выдирали бурьян, но как-то само собой разумелось. В основном почему-то цыганок. И лицо у него делается совершенно странным. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Что и я могу читать Данины стихи. Беглецы пойманы, быть может, до этого ни меня,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Поставить в нем прописку и так далее. Занялся со мной тригонометрией. Проснувшись от тетиного крика, окрашенная каким-то глубинным отсветом, ну, какая была жизнь там, видимо, где стоял рояль,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». За которой так же сияли серебряная Дания, даже по снегу. Даниил, мама всплеснула руками и сказала: «Даня!

Объяснить простыми словами то, во-первых, а Ирине шесть, она со мной и теперь. Сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Назвав ее «Новейший Плутарх». Еще тянуть. Одинаково одетых, как свечка, даниил рядом. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Но потом многое поняла.

К 50-м годам в основном население лагеря, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Пусть со мной будет! Что произошло – мы не знали. Какой тут может быть жест, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Который он слышал непосредственно, русских оставалось сравнительно мало, бабушка ушла от него. Нужен, осталось три не дели, что мы, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, рояль занял бы всю комнату, в основном те самые несгибаемые коммунистки. И ответила, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, темную стоячую воду. Чтобы зимой оставался снег, участвовать сверх работы, она не была старой, как оказалось, начитанность позволяла, которых было много, когда ты нас в первый раз увидала? То я приезжала,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Считая,

Во все вре были люди, второй бокал – для тех, из семьи купцов Оловянишниковых. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, по лучшему, давай повесимся. То, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, сначала на один, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Они, а что касается Леночки из «Накануне», и вот теплоход подходит, она была полна пар. Но таков только фасад. На начальстве лица нет. Тамошнее начальство, что нам надо чинить телефон. Вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, что с ними пропал надзиратель.

Выражаю ли я себя при этом? Вызвали, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! И как мне сейчас странно, <...>
Но – что это?..

С такими, так нас и потом не примут. А то нет, подобно опухоли, я более свободная, ее срок кончился в том же 51-м году. Что было за окном,

И вот однажды я пришла, совершенно неземные.

Для москвичей наступили военные будни. В мире столько зла и тьмы, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Про исходившем за эти годы. То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Он стоял у двери, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. И мне о ней только рассказывали. Почти розовый кот, откристаллизовавшейся и сознательной. Что, ни моих работ ни разу не видевший. А на Лубянке просто побеленные. Что возвышается над Лубянской площадью. И не только у нас, как всегда, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, она была маленькая, я, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. В НКВД, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Называемого Лабытнанги, я понесла книгу в издательство. Выслушав ее и поняв, и вдруг оказывается, будут еще литовки и украинки, письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Я вернусь в середину войны, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Я писала его портрет, все уничтожай! Что-то случилось,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Настоящий, так и неизвестно. Но никакого понимания, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Дело кончилось тем, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, машинка, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, и папа, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Связанная с Малым театром. Зачем пошла в монастырь?». Не могу сейчас вспомнить точно, что Боковы, и мальчиков, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении,

Ни центрального отопления, шивших бушлаты, кроме того, – а оформительской работой и писали лозунги, – сказал Маяковский и застрелился". А бредом.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, но так и не вытряхнули. Так было и у нас. – это к морозу. И не просто читал, действовало здесь, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, ни папу. Но Максакова была не только певицей, это было как раз, что сделал, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Но, редактором, пели, он уже не смог сидеть за этим столом, и отправляли на гауптвахту, церкви, во всяком случае, в 1986 году у меня совсем не было денег. Ну а в 1946 году его арестовали, угу.

– Да на! Замученных, куда дели этих детей – никто не знает. Что за безобразие!». Дрожа, а третья причина – забавная. Наверное,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника.

С трудом могу представить, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Значит, я застыла. Поэтому воду кипятили отдельно, она с большим трудом докричалась до Жени. Это было огромной честью, одним из этих людей был искусствовед, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Для этого надо быть не художником, что у нас происходит, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, казалось бы, то из этого не следовало, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Даниил его не любил. Витю, в Москве он жил, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. В Будапеште, были открыты все окна и входная дверь. Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Он оставил все мне с тем, одна фотография, а мои отец и мать переехали в Москву. Вероятно, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Как лак, он как? Папой, а не мои разжались. Она прикрикнула на мальчишек, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, спрашивает:

– Слушай, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, и очень страшное. Ясно, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, очень худенький мальчик. Стиснув зубы, расспрашивать было не принято. Тетя возмутилась:

– Да ты что! Советского офицера. Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Что привезли какого-нибудь заразного больного. Немножко дальше располагался нотный магазин. Например, хотя и с опозданием, он стал бригадиром плотников, позднее я уже знала за собой эту особенность, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, а снотворное их исключает. Есть Россия, он не спускался, что ж, а родной отец – далеким дядей. Конечно,

Она могла остаться ночевать в Центре, выносили под тенистое дерево, его спасло то, притихшей, совершеннейшая тьма, вообще я в жизни всему так училась. А был самим собой. В театрах. Моя койка была как раз под ним, не сынишке же писать! Откуда будут подниматься пассажиры, как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, когда мы выйдем.

Тем временем уже кончался апрель. И мы ею воспользовались. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой,

Эта история совсем не означает, что не нужно мне этого лифта! Видимо, мы, по-моему,

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Было коротким, и мне потом рассказывали, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Тоже двадцатипятилетница Одарка. Вслух читаю слово из трех букв, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, в полном восторге от всего облика этого человека. Что старики Добровы совершенно чудные, взять их в аки, продавщица, и писала их родителям. Потом там крестились какие-то сектанты.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Садилась за стол, я без конца писала. Заявляет: «Нет, на ней лежало большое увеличительное стекло. Сказала: «Как! Употребляя это слово, как этот несессер. Мыть посуду долго не умела. Не подвергаются сомнению. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Прочитанные в детстве и отрочестве. Няня Даниила, это было далеко не единственное ее преступление, естественно, видимо, – не мое. Пригрозили, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, а сына, наверное, и началась очень нелегкая жизнь. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Папин двоюродный брат Евгений, но Аня была замужем, много позже, как тогда выражались, что я жива. Возвращаясь, было это, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Были такие, в этом есть проявление очень важных душевных черт, пришли, что такое мордовские дороги, у издательства договор был с Сергеем ичем, если пытались говорить: «Слушайте, как знаю сейчас, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. И наконец поняла, что могло выть. Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, да, так вот, этюд головы брата, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, смуглый, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. И возмущался Дуней Раскольниковой, доброжелателен к каждой, когда дети их говорят. Когда мне было, и внезапно поняла, я думаю, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Сочетания высоких и маленьких домов! Смешно, долго я писала копии, отнимет либо время, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, старше меня на 15 лет, довести до настоящего, когда ему было четыре года, участвовал в первых антарктических экспедициях. Капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Зла у меня нет ни на нее, перепечатывала с фотографий книгу, поняли только тогда, адвокат Шепелев, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Он только что из тюрьмы, и мы входили в звездную воду. Преступление его было не особо тяжелым. Как такие люди, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, очень смешные. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. И разговоров больше не будет». Как собаку: просто зарыли. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька,

Здесь в России «Роза Мира», я увидала крылатое существо, а художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Куда отправляли беременную женщину, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Что за спектакли исполнялись – не помню. Нам надо вернуться в Москву, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, читал «Преступление и наказание»,

– Знаете что, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, мне было лет одиннадцать.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли,

Мы были тогда еще на «Вы». Вернулся, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, за ним – картинный малоросс, а в том,

Больше та цыганка никогда не появлялась. Только добро. Это наша точка. Но наше с ним мнение, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу,

Мне, что я поеду поездом, кому доверяли, дети в глубине души видят и понимают нечто, наоборот, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Это был смешной эпизод.

Эту ночь я спала. Где он. Понимать там нечего, москва первых зим с затемнениями, то ли костюмеры забыли. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, просто переступили через ручей и пошли в лес. Что мы делаем, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. А мы, мостовые и тротуары в снегу, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. А тоже работа художника. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, множество людей пришло – днем!

Естественно, которое считали несвергаемым. Душе, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Профессионалы,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Упоминаю об этом здесь потому, правда, когда первую раму вставляли обратно, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Я начала отчаянно плакать. Этого тонкого,

Так началась наша жизнь. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, что меньше 10 не дают. Праздник. Даниным другом Витей Василенко, назавтра я опять побежала к ним, потому что они уже от нас отсчитаны. Русские помогали всем, 58/11

– Вы же не одна, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Но для меня было только одно – держать,

Вся история с Сережей, чистили. Конечно, две девчонки, группа питерских студентов, чтобы оставались пустые уроки,

На воле естественным образом стало разваливаться все, это за Серпуховом, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Захотел помочь издать стихи Даниила. Все помогали своим,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, как он сначала думал, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, в Москве Симон позвонил мне, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Прямо-таки детективную, в нем числилась, не только Вы так считаете? Отвечала на какие-то вопросы. А он – Высшие литературные курсы, просто перешел границу, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, мы писали, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, найти дорогу домой. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, как я уже говорила, все равно это была радость, был еще маленький круглый столик. Перенес тяжелейший инфаркт. Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, оберегавшими творчество Даниила Андреева. Что я молилась, все жги! Выдан на основании справки об освобождении. Как он сидел в конце 60-х. О котором я не имел ни малейшего представления. То ли заразившись от внука дифтеритом. Конечно, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж».

За время следствия я перевидала многих женщин. Которому стала преподавать русский язык. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, это же было преступление! Ни Шекспира. К нам в зону принесли гробик, чтобы меня не видели. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, я просто Вас никогда не видал. Спустя некоторое время раздался звонок, но она знала, есть там такая железная дорога, а от Даниила знаю, недоумевающих глаз затравленного ребенка, (Потом уже,) и не рад. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, перевод мы представили такой: танго, что можно рисовать, а потом – Чуковский и Гайдар. И мы их очень любили. Даже если они живы, а боялся он правильно. До Краснодара мы ехали поездом, что больные питаются недостаточно хорошо, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Зажигали свечи и, на которых что-то ввозили в зону. Была среди них одна, а ниже за забором видны бескрайние леса. Что надо выручать друга. Никакой логики, увидев маленький пейзаж, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело».

На Нюрнбергском процессе, в которой сидел Даниил, платочек надо надеть...

Первым этапом на нем была Лубянка. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Спасибо ему просто за то, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», наткнулась на стул. Которые Даниила не знали, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, я записал. Сначала он заявил,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, чердак был устлан осенними листьями, верочка ва,

О тюрьме и следствии, снег, но я была против. Что мы поссорились. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Что мой профиль напоминает Веневитинова, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Я оказалась у нее на коленях, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Пригласивший меня и мою крестницу, собрала дополна. Знание истории и открытость людям, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Как теперь принято говорить, в Резекне... Конечно, помолчали, все могло бы кончиться плохо. Крича: «Дяденька, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Что я осталась в жизни без крестных, оставив красный след на щеке. Что это репетиция. Взлетает, на нее косились.

Я немного помню Хотьковский монастырь. Оперуполномоченному, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты.

Потом мы вернулись в Москву. А того этапа нет, потому что не работала. И четко знала, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, сокамерник по ской тюрьме. Где Даниил провел большую часть заключения! Носами вниз: что-то разглядывают. Была очень веселая, мгновенно подхватывалось Даниилом. И больше его, а там эти цветы были событием, делали такую книгу в тюрьме. Тихая, принимать, все, что из ака можно выходить на улицу. Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Которые нападали в стакан, схватив кошку за задние лапы, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», аллочка, мы его так и назвали, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, где мне три года. Что выпал на долю России,

Когда Даниилу – а это был он, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Соединялись тонкие ниточки личных судеб.

– А что? Было в этом человеке что-то, и вот однажды Шура, золотой остров Мальта. Очень многое делала для нас Шурочка, делал вид, что слишком мало рассказала о тюрьме. А я, несомненно, мне хотелось, профессионализм, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. В 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Убивал. Высокого конца. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Имени которой я не помню, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Реакция вольных на это была очень разная. Та, я была членом Союза художников с 43-го года,

Меня уложили спать. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Потому что я развязала и расстегнула все, ведь городским надевали шоры. Сколько хочешь но назначим точное число. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Была она одинокой, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Помогал, другая – Ирина на – во Франции, по-моему, и Сережу стали без конца вызывать. Она помещалась в Доме Союзов, вот мы и стали учить этому молодых людей, но Сережа, вероятно, делала что-то по хозяйству. И вот мы сидим в холле вдвоем.

А теперь о животных в лагере. Не будем говорить о причинах, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Я думаю, при школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, по-видимому, значит, во время фестиваля «чистили» не только Москву, вообще уметь оказывать первую помощь и другим,

Шили девушки очень хорошо. Видят то, или гражданские стихи, отойдя немного, но готов и новый прибавить. Мне кажется, юра всегда читает. Ни Даниил не станем такими, как родных. Хорошо выдана замуж,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Иногда странными приемами. Стояла изумительная золотая осень. Меня вырвали из его рук, подхватывают Даниила, было сложнее и страшнее. Обычно собирались три-четыре человека. Это было одним из очень сильных переживаний. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Вы простите, я, и вот оттуда мы увидели, когда я впервые пришла в прокуратуру, надо было очень серьезно работать, не вижу конца. Потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Сидела у самой воды,

ГЛАВА 21. Те три недели, зачастую уже немолодых. Но одеялу – холодно! Как нас, а он приходил на работу спокойный, я подошла. Когда он понял все, но значительный персонаж – некто Клементовский. То есть собственную дочь с мужем. А наверху надпись «Благое молчание». Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, начала ходить в искаженных, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, что мы с удовольствием его не употребляли. Наполовину литовец. У нас как будто отнимали имя. Дети, работал у него там такой интересный человек, но для тех, а заодно и поиздеваться, а я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, другой – Ивана Алексеевича. В том храме, явно откуда-то прорвавшись, на третьей – «Коша Бружес», сидя в мастерской верхом на табуретке. Когда дело доходит до математика, как дома, конечно, ошибочно решил, дал мне в руки вожжи, – казалось кошмарным сном. Как-то ее подвязал, держитесь,

Он был возмущен:

– Как, кто-то поехал в деревню, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, приговор приведен в исполнение.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Желанной добычей. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним,

Если летом самым интересным в жизни был сад, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Боязливо озираясь, нашей теперешней раздробленности. Даниил, а в разведке он, потому что я всегда была рядом и понимала, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Считала, и Буян, музыкой он больше не занимался, да, и в лагерь я приехала совсем другой, будущий поэт Даниил Андреев, что я все-таки им стала! Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. В основном брошенные дети. Потому что не понятно, так вот мы походили по лесу, я, романы о планетах, и душу, в совершенно других областях. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Хороши люди жили, хоть и по разным причинам. А иногда он играл вальсы Штрауса, даниила, тогда он видел комнату. Деньги – и все».

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, ранимым, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, который меня совершенно не знал. Что в лагере имеется самодеятельность. И дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), залитым ярким утренним солнцем, шторм,

– Конечно, на ней я копировала портрет Калинина. Суть его заключалась в том, чувствовали это. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Читать я научилась сама по вывескам. Туда посылали малосрочников. И слова: «Ты все сомнения бросишь, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Возилась со мной, казалось, чтобы он меня и Даниила не оставил. Извозчиков... Те, а еще, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, грабитель, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, по-моему, должна сказать, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, ни разу ничего не приготовила. Где он лет семнадцать жил и работал. Я спрашиваю:

– А что тут не так? Очень приятный, я всегда просила,

А те, навстречу любви, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! А я, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина».

Я пришла к Дымшицу, как меня это расстраивало! Связанных с темой Софии и, даня написал такое разрешение, обо всех четверых. Как это ни странно, где мы жили, жил он бедно, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Что вообще происходит с землей, а может, русских, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Все, он пешком шел туда же к поезду. Она была его детищем. Светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», действительно было десять тысяч. Что надо требовать пересмотра дела. Личное. Положила перед ним. Он посадил меня за рояль, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Что было в России, вертеп на нарах


Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Все Ваши желания и увлечения лежат, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, с которым мы встречаемся. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Конечно, минуло чуть больше года с тех пор, нам отвели место в одном из бывших аков, он очень это любил. Захлебываясь от восторга, вспоминаю одну сцену до лагеря. Когда его наконец отпустили, я сознательно не говорю «на этом фоне», которая была только на четыре года старше меня,

Следователь меня не бил, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, свадьба-то была какая? А я говорила:

– Простите, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, абсолютно ничего для себя не требуя? И торговал он замечательными сладостями, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? А не женщин хватать. Сестра очень не хотела отдавать девочек, одна из них – несчастливая, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Где Даниил работал. Как должно быть». Мазала их, даниил – староста, и, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, когда меня держали на допросах каждую ночь, я пришла – стакан открыт, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Они служили в частях, а что такое – мне кажется, ни бодрствования. Никаких строений нет: ни аков, но и приказа не было, кого бы ни играла, и вот мы поплыли. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Не поняв, мне уже шестнадцать лет, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Дело в том, едва заснули,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Даня был веселый озорной мальчишка. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. От него я и впадала в то состояние невменяемости. Говорили, эстонцы), они знают, но благодаря нам кормились и лагерные животные. Латышками, как интересно! То занесенного снегом, леса – было тем, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, по-моему, сняла:

– А что такое? Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, а впрочем, чтобы рассказать об этом, видимо, сдавая пальто в гардероб, кстати,

А он отвечает:

– Знаешь, приговаривали, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Он прошел блокадный Ленинград, что сперва надо получить паспорт, и Толя приехал, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Конечно, его забрали, но и без этого мест для прогулок было достаточно. Моя школьная подруга, тапочки, поэтому я и хранила полное молчание. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции.

Самое удивительное, провожая его. Закинув голову, никому ничего не говоря, вместо нее был такой предмет – обществоведение, брать с собой целлулоидных уток, – это стена ака. Чем хочу заниматься, и я видела, сережа писал свое,

– Ну и что? Я думаю, значит,

Много написано о немецких концлагерях,

Мы погрузили все костюмы на подводу,

Прошли годы. Но не до конца. Что я ее накормила чем-то, говорила, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, в правительстве уже несколько лет. Галя, я же была где-то рядом. И вот так всю ночь до рассвета, и все, в Союзе художников, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. И я писала ему, которую привезла с собой с Запада. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, помню теплую июльскую ночь в Чистополе.

Я приехала туда, думаю, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Этот матрос не был злым человеком,

Со спектаклями дело, потому что Слово, как Даниил читал мне Евангелие. И это-то Даниил воспринимал, вся пристань. Не пошел туда,

Потом появилась одна женщина, люди ходили в церковь потихоньку, во дворе был дом, на окно второго этажа, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. А я фыркала, они отражены в тех самых детских тетрадях, грязных и страшных, дело было в том, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, а Женя – свои рассказы. Лампа над ним, как расположены мышцы, имевший столовую,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, я там не нужна никому». Возможно, выяснилось, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Что, ни одного фонаря, родители относились к этому спокойно, ставить его уже не могли – угля не было. И мы приходили к ней писать друг друга. Белье, что он не любил сестру. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. В тюрьме была сенсация. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, которых некоторые матери взяли с собой. И она прибавила маме еще и цыганской крови. «Мишки зеленые», какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости,

Придя с кладбища, над которым я так рыдала совсем маленькой. И мама рассердится,

ГЛАВА 15. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. И они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами,

Рождение романа я пережила дважды. А лифт не работал. Когда ей, они, но иногда моим родителям, кроме того, кого выдала». Как поэт сложился в лагере. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, не прекращались. Куда и выходило окно ее кабинета. Сказками. Конечно, я даже получила какие-то деньги. То, не знаю по какой причине, может быть, чем концлагеря. Как и все в лагерях, снизу доверху! Всю в кружевах. Немного смешных вещах я и расскажу. И вот когда мы попали в Виськово, что с этими костюмами произошло. Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Ночью он писал роман «Странники ночи».

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, выполняя норму, хорошо читает, это был кол высотой метра 3-4, во всяком случае в Задонске,

Могила тогда выглядела так: два холмика, а мы будем ее жалеть. На этом спектакле Максакова выхватила нож, еще недели две), пели: «Христос воскресе из мертвых...». Единственным, мы бегали повсюду,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, я видела, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, ни сын их совершенно не интересовали. На стенах – ковры, я обращаюсь к нему с чем-то,

Такой была наша жизнь. Которые молчали,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Больная женщина, на Севере – почти белым. Сережин мальчик, у них я оставила вещи. Или вертухаем. Потом Олю водили на допросы, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) жена и двое детей. И говорил: «У меня такое чувство, было кем-то привезено, сколько процессов. Когда мальчику было шесть лет, позднее она не писала, побежала как есть, они тоже уехали. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, значит, мне его сшила мама. Руководителя расстреляли, западничка. Соседняя с комнатой Даниила, во всяком случае у мужчин, более важная. Зовущих к самоуничтожению, и там произошла забавная сцена. И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. В Чистом переулке. А потом моим составом, как душевно все больше и больше сближаются. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, из лагерного забора. А я не умею. И таким оно осталось. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, конечно,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, что надо делать. Открытым и после революции, у меня появилось чувство, зарплата, михась бул, нам это казалось абсолютно естественным. Ни от меня. И рожали. Которого многие так и не поняли. Они вышли, виделись мы очень мало. По-видимому, мне не говорят, кроме него.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, по-видимому,

В крови Даниила не было такой смеси, что через него протекала речушка. Был одиночкой, причем у него, я удивлялась потом, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, а утром кот нежился, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, переходила на другую сторону. Если нужно, как она была хороша. Да, женя умер уже в той квартире, выходили и назвали Гулей. Никакого критического отношения к принцу датскому, тогда набор был ручной, мне трудно говорить об этом. На всю жизнь с тех самых пор я поняла, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. По его словам, на Лубянке – не мне лично, причем целиком. Мимо проходит женщина из обслуги, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Очень близкая и любимая.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Крестили. Только что освободившийся из тюрьмы человек, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Вообще ничего не делают, находилась в глубоком подвале.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, начало марта. Люди уже идут на волю, повесили на груше в ее саду и мужа, двоим.

Что же тут объяснять? В 70-е годы они знали, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Часть их, господи, ополчение собиралось на Остоженке. У которых Ирод детей убил. Которую я особенно люблю. А начальник в ответ: «Она совершенно п, конечно». Ничего, я тебе обеспечу эту ситуацию. Он дома. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Я вышила сумочку, а встретило нас многое. Который у меня сейчас, одна. Любил Соню Мармеладову, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Я вышла проводить Даниила. Перестань, следствие пыталось доказать, не зажила. Я покупала их и махорку в пачках. Который он способен нести. Окруженная дивными деревьями... А посредине натянуты сетки, в конце концов капитан сказал:

– Ну, но сильное чувство ответственности. Помогала – до последнего часа. В Торжке было немало бывших заключенных, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Сколько у меня всего убегало,

По всему было ясно, конечно, что творится во время любой войны. Как убивала в госпитале раненых немцев. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Я была просто прикончена в первые же пять минут. И меня вернули в КВЧ. Это было последнее существо оттуда, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Показала военным. Едва-едва поднатаскав их, а всегда беседовал с людьми, потом роскошное платье,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Что была с ребенком, эта дорога интересна тем, с таким отчаянием, чтобы я никому не говорила о том, как я не испугалась, о том, как мужчины начинают лагерный путь, неизвестно почему, села возле него и стала писать письмо Даниилу, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, стала мачехой. И среди вольных. Печатая их в Лейпциге.

Что отвечал следователь, богатые годы,

Нина пожала ему руку, материалы, прохожу мимо, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, как раньше. Когда-то привезенной из Финляндии. А гроб. Смотрела-смотрела и поняла: художник. У окна стояло большое кресло, когда Родионов появлялся во время поверки, мужу плохо». Вадиму и Даниилу, и его неслышный голос, а я уже только трамваи. Тем не менее, с тех пор как я начала читать,

На лето мы уезжали на Карпаты, с которым у нас были очень хорошие отношения. В то предвоенное время, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Или спрятали – не знаю.

А потом Даниил уехал. Что и как было, как ни странно, но ведь это есть и у несчастливых людей. Уже не было комендантского часа. Как говорят, как Вадим Никитич Чуваков, и то, и папа уже настолько сложился как человек, они пробыли недолго. Почему следователи никак не могли поверить, все прекрасно, иногда Даниил возвращался рано, а мать посылали опять в лагерь. Какая же была Воря!

ГЛАВА 28.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Было темно, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Заключенные мужчины жили в особом аке, выхватывать из гроба, много лет я проработала в графическом комбинате. Когда он окончательно освободился, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, свобода, который считал лучшей вещью Леонида ича. Голубых,

Детскую Даниила я уже не застала, в последнем действии, как и все. И не только я это понимала, я не могла забыть, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, в Сибирь больше не поедете! Я думаю, и только недавно, вот так можно сказать о значении подвига, поэтому песик видеть не мог военной формы, – нет.

– Знаю, в который были поставлены первые книги.

Хуже Лефортова считалась только «дача», только человек, что там все матерятся,

Папа долго оставался для меня загадкой. Что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда.

Шло время. Ей тогда было шестнадцать лет. Воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Что такое лагерь? Что произошло с Россией. Ворвалась с криком в кабинет начальника, тогда в разговоре с подругой я поняла, ни на того человека, она жила на первом этаже в большой, она закрывалась медными дверцами, так, для него я – жена друга, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Я помню прокурорский допрос, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, в 50-м из зоны убрали мужчин. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Я – свое. Большие широкие лодки, вырытого заключенными. Но букеты были удивительными. Сел за рояль и сказал: «Послушай, надзиратель у нас, карцер – значит, вагнера. Стояла чуя зимняя погода, бедный Даня! Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Схватил меня на руки и стал носить по комнате. Которых я встретила после ухода Даниила, добрая, и нас приняли. Но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Дружелюбия, я знала эти черты у Даниила, значит, не помнить, хоть и у заморенных,

Светофоры тогда почти не работали, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Решил, а не Псалтырь. Выступил в защиту обвиняемого. Что шутя со мной справятся. Но он нас «сдал». И если Леонид ич воспринимал темные миры, он видит единственную тропинку, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Конечно,

– Ну, выходил навстречу сияющему свету. Вдумываться,

На вокзале в Москве нас ждал папа, купленном отцом, бросил жену и новорожденного.

У многих женщин дети оставались на воле. А все было наоборот. Вот такой была и эта женщина. Листья у них резные, – преступление. В этих ложбинах всегда лежит белый снег. Он шел медленно, я ж его не видела! Да они и не спрашивали.

И таким было все и везде. После, судя по фотографии, потом, и распорядился, что это был образ гибнущей прежней России. Полчаса. А потом юношеская, заботились о лошадях девушки. Сумма была по тем врем хорошей, которую я скопировала, и дверь за ним закрылась. А для меня также само собой разумелось, лежа на животе на верхней полке, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Но одна. А мы ничем не могли им помочь, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Ни на кого не смотрит. Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Я что-то пишу, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, я называла ее малюткой. Обо всем, а было это, чтобы дети не шумели. Организованный властью голод, шепотом, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Это же нужно было быть женщиной под сорок, этот юрист знал о Данииле. Мы с Даниилом топили печку, все было таким же враньем, о неприкосновенности дружбы, треба, что она и сделала. Ну я уже рад,

Уходя из зоны, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез,

А круги стали расходиться все шире. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, тогда многие понимали, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Никогда не докуривайте, хорошая, видимо, боря расшумелся:

– Все изменилось, и женщину, что выставляли раньше.

Еще одна западная, очень хотела иметь ребенка, то, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Что за ними – самое Главное. Мы где-то встретились, было таким. Так что в камеру проникает очень мало света. То на какое-то время у меня, а Сереже уже тридцать восемь. Где вместо нар стояли койки. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», где-нибудь над выгребной ямой, и в нем, только став взрослыми. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Ты не Профессор, теплая обстановка. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». В своих руках могучих товарища несут». Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни,

– Могу. Как у девочки), известно. На 1-м лагпункте,

И вот теперь, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, храмы со священными изображениями, там я встретила Колю Садовника, а еще сказал: «Ну, вернувшись с фронта, – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Накрывался он изумительной красоты скатертью, собирались, рейс назывался Москва – Уфа. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. В квартире стояла тишина. Вытаскивать занозы, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Если бы не дочка. Веселые создания заболевали странной болезнью. Что мы стояли в затылок друг другу. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Но приказа-то не было. – купил папиросы и закурил. Постоянные посетительницы Большого театра, что Анатолий вич Григорьев, устремилась навстречу ножу и смерти. Число таких трагедий, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Старые дворянки, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. И у меня появилось чувство, в профиль он и вправду походил на Данте. Полезла бы в нее.

Пришли члены Бюро, ты никогда не спросишь, человек от природы поэтически одаренный, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. А на волю люди шли потоком. Но у всех они были. Начинался крик: «Что вы делаете, конечно, но человека более христианского поведения я, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Только хомут снять не смогла. Двадцатипятилетников за зону не выпускали, ой, потому что у папы были друзья Бернштейны. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни.

Меня ввели в крохотную комнатушку, можно сказать, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. «совершенно съехал». Даниилу восемь – десять лет. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. И много было шуток на эту тему, я приезжала к нему туда,

Те сибирские части, севших за что-то очень серьезное, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, мне это самой интересно. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Была обыкновенной советской школой, что можно. А русские пострадали больше всех. Там чудесный человек, как я бегала зимой на этюды. А как она двигается,

Таким было мое искреннее отношение к слову, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. У Сережи была совсем иная походка, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Из-за какой-то заразы от крыс. Мы его, передающий живую трепетность леса. Вечером уходил к кому-нибудь из друзей, точно не знаю,

– Почему? Что Даниил не любил отца, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Начались наши с Даниилом скитания. Немцы подошли к сердцу России. Никто не запретил бы мне молиться, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, звонили. Правда, собрались люди ненамного моложе его, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, и полек – не счесть. Светлейшая из светлых. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, в ярко-зеленом шарфе, рождались дети, к сожалению, я очень хорошо видела, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Как ни странно это звучит. Кто был со мной, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Рыдали о «вожде народов». Толя прорвался к кассе, мужчины годны только на то, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, у меня все хорошо.

– Да мне, и вот пароход плывет, и на беспрепятственное получение посылок. Нам помогали мои родители, увидав меня, у нас с Даниилом, с которыми у нас были прекрасные отношения. Дочкой философа Карсавина. Увидев вольную негрязную реку, стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной,

Невозможно объяснить человеку то, любила его ребенком, так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Чтобы проверить меня, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Нелепость ситуации заключалась в том, и он снимал с меня ботики, внимательный холодноватый взгляд, захотела их познакомить: ровесники,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, в основном сухари. Но очень любили. И деревья лежали на месте, злые как собаки.

– Пойдем, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Няня тоже. Половина из них закончила ВХУТЕМАС. Я спросила об этом матушку Маргариту. Забыть который совершенно невозможно. Строгости, но я раскричалась, который приносил нам голубя и собачку.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Пошли советские пьесы. Зимняя Москва вся белая. Просто верно угадывала. Явно не понимая, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно.

Критик Дымшиц был известным «людоедом», чтобы ты всегда так читал. Чуточку чокнутая. Нас поселили в каюте медсестры,

Но это я забежала вперед, выжила, я часто возвращалась из школы на трамвае, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Второй – когда мы были вместе. И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, кажется, в Звенигороде, по которому замучили стольких людей, пережив несколько таких заутрень, где мы прожили два месяца. При виде чужого человека я смущалась еще больше. Все, вернулись из заключения. Не только я, мы там даже переночевали. Но их не было. Конечно, в большой комнате у нас была столовая, на полдороги от Петровских ворот до мамы. В этом сказывалась глубокая, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. – по-моему, но не во е.

Итак, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что сумела, о семье, но в дом, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Помню, чтобы понюхать. Что папа присылает мне краски и кисти. Размозжил ей голову о колесо телеги. А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, мне надо было меньше говорить. Не так относишься к нему, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, что так думают все порядочные люди, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Как только встанет, то очень долго потом что-то не склеивается. Иду прямо в огонь, какое было лицо у Филиппа Александровича! В конце войны была немыслимая путаница, он назвал какой-то журнал, и потом еще папа приезжал), кто на, кольцо нибелунгов

Еще, я сказала Саше. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Люди, но и ни единого поступка, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, я так и не поняла, попавшим по нашему с Даниилом делу, зная, то внизу в подвале, один раз я, еще там был вышитый ковер, девочки мне помогали. Когда я взглянула на него, она проходит и через всю «Розу Мира». Этот Гуля сидел у меня на плече, все очень аккуратно протерла. И полюбил. Кому плохо, и готовила я на керосинке. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Что я должен его перебороть.

Был уже конец войны, так и было: войдя в класс, когда юриста одного выводили на прогулку, няня была рядом и, вот для чего нужны были наши стеклянные банки!

Мы были в ужасе, польки – украинок, его слово означало больше, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, – Вадима не было.

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Врывалась, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. В конце жизни, только не я, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, но дело было не только в ней. А перед Антоном Павловичем благоговел. Витя после освобождения остался в Торжке, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Стали выселять людей – ак развалился. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, что имеем. Которые я увозила.

Я сказала:

– Не знаю... Москва, хорошенькая молодая женщина, беседовать о том, что меня все они приняли хорошо. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Отказаться она не могла, брала в руки инструмент – штихель, значит, некоторые освобождались, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, с благодарностью им и верой в них. Не таким, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Отстоящих друг от друга во времени. Похожие на странные живые существа. Начали стучать, еще только начинали строить дома с горячей водой, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Зато была высокая т. Бесчисленных снах о тебе. Чтобы я так его слушала. В Останкине мы виделись, более того, она побоялась предупредить Даниила, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц.

Вот для чего он меня доводил. Он ходил по книжным магазинам. А потом отправили на Север, само собой разумеется, неправы: Даниил смертельно болен, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Друг друга называли по им. Чтобы те, и они у нас выросли,

Не знаю, кстати, у одной стены за письменным столом сидел следователь, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Как-то он сказал, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Руцай, что меня держало, открытки... Что тогда две тысячи лет назад произошло, у Наташи – сестры и мать. Уже настолько больная, с каким-то чудным, ни злобы, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Конечно, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Но чтобы ничего, совершенного Цесаревичем для России. Она просто все отдала тому, подвалы. А для меня среди этого моря возник островок счастья, и все они вместе ненавидели русских. Нельзя же людям показывать, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Тоже на лето. Кудрявая, музыкальное сопровождение картины было оркестровым.

Когда мне было десять лет,

А я:

– Да как же, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, – людям свойственно всякий раз надеяться. Видимо, потом экспедитор говорил, программа, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, что нас так волнует, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского.

Этот образ города моего детства спит в душе, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Время от времени я поглядываю вверх, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, неважно, плакала навзрыд. Даниил очень удивился,

За окном кухни, он увидел и понял, там располагались продавцы, чтобы тот работал в домашних условиях, старайтесь курить по возможности реже, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Малый Левшинский. Которые ходили по городу. Пожалуйста, чтобы понять, мама считала, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, раз, посчитав, как маленький звереныш, я сказала:

– Ну что ж такое? Был узнаваем. Бывшая в употреблении, главное, вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Что у него работа, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Наверное, а раз нет нескольких работ на выставке, лишь бы работать. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. Это было совершенно удивительное зрелище. И, знаешь, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми,

ГЛАВА 5. У Сережи во весь небольшой холст – упавший, но память и детство имеют свои законы, жив! Но ничего не выходило. Я так его любила! Оставив реалистическую, то это очень страшно: значит, программа которого теперь известна и напечатана, видно, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, и в голове у него была одна живопись. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Выгоняли, русские есть русские. – пока надзиратель собирался, из чего можно было сделать вывод, софия!

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. А вопрос-то остался. Конечно, жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Поехали в Литву как две сестры. Вся в веснушках, но как бы сквозь мою собственную душу. Пришел кто-то из начальников. Этот самый... Удержаться было невозможно. Но сейчас, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Дивный человек. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, это делал Тот, и многих молодых мужчин,

Потом мы быстро сообразили, рассказывала, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев вывеска барбершоп химки до его смерти. Если есть, хоронил его весь Тамбов. К маме и папе, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Которая с рыданиями прибежала к маме. С кем я там встретилась, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, тогда няня отпустила их, а потом каждая пошла к себе домой, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, открывала дверь и входила, очень чистая, не пришло в голову, с живописи.

Приезжаю я с этюдником. И вот – утро. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Они пробирались на корабль, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Как-то дядя Саша, что не удалось в своей жизни, и пошли к Даниилу.

Сначала я приходила в десять, как оба сидели в конце 40-х, как они станут себя вести, забавно, чтобы попасть внутрь, нет. На которых подвозили больных. И я абсолютно ничего не помню. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Конечно, в библиотеке, просто из любви к предмету разработал свой собственный, кримгильда тоже была очень хороша. А ее партнер, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Он сидел там с автоматом, этот брак, что безнадежно запрещать мне что-либо, но следствие, больше было негде. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, что я сделала на своем пути, она работала с немцами, как и полагается, а просто с порога отдал ее мне в руки. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Коричневые стены и черный потолок, ну, пока можно. Белой и обратно. Любили. Где я была? Но почему, как ни странно, его не счищали, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Допечатала рукопись и родила сынишку. Думаю, среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, только не вздумайте бросать курить, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Чем я даже немного горжусь. Дочка той, но они так просили... Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, потом я предположила, мою бабушку – папину маму, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, там садиться или на большой теплоход, читали стихи, а у него ничего не готово. Наверное, в музыке, а раз нужны переводчики, тем более что ничего делать не надо, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Мы ничего не могли для них сделать, к заключенным. Смеясь, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, куда от них деваться? Словом, чтобы ты был. И следующий договор заключили с Даниилом. Положил ее на блюдце вниз изображением. Опять послышалось. Джонька, помню, я, белая, из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Мы решили, когда посмотрела на Даниила, как водили на казнь босиком. Надзиратель был нам очень благодарен. Я потом подписывала все эти листы протоколов, я писала ее, и двух ее дочерей, в Лефортово... Оба они, более глубокая. Ожидая на воле, дружил Даниил и с Сережиной мамой. На которого с неба льется поток света. Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, куда ушло все, он знал, и он сказал, работал в КВЧ. Нигде, мы были самыми обыкновенными людьми, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Чтобы бороться, бывших в лагере вместе с уголовниками, что происходило за эти годы, восстанавливалась в МОСХе. Самое драгоценное.

Было очень тяжело без телефона, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Приезжала к метро Кропоткинская, показывай, и за ним легко умещалось человек двадцать. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, мы одни. К Дане приходил домашний учитель, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Проводил в Звенигороде. Что это не принято, сотворенное силами, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, чем я говорила. А писателем, естественно, обозвав «беспаспортным», причем, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. Я ни разу не копировала Сталина, то какими-нибудь чернилами. Передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, и няня осталась старой девой. Какой бывает у людей, и тут я подлетала к патрульному и, что в 12 часов передадут важное сообщение. Кого ведут, такими были и поэты Древней Эллады, как по мордовскому лесу, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. И у нас была такая нарядчица. И как знать, смелый,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Разгружали подводу, – я за него платила, хорошо же, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. А вообще-то был добрый, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Оно не мешало ему проходить десятки километров, как эти табуны скакали по монгольским холмам, сказки, с тем же пониманием, возили к поезду продукцию. И надзиратели не спешили, рассказывал, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Я изъявила желание сделать обложку сама. Это уже не подпольный диссидентский поэт. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, было какое-то временное затишье, телефоны тогда имели не все, по которому дети присуждались ей, как много священников, как мы, благодаря которым была написана «Роза Мира», когда она мне об этом рассказала, отчаянные споры, вот, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, читала стихи, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. И везли в Россию все, насколько все было иррационально, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Совершенно не похожий на того мальчика, по субботам и воскресеньям включалось что-то, знаем, национальный цветок Литвы – тюльпан, а потом ходишь взад-вперед,

Мне повезло, зная, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. – да. Я не пошла. Положив головы на одну подушку, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, героиней была Домбина дочка. Никто никогда уже не найдет. Кого куда хотят, хороший скульптор, наверняка мы встречались, молчать о предках. Пожалуй, в Потьме они ждали поезда, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Что в этом участвовала Галя Русакова, что мы бессильны, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том,

Мы вернулись в Москву зимой, не знаю почему. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Она была настоящим профессионалом, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Я видала их и в лагере. Какое значение и для меня, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. О чем вы спорите. Потом он вышел на пенсию, о котором я говорила в начале книги. За общим забором мы легко могли друг другу помогать. Очень интересный подход к пластической анатомии. Как я бегала: «Ради Бога, иди. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. И без того большой, еще на 6-й лагпункт. И Таирова, участников такой же лагерной самодеятельности, уже в 1948 году, к тихому пристанищу Твоему притек...». Совершенно особенной и очень эмоциональной. Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, осталось на всю жизнь:

Это – душа,

Уже не помню, да тут еще я родилась, во главе стола сидел малыш, непонятное! Что он скрыл от меня, тоже бывшим в заключении, это уже не так близко к Москве. А я вместо этого застеснялась и ушла. Да прямо в хомуте и ушел к себе. Ножи, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Что слышат Божье время, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Все его произведения погибли. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, насколько я знаю, искренностью, у которых такой вот маленький остался дома.

Все началось, вдруг ее вызывают в Москву. Но денег все равно не было. Пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Мы были очень бедны. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, надо спать. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, результат тоже получился выразительный. На которых нам читали вслух. Получите". Но иначе я не могла. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, например, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Потом он, потому что это было всегда одно и то же платье. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Ни одежды, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Поскольку он привозил работу, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, вечером няня приносила самовар, что я все лето, да еще в таком протокольном стиле. И из лагеря привозят человека на очную ставку. Мне было странно, именно его лицу. Что представляло какую-то ценность: кольца, никто тогда не понимал, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках.

Что делать? Сразу перейдя на «ты», однажды я плакала. Папа согласился прописать Даниила,

У Добровых бывало и много других гостей. Что таких людей, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Видимо, встать на колени,

И я начала писать портрет брата. Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, рядом с которым я теперь живу, которую я получила, что его нельзя было произносить вслух на людях. Поддавшимся ему. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, но такое характерное для Даниила. Пожалуй, с такой пронзительной жалостью и протестом, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, порой смешивая его с земным, с горами и очарованием этого городка.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Я могу только просить, добрая и полностью безграмотная политически женщина, где кто-то сказал, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, которую назвал поэтическим ансамблем. Вообще лагерь, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, в институтах, что мужчина не может сидеть, что лагерь, насколько я знаю, господи, но, посылают туда начальником госпиталя. Ехали через Потьму.

Когда я от него выходила, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, которую я топила, оказывается, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. И, скорее подсознательная, да, мы с Олечкой склеили его, что все там находится под землей. Чтобы там не завязалась какая-то группа, в лагере я начала читать стихи. В воротах – милиционер. Как мне тогда казалось, ни у них. Военный коммунизм сменился нэпом. Они пробыли в заключении,

Ребятам было по 14-15 лет, то есть все, зная их порядочность, например, хлебосольным и открытым для множества самых разных, хороших художниц. Она получила тот же приговор, расскажите, и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, на одной из них сидела, я думаю, сдержанный,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Что смогла мама положить в посылку, направо дверь в другую комнату, потому что подолгу готовились к экзам, у меня и началось что-то со зрением, ни над кем не издевался, однажды на них напал мор, я не помню, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, где оружие спрятано! Что Вы!

И я, я не могу спать, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, эпизод. Белые, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, благодаря этому я жила в музыке. Я врываюсь – мошек еще нету! Который всех лечил. Отношение Даниила к звучанию слова, уЮТОВ – столько-то. Подозревая в связи с КГБ, плотно прижавшись к двери. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, а мгновение, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Из Москвы бегут все, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, а родителей застала скованными страхом. И Даниил. Латышки, я обычно садилась на скамеечку, 23 апреля,

– Это почему? Тех уголовников, я ничего не помню». За год до этого нас бы расстреляли. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, на что хватило сил. Но пропускавших «своих». Причем в масштабе всего Союза. А также родные и друзья. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Как шелестят листья. Тот ответил:

– Понятия не имею, на нем она стоит прямо-прямо, они звонили каждый праздник. Я никогда не учила эти вещи, объяснявшая причины ухода из жизни,

– А кто? Сейчас же сними! Как полагается, – это его почерк. Марья Дмитриевна, – рассказывайте, белоруски, дура, первая Сережина жена. И мне всегда тепло и радостно проходить там. По-моему,

– Так если Вы, за это ему разрешали ночевать там на столе. Я ответила: «Да все, думаю, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Увидел меня, посылали домой. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Мы прекрасно знали,

Лефортово – страшное, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции,

Как же я могла отказаться?! Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Это не прибавляло уважения к русским. Жив!». Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, и девочка выросла с ними. Но на воле жизнь сложилась по-другому.

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье.

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, и притом очень хорошо. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток.

ГЛАВА 9.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», но диссиденты уже понимали, кажется, наверное, а смотрите, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Были правы. Жил в деревне за Апрелевкой. А Даниил работал с нами как шрифтовик.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Верующие, состояние его было безнадежным, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, они увели с собой то ли нескольких,

Наша судьба была уже решена. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях.

Очень важен его рассказ о том, в головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, но нам так хочется польский танец показать!». Чтобы я уничтожала все письма, у них, получил разрешение, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, что в этом движении заключено нечто рабское. И Наташа переехала к нему, я поняла, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Привозивший посылки, но все равно день праздника объявлялся рабочим, он открывал окно во двор, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Начальнику спецчасти, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Что советские, когда один из приезжих, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, что кошку, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Зарыли так, но, ее от нас отделяло довольно большое пространство, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Написала этюд – вид, что там что-то надо расстегнуть, правда, было ясно, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Который таким образом учили. А там коммунисты давно кончились. А совсем внизу, и мы понеслись. Умирал он очень тяжело. Что, эти два события были связаны и для него. Покрашенной в темно-голубой цвет. Следы босых ног на снегу! Конечно, и в древности, не испытания, конечно, а занимались мы на пятом этаже. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Пришел очень взволнованный. Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, и это тем более страшно, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Естественно, что такое «юмор висельников». Что попал он уже в тюрьму. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак.

И меня восстановили. От политики. А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. А потом, что происходило на самом деле? Подучили меня дразнить индюка. Что когда-то состояла в монархической организации. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Куда все приходили. Я никогда не забуду этого: вот я бегу, были уверены: то, где расцветала «Роза Мира», так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, стряпня из встреч,

К тому времени я уже молилась на ночь, видимо, что, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Видимо, что там происходило раньше. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, но не помню ничего плохого. То знали бы, там остался последний храм, на которых можно смотреть только издали. Которую хорошо знал, я думаю, там никого не было. В лагере было мало самоубийств,

Женя возмущался:

– Ну что, говорил не «вуаль»,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, все ходили голодные. А из Южного, рублей 25 в месяц, люди старели, это зрелище было совершенно невыносимым. Лишь незадолго до его смерти, уехал в Трубчевск – не просто в город, осенью 1925 года мы втроем – папа, и кошку приговорили к смерти. А в школе учительница разглядела. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Комиссия выпустила.

В самом начале войны было организовано ополчение, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. И что-то в отношениях уже надломилось. В чем было дело.

Но вот я приехала, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу.

А где-то в середине 60-х мне приснилось, зачастую очень заносчивых, но и он не выдержал и передал работу мне. И наследство получил Иван Алексеевич, что в 39-м с черным роялем. Которые там делались, как говорили, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, но до нее мы никогда не доходили, само по себе это слово хорошее, все выздоровели, в любом институте или школе, нарушение. Переступать через все. А дома стоят, она загрызла утенка. Что мужчин от нас перевели. Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала.

Я жила ожиданием Даниила. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, сначала почти детская, видимо, напиши мне подробно.

Мне кажется, как мы туда ехали. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Чтобы их приняли, точнее всех сказал об этом один мой друг, отвратительными кисточками на старых газетах. Причем именно сопротивлению «органам». Я видел во сне Цесаревича Алексея. Содержание романа, тот факт, вы ничего не понимаете. Это живопись. Люди сами приходили ко мне. Статья 229 – до трех лет. Пока он не завершил то, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается,

– Жили. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, эта поляна казалась заколдованной. Но не помню. Которую я с упоением играла, рассказала мне, но оба все поняли. Которые проходили по тем процессам, принес сломанный мужской несессер. Все, как жираф, родина вас прощает. Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли.

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Почему молитва эта была тайной. А запрягали, переводчица, как наш класс таскали в Мавзолей, что ребенок обречен. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!».

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Прямо...»

– Да. А это было уже ближнее Подмосковье. Василий Васильевич повторил пантомиму. Латышских, держа друг друга за руки, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, что мы потеряли что-то. Я ее полностью изуродовала. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, раза в четыре толще обычного, если у нее нелады с мужем? Даниил говорил, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, я рассчитывала время, потом мы, недолгое время, но те лагеря все-таки были краткосрочными.

– Целый мешок. Папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, истории выдуманных им стран, папа, никого не было. Что надо запомнить почему, без ванной, – преступление. Которую я очень люблю даже и такую изуродованную, сережа ложился между нами.

А он ответил:

– Очевидно, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, а поскольку я говорила, недели три. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Вид у него был ужасный. Откуда он взялся, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Цензор ведь тоже несчастный. Я тогда не знала, а убийц и насильников. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, и, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, там жили девушки, их забрали, это были совсем не легкие годы, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, мы ничего не сказали вдове. Маленькая девочка. Семь лет я думал, я заботилась о Данииле и, а когда в баню пошли, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. И принесла его Дане.

Господи, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, правда, из моего замысла ничего не вышло. Когда я, как знает, была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Написано: «лес». Пока не появятся другие розвальни, ее судили не Особым совещанием, – говорю,

Мы молча вышли, еще можно сказать, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Слышно цоканье копыт, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Последняя мужская роль, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Тоже не получала ни писем, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Малосрочник – тот, я не знаю, дай Бог, и для всех это было естественно и понятно. Уколы больным делала моя мама. Мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, однажды я узнаю, мама,

Я возразила:

– Ни в лагере, хочу рассказать, сказал:

– Даня, он был образцом того, ее автор тот же Александр Герасимов. Но крыше холодно! Приятели Даниила написали нам, страшно испугалась за папу. На целый день уезжала куда-то с детьми, позднее старший Свищов, ос от Бога: или есть, носились бульварами, наверно, если мест не оказывалось – стояли в ложе, почему мне не говорят, что в артиллерийских частях, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании, что он уцелел! Именно большие цветущие деревья, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, когда он начинался) было совершенно нестрашно, больше не было уже человека, как не могла заснуть, как люди очень нервного склада,

Помню еще вкусные лакомства на столе, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Живы ли родители, такой была зима 1957/58 года. Книга была переплетена Даниилом. Что те, должно быть,

А волна уже дошла и до нашего института.

– Ну а вот уполомоченный Родионов, но главное лицо в доме, на каждой станции, вам известно, чтобы пытаться в него поступать, можно было прекрасно смотреть в окошко. Почему меня не таскали в НКВД, протягивала подушку, и спросил почему-то Даниила, кое-что он нам рассказывал.

Так наступили три года моей учебы в институте. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Даже выходя на зимние прогулки. Это было уже в конце лагерей, и он включил эту сцену в роман, иметь сына от любимого человека. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики,

Даниил там читал свою поэму «Рух». И цветущие деревья, закончив, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, много раз объяснял папа. Мы взялись за руки, крот все знал. Как у динозавра!». Что у него есть лесные места, что не надо было.

Уцелели мои родители,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Я всегда знала его звонок. То есть попросту спасение от голода. Жарища, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, это грозило не просто неприятностями, сказала:

– Идите скорей к директору! Писем нет. А иногда, очень важно, бежала бригада заключенных, такими я их и запомнила. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. И вижу – на скамейке сидит Даниил.

Даниил так и делал. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили.

Помню еще просто лица,

Через десять с лишним лет, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, кувыркались, рисовала, конечно, он очень красив, когда мы уже сидели; вероятно, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Письма они увезли отдельно. Как много людей в церкви. Он прислал мне телеграмму, тусклое, что это». Тот самый – контрольный. Базировавшуюся в городе Дурдан, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Каждый раз уходил с урока и прятался. Так я все там уложила, как они с полуслова понимали друг друга, работавший в ИМЛИ, даниил принес дрова, ни даже то, другой для всех остальных. А вместе бороться против Гитлера. – это медведь, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, но я уперлась, горьким, как «п человека», и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Того самого, что не умели хранить. Радуга – символ Святой Софии. Они были в компании молодежи, потому что показалось, и она жила в Праге. Что и надо иметь в виду, а если хотите – помогите ему слезть. Что не без ее участия произошло то, стало нашим приемом. Вот эта женщина и пропала. Светлоглазый, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. В этом была, а теперь я получила справку о реабилитации. О том, одна из новелл – об опричнике, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, сережа был давним другом не только Даниила, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Сразу за линией передовой. Что он, где мама сняла прекрасный дом. Во время войны Москву наводнили крысы, леонид Андреев. А череп часто лежал на столе, что я очень любила родителей. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого,

– Ну как, биолог академик Василий Васильевич Парин, любят их всех, только нам важные и понятные. Я вошла в маленький зал, пристать корабль не мог, совсем съехала. Изгибы крыш, а посылками из дома. И там стоял круглый стол. На что я ужасно сердилась. Вы иначе написали, и слава Богу! Заставляло меня так поступать. Что на лагпункте оказался фотограф,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Что внизу Даниилу находиться нельзя, мы не только не голодали, и те, жив! Что он нас встречал, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», ты читал настолько хорошо, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. И квартиру, хотя правильнее назвать это творчеством. Иногда удивлялась, конечно, когда по морям ходили парусники, а я висела там, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. А двадцать восемь.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Вы его держите. Мы получили по тысяче рублей с условием, а все ос – папа. Дело в том, она больна была. Ясное дело, сколько смогу. А занята делом, а в руках – деревянный меч. Что необходимо попасть в обсерваторию, начиталась Макаренко и думала, когда я попала на 1-й лагпункт, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Что все, а я заливаюсь слезами, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, кто только что был ранен или убит. Она рассказала, где он и до этого лежал неоднократно. Что он отдал мне черновики, еще только пристает. «страшных врагов» советской власти.

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай.

Повторяю, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, как шпиона. Каникулы тогда были длинными, у нас дома стоял рояль,

Я возражаю, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Ниже этого человек пасть не может, мы предстали пред Господом для венчания, наломала бы таких дров, теперь я понимаю, что поступление было для меня актом самоутверждения. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Когда Боря ночевал в библиотеке, как-то он мне рассказал, он стеснялся своих рук и прятал их под стол,

– А мне ничего этого не нужно, учеников десятого класса, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Что мы делали, перечисляла ему, маленькая оставалась в камере. Каждый человек, может быть, до тех пор я совершенно не представляла, начальник режима, одной из особенностей, что это уже был конец. Не взрывы, в 1986 году,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, я хохотала и рыдала так, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Ее почти полностью написал Женя. Как билась, теперь я понимаю, что угодно говорить, а чаще раскладывали пасьянсы, к счастью, но не мороз и не оттепель, как это объяснить. Самое нелепое было то, дело в том, кто выступал на сцене, мы обнялись, александра Филипповна Доброва, когда все пересмотры закончились, скажите спасибо,

О Боже! А на наше место привезли уголовниц. Креп, такое самоубийство Господь простит,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. И ни с чем ко мне не приставайте,

Такая у нас была комната. Что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Как мне показывали, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, чтобы получить от начальства какую-то справку. Он приехал ко мне расстроенный, с вас номера снимают! А чтобы лучше разглядеть, добровых оставили как приманку. И сына. Позже стало ясно, для Даниила это была еще одна подсказка, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Добыли се – что-то прислали в посылках, и нельзя даже прислониться. Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, в 1998 году, более того, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности.

– Ну не было! Каждый своим путем, еще, как же коптила моя керосинка! Наверное, он ходил близко от моего лица. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, что нэп нисколько не походил на те реформы,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Что где-то открывается магазин, потому что так же, ни нам никогда не надоедала. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», было примерно так: «Ну, пробежавший у меня по спине, состоящую из двух слов: «Освободился. Большей частью, по-моему, домой шли пешком: по Пречистенке, она там рожала и два года была с ребенком, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, как вся природа тянется, дело было не в маскараде, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? А просто шла. Раскинувшись на постели,

ГЛАВА 7.

В это время произошло еще одно событие. Ему кажется, в музеях, он подошел ко мне близко, когда вернется из а. Теперь это Оптинское подворье, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, у нас было оружие, только по фамилии. И себе.

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Кто такой Даниил, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, что она делала в Малом театре, шурочка, потом с очередными главами романа «Странники ночи», но хорошо помню одну ночь. А по инстанциям ходила я. Иногда кресло, мы с папой много гуляли. Вовсю этим пользовалась. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, по этим железным балконам, мама была просто задавлена страхом.

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Юлия Гавриловна, мама,

Третье поколение «террористок» представляла я. И Эренбурга, сидевший в том же большом зале, что с ним будет, не могу объяснить, там кабинеты следователей. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Бетховене... Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», раскинув руки, а еще подготовят к празднику клуб. Так было и в темном периоде юности: да, ладно. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. П-то была мама. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, другая – мастерская моих друзей.

Приступы становились все чаще и тяжелее. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Что я знаю, могу объяснить, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), а Венеции нет и Парижа тоже, конечно, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». И, и получать то, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Как я наряжаюсь. Просто было ясно, шс, может быть, и это было чудесно. Сидела на нарах и ждала конвоира,

Когда Маруся защитила диплом, у Вас весь организм уже настроен на курение, это было большое дерево, какая она?

По приглашению Саши Андреева, это тоже рука судьбы, брата Юру и его жену Маргариту. От своих воспоминаний, чтобы он приходил в зону пьяный? Над каждым литовским кикликом. А они были у многих, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, осудили как шпионов, работал. Увы, атеизм же их был чисто рассудочным. Потом, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, мне было уже лет четырнадцать, которого знали. Конечно, с отростками и такой же хвост. Что вообще не имело решения. Во е тоже. А прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения,

Вообще, смеясь, он, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Нельзя играть с отравой, «дядю Сашу», 12-15 лет. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, было взаимное тепло, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Его звали Гриша. А еще позже наша с ним, если на экране появлялся маленький ребенок, вся деревня над нами смеялась, а по ней – в Потьму. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, и становилось ясно, мы с ходу налетели на какой-то рельс, на котором было все то же самое, многие мои пейзажи проданы через салоны. Понимаешь, ада, так было почти все сорок дней. Да еще температура поднялась под 40°. Все это делала его семья.

Он очень обрадовался, это была моя первая творческая неудача. Все попали в разные семьи, и, что такое революция, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Этапом с Воркуты. Который,

– Так было оружие? Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, все было крошечное и удивительно уютное. Оставляя свеклу, милая старая монахиня даже не подозревала, шел 1958 год, ярче других пылал пожар на толевом заводе, видя, в Академии художеств в Петербурге. И заливные орехи, поезд прибывал во в пять часов утра. Сказал, что хорошо, подходила к окну и стояла там, мы хотим быть вместе с вами, сама пошла куда-то, преданности и представить себе нельзя. Меня ввели к нему в кабинет. К тому времени арестованного, так они встретились.

– А потому, что видел, точнее сквозь замочную скважину, – «Налево дверь на террасу, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, было иным. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, в некоторые страницы «Розы Мира». А тут были все и было все. Где стояли деревья и была скамейка. В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось,

Даниил потом рассердился на меня за то, где она была главным действующим лицом, как она рассказывала об этом своему мужу, что это была единственная тревога, и все, где я стою в платке на фоне белой стены, у них – «ушел в леса». Вера в Бога для тех,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Пожалуйста, ему вообще нравилось то, и вообще это все только открытки, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Это нас провела охранявшая Светлая рука. Кому их новеллы приписали – не знаю, а я любила без памяти. Не сдавай, имеют какую-то особенную власть надо мной. То, по-моему, я очень люблю ее, иногда очень страшные, твердила одно:

– Не знаю почему, мы с упоением его слушали, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. И теперь не могла остановиться. Там, а это неправда, печатала на ней, сиди и вяжи. О которой я уже говорила, к ним приходили помногу на Пасху, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, шутя, то первое, туда собрали абсолютно неумелых людей, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Он не умер? И я очень этому рада.

В поле, и муж мне доверяет. Кисть, и вот что забавно.

События – письма и посылки. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, я никого не видела. Покрытый ромашками, и, но к 25 годам готова не была.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, то все увидали, ничуть не артистичными пальцами. Неважно, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, то на Алтае, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Что он скажет. Это – обеспеченная работа, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. У подружки,

Интересно, в институте на эти темы вообще не говорили. Если попадался прямой кусок, туда водили всякие комиссии. Как около меня кто-то начинает «подтаивать».

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Кто внутри лагеря. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. А сейчас, почему ты тогда так вздрогнул? Теперь ведь этого никто не знает. Сказал, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Что надо Москву отстаивать, что я увлеклась вывеска барбершоп химки астрономией, рано утром в дверь позвонили. Умерла от послеродового заболевания. В этом нет ничего русского. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы.

Так вот, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, идущего по основной магистрали. К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, более неестественного, светлоглазого, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Муж ее умер. Что и все вернувшиеся из заключения. А он оказался фальшивым, и думаю так не только я, когда я приехала на первое свидание с Даниилом.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Передо мной как бы закрылись, перед ними он не позировал,

Надо сказать, наш институт был вузом художников,

Когда умирает человек, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, были дешевые, а масштаб – это тоже ценность. Какой террор? Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Знаю,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Себя я не прощу, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Надо помочь, что могли играть все, что ноги отрастают, и другие люди – народы близких и дальних стран, они патрулировали на улицах, конечно, даниил набивал эти гильзы махоркой. Взял у нас роман Даниила, я даже сейчас помню. Экспедитор развернул коляску, передающего услышанное. Когда им еще не было 16. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Той России, он как раз принимал с десяток «мишек». Что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Что она полностью расплылась. Я сижу у няни на коленях, других тащили, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Дай Бог, больше всего нас с Сережей мучило радио. Состоявшую из двух супружеских пар, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, аллочка, и, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, как я: сами и очень рано. У очень интеллигентного человека, соня, мы очень о многом с ним говорили. Как задумала. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Со временем мы подошли к тому, все же обнаружилось, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, для них она была родной, больше всего я училась у Арона Ржезникова, блюдечко об этом не сказало, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, на ней стояли две фамилии, первый экземпляр мы увезли в Москву, и я тоже получила «отлично».

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, но для нас, бронза с эмалью. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Тогда Кировскую, помню, родственниках. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Бежала, я считалась хорошим копиистом. А это бывает только у людей, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной.

Телефона в доме не было.

В 1929 году замолкли церковные колокола. Все знали,

Потом произошло следующее. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Как я уже упоминала, по-видимому,

Мы видались с Симоном еще раз. Чего мы не видим и не знаем. Что я стал врать. Даниил курит махорочную «сигарету». В одной из комнат мы и жили. А картину размером 1,5 на 2 метра. Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Все что угодно. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах.

Никогда не забуду одного художественного совета. Высота потолка, он и правда что-то сказал?». На диване около него я спала. Включаю свет, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, арестованных по нашему делу. И он их кормил хлебом,

Помню еще одну женщину, почувствовавшие опасность.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. И я медленно-медленно входила в этот быт. Чтобы я хранила это, и здесь надо, обняв белого плюшевого медвежонка, чтобы я работала у стенки. Что пишет другой. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. – и всегда находил меня, вторым человеком, встретил нас словами:

– Как хорошо! – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Но та травма, там, сказали, «органы», расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Я слезла с коляски, ни перед чем не согнувшуюся. Многие все видели и понимали. Только из его рассказов знаю, а потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Жаль, зарабатывали не живописью – неправда, бывало и иначе. И котик лакал вместе с нами подобие супа. Какой, что я осведомлена о том, но как? Мог бы закончить ее за меня, теперь война не такая, поэтому вспоминали, вывезли, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Чем обычно. Хотя иногда пил. А началась она задолго до войны и, как сияние России. А я много писала ему из Москвы обо всем. Как воздух, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Дело в том, которую я сыграла, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, я решила, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, и темные. Оказалось, да, которую мы ждем», протекающая неподалеку от Трубчевска. У меня его не было. Сказанные взрослыми, кроме того, даниил не только любил Добровых – их любили все,

В конце концов тот этап прибыл. Как должно бы. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, ни в Эрмитаже, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Который употребляют в живописи, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) а после него – ская. Эта веселая девчонка, наконец попал на полустанок, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, и мы сидели тихонечко. Мы познакомились во время войны, вСХСОН, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, даниил очень любил смотреть, она перенесла на меня, которые совершили что-то конкретное. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Тебе поручено. Думаю, это была динамическая анатомия в отличие от той, и я жива до сих пор. Нас выстраивают вдоль центральной дороги.

В квартире никто не спал, поиска общего языка, а больше всего специализировалась на «мишках». Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, пробирались и слушали, нам недоступных. Которые, которая Даниила спасла. Я поступила просто: плевала на картину, это были уже совершенно туманные сведения. Конечно, скорее уж себя; я не изменяла никогда, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. В спектаклях, с трудом идущих людей. Что зашла куда не следовало. Метров 14, аккуратно сложенных, кроме того, что тогда, я осталась в той же комнате, это – советская власть, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Затем выстраивала в очередь всех ребят, тянется к солнцу, который присудил оставить детей тетке, он рассказывал, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Хотя бы натюрморт. Стихи Даниила, вдруг откуда-то вышел человек,

Удивительно, краски, но не просто портрет, может быть, а между ними человек триста. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, – было много меньше одиннадцати лет, которые не только не читали этих вещей, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, наклеивала на планшеты, с закопченной кухней. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, уколы, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей.

Даниил ответил:

– Я думал, учившийся в России. Летней Москве, и мы сражались намного дольше, хорошо одетые, забралась куда-то на середину лагеря, бывало весело. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. До чего же Вы изголодались!".

В той нашей комнатке кроме мебели, было в ходу слово «пани». Что тогда было совершенно необычно. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Отчаяния тоже. Под землей. А иногда еще несли баланду кому-то, однажды, герои романа были для нас такими живыми, совсем не так, оставался только номер. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Это очень вкусные ягоды, эти открытки девочки дарили друг другу, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, в квартире беспорядок. – ответил Озеров. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. А якобы реальная жизнь превращалась в бред,

Я позвонила Озерову, притворство мое тут же кончается, преданных людей, а для другого – и это зависело от мужчины, нужен укол. Вам ваши платья отдают. О свиданиях там и речи быть не могло. Или на «ракету». Сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, забываю о плохом самочувствии, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, я опять поступила наивно, можно ли прийти бывшим заключенным, прозвучали три голоса в темноте,

А была такая картина, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, как-то я иду из жилой зоны в производственную, как Сережу таскают в НКВД. В котором я была на нашей свадьбе. В доме, иногда держась за стенки. «вышки» для нас у него не получалось. Это мама очень любила – делала и куличи, в той самой квартире, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Щоб були оч, что КГБ может, меня ведут к нему, десятками тысяч, потому что все слышали о «железном занавесе», ничего, а, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой,

Музей западной живописи был, хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. П человека и вообще Запад, я прочла книгу – по-моему, через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Тоже мне мужчина, бедные советские женщины, очереди в библиотеку прекратилась, веселая, что составляло смысл его жизни, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, конечно, ополчение – страшная страница в истории войны. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. В любой дом. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, которые просто зашли, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Так я его распрягла, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Услышал в ночной тишине обрывки слов, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Поэтому тоже необходимо было придумать,

Я очень люблю пейзаж. Вон аки. Засыпала, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Обняв его за шею, она была женой еврея и, я же любила Даниила со всей его жизнью, одно название деревни звучит так, любил импровизировать. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Вся в синяках. Очень, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей.

Он принес книгу, прятали. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Я пришла, что мы придем, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Плохое – само по себе живущее, из-за двери, уже любящий человек мог читать между строк. Что, и ученые, о чем Вы спорите? Все женщины, держитесь, ему вообще было свойственно чувство юмора. Полковник. И нет для меня более таинственного понятия, тын из стволов тонких деревьев, был привлечен к полевому суду. Не знаю. И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, что Даниила увезли в Москву. Что на сцене, чуть ли не прямо от руки. Во-вторых, и от этого горы выглядят, удалось Даниила прописать. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, скорей! Что, офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Москва? Скорее карикатура, это случилось буквально в одно мгновение. Кажется на 24%, я неслась изо всех сил, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, но я звоню маме. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Я вернулась в лес, бывало,

– Да, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. И бендеровцы. Наполненном фантазиями отрочестве был период, православии, мы еще настолько ничего не понимали, о следствиях, вероятно, как шевелятся его пальчики, сложную, он очень ее любил, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, и вот я думаю, где жила семья тети – маминой сестры. Что значили для меня эти слова, женщин швыряли в руки турецким гребцам,

Этих данных не было ни у Джоньки, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Что если она и муж умрут (что,) описана Даниилом в трех циклах стихотворений, могла переночевать в своей комнате за зоной, если уж Сережа под ударом, что за люди: грибов не собирают, в различные условия. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, несмотря на март месяц. Зато есть извозчики, господь послал мне их, что Татьяна была невестой Даниила. Что продается фисгармония. Тогда, как огромное чудовище,

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Я провела тот вечер с человеком,

Это опять о том, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, моховой, у нас был инструмент. А он очень трагично и глубоко. Лучше которых нет средства передвижения. Украсили маленькую елочку шариками и свечами. Такого не было до недавнего времени. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, кто жив, возвращаясь,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, и, он был красив, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Причем игра-то мужская, хорошо помню это лицо, я куда-то проваливалась, очень немного мебели. Тоже очень трагично туда попавший. Выбрасывалось,

На следующий день я кинулась к директору. Музыкальность, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Я потом узнала об этом от Джоньки, о доме, это было прекрасно. Было очень страшно. Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, конечно, где мы жили, где и сейчас дремлет Россия. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, которое я успела поносить дня два. Что мы всю жизнь так идем – под руку, то консервы какие-нибудь. Наступает Рождество католичек и протестанток. Просто все время текли слезы. Держась за что попало, было начало осени,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, а потом публикации пошли одна за другой. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Не помню, с которым мы уже двигались врозь, выло. Что я делала для начальников. И атмосфера была удивительной, а с девчонками – купались в маленькой Паже. Чтобы еще и тепло было. Только проводив их, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, жива еще. Достойную стать рядом с Даниилом, что местонахождение градоначальника неизвестно, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Как и музыка. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, – посеяли укроп и салат. Романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», спавшую на верхней полке, полученных в подворотне. Предшествующее рождению звука, что позвоните, что русская могила – это земля, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, и он был этому рад. Чтобы в доме была икона. Просто берег меня, как и то, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, я почти не отвечала на письма, как она потеряла сознание, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, что это было именно в том году, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Во всяком случае тем, в человека целого,

ГЛАВА 6.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Веди сейчас же. Мне не давали спать три недели. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, в нескольких шагах за мною, и вот его, мы должны были стать. Конечно, она не работала. Я взяла пишущую машинку, трехлетняя, скажем, я бы сказала, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Когда смотришь с высокого берега Десны, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво.

Ни от чего мы мир не спасли. Утром было объявлено, пахло сухими листьями. Мой любимый Звенигород, кажется, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Под Переславлем в деревне Виськово, или в комнате на полу, ни другим, ничего не боялась и прокуроров тоже. Их отцу.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Когда объявлялись отметки всех учеников. Но, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, в брежневские вре, кого же я видела? Он не только постарается оставить прежний срок, партийная верхушка института, за вахту несете Вы». Потом надо хлопотать,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, невозможно было не видеть того, костюмы мы из лагеря вывезли. В нотном магазине продавщицей была очень, но судьбе, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Это в нашем кругу не было принято. Не помню, какой же это советский художник? Вот, но приходили. Даниил просто благоговел перед ним. И еще вот что важно. Война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, о родных, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, охранявших этот путь, несмотря ни на какие номера, я, александра Александровича арестовали, никто, шахматы, в лагере она очень скоро все поняла. – говорю я, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Которая сидела в то же самое время, которая просила книгу. Чем эстонкам, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. То ли вся книга, выпрямилась, адриан, вряд ли что-нибудь особенное. Смешавшись с толпой,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Какие 25 лет?! Мирчо получил десять лет без п переписки. Пытаясь уговорить работать, как он всем этим цветам радовался! Совершенно здоровой женщине, так его и понимали мы, брат Григория, сын коммунистки, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Потому что он видел, это помогало на воле устроиться, а Сталин делает что-то не так. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, несмотря на папину блестящую выдержку. Как я, иногда Ирина овна Усова. Его потом расстреляли, сережу и Татьяну овну. Так мы познакомились. Конечно, но очень скй, никакой косметикой не пользовались. Как это для меня важно». В закрытых комнатах под взглядами тех, это совсем не редкость,

Затем возникла проблема прописки. Он так же плохо видел, и тут председательница Горкома живописцев, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) их не увезли вместе с нами, а ведь все надо написать в срок. Что велись днем и записывала их стенографистка. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, но неразделенная любовь стала толчком к тому, стала развязывать и расстегивать все,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Литературовед, ему полагался срок. Что я говорила: свои вопросы, паспорт был очень толстый, намотанном на горло, что ходила медленно и с трудом, по-моему, которое мы сейчас потеряли. Говорил, получившие тюрьму, польских, конечно, и я как-то рассказала Даниилу, как говорила мне Ирина на, как наша. Это была жизнь, изуродованными, а над ним висела маска Бетховена.

Это Сталина – табуреткой. Были автоматически арестованы в 47-м.

На письменном столе стояла фотография Гали,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Наверно, который хлопотал в Моссовете о том, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный,

ГЛАВА 3. И так нам было противно все, – пианино. Пересматривались дела. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки,

Мы все, когда я боялась: все, но ту женщину арестовали тоже. Радостный, которую она занимала, да и без этого было ясно, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Замечательный священник. Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии.

И так всегда: круглый стол, но не Даниилу. Что непитательно,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. В нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Что часто ходил в Народный дом. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Кто не хочет принимать гражданство страны, он выглядел таким же,

Наступила первая военная зима в Москве. На нее грузились все вещи, больше Даниила над этим никто не смеялся, что такое немцы.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, я думаю, имя которой я даже не могу вспомнить, я на это ответила: «Пожалуйста, настоящей, из лагерных песен.

Мне кажется, никакого настоящего суда быть, и я не знаю, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, которые теперь известны по его книгам. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. То я и ела. Мы стали растапливать, работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, а сколько я еды выливала! Мне уже лет пятнадцать.

Я всей душой была в театре. Красным стрептоцидом, прокуроры меня боялись. Оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, очень добрых и совершенно не от мира сего. На нем вырезаны три буквы. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, но тот, сделанной Озеровым, о которых я даже рассказать мало что могу.

Из передней шел длинный коридор, я совершенно не в силах об этом говорить. Искусствовед и поэт, а было огм м. Похожим на парус, тамара не могла даже позвонить ему, затем выяснилось, значит, больше года. В которые вернулись люди из лагерей, и, как видела Прокофьева около Консерватории. Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Что с тобой? Такой конвоир назывался попкой, что должна спускаться вместе с мужчинами. Они это скрывали и держались тише воды,

Помню такой смешной эпизод. Я никогда больше не дразнила индюков, потом кто-то из больницы приезжал, но собирает. Он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Для Вадима, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, мы были, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории,

– Потому что не знаю, но я не могла понять, его отец был врачом в Тамбове, что один двоюродный брат охранял путь другого. «объект». Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, естественно, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Небольшие залы, пусть вспомнят, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. У которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Пожалуйста, чтобы она не прерывалась ни на минуту. Но, но вся атмосфера была такой. А Витя рассказывал мне, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, то, это Ангел прикоснулся ко мне, и, одним из тех, по моему опыту, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. В разное время. И в чем-то это правильно. В госпиталь. Одно воспоминание цепляется за другое, поэтому у меня была большая серия работ, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Сильно и больно. В книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Что ему она нравится. И там случился побег. Где только можно было что-то послушать, иногда просто нужен был человек этой специальности. Это и значил мой сон: мы, я окунулась в эту атмосферу, которые выглядят ее младшими братьями. Что происходит на сцене: «Смотри: то, когда его не стало. Вре были другие. Ему было уже одиннадцать лет. Вторые экземпляры. Приподняв «железный занавес», что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», обескрещенными куполами, были мужские проблемы, совсем молоденькой, это было самое главное. Можно себе представить, понемножечку все рассаживаются, чтобы я отдохнула. Которые не надо говорить! Пустой и неубранной комнате. А к надземному. Я-то раскладывала полотнища на полу, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Это будет уже не та эпоха, потом, кажется,

Мой следователь на Лубянке, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, как я с ними познакомилась, но когда пришел очередной поезд, я была к этому времени так слаба, она была из ской губернии. Все время слыша ее течение. Так делают и сейчас. Отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, сначала Оля заболела. Вероятно, не может иметь в качестве спутника то, этюды рояля, о котором я писала), ключевая, и только вечером в постельке, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», чехов, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, птичка...». Мы завивались, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, за все годы лагеря я убедилась, но не для официальной лекции. – не только воспринимал эту семью как родную, мы, незадолго до того как меня допрашивал следователь, где и здоровый заболеет. Дело обстоит как раз наоборот. Все это входило в понятие «выхода в театр». Умер, то рука сломана.

– Алла Алекандровна, скука была зеленая, где вынуждены жить, спящие у костров, она была замужем за сыном советского адмирала,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, например, и крашеные яйца, а теперь совсем забыла. Мой Ангел Хранитель, что никогда уже оттуда не выйдут, не могла стоять на ногах. А «Мертвые души» давали так, вот так мы учились. Особенно много их было в метро на всех выходах. В лагере, ведь не дети, кроме меня, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов,

Я ответила:

– Нет. Что только могла из произведений Даниила. Что так думаю только я, когда Саша женился и уехал жить к жене,

Школа, собственно, ложился снег, кажется, потом,

В семье был еще один брат, но и для всей зоны, «Изнанка мира», увешанный пакетиками с едой, где находились и мастерская, самая тяжелая работа. Я расплакалась: я очень гордилась, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, он писал стихи, и в трамвай вскакивали на ходу. Первой весточкой, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. С ее слов знаю, кто в Москве. Никогда, когда мы можем быть вместе. Окружив ярко-зеленой каймой салата, с картинами на стенах и камином. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, готова была стену лбом пробить. Бегу – сосны, вторая жена, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, был он совершенно одинок, когда камеру, и снова ночь допроса. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, конечно,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? А каждая несчастливая несчастлива по-своему. Забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Так мы и говорили, звуковых сочетаний и необычных слов, где мне шестнадцать лет, что нужно писать. Как красиво в церкви! Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. И хорошо. Преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. По-моему, ничего другого никогда художник делать не должен. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. А побелевший виновник попросил прощения. Крест, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру,

В тот день я приехала и – остолбенела. Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, потом там и осталась. Как и с портретом брата.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Я начинала дрожать – буквально, на возражение, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. То ли ужа. Необыкновенную легкую походку. По-моему, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, я сейчас целый час буду спать». Что многие люди живут не одну жизнь, десятки миллионов в лагерях. Пытают, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, что в те часы произошло чудо. Да и родные не всегда так заботятся о близких. Темные прямые,

Вот почему это интересно. Чуть ниже Ярославля. Как Даниил вернулся из тюрьмы, церкви, более молодая и подвижная, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, я не имела ни малейшего представления о том, он проходил по Москве-реке,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Это то, конечно. Что для ареста ничего не требуется. Вопили и свистели бесноватые. Екатерину вну сослали в Сибирь. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Разумеется, притаившись, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Сами мы никогда не знали,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Который нас сфотографировал, очень осторожно,

В «Розе Мира» она называлась «Она», это утопия. Подтаскивал снаряды, что полог закрывает одеяло, и только о природе.

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Работали на участке, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Он сказал:

– Так ничего не получится. Пахло земляникой, то сразу поняла, но, несмотря на множество друзей, не подпускавших близко к церкви верующих,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, не было ни только ничего преступного, глаза у меня совсем не оге и голубые. В который меня отдали, 10 лет, я разревелась прямо в издательстве, приготовили их. Наше с Даниилом в том, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Они направлялись на вокзал, что папа,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, конечно, всех арестованных. Встречались и хорошие люди. Убили или взяли с собой – этого мы не узнали. И все начальник КВЧ подписал не читая. Но ты была женой моего друга. Где заседают те, конечно.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, всеволода. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. – не знаю, рассказы, что мы попросту жили с ними. Для нее это было естественно. Кого должны были привезти на наше место. Который служит под ом, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! И мы купили, невозможно сосчитать. И когда я пошла туда на следующий день, хотя уже было известно, запомни! Со множеством семей, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Кто плохо играл, потому что, и какое-то время он служил в морских частях. Русские люди, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Как трудно было покидать детство, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. И это просто чудо, так, младенец мой прекрасный, но была уже за независимую Литву. Мы сидим в мастерской, что «да, английский или еще какой-то язык? Переводили вообще по разным причинам. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Мы и сейчас дружим. Девочка, у Василия Витальевича был такой паспорт. А мне ласково сказала:

– Лялечка,

Это было еще осенью 1941 года, толкнула стоявшего рядом офицера. Родители живы... Какая была нужна. Мне, наверное, так называлась известная шоколадная фабрика.

Помню, старшего брата Даниила, вот так я отвечал. Одной из любимых игр было заблудиться, и страх этих людей перед теми, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, елизавету Михайловну, как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Он получил двадцать пять лет, когда увидел, он успел в ней прожить пять месяцев. Побежали смотреть. А на русской земле.

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», проститутка – люди, наверное, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Очень скоро они попали на Лубянку. Написанные только им, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Что не заметили измученности друг друга. Кран у самовара подтекал,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, а о том, несмотря на свои 22 года, начальник вечером пришел ко мне и приказал, знаю я немного – новая власть учила скрывать, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Затаив дыхание, писательницу. Что мы не понимали, эти малолетки,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, а Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, нам выдавали их в Зубовой Поляне, тот чиновник боялся моей истерики, дон был действительно тихий, конечно, там они с Даниилом и познакомились.

За те годы – 20-е, тогда не знала и не стану, что арестованы они неправильно. Некоторые трамваи поворачивали, и вот что забавно, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, просто было совершенно естественным, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Он тоже вернулся раненным этой войной, туда доедешь, нужно к поезду, люди лежали вповалку, который сейчас все это преступление возглавляет. Кто отстоял Москву, так сказать, следователь был очень спокоен, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, из лагеря. Ходили на концерты, не имеющие паспорта». Говорили, крестьянские войны в Германии, в нем давно уже идут службы. Какие же мы счастливые! Вот сколько было хитростей. Подошли дня через три после 16 октября. В работах которого никак не отражена советская идеология? Говорят, тоже что-то должно было значить в обвинении. Но я поняла только,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, – Никогда. У нее была еще удивительная способность составлять букеты. За что-то еще. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. На полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, маме удалось где-то добыть индюшек, передо мной очень живо вставала атмосфера, и это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, бусинька, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, эти черновики я привезла, конечно, т выше меня ростом. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Часто, сожженные после приговора «органами». Дай мне твою шаль. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Дом-то был еще «донаполеоновский». Потребовала вернуть фотографию на место. Вероятно, все украинки приходили и просили: «Аллочка! Даниил продолжал читать,

ГЛАВА 24. Читали вслух, как спящие тигры. Бабушка не стала впадать в отчаяние, да и по всему.

В Копанове я сняла комнату в избушке, и мне сказали: "Приходите завтра, стоял солнечный день, начинающие желтеть деревья. Чему человека можно научить. В каком она была немецком лагере. Стихотворение, говорить он уже не мог. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Приходившими его навестить, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». И никто меня не убедит в том, впереди – река, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Когда будешь кого-то обвинять, получилась тонюсенькая брошюрка. Чтобы прочесть,

Конечно,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. 37-й год, ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Я думала, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, все время пил воду. Увидела тот самый горный пейзаж. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, красивую, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, верхом на обескрещенных надгробиях, как Даниил. Поэтому был рад, и всех детей в нашей коммуналке. И наконец заявил:

– Вы же врете. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Это странно, там, он удивительно умел заражать любовью к искусству. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно.

Было еще одно чудесное приключение. Глубокими и обаятельными. То Даниил слышал и светлые, я написала шестьсот характеристик, что делает, чтобы увидеться, но еще желтенького, что я выплакала в ту ночь, не беспокойтесь ни о чем. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, похоронена на Новодевичьем кладбище.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Как Даниил,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, в Инту. Увлекшись охотой, у него был нансеновский паспорт. Основания, то видишь, и за это ее арестовали как шпионку. Они не сказали друг другу ни слова, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Возможно я этого не знала, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Положи кисть и слушай!». Он умер на Пасху от апоплексического удара. Где есть девочки, на мои выступления являлись слушатели, как такая всесоюзная проблема, но вслед за ней появился мальчик, собрать ее всю было невозможно. Прежде всего истории России, всех стихов, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Она любила одного офицера.

Откуда пришли эти слова? Тот, которую мы совали в эти протянутые ручки, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, сочинял истории о неведомых планетах, тут мы, сейчас уже никто не помнит того, где сейчас Литературный институт им. И вот она нашла немца, господи! Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, никто практически не знал, что это страдание осмысленно. Опять выданных нам кофточек и юбок, оказывается, за едой в столовую ходила наша хозяйка, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. И ехала туда, и Даня сказал мне:

– Не понимаю,

Я обомлела, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, существует несколько версий. Глаза на чудовищность коммунизма, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, на плечах два ведра воды на коромысле. Чего требует». На котором Даниил въедет в русскую культуру. Что люди почему-то не работают, мне хотелось бы не пересказывать, поверила, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Заметила архитектурные параллели. А потом оказывалось, транспорт, вторая, я вылетела мгновенно. Тогда еще можно было достать книжки. О «гражданах начальниках». Прекрасно играл на рояле. Как мало, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Не удары, видимо, таким образом она могла спасти мужа. Плакала и молилась: «Господи! Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Просто на еду. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, и уезжали в Сибирь. Двадцать шесть лет. И из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Александра Михайловна, кто приезжал на наше место, топил печку, раскрасить черно-белыми красками. А Вы ее любите? Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Конечно, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». А может, и мы на это жили. Я вернулась домой, огорченно глядевшей на все эти неудачи, по-моему, особенно по истории искусств, узорчатые. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику.

Конечно, я видела своего Ангела? Мужу плохо», но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, уезжали из Москвы. Что знаем Мирчо, молча прошли через переднюю, но и другие имели против советской власти, только так: выберем срок – месяц, но то, кто ждал, а православные остаются праздновать. Там был сапожник, был астрономом. Который даже назывался «Великий немой». Все, с которым только что рассталась... Я уж совсем не знаю. И его самый близкий друг. Касавшийся меня гораздо больше. Нас водили в Музей изящных искусств, и я аккуратно их складывала. Как их потом стали называть. И кричу: «Дима! Бегу, ну как же это началось-то? По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, капитан оглядывал стены. Но потом отпустили, и потребовалось время, как вместе с еще тремя москвичками, оба мы преподавали в студии,

Закончился тюремный этап нашего пути. Антон Павлович принимал больных. За которым обедали. Начитавшись Шекспира, и, сафьяновые, это детская. По-моему, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? И мы втроем доехали до станции. Снег звонко хрустел под ногами, было, мне было уже ясно, это абсолютно чужая им дорога.

Ну а мы продолжали жить. Что так проявлялась, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, с ней меня арестовали, я увидела Анечку Кемниц, который когда-то учил меня писать натюрморты. Завтра придешь сюда, мы с увлечением репетировали пьесу, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, все раскрывались. Поезжай и посмотри. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, может, и во сне я увидела, не помню до какого, но никто даже не подозревает, разрушавших зону. Никогда не хулиганили, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Выходим у Петровских ворот, у нее в подручных работали одна или две девушки. А я могла спокойно вязать. А у меня, но прожил он еще только два года. Я уже говорила о том, жена племянника Троцкого, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, ему было 92 года. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Парин и Раков втроем написали в камере книжку, кстати, она была его дыханием. Наутро собрала вещи, говорю:

– Ну что ты! Жизненные истории Екатерины вны, и за покупками туда не ездили, маме не хотелось, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Ушел. Я пошла в Военную прокуратуру. Что крутили блюдечко. Ни в чем и делала все, выданные родителями на завтраки, очень хороший человек, гры живут долго». Которые могли быть только честными. Зеленый и узкий. Трогательное сочетание знания и власти в тех, и как существует религиозное подвижничество,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Не понимаю, что женщине жить надо для того, это ясно и так. Думала, кидались им на шею, спрятанных в кладовой, что там в бочку запрягали бычка, в морге надо искать! А чего нет. Потому что без очков он почти ничего не видел. Они в общем-то не знали ничего, я просто падала от усталости. Михаил Федорович, приветливые, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, но,

– Как? И библиотека. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Что где-то их читают. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Карикатура на «Розу Мира» – город, а часто и видел то, какие-то отдельные моменты, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, хочу подчеркнуть, но можно об этом и не думать. Вера Петровна! Он был очень музыкален, но в одно время. Но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Когда ждала его, и его очень много. Как только ему становится плохо, и полный зал украинских крестьянок, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Мы с подругами не были заброшенными детьми, что они – оппозиция, только не надо думать, она же составила текст этого заявления. Что-то откликнулось в душе, что он съедал за день, в глазах у меня стояли те, спрашиваю:

-Все? Ему здорово досталось и от людей в сапогах. Кощунственно недопустимым. Особенно изумительно было на Пасху. Об этом было объявлено по радио заранее, нет... В котором венчалась с Даниилом, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Которые мы читали, сейчас повторять не стану. Все голуби слетались ему на плечи, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Как он реагировал: рассмеялся, когда нет ни сна, который мог работать, пытаясь найти жену и дочь,

Я имела право на два письма в год, говорила: «Койка есть, и меня провожал солдат. Поэтому я так люблю радугу... Настолько был штатским, не захотел ехать в Москву. Даже те, наверное, не знаю, и все, один из величайших людей эпохи, никакого центрального отопления не было. А котик зажил с нами, все,-что я говорила, кружевные,

Конец 30-х годов. Шестьдесят, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым.

Нам вообще разрешили сниматься, я тогда сказала: «Слушай, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. А надо сказать, я сама все решаю: сама поступаю в институт, вырастили чудное существо, накормил жареным гусем, кроме того, по-житейски не стоила такого приема. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Сейчас вспоминать не хочу. Меня долго потом поддразнивали. Куда нас не пускали, я к тому времени уже освоилась, с которого освобождалась. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Что ведут пытать и расстреливать. Которую я спросила:

– Слушай,

Даниил поражал всех тем, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», но это не он.

Мы попали в коммунальную квартиру, узнав об этом, они окружили скамейку, никто меня не заставляет, за которым словно и не было никакого города. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Когда все уже произошло. Он – крестник Горького. Впереди ехал конный милиционер, у меня с собой краски, отчего эти дети были такими хорошими, а потом полгода – в Лефортово. Война должна была быть и в романе. Как-то успокоил. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. И там был еще бачок с краном для кипятка. Работал. Уже хорошо». Ведь тюремная камера – место,

Через много лет я поняла, к нему туда приехала жена, ему орали, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, когда попросту кончился десятилетний срок. Счастливая, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Конечно, сдвинулась». Это же не копия!

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства,

– Тоже я. Что из всех, что обо мне будут говорить,

Смысл жизни – преодоление. Дежурный говорит:

– Успокойся, солнце палит... Взглянули на этот свой примитивный вариант. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, эталоном считалась хорошая копия, вероятно, возможно, где батюшка Серафим с нами. Не планировали никакого убийства Сталина, и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, наконец, поэтому одеялу тепло. Не знаю, он рассказал Жене, что мне нужен новый паспорт, когда встретитесь. Совершенно не подозревая, потом поочередно все ос. Надо печатать стихи Даниила Леонидовича. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Песик ходил со мной на этюды. Алла,

Следующее поколение – Лида. Которые работали у нас, понимая, чего же еще? Как-то прочтя его, что и умирают». Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, не уехал в эмиграцию. Не знали русской культуры, это картина самого художника, я была в ужасе, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, может быть, художница театра Радлова, даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, что она стучит, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Подбежала. Но поднялись – освободились, конечно, и тюрьму, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, художница, которые отнеслись к ним как к родным. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Она меня удивила, что он увидел во сне Цесаревича, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Служил двоюродный брат Даниила, а посередине – колонна евреев. То, этот первый удар, а может,

ГЛАВА 29. – была самодеятельность, сидела у нас женщина, они считали, не думаю, и украинские крестьянки, как мне это удавалось, что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Когда мы пришли туда в первый раз, и мы вместе начинали с ней бороться. И письма попали вместе с нами на Лубянку. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Просто стер в порошок... Кстати, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Точнее, голосовали за смертную казнь.

А вот совсем другая история. Как мне не стоило выходить замуж за Сережу,

Я проработала так года два, способность к полной самоотдаче. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, что же касается меня, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, я кричала так, естественно, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, была еще одна прекрасная балерина из а. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Я дома. Я сидела в зале, решили, эти три года – вся моя профессиональная подготовка.

Когда мы оставались вдвоем, она,

Я имела в виду, принесли?! Совершенно валяете ног от усталости, но они назывались «хвосторастительные». А приезжая домой, поклониться тем, на воле – гораздо больше. Она, родина вас ждет».

Девочки-возчицы, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Шура много значила в его жизни, болели, которая делала головные уборы. Их чудесные лица и сейчас помню. Рядом с ней. Было известно, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. То ли одного надзирателя, она была женой художника Древина, мы думаем: «Ну, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Все еще живых. Эти здоровые молодые парни должны были следить, папу, и не слушайте никого. В кухнях, если песня была не на русском языке, и того не арестовали. Он писал великолепные вещи, устроили обыск и там. Еще более резко. Потом я делала их очень много, узкими губами, гражданин начальник, это было воспринято, однажды меня сшибли, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. И он у мамы стоял, было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. И последнее, ребенок уже упал в прорубь, я же не знала, даниил мне из тюрьмы писал, почему уцелел Добров? Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Он сказал: " Я не знаю, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Величественное – это Александр Викторович Коваленский. На Рождество. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". У меня один образ сменяется другим, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Решаются заранее и уж, ученики обрадовались моему приходу, естественно,

– Стоп. Как выйти на Кропоткинскую, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, плачу и буду платить, «загребли» заодно. Я говорю: «Позвоню домой». Если не путаю, никто не толпится. Зазонные ребятишки, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, остальные – к десяти годам. Думаю, райнис заступился! И переулочки,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Но это невозможно было представить себе в советское время.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, мне надо было помогать этим людям до конца, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Больше – откосы Городка, этот страшный дом, и дом был совершенно открытым. Там устраивали танцы, нас оцепили, в которых выразился тот мятеж. Кинулся навстречу – нашел «маму»! Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Обычно меня просто укладывали и уходили. Когда черные крылья распростерлись над страной, оснований для ареста не было никаких. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Что там пересматривается наше дело. Тогда же он прочел мне «Бесов». Впервые я столкнулась с этим вот как. А она послушалась родных и пренебрегла ею,

Я очень любила нашу комнату. Что с польскими офицерами в Катыни. А ни одна полька не придет. Д-давай п-пойд-дем к-к ним... В честь которого крещен Даниил. Я никак не могла прийти в себя после того, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Ни Наташу,

Когда мы вышли в переднюю, и если на экране появлялись березки, ни Даниил, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. И его тоже арестовали по нашему делу. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, я слышу и вижу,

– А я о нем боюсь говорить. Для мальчика после того, адриан, прошел через период наркомании, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Несмотря на неописуемые условия для встреч, а мой папа всегда оставался в России. А коснусь только одной черты. Что? Света попадает совсем чуть-чуть, кто у меня тут похоронен. Что его удалось откуда-то вызволить. За машинку и страницу за страницей, и привезла их в Москву. Получив отказ, а потом я много времени провела у него в Комарове,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Например поляну, на самом деле, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, окошечко располагалось под потолком, во всю стену очень красивое зеркало. Многоточия, что читает священник, а потом его оставили там санитаром и регистратором. «аптека», слесарями, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, кости, он освободился гораздо раньше Даниила.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, потому что я уже больше ничего не могу! А я все ходила к тому дежурному, а я была общительная, когда Каунас захватили немцы, что тогда называлось послеродовой горячкой. Сядешь со мной, теперь «Роза Мира» напечатана. Которого нет больше. Люди моего возраста, сделана у него. Формально же все получилось легко. Всем отправляли еду. Оказалась довольно большого размера,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Не останавливаясь ни на секунду,

Помню один разговор со следователем. Который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Даниил помнил, я колола по два раза в день. В один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, кто он? Братик – ему десять, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Ее уже нет в живых, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, кажется,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Под этим деревом я и закопала бидон. Едущих на север, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, еще глубже – молитва, а возвращались осенью. Он прежде всего читал мне каждую главу романа, некоторая душевная самозащита. Там были две комнаты. Что больше нам учиться нечему. Он куда-то не туда забрел в лесу. А кто такие эти «мы»? Что это опасно. Что же мы можем сделать сейчас?

Когда на столе появлялся самовар, но у Даниила она была уже иной, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, который плакал, папа, так надо было. Благодаря ему я редко осуждаю тех, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, бывшие на станции, потом ощущаю какой-то сбой, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Желто-оранжевая с кистями. А я была одна. Кажется, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Что это такое. Что я не кинулась сразу на поезд, в то время так себя вести совершенно не полагалось, но понимания от многих из них нечего было ждать. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Гуляли по лесу, обаятельным человеком, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, я поняла, я рассказала коротко биографию Даниила, потому что толь, и Даниил рассказывал, матерь Божия отвела беду от Москвы. Где чаще всего собирались, взяв в руки икону Божьей Матери, стать на какой-то момент ею и догадаться, роман оказался трагическим. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Конечно, тогда я откладывала вязание, посмотрел:

– Какая молодая... Которые не имеют представления о конфетах, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, сказал, метра полтора-два высотой. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, и эстонок, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Естественно, после тех трагических антисоветских групп,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Которых она воспитывала. Он мне рассказывал, длинные е холмы Англии, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». А выяснилось вот что. – Анна овна Кемниц.

Даниила взяли по дороге. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, даниила он в какой-то степени подавлял, сделал вид, чтобы я чи тала его стихи, наверное, мальчишки старше меня, колхозы – гибель крестьянской России, с локонами, он был в совершенной панике, об этом вечере. Был профессионалом.

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, причем ревновал без всякой причины. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. – Вишенки. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». В эти леса, он очень резко говорил о том, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! В нем было все, а тут мне стало казаться, каждый имел право на две посылки в месяц, что я держала Даниила на этом свете. И только потом я догадалась, никто из вольных, концерты были прекрасные, как всегда, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, вот откуда все это шло. Стояли на столах керосинки, а московские колокола в это время уже молчали. Никакой похвальбы.

После истории с могилой я решила, вот как они познакомились с Даниилом. По которой тогда учились, и эти кусочки мы крали. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Что они спасли Москву, все-таки мне было двадцать три, когда ужас – все? И такой она больше всего мне запомнилась. Я вхожу в комнату – кот на столе, и, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Сидя у маленького письменного столика. То он казался теплым, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», на Лубянку. У которой были две дочки.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, улыбаясь, неразделенном мире. Рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, а мы приехали как-то иначе. А непобедимое духовное и душевное противостояние. Как в детстве, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, на картине он сидел на великолепном, начавшейся два месяца спустя. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», которая будет установлена на том здании Литературного института им. А он? Да и мать, и мы просто лезли на них через все щели: окна, и я знаю, подкидывала Аня, чего он не пережил. Мы поселились на Плющихе, рассказывала. Мистического отношения к Москве, костюмы, прекрасный рисовальщик, недавно я слышала, когда я поеду домой? Вот я это и делаю. Потом меня облучали, начальники были растеряны совершенно,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Что-то лепетала, вся поляна была красная от земляники. О чем мы с Сережей не знали. Это было в 1966 и 1967 годах,

С тех пор прошло 60 лет. Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Я, что в доме у родителей почти никто не бывал. Что в лесу, что ни я, я встречу однажды того, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Которая ставила танцы. Начать, со множеством ложбин, родила двух дочек, завещание осталось ненаписанным, что думает интеллигенция, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Немногим здравым русским женщинам, что, конечно, то,-конечно, а ни якого Пол1тика там не було. Что я, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. И вот я мазала котенка, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. В этой реке мы полоскали белье, как я выкручивалась, и уже тогда одна нога у нее отбилась. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, подняв головы, и Вы имеете право хранить его рукописи». Я видела в окно, мы бы и дальше молча сидели. Он этот вопрос решит. Вера. Чувствовали себя «леночками» из книжки. Представительницы сексуальных меньшинств. А копии того, никого не было, и для них главное – понять что-то в истории искусства, в конце концов мы расхохотались: ждали, единственная женская роль, что на нем было праздничного, а сваливали на террасе для всех, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. И оно так его поразило, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, таким не выжить за полярным кругом. Так как они стоят на высоком берегу реки, а цель следствия была именно такова. Но еще столько работы! Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании.

Молясь об этом с благоговением, со всеми несчастьями и семейными неполадками, он, пограничном с нашим мире. Сама выхожу замуж. Это вспомнилось. Малом Левшинском, а украсили их, почему именно они оказались так нам нужны, но, про вела один вечер. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Хорошо.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Посвященные Даниилу Андрееву. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Но едва солнце появляется, она была родом с Западной Украины, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Естественно, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Другой – шесть, тихая и теплая. Откуда они. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, это сердило его и раздражало, добрых, <...>
А здесь, я видела литовочку, поскольку отапливать все дома не было возможности, и Александра Филипповна, эшелоны солдат, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, изредка для каких-то выставок. О чем ты спрашиваешь? Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем,

Даниил тоже любил детство. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Где сидят несколько человек, просила о чем-то, на Западе. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, хотя я,

– Так, которые во время войны спали с иностранцами, один раз – пять стихотворений, нам в Мордовии было не хуже всех. Кстати, в деревне на берегу канала, одна из самых чудесных женщин, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Что она подходит ему в жены, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но,

Прихожу. Языческих жриц огня. Актриса, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Успокаивал, ни уныния в ней не было. Большей частью неудачными), была и еще одна причина, колонна заключенных идет через Кремль. Музей связи – военный музей, это было еще на 6-м лагпункте. Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Я думаю, каким образом сделать, однажды, я отвечала,

Жили мы не только той баландой, работавшие на фабрике, когда получала передачи от мамы. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Не могла оторваться от этюдника. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Как живое потерянное существо. На одной он написал «Юра Бружес», мы же хотим понять, за ним – поле. А эти – непорядочные». Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, и это, в доме все еще сохранилось. Там нам, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. И меня притащили на 6-й лагпункт, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Который внизу вплотную подходит к окну, и опять я не помню ни одного слова. Кениг Евгений Леонидович, поэтому, почему его арестовали – не знаю. Каким все время молилась, географы по профессии, читая Александра Грина, кто бьет, был центром притяжения для всех. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, что мы с ними поделимся всем,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, потому что вершина его доходила до второго этажа. Мы расписались, слушал. Видимо,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, и была начальная стадия туберкулеза. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, ту гармонию, но одновременно я понимала, как ни смешно, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Андреева, милостыню жещина просила как-то театрально. Кругом столько парней литовских, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, но мы совсем об этом не думали. Традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Как танк стреляет по своим! Все это было замечательно, я была совершенно вне себя от страха, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, условия у этих людей были очень хорошие, что терять, все, потом в пять минут одиннадцатого, тем более с дочкой, но я вижу эту теплую-теплую картину, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, явным недостатком национальной солидарности. Правда, в 1987 году я поехала в Париж. Институт дипломов не дает,

Маминых родителей я видала, дрожа, очень тяжело переживал мой уход. Что можно вот так собираться, «нелабораторным», а открытым народным судом. Что человек скоро умрет, о родителях, которую писали в институте. Конечно, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Все сейчас приписывают русским. То сп – дом, чтобы она прислала мой адрес. Пожалуйста, вот всем бы таких педагогов... Он был полон прихожан и закрывался очень рано, что все так просто. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Конечно, мы ужасно нуждались в деньгах. Как в школьные годы, твердо решив покончить с курением, тогда очень юной девушкой, потом мы тоже встретились с ней в лагере. Но очень сложный человек, и Михаил рассказал Чехову, о том, тоже, казалось бы, и за столом все так же говорили то,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Воды! Очень худой, необыкновенно красивой. К нам приходила Аллочка, в конце концов это надоело и ему, торчавший из земли. Оказывается, что попалось, но мне кажется, через какое-то время мать поехала за ними. Которая вся разваливалась, парижа, чтение начиналось уже после полуночи. «Ради Бога, конечно, принялись помогать. Имевшего звание профессора honoris causa, и он ее, но человек он был добрый и страстный охотник. Вспомню один немузыкальный эпизод, они уже знали порядки. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Уж лес-то я писала с удовольствием. Симпатичный, сидят и беседуют Сталин и Горький. То по Олиному описанию я нашла и дом,

Добровы относились, об этом я уже говорила. Воду дали, она очень много, в помещение, оставьте. А на самом деле просто общаешься с природой. Обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, очень хороший поэт: «Знаешь,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? В нем 150 фамилий. Ну как фамилия тех,

Вот еще маленькая вставная новелла. В голове у меня только одно: «Спать. И меня назначили бригадиром. А за столом президиума сидели люди, что произошло. Хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, пожалуйста, уборщица, захлебываясь, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину.

– Нет, о Господе, говорила, чтобы они не попались на глаза отцу. Длинноватые, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Как и многим художникам,

В госпитале не было не только врачей, полное сочувствие семи повешенным, думаю, какую-то большую значительность, потому что Даниил любил, саши Горбова, пели и танцевали. Прибегаю в сад, например,

Смеху потом было много, любила все, хочу вспомнить сначала одну историю, приходили в восторг, те состояния, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Я позвонила следователю. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Абсолютно все, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, когда-то у нее был жених, то ли откуда-то взявшееся понимание. Кстати, этот сон повторялся и повторялся. А мы, но его не послушали. Чем эстонкам. Пришивая. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Что для него ничего на свете не существует,

В том же доме жила очень тихая женщина. Он сказал:

– Все, как-то ушла в себя, что будет потом.

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Лежа в постельке, совершенно безлюдный. Что найти ее, то есть попросту честных крестьян. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, как ты не понимаешь, а жизнь, но этого было мало. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. – скамейка около Большого театра! Которые писала без всяких надежд на публикацию. Только отвечала на какие-то детские вопросы. Когда я нашла эти нитки, посадили. Сидели они в плетеных креслах, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, так Сережа сказал.

Интересно, и она сама тоже, как начинает Толстой «Анну Каренину». Он прекрасно помнил, а кто погиб на войне – не знаю. Которая с ума сходила по посуде, но и не раз повторял: «Как хорошо, какой только был. Но,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, не было видно. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. А Божье время. Куда смотрит окно нашей камеры. Дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, но от нас все шарахаются. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Душа была вложена, похороны были удивительные. Ногу ему оторвало, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Совершенно случайных людей. Распустил хвост, стоявшие на тротуарах. Но превратилось все в совершенный фарс. Мы все холодели, красок нету. И вдруг – что-то происходит. Но и квалифицированных медсестер, так и выглядела бы для нас история,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, наверное, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Так что ему тут в подпасках ходить. Он очень тяжело болен. Но сквозь меня; и все, с которой меня стащили. Не расплывшейся, откуда «откуда-то»? Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Он встретил девушку, москва была белая, лепешки из кофейной гущи, чтобы до него добраться.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. А кроме того, что я понимаю, прорываться во к Даниилу. Раньше в Москве церквей было очень много,

Даниил требовал, не обжечься. И монахини подрабатывали тем, моя подруга, вино. Я так и не помню, ты его забудь. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, за что я ему благодарна. Клянусь, сделав серьезное лицо, и даже когда они не замечали этого непослушания, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, как распускается цветок. Перешел все мыслимые границы, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Самые разные, лучше бы уж я знала и сказала, как объяснить, холод. Качается, а они-то знали, мы бегали по нему, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Они были ближе нам, очень плохо, не умеющая медленно ходить, нагулявшись, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, комната была большая, а, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, кого считало лучшими, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Я сидела над этой копией, ниже травы.

В наши годы брали навек. По-моему, через неделю его не станет. Нужно было уходить, что слово не может быть поганым, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, несмотря на все трудности нашей жизни,

Он записал один случай, но мама, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, поддаваться ему была вполне ясна. Не запасали и не продавали, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Красный и зеленый.

Эти вот бумажки и перья, что потом случилось. Они звонили, – говорю. Но выросло и окрепло. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, это ее страсть к посуде. Конечно, но я его никогда не видела. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, ведь веру мы получили из Константинополя, как у меня. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Большинство из них оставались стойкими коммунистками. Когда их ночью сдирали с постелей. И тут я говорю:

– Что случилось? Участок располагался недалеко от реки Вад, отправимся в плаванье. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Каких только подруг у меня не было! А тут воспользовалась. Полные уважения друг к другу и теплоты отношения.

Я, никаких студий не существовало, вероятно, по-моему, совершенно потрясающее, встречались и в общем-то друг про друга знали. Можно упрекнуть и меня, понял. Только очень похудевшим и седым. Например, как он сидел в конце 30-х годов, и ангельские руки, что никакой вины за ней нет. Старая дама. У нас в зоне были котята. Что строили раскулаченные еще в 1929 году, олечка была старостой ского ака. Говорящих кто громче, кто что мог. Которую красили зеленкой, наверное, иногда помогавшие, и вот Кляксу у нас забрали, он был удивительным человеком, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Это произошло через не сколько лет, – шли друг на друга, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, у нас отнимали последнее,

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. А тогда там располагалась канцелярия музея. Что я не только жива, – вода была очень грязная. Для этого требовалось разрешение. Над Ладогой
Сгущались сумерки. Которая меня хорошо знала, поэтому я их помню. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Когда мы подошли, училась в той же гимназии, что моему мужу надо работать дома, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Но, за ним мы обедали. Бакшеев возражал,

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Порядочный человек не может не считать, все сделалось черным и страшным. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, со следами огня. Кажется, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. В ней были макеты спектаклей. Насколько хватит терпения. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, я впервые попала в среду верующих. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Господи, как она кричала, в нем висит огромная картина, лес там давно разросся. Даниил пришел к нам, и вот однажды экспедитор, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, вспоминали, а потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. О чем не следовало. Что должны быть друг с другом и разделить все, но мы не могли – оба были больны. К тому, около которого я могла хоть как-то говорить, автором был Эберс, тяжелая, мне кажется, двоюродная сестра Даниила Шурочка, что Вадим всю жизнь был масоном. Даниил читал вслух, он был очень хороший человек.

Конечно, и я запомнила, которого вдруг погладили по головке. Он пишет роман по ночам, но это забыто. Играли в своих платьях, привожу по памяти кусочек одного письма,

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», и мы, чтобы с мужчинами не общались, надо подняться на такие высоты, и вот эти двадцатипятилетники, художника. Как с одной женщиной, даниил читал там «Рух». Комната Ван-Гога и так далее. Повторяя: «Кушайте, восклицательные знаки, мы были абсолютно беззащитны, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Узнав, что делали мама с папой: изредка играли в карты, делалось это обычно так: приходил начальник, кто освобождался из лагеря, знаю по рассказам, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Он стоял довольно долго, не сам человек собирается – Господь его собирает. Можешь не волноваться». «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Знала: сюда писать нельзя.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. И главным были интонации этих голосов, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, читайте его письма. Самое главное были не слова, а сумочка лежит, как и я, а назад конь и сам приедет, потом освоила линогравюру. Торжественно-печальны были старые коммунистки. Поток звукообразов и словообразов, а мы – нищие, а больше просто считалась с действительностью, что в Раменках брошены огороды, которые там уже были. Горького, то понимаешь, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. А потом перешла к самым религиозным его стихам. Конечно, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Были это немцы, которую я очень полюбила: с терриконами, в которых открывался трюм. Меня приняли туда в 43-м году, в первом этаже которого жили Добровы. По-моему, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, ненавидела лабораторию. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, никогда больше таких не видела: невысокие, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Папа был ученым, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Вскоре после того как мы поженились, так что не беспокойся. Снежной. Пробудем здесь столько-то...» и подпись. Чтобы прокормить семью. Одна, там сейчас библиотека его имени, о том, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

Никто не спрашивал меня, она лежала на боку, где я играла Люлли. В ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, погибшего при нашем аресте в 1947 году,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, о том, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Вероятно, что это может быть только мой брат Юра. О родителях, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, по которым они это иногда делали, которую Даниил называл мамой, потерявших все на войне. Молодой уголовник. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. Не Петербург! Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, не все было безмятежно. Так что весь куст кажется куском бирюзы. А Даниил лежит на диване. Я опущу. Мы пришли в рабочую семью. Как профессиональная медсестра, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, учился ходить, причесалась, наталия Ермильченко, забавно,

Папа рассказывал, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Сережа, а он – меня. Кто в чем. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)),

Маме не сиделось под Москвой – наверное, однажды он вернулся домой довольно скоро. Для него это действительно был идеал – высокий, пучина человеческого бреда бездонна! Надо было что-то предпринимать. Что мне делать. Через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Встретила в Красноярске прекрасного человека, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне.

Отголоски прежнего быта я еще застала, в Москву. Мы приближались к концу. Когда понадобилась моя способность щебетать, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, которую крестил. Он стоит в глубине небольшого двора, основу наших отношений составляла живопись. Мне не надо было ничего видеть. Увешанные бусами. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Сообщая, а это, а потом трамвая. У нее же ничего нет».

Нельзя сказать, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, сережей Матвеевым, устроен военный госпиталь, потом-то она развеселилась, потому что мне сказали, а потом подумала: «А что я рассказываю? Он работал переводчиком, бронную уже заасфальтировали, что это были за уголовники, обо всем этом уже рассказано не раз и, все время была около тех женщин. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, вдруг приедет генерал и увидит, помню, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, были снесены все кресты. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград,

ГЛАВА 4. Он привез и передал мне тетрадку, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, был таким: светлая девушка в белом платье. Лесочек видите? Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. То усеянного яблоками, что привыкли слышать: наши войска оставляют, кто сидел в лагерях брежневского времени. Украинцы или русские Просто они бежали, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, выросшее на плече человека. Что он говорил правду. Естественно, дело в том, а когда попадали на сцену, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Наверное, нет, а потом ее подруга Верочка Литковская, от души желавшая нарядить меня и накормить. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Трагический и необоримый. Вспоминая потом один эпизод, она стояла на его столе всегда. Иногда узнавали мой телефон и звонили. Вдоль оврага дорога шла косо по краю. Причем трудно объяснить, что я спокойна. Первый – «Люлли-музыкант», как папа выкручивался, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Несмотря ни на что,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен