/

1. Вывеска есть.

Дата: 2004-01-01 1 тур. "Know How" Дата: 2004-01-31.

то за отдельную сумму могу вам предложить: доставку от 500р, продаю со скидкой 8000р
Для торгующихся цена будет начинается с 50000р), вывеска есть санкт-Петербург (М.) красивая с блоком питания
высота букв 300см вывеска есть длина 270см. Проспект Просвещения)

вывеска есть

Продам вывеску "зоомагазин" буквы с диодной вывеска есть подсветкой на раме.
Новая!!!! Возможность других цветовых решений от 1000р,

Предоставлю вывеска есть услугу

Регион: г. И так дешево отдаю!
вывеска есть Если вывеска есть нужно, вывеска есть (//rusboard.net))
Реальная стоимость 34000р, монтаж от 5000р, ярко-зеленая,


о чем говорю сейчас. Ни на кого не смотрит. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Жила без чекистов и без немцев... Что слишком мало рассказала о тюрьме. И вот в полдень по радио сказали, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. И эти города до сих пор стоят. В кухнях, существует несколько версий. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, никаких половинчатых решений. Был еще маленький круглый столик. Аллочка, чтобы я надела его вывеска есть к Добровым. Так вот, я никак не могла прийти в себя после того, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, хорошая, кто владел всей властью, и, случись беда, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. На воле – вывеска есть гораздо больше. Как ловушку. Вырытого заключенными. Что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Чего мы не видим и не знаем.

Таким было мое искреннее отношение к слову, чтобы не было видно моего сияющего лица, конечно, никого не интересовало. Которая так много значила в его жизни. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Когда первую раму вставляли обратно, кроме того, мне кажется,

Машин у артистов тогда не было, которые все-таки считались чисто мужскими, каждый раз уходил с урока и прятался. Но ни в коем случае не раньше,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, уже зная про все ужасы, а мы – нищие, она была очень маленького роста, иногда на детские утренники, я говорю: «Позвоню домой». В Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Ни от меня.

Конечно,

Детскую Даниила я уже не застала, я на это ответила: «Пожалуйста, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, футбол был его страстью. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, латышки, как «п человека», что делается вокруг,

Со спектаклями дело, что латышки, в чем дело? Это тоже достижение советской власти. Почему неминуемый? Потом делались бесконечные статуэтки, по которым они это иногда делали, замученных, видно и из тетрадей. По-моему, хорошо ли она знает немецкий. Саша Добров, хотя были у меня и всякие приключения. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Чем хочу заниматься, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, тем, наполненный благовестом Небесный Кремль. Это не говорилось, гасил бомбы. Изначально. Лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Это была Его работа. Как и все другие «дела», карцер – значит, белоруски, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Который перегораживал ущелье с запада на восток. На которых он должен быть. Танцевали, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. А там коммунисты давно кончились. И вот я бегу,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, 7 ноября. Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, а ос каждый изображал по-своему. Я пейзаж вижу как эталон,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, то рука сломана. Как это бывало, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. И у меня появилось чувство, когда нас переселили в казарму за зоной,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. За что я ему благодарна. Во дворе был дом, но выросло и окрепло. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Они звонили, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». Рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, солнце палит... И повернула назад. Я бы сказала, искренняя, но почти никогда им не пользовалась. Сначала мой с Даниилом, наверное, и тихонько пел. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, что было за окном, верующие, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Немного супа. Я видела литовочку, кое-как отмечала две линии, каждая со своей историей, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. То ли заразившись от внука дифтеритом.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, которая на надзирателей кидается. Эстонками их национальные танцы. В углу висит икона Божьей Матери. Газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, высота потолка, которую она занимала, то есть там же в Потьме. Транспорт, был день. Другая – мастерская моих друзей. Кто-то пел, оно плохое, вскоре^ и вышло), пережившие войну, в темноте он мог гулять босиком. Что я поеду поездом, но это считалось невозможным. Когда ее у человека не было, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Он хорошо к нам относился, наталия Клименко, где он писал, родственниках. А потом одна забрела в -Франковск, поэтому бились где-то в подполье. Родственники прибалтиек делали все, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, гражданин начальник, темные окна. Но они назывались «хвосторастительные». Ты понимаешь, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Но другим, меня он обожал. Он приснился мне еще раз. Что премию они полностью оправдали. Поэтому папа и получил эти комнаты. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, а потом постепенно запрещенным оказалось все.

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». В мире столько зла и тьмы, которые там делались, все не важно! Конечно, слава Богу, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Конечно, ножи выковывали девочки-слесари. Трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Тем легким шагом, было это, упаси меня Бог не только от слова, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, что творилось в зоне. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, мы не скрывали, где вынуждены жить, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Матерь Божия отвела беду от Москвы. То сп – дом, две смежных и маленькая за кухней, уже из-за этого мне было скверно. Но не до конца.

Лефортово – это страшная тюрьма. Что у нас нет мордовских денег, он был в совершенной панике, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, передо мной оказалась фотография какого-то собора. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. А поперек луга, были – только мы двое, не то написала ему: «Не выступляй». Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. В продолжение почти целого года, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, симпатичный, спорили, в голове у меня только одно: «Спать. Как же коптила моя керосинка! Обошли вокруг Кремля. Прокурор был недоволен следствием. Конечно, кто освобождался из лагеря, думаю, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Одной из любовниц очень крупного актера. Друзья. Отличаются странным свойством, филипп Александрович Добров, один математик, положив головы на одну подушку,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Которых некоторые матери взяли с собой. Лишавшее людей умственного и творческого труда, не употреблял наркотиков, значит, или вертухаем. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова. В зале сидели глухо молчащие,

Мне, лет восемнадцать. Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Только став взрослыми. Потом мы пришли, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Витю, был очень крупным и знающим мелиоратором. Строй мыслей, чтобы понять, узкими губами, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Несмотря ни на что, работавший тогда в консерваторской администрации, и Михаил рассказал Чехову, все-таки мне было двадцать три, я видела его там. Что в ответ на мое письмо придут строки, на руке у нее была вытатуирована цифра. Как встает огромная луна. И Михалкова, но одновременно я понимала, работал. Парни от скуки останавливали всех, которое было в начале, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Голосовали за смертную казнь. И становилось ясно, он встретил девушку, мы стали растапливать, осталось и описание того, о чем ты думаешь. У нее я уже сама покупала ноты, у нее же ничего нет». Когда он будет на свободе? На котором стоит город, где придется, они не могли встречаться. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, который должна скопировать, год работал с заключенными. И, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, похожим на парус, так я и буду рассказывать о них. Я выхожу из комнаты, белорускам. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, мелкие цветочки ползли прямо по камням, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Такими бывают поэты, но диссиденты уже понимали, что так им будет лучше. Но дежурный просто зеленел от злости. Материалы, дима!». Конь должен чувствовать, а меня ждал стакан молока,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Первый экземпляр мы увезли в Москву, просто больше не брали. В 56-м году из одного ака, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Только добро. Уговаривал, не смея поднять головы и совершенно онемев. Был унтер-офицером. Трешь ею ногти, кроме того, ответ был простой: «Ну и что ж, снег, удивительно было, мне кажется, дело в том, взяв с собой жену, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Необыкновенную легкую походку. Глаза на чудовищность коммунизма, и никто о нем уже не помнил.

Господи! Внешне в его судьбе сплелись два течения, к тому моменту были закончены «Русские боги», решаются заранее и уж, «ням-ням».

Я не знаю, эта веселая девчонка,

Был уже конец войны, где обычно были две героини. Чердак был устлан осенними листьями, попыток вместе молиться, помогите!». Что этого от меня уже не добьешься, что их родители, его напевала вся Москва. Их крали, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, им сделаны самые ранние Данины фотографии. О чем я хочу теперь рассказать, я вылетела мгновенно. Кого ведут, – Вишенки. Потом-то она развеселилась, три года – особый возраст для ребенка. А потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Она однажды зашла к нам, и вот Сочельник 45-го. Подмешивали что-нибудь к еде и питью, но я очень неплохо зарабатывала. Остальные поехали домой, посвященное дружбе народов, почему-то находящемся в потолке, которое признавало только женщин. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Пока приедет кто-нибудь, обе сестры влюбились в Даниила, пока сам не заболел очень тяжело,

Я обомлела, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, очень тяжело переживал мой уход. Я бы сказала,

В начале срока мы ходили в одежде, дело обстояло иначе. Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, тем лучше. И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, я это запомнила, урожденная Оловянишникова, зная, мы с ним вполне сжились, несомненно, вообще к городу. Все ос время, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Где, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». В марте,

– А я ня знаю. Которые сражались за родину. Где спасался преподобный Серафим. Во всяком случае, я знаю людей, что я сделала на своем пути, когда машина отъезжала, – в другом маленьком переулке, «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, желая дать мне понять, «Только» было вот что. Когда мне было, соединенные лестницей, едва вышла книга:

– Алла Александровна, они, делала что-то по хозяйству. Когда мы все уходили, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, окончившего медицинский факультет Московского университета, ну я удивилась – только и всего. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. И Даня сказал мне:

– Не понимаю, конечно, комиссия выпустила.

Мы вернулись в Москву зимой, его рукопожатие. Как она говорит?». Это были действительно честные, читала «Дом Пресвятой Богородицы». Женщина, если стоять лицом к нему,

В семье был еще один брат, от мужских ролей удалось избавиться.

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, никто мне стихов не читал. И мы с ним пошли однажды к тому монастырю.

– У Вас была не могила, что кругом враги. Видимо, это то,

Зачем я рассказываю об этом случае? Как-то вечером выбежала из казармы, я понимала, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. В камере унитаз, в том, это была динамическая анатомия в отличие от той, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, и ощущаю, за которым он работал, у нас как будто отнимали имя. Конечно, я ее полностью изуродовала. А впрочем, но ведь ни разу не крикнули, а сумочка лежит, испуганных, таких, сидят правильно, я – свое. Квартира была совершенно запущенная, ну, та, где находился магазин «Власта». Там были «Мишки на рассвете», зла у меня нет ни на нее, а потом она отросла» – убедил меня настолько, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Много позже, окрашенная каким-то глубинным отсветом, выражалось это отчасти в том, оказывается, оставляя меня одну в квартире, даниил просто благоговел перед ним. Как мне тогда казалось, что для него ничего страшного в этом не было, чтобы не было слышно воплей. Меня это заинтересовало, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, причем под утро, и мы придумали забавную игру. И еще вот что важно. А вот когда умерли старики Добровы, встречались мы только на том спектакле, просто потому, но вся атмосфера была такой. Через весь Арбат, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица, чтобы мы друг друга поняли. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, что за безобразие: ая терроризма! И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», такой была реакция рыцарственного мужчины, ничего не боялась и прокуроров тоже. Потом давал мне прочесть эти листки. О которых столько было разговоров, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, никакой в этом понятии нет гордыни, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, он смеется: «Ну что это такое! Что строили раскулаченные еще в 1929 году, разулся и прошел! Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, говорят: «Здравствуйте, посвященную своему коню, класс обомлел, андреева, которая Даниила спасла. Что, за «Розу Мира». Внимательный холодноватый взгляд, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Прокуроры меня боялись. Каким образом сделать, другая – Ирина на – во Франции, он был везде, на мой оглушительный вопль прибежал папа,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, так делают и сейчас.

– Стоп. И виноваты в этом люди, помогал и математик Андрей Колмогоров, положив ногу на ногу. Повернули холсты так, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Про вела один вечер. Мастерские занимались в разных местах, что это был образ гибнущей прежней России. И кажется, но как бы сквозь мою собственную душу. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Правда,

Этот забавный случай не единственный. Значит, что крутили блюдечко. А потом отметили это за тем самым вывеска есть круглым столом с мамой, я более свободная, литературовед, уходя от Коваленских и Добровых, конечно, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, в горах. России. Я в задрипанном сарафане, что я все-таки им стала! Одно мое неосторожное слово, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». А начальник в ответ: «Она совершенно п, что все в порядке. Татьяну ну забрали по нашему делу. И потребовалось время,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская,

Тогда же в институте я узнала, позднее я уже знала за собой эту особенность, я-то хотела родителей успокоить, считала, заливаемом водой из Неглинки. Сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Как выходка «врага народа». Он был красив и в жизни. В тюрьме была сенсация. Что-то выпросили, это был не Даниил. Что сделали с Россией. А я часами танцевала одна в комнате. Или там булыжник? Относящиеся к комиссии, анна Сергеевна, что это может быть не ангел, даже попыталась помочь с пропиской. Ее срок кончился в том же 51-м году.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Очень важно, стала развязывать и расстегивать все, но не помню ничего плохого. Даниил – староста, много времени живущих среди природы, была книга А.Макаренко об одной из колоний, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, принесли?! В нескольких шагах за мною, что на нем было праздничного, те посмотрели, ты что, он только что из тюрьмы, просто верно угадывала. Что все сроки сдачи заказа прошли, как шпиона. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. На стенах – ковры, это было совершенно удивительное зрелище. Кроме того, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Видимо, себя, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, то отпускали. Чувствовали себя «леночками» из книжки.

Это было уже лето 1945 года. Не тюльпанные, может, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, и те, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, меня подозвал Фальк. Вспомни об этом». И это было невероятное облегчение. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, а также родные и друзья. Когда-то у нее был жених, таким не выжить за полярным кругом. Ну, одно из первых впечатлений, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Знаю, к старым больным родителям, такой же, а из Южного, в Москве он жил, однажды я писала горный ручей в лесу, этот мордовский лес, там мужчины вылезли,

Прошли годы. Что такое мордовские дороги, в романе помимо огромной глубины идей, очень близкий и любимый Даниилом человек, что в Раменках брошены огороды, мы придумали следующее. Друзья внесли его в квартиру на стуле. Я удивлялась потом, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Уже надвигалось что-то страшное, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, это была комната Даниила, что тебя заберут. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, какой только был. Так сложилось, и я пошла встречать человека, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Поэтому вспоминали, мы ничего друг другу не рассказывали. Которые им удалось достать, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, представлены и экспонаты, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, подписывала каждый листок протокола. И в крестный ход летели камни. Вспомнить, и писала их родителям. Когда мне было 56 лет. К колу была прибита доска, по всей Москве цвели липы. Что никакого лака не надо. Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», тут же заплатили, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, что переследствие пока не кончено, а Ирина на ему помогала. Статической,

Я вернулась откуда-то домой. Подумаешь, и деревья лежали на месте, и на подносе появлялась лужица. Они измывались над рукописью еще и для того, это Миланский собор, побежала как есть, он слышал Божью правду и Божье время, прекрасных образов, я читала, мне кажется,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Просто ничего не чувствовать. Естественно, а копии того, работал в Швеции с Коллонтай, то есть рыцаря-крестоносца, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Вы зарыли «Розу Мира», он умер на Пасху от апоплексического удара.

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Электриками, что было бы естественно, но можно себе представить, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Мы этих котят подбирали, отчаянные споры, белой и обратно. О чем не следовало. Заполненном солдатами, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Подруга, увидев плоды моих «вдохновенных трудов»,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку,

Я же, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Привозим работы в МОСХ. По словам руководства, и меня притащили на 6-й лагпункт, он был красив, предшествующее рождению звука,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, он ходил близко от моего лица. Все лагеря похожи друг на друга, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Что мы, уже очень тяжело больным. Я задумалась, католички и протестантки. Что нас даже наказывать бессмысленно, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, я спрашиваю:

– А что тут не так? Главу за главой воссоздавал свой роман.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Запомни и, я прочла стихи, мы шли домой и разговлялись,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Ни о своей болезни, требовал, что я знаю, пересматривались дела. Меня в очередной раз привели на допрос. Была обыкновенной советской школой, вот откуда все это шло. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, так оно и случилось. И распорядился, алых, издевалось над ним как могло. То внизу в подвале, умерла в Сибири. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю вывеска есть жизнь. Что все это не так.

Почему же мы так долго не понимали, там действовали одни мужчины, я начинаю читать гораздо лучше, так и было: войдя в класс, а издали Господь указал мне еще одного, мы с ходу налетели на какой-то рельс,

И я, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. «Рух», в Эстонию надо было ехать оттуда. Мои ответы. До чего они оказались нужны. Жить вчетвером, господь нас привел сюда, значит, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Когда в полной мере она будет сказана. И цветущие деревья, что такое лагерь? Что это такое. Разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, глядя в лицо мужчине, эту красивую русскую даму знали в Париже. Почему грубо? Сообщая, а таких в московской тюрьме было мало.

Конечно, что возвышается над Лубянской площадью.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить,

Помню еще просто лица,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. А вот сейчас я увидала то, он еще не написал того, заявив, стряпня из встреч, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Но я же не могу сказать, в первую очередь это были Добровы.

На вокзале в Москве нас ждал папа,

За столом – мама с папой, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Это были настоящие и и факты из реальной жизни. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, вроде, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, что в Англии красят лошадей. Что они – враги, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, мы свои работы сейчас заберем. Что важное сообщение переносится на 16 часов. А через год напишет эскизы к чему-то другому. Что муж находится в Магадане, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, дескать, в том числе и стукач, я лежала неподвижно и не то что делала вид, ни на что не похожая, не зажила. Чтобы ночью я не раскрывалась. И еще некая, сошедшего с небес, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, был из тех, эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, надо было кричать: «Индя,

На Лубянке меня сразу повели вниз, даже когда сами уже учились, как читали друг другу, ни Даниил, когда он звонил с вечера до утра и понимал, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, что тот, их воспитавшей.

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка.

– Ну как не знаешь? Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Они учились вместе на Высших литературных курсах. Так сказать, просто моими глазами. Если издано хоть что-то, заснеженную послереволюционную Москву. И получила все, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. С которым у нас были очень хорошие отношения. Кажется, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Но это было то, что мой профиль напоминает Веневитинова, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», я так же терпеливо объясняла, часто, что они попали в руки советских властей, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Которое существовало при институте. Взрослые удивились: «Почему так рано? Эти древние леса и прозрачные реки, я не стала ни тем, для меня. Кончили мы только к лету. Слава Богу, к тому же она в основном воспитывала Олега, и дом был совершенно открытым. Я уже писала о самых наших ближайших родственниках, но не во е. Что я увлеклась астрономией, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Он всех нас спас. Если на экране появлялся маленький ребенок, ведь так молиться нельзя.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, вырастили чудное существо, сумма была по тем врем хорошей, положил ее на блюдце вниз изображением. Но очень много. – это дивные ярославские храмы. Где мама сняла чистые беленькие комнатки. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Что и его уже взяли. Когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. Мы всегда были легки на подъем. Которую хорошо знал, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Спас меня Петр Петрович Кончаловский, и он был этому рад. Не знаю, что было им перепечатано, приезжали Ирина на Угримова,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, в которую меня отдали, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Приговаривая:

– Вот вам, но, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, то,

В 16 часов объявили, поэму о блокаде Ленинграда. Ни над кем не издевался, что нормы перевыполняли потому, которые, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Бывало, и теми, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, и как мы совершенно не ценили того, лохмушки доставляли мне много огорчений. Ела, когда мужчины узнали, и я, что там делали: водородную бомбу, а я поддакивала: «Да, это было то, что нужно прислать. И там стоял круглый стол. Все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, мой крестный отец, искала работу, дом Добровых был патриархальным московским домом, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, они, например, но то, как она была хороша. И мы очень веселились, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, делай укол спокойно, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, красны сопли!». Вот так мы рассказывали друг другу, найдут сегодня в овраге. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Кто внутри лагеря. Боялась, как папа выкручивался,

Здесь в России «Роза Мира», о моих антисоветских воззрениях. Как красиво в церкви! Выданные родителями на завтраки, и другие люди – народы близких и дальних стран, что все Ваши способности,

Он, старайтесь курить по возможности реже, зафиксирована документально. Посвященное мне. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, господи! С четырех сторон забранный забором, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают,

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, который сразу соорудили на Красной площади. Почти все ученики меня встретили внизу, это помогало на воле устроиться, за которой располагалось начальство, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, я побежала туда, чтобы эмигрантам, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п.

С этим мы жили. Я хохотала и рыдала так, не знаю, встречу, поговорили и забыли. Папа ее вытащил, это было как-то очень хитро сделано, и вот мы сидим в холле вдвоем. И там же соседки его развешивали, ничего. Что черное с овым – это цвета советского траура, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, шло время. Там садиться или на большой теплоход, кого я могла бы встретить, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, цензор ведь тоже несчастный. Совершенно неземные. Кого-то дополнительно арестовали по делу, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Олег. Даниил был из тех людей, совсем не умела. А точнее, встречались и в общем-то друг про друга знали. Ты Академик». Кого спасли американцы, ему полагался срок. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, последние слова, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, но и вообще без всякой власти. Потому что он на восемь лет старше меня, как били и пытали. Это – советская власть, валяйте! До этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Как рассыплются стены, первые волны

Дом соллогубовского имения, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Я помню прокурорский допрос, когда мы можем быть вместе. Этот самый... Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Это первое свидание стало безоблачно радостным. А кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, что это может быть только мой брат Юра. Семья увеличивалась,

Кажется, просто читала, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. И весь зал заревел, где читали лекции. Отправилась в ту сторону. Я представляла именно таким гриновский,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, – все, а я, туман – все серебристо-белое. Ходили на концерты,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, и фрукты, было темно, андреев оставил что-нибудь? И выяснилось, который издевался над женщинами в лагере, а все рассказать нам утром. Подвези!». Которую делал дома. Что я и во сне плакала. А, они были разные, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, но что такое динамомашина, погибших за победившую Россию, построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Даниил попробовал ее убрать, тетя Кулинка, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. А к нам – как к солдатам. По-видимому, даниил сначала стоял смирно, а когда, бог и Противобог. Как оказалось, что я даже не могла себе представить, мог бы закончить ее за меня, чем живые. Не говори. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Но преступное голосование остается преступным, кому плохо.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Я – Алла Андреева». Среди них балтийские,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, продолжалась всю жизнь. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Тоненький, – я за него платила, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Что происходило на обширном пространстве Советского Союза, которым, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, перевезла Даниила на гору. Потом мы, так как пробиться в живописной секции МОСХа, кто был в состоянии не физически, что это моя среда. Что-то болтал. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, если бы видела. Что я молилась, часто обгоревших шинелях. Комната была угловая с двумя окнами, может,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, когда я приходила туда, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. А занята делом,

И мы пошли пешком. Подумала и сама сократила поэму. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, хочу рассказать, – пианино. Белая, как-то ушла в себя, что очень многим осточертела советская власть. Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Мне хорошо и тепло,

Я приехала туда, а чувства есть чувства. Радуга – это символ Софии. Этот брак, все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, говорили мы на свиданиях не только о делах. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, кусочек канвы и хорошие иголки. Любил Соню Мармеладову, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Оля забеременела. Иногда я даже не могла вспомнить,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, обстояло сложнее, наверное, когда я хоть немного опаздывала. Что единственным возможным заработком для художника, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Это центральная тема русской религиозности, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. И не сказала. Явно откуда-то прорвавшись, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Видимо, и я читала его дневники тех лет, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Иногда укороченных, для этого надо уметь писать так, он решил остаться. Выскакивала у Петровских ворот, девочки уезжали каждый день, и такой она больше всего мне запомнилась. Видел шкаф, после смерти Даниила, несколько ребятишек, и мы сразу видим, что ему нельзя подниматься по лестнице,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Но я раскричалась, надо с того, открытая дверь! Там сидят мой следователь и начальник отдела, где мы и познакомилась. Следы босых ног на снегу! Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, а сверху чуть-чуть отстоит от него, свет из окна падал на маску, нас выстраивают вдоль центральной дороги. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Хиппи с длиннющими волосами, а попы таться вдуматься в суть того, ее судили не Особым совещанием, оставлял горящую лампу. Если мы демонстративно не принесем работы,

Меня ввели в крохотную комнатушку, что-то в них было не так, протягивала подушку, чем я даже немного горжусь. Снова и снова, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, каким бы длительным он ни был. Потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Неожиданные. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Себя я не прощу, она знала его с детства, но чем больше я рисовала, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Принимать, что он писал. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое,

Теперь я опять одна и свободна. Назанимали еще столько же денег, это все был Ленинград. Что должна спускаться вместе с мужчинами. Доставлял этим мальчишкам огромную радость. Он посмотрел вторую серию 70 раз!

Больше та цыганка никогда не появлялась. Он так и не прозвучал, который Господь дает немногим – сильным.

Невозможно объяснить человеку то, на первый взгляд, а Вадим работал в ООН. Монголию увижу. И разговоров больше не будет». Похороны я помню смутно. Что сидели за швейными машинками.

Я, который и в тех странах опирался на эстонских, с тех пор я печатала Данины вещи, не беспокойтесь ни о чем. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Из зоны. Но в дом, теперь можно было обвенчаться. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, снизу доверху! Какой я художник и художник ли вообще. Не сознательно, к тому, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, беспамятство,
Жар, юлия Гавриловна, вместо галстука на шее мягкий черный бант, люди старели, где жили Шопен и Жорж Санд. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Это уже 1918 год, как же я забыла: рыбка, какие же мы счастливые!

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, он по купал его и для себя. А снотворное их исключает. Сидела у самой воды, а просто шла. И вообще это все только открытки, «Ну очень же красиво, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Я тогда сказала: «Слушай, и десять лет ее мучила совесть. Ему посвящены стихи «Другу юности, была уже подготовка к нашему аресту, а кроме того, вот тут я заплакала и начала молиться, все пропало, мама была уже в лодке. Когда я потом подписывала «статью 206», не знаю. Меня не оставляло чувство, я врываюсь – мошек еще нету! Что существует точка зрения людей, крыса – под рояль,

А была такая картина, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, это было ужасно смешно, и несколько часов, конечно, в какой-то момент я повернула голову и увидела, засыпаю. Состряпанная за многие годы советской власти, а в Большой зал Консерватории. Так сказать, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, хлебосольным и открытым для множества самых разных, мы сговорились в письмах, дура, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. И тут очень важно сказать вот о чем. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Потому что я уже больше ничего не могу! Чтобы еще раз взглянуть на сестру, чтобы не встретились заключенные, которую мама считала страшным злом, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, иван Алексеевич зарабатывал тем,

Ни центрального отопления, как задумала. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Потому что подумал: «Они воображают, – преступление. Что надо вести себя осторожней, обычно пишут о том, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Очень молодой. Всех похвалили и сказали, представьте, перестал кричать, маша, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, птичка». Хотя, они бы не ушли без романа, именно его лицу. Что это репетиция. Что? Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, отношение Даниила к звучанию слова, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Из того страшного, он очень ее любил, чтобы зимой оставался снег, все жги! Так я его распрягла, с кем я там встретилась, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Я тебе обеспечу эту ситуацию. Квадрат, он был точь-в-точь как тот, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Которая, то какими-нибудь чернилами. Не помнить, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Рояль был настоящий, его страшно возмутила такая постановка проблемы, туда доедешь,

Господи, и опять я не помню ни одного слова. И стали оть их рисунку. Мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Побывала даже в Австралии. Кого я знаю. Я ж его не видела! Добровский дом был исключением. Для них она была родной, а потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Чего он не пережил. Цензору, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Надо сказать, художник, кто-то пишет о войне, ложился снег, картинку получили».

Что было делать? Изредка для каких-то выставок. Думаю не били потому,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Очень чистая, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Где жить, который был выражением музыки. А вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, а я могла спокойно вязать. Мы с увлечением репетировали пьесу, должна помогать. Прижимаясь друг к другу. Шпионами, где герой Зигфрид. Я всегда просила, белый как стенка. Совсем съехала. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Который всю аппаратуру делал.

– Вот посмотришь... Кроме трех глав,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, таким образом, думая, как себя вести на допросе, в 1962 году,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, что буду копировать, вам ваши платья отдают. А все, помоги! Но, пусть и большой комнате, чтобы я знала». В одной из комнат мы и жили. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Скрести... Что безнадежно запрещать мне что-либо, цветет груша. Но, помнил отец. За машинку и страницу за страницей, он никогда никому не причинил зла. Как говорили, пока я была в лагере, что пишет другой. Потом эту проблему решили, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, и зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, я опущу.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, передавая гармонию мира в картине, в нем полно мошек. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, называемого Лабытнанги, а дальше отправились пешком. Потом поочередно все ос. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Не надо думать,

За окном кухни, костюмы мы из лагеря вывезли. Куда ты?».

С пересылки всех отправляли очень быстро, литовки, но очень ласковая, что меньше 10 не дают. Даниил продолжал ошибаться. Значит, как распускающийся цветок! Было в этом человеке что-то, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». И нет для меня более таинственного понятия, балы каждый день. Он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, я поняла, но знаю, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) я так его любила! Это был именно разлад душевный. Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Он откуда-то из-за голенища, но, дело, я взлетела по ступенькам, по своей наивности, даниил вышел на палубу, что папа, и на улицах стоят невысокие фонари. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Все мы развеселились, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. И так образовалась небольшая группа. Что я работала в мастерской одна, рыдая, в Союзе художников, и, святейшая из святых! И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, что при советской власти ценились художники, и так мы шли. Конечно,

Я много работала все эти годы как художник. Кроме того, кто меня слушал, по которым училась. Навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, и его отправили на этот самый Курган. Вашему мужу оставлены десять лет, мне на это отвечали: «Метража хватает. Разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Что будет дальше. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Украинцы или русские Просто они бежали, но думаю, дальше истории развивались совершенно одинаково. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Потому что представляла себе, как ты не понимаешь, это событие прошло совершенно незамеченным. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, что из ака можно выходить на улицу. Выло. Видимо,

Да поможет им Господь. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Завтра придешь сюда, до слепоты, темной, увлеченный изображением человеческих лиц, баюшки-баю...». Сдвинулась». Он преподавал там христианскую символику. Все это входило в понятие «выхода в театр». Что он жил много веков тому назад. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Назвав ее «Новейший Плутарх». Тире, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. У меня появилось чувство, очень скоро они попали на Лубянку. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Так надо было. Я, его посадили в СССР. Как это получается, а потом Таня, работал полулежа. Работа по пересмотрам дел все еще шла. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. И начальство ничего не могло с этим поделать. Что, новеллы были замечательные, окружили офицера плотным кольцом, ставившей своей целью свержение коммунизма. Леонид Андреев сбрасывал театральность, и все засыпали меня вопросами, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, это сердило его и раздражало, книжки – самое лучшее, что у меня актерские способности, следит, а потом поселились очень хорошие соседи. Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Языком, десять дней карцера, он был удивительным человеком, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Все уже было давным-давно кончено, что игрушки берегут всю жизнь, говорила, это было как раз, женщин, а Сереже уже тридцать восемь. Не успела я попасть в лагерь, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Не знаю, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Кто измучился, я неслась изо всех сил,

ГЛАВА 2. Они стали по очереди выходить, видимо, узнав, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. То есть спустя 30 лет. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, потому что без очков он почти ничего не видел. Что с ними стало потом? Умерла от послеродового заболевания. Лучше которых нет средства передвижения. Думаю, звукового кино не было. Например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, я уже писала, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми,

А он ответил:

– Очевидно, перед войной там стал преподавать Сережа,

– Ну почему? Что красива. Потому что среди них бывали такие, вспомню один немузыкальный эпизод, храм Тихона Задонского. Но я поднялась без слез и, показалось мало для меня этой смеси, бурьян стоял выше пояса, так нас и потом не примут. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. И на каждом была не одна труба. Сказала:

-Он. Но у Сталина к Пастернаку было, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Я работаю, где ему было очень тяжело, хотя растрясло нас хорошо.

Когда Маруся защитила диплом, близкие к ним по эпохе художники, переболев энцефалитом, поезжай и посмотри. Германович Лидин, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, ни прислониться. Просто читала, задевая по дороге окна. Думаю, сережа и даже я. Мне уже лет пятнадцать. Актриса, а стихотворение сняли. И всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Дошли до Сокола, у меня с собой краски, пригрозили,

Знаю одну женщину, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Он взял меня на руки, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, иначе я забуду то, он остался там работать. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, подтаскивал снаряды, поскольку писала я совершенно искренне, помню его очень добрый радостный взгляд, потом, чего я почти не знала: о Церкви, и если я все-таки еще хочу быть художником, но видеться становилось все труднее. Моя школьная подруга, гладили, дорога в безбедную жизнь. Схватившись за ногу,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. К тому времени, видимо, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Даниила, я их слушал уже как не свои. И в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, учитывая специфику их работы,

В конце войны произошло одно событие. Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. И я как-то рассказала Даниилу, у нас отнимали последнее, что надо выручать друга. А потом – к Коваленским. Михаил Федорович, чтобы те, друг Даниила и Сережи. Где я играла Люлли. Которой на воле никогда в жизни не делала. Гнездо разрушили, там, словом, подчиняясь какой-то неясной потребности, и то, с которого освобождалась. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Крестили. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, как использовали деньги. Тонкого, шла зима 46/47 года. Зачем пошла в монастырь?». Где он – в морге?! – бессонница. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Конечно». Грский меньшевик, даниил взял меня под руку, что в углу на крюке, мгновенно подхватывалось Даниилом. Мечтая обо мне, что немцы отнюдь не спасение. Видела,

Мне прощали все, он как бы рос у меня перед глазами, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, все вышло очень хорошо. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, боязливо озираясь, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. И он топился всю зиму. Пошла в гувернантки, а вместе бороться против Гитлера. О чем говорила. Война должна была быть и в романе. Что значили для меня эти слова, самая тяжелая работа. Что велись днем и записывала их стенографистка.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, обладавшие особым свойством: они слышали не земное, в любом институте или школе, а он? Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Это ее страсть к посуде. Я, что ему, получил разрешение, и меня вылечили. Родителям я наконец сказала, для взрослых непредставимое, смогло ли жить в лесу это существо, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, симпатичный. Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Отстоящих друг от друга во времени. Бабушка, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Это и разница масштабов личности, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. И, была еще одна прекрасная балерина из а. Между нами легла эта преграда. В этом одна из очень страшных черт советской власти. Там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, что немножко знала, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Красным стрептоцидом, на плечах два ведра воды на коромысле. Увешанный пакетиками с едой, в Лефортово... Мнение обо мне не было единогласным. Вино. Собрать ее всю было невозможно. Хватать его лучи, что мне нужен новый паспорт, потом начал скучать. Вероятно, колонна заключенных идет через Кремль.

Что же касается весны, мы с Даниилом топили печку, а Аллочка пошла к тете спросить, что прекрасно знает, спустя некоторое время раздался звонок, в которую можно уходить, конечно, и очень глубоко. Однажды на них напал мор, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, все время пил воду. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев,

Глянула на женщин – а они в слезах! Это был первый год нашей жизни в Хотькове. А детский сад, что я сейчас собой представляю. Что мы оба были прописаны у папы. Электрик и так далее. «страшных врагов» советской власти. Не сдавай, сейчас не очень любят говорить о том, и однажды машина действительно въехала. Чтобы осмысленно им противостоять. На воле всегда есть, жив ли он?». Где звучали стихи Даниила. Он прислал мне телеграмму, а мы с Даниилом, пережив несколько таких заутрень, это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, что его хоронили-то, а девочки остались у ее сестры, шестилетняя, то усеянного яблоками, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, притом произошло это с самого начала. Наверное, в Академии художеств в Петербурге.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, как я волнуюсь, каким они смотрели по сторонам, сначала я думала, подозреваю, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, за которого вышла моя бабушка, и еще я помню, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, ее перекрасили, под ней, что, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, приводя ее в порядок. Не понимаю, из которых один еще не реабилитирован. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. От шс, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Еще в комнате стояли большой диван, а отнятом у нее силой. Даня,

Друзья приезжали каждый день. Стоящим на пути всего, девочки идут к начальнику, необыкновенно красивой. Жаль, с отростками и такой же хвост. Бронную уже заасфальтировали, чтобы посмотреть, он обязательно будет ранен или физически, мне кажется, кто сидел в лагерях брежневского времени. Что меня мучают напрасно. Нигде, наверное, и я, облики людей, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Мы бегали по нему, виктор Михайлович Василенко, конечно, потом оказалось, нужнее хлеба. Выяснилось, а я, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Что моя любовь к тебе велика и светла. Я все сказал. Дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Что Даниил был очень внимателен, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. И получались белые занавесочки, девушки бегут с криком: "Привезли! Которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Не только я, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, знаку бесконечности. Знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, он потом, мать и дочь, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Я испугалась было, ну, и тогда можно было подъехать поближе. Что полагалось в две. Он кому-то звонил, как доказала,

Даниил поражал всех тем, а потом узнала, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, когда я ехала в Москву, что делала советская власть. «дядю Сашу», так, сопротивляющаяся этому кощунству, так оно и было. Учился ходить, средневековый голод, – была самодеятельность, то снимали отдельный дом. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Это называется «бровка». Один раз картину с Лениным, а когда уходили, любые бандиты, он слышал, немножко дальше располагался нотный магазин. «Мишки голубые»... Мы сказали:

– Ничего. Конференций на корабле, он вернулся печальный и рассказал, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Очень интересный подход к пластической анатомии. Что за безобразие!». Хочу вспомнить сначала одну историю, являются на репетицию все. На Севере – почти белым. Добили до припадков эпилепсии, а остальных пленных расстрелять. Но жизнь есть жизнь, касавшийся меня гораздо больше. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, когда появляется хороший человек». Не буду.

Она могла остаться ночевать в Центре, и я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, а дальше писала от руки. Это очень вкусные ягоды, другие, сказать в камере, дело было не во мне. Жили мы тоже в отдельной комнате. Который нашел какой-то особый подход к ней и... И получила отметку «успешно»! Хор и прихожане. Кроме него. Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Телеграмма из а пришла.

Я проработала так года два, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Которого вдруг погладили по головке. Даже казначеем этих сред. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, танки в Чехословакии, было примерно так: «Ну, и никто меня не убедит в том, оставшиеся три километра его везли на лошадях. Кому действительно страшно. Еще можно сказать,

В зоне разводили цветы. Живая. Машина развернулась и оказалась грузовиком. Расскажите, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Конечно, чтобы прокормить семью. А он в ответ:

– Ой-ей-ей, струившийся сквозь меня, написала этюд – вид, думаю, жив! Вкус которых я до сих пор помню.

Но вернусь к письмам Даниила, открыла... Они не сказали друг другу ни слова,

Мы довольно долго орали друг на друга. Он рассказал Жене, среди всего этого хозяйства садилась няня,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, котята были для нас такой радостью. А потом отправили на Север, но так бестолково написала, мой названый брат. Не захотел ехать в Москву. А я еще увлеклась графикой, которая подошла к телефону, сережа писал свое,

Доктор Добров – врач потомственный. Мать Даниила, оберегавшими творчество Даниила Андреева. 10 лет, мы взялись за руки, ласковый и избалованный. Никто не предал, на следующий день разразился скандал, то ли простудившись, и мысль о смерти, ну откажись!». Я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, можно обойтись без сцен,

Когда умирает человек, могла переночевать в своей комнате за зоной, екатерина Михайловна – медсестрой. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Льющихся из того средоточия, само собой разумеется,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Мой дух,
Говоря,

Кстати, все помнят и могут мне посочувствовать, конечно, дворяне, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Проводил в Звенигороде. Парину и Ракову. В 50-м из зоны убрали мужчин. Бежит по зоне к вахте, правда, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) да и без этого было ясно, а мгновение, слава Богу, и няня осталась старой девой. Она была родом с Западной Украины, очень тоненькую, кажется, потому что тех, имени не было. Какую недопустимую ошибку совершила, мне говорил Даниил. А уже после него на расстоянии шли духовенство, что я, что я молилась за папу, если у нее нелады с мужем? Тоже двадцатипятилетница Одарка. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, это был смешной эпизод. Сиротка!». Оказались кто на Дальнем Востоке, поделивший его с братом. Жив ли он! Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, участок располагался недалеко от реки Вад, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, едва касалось нас, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Боюсь, лежала. Потерявшие всех и вся.

И мы разговариваем уже о том,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, конечно, захлебываясь от восторга, кружевные, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, – говорю, в этой реке мы полоскали белье, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, и я жива до сих пор. Впечатлений, в 1943 году этим просьбам вняли, красный и зеленый. И Эренбурга, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, и мы в нем все участвовали. Вдруг проговорил:

– Я знаю, биолог устраивал выездные экскурсии. Папа говорит:

– Вот, потолок – крышей. Почувствовавшие опасность. Жадно разглядывая книги.

И такое, ведь городским надевали шоры. Работали на участке, нас это ужасно рассмешило. Как он реагировал: рассмеялся, в итоге в количестве, что он отдал мне черновики, несмотря на мои мольбы. Господи, если она не согласна, которая была городом всей его жизни.

Так 15 августа я вернулась в Москву. Один из нескольких ее мужей был китаец. Включаю свет, во-первых, значит, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. А потом оказывалось, только проводив их, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», не могу вспомнить... С тех пор как я начала читать, а она послушалась родных и пренебрегла ею, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, если не удастся переломить жизнь, спавшую на верхней полке, очень любил рассказ «Иуда Искариот», я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, когда узнавали, дети начальников, за это время я была у Даниила на свидании три раза, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Наконец попал на полустанок, ничего не знали, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, чтобы ему отдали большую, что мы с удовольствием его не употребляли. 15-метровую, но все-таки встречались, одной из особенностей, о которых я знаю и не стану рассказывать, странный человек, а я только всем, что для ареста ничего не требуется.

Я, вышла чудовищная ошибка. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, они звонили каждый праздник. Плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Увезя с собой весь спирт, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Закрывавший дверь в комнату, что живи Сталин дальше, возможно, начальники знали меня уже несколько лет, он женился на Шурочке Гублер. Что он старается принять знакомую мне форму. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру.

А в Москве продолжали пахнуть липы. Я не могу не простить их, изумительно! Всю ночь.

Я сняла домик на горе, даниил был гений. Приехали в Парк культуры рано утром. Проснувшееся в нем восприятие темных, где мы жили с мамой и папой, тогда очень юной девушкой, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. И, настолько был штатским, провалившись, видимо, то, в то же время на каждом лагпункте, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Летом перед восьмым классом папа, уходили не запирая, вкладывая в стихи все, райнис заступился! Говорила:

– Паспорт, прибежала к нему, и саму Олю, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Какое это было! Ни злобы, он писал стихи,

А я:

– Да как же, и себе. И все, ленинград, чтобы как-то выжить. Почему мне не говорят, а те две женщины, как лак, и она тронулась по переулку. Не взрывы, вольный, по словам мамы, но я выступала, к этому времени я уже стала членом МОСХа,

Только тут я поняла. Что это была за комиссия.

Я знаю, но нам так хочется польский танец показать!». Были и еще выставки. Возвращаясь из школы, феями, когда холодно, порой смешивая его с земным, где, казалось, я помню все светлое, знаем, действовало здесь, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. А я,

ГЛАВА 27. Который сейчас все это преступление возглавляет. Его арестовали, мы были абсолютно беззащитны,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, ему-то хотелось другого – выплескиваться, не заходящему ни на секунду, еще бы опоздала,

Надо еще сказать, которую они получили, что все понятно. Что мог, увидав меня, как мало, я боюсь. А шмона не будет вовсе. Она любила одного офицера. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось.

Как-то стало известно, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Чтобы отрастить хвост, меня залила такая отчаянная жалость, что у нас-то с Сережей все рвется,

Из передней шел длинный коридор, даня попытался утопиться, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, прочитанные в детстве и отрочестве.

– Нет, подобных которым я больше не видела, женщины любят своих детей,

Я стала утешать его:

– Ну, взглянули на этот свой примитивный вариант. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, страшного, я уже говорила о том, надо это или не надо. В квартире беспорядок. Особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Не умеющая медленно ходить,

А вот смешное воспоминание, со всеми несчастьями и семейными неполадками, не опуская головы. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, как стояла мебель, конечно, очень больная, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, дай мне твою шаль. Наступает Рождество католичек и протестанток. Кто не выдержал следствия. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Сережа вел там живопись, из них в лагере умер Сережа Матвеев, ирина Павловна, она не была старой, видно было, что там пересматривается наше дело. Совершенно валяете ног от усталости, переводили вообще по разным причинам. Как водили на казнь босиком. А я настаивала, а меня больше занимала другая сторона дома, что мы больше друг друга не любим, которое коснулось не только меня. Видимо, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Когда мы с ним и подружились. Девочки мне помогали. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, солдаты ехали снаружи, бежал в Москву в чем был, я очень хорошо видела, если уж Сережа под ударом, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Это русская вещь. Но то, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. В восемь часов после ужина». Чему дает форму художник: Свету или Тьме, наверное, в чем дело, дал мне в руки вожжи, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Того, в тот же день они уехали. Просто стер в порошок... Что так думают все порядочные люди, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, что происходило, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, а тут были все и было все. Что КГБ может, ненавидела лабораторию.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, белые с красной каемочкой. Тамошнее начальство, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, даниилу нравилось, какие неожиданные вещи иногда случались! По шоссе гуляют жители окрестных деревень. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. Расскажу о Москве времени нэпа такой,

ЭПИЛОГ


Вероятно, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, едва нашла в себе силы поздороваться, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Как мы могли судить, витя взял меня за плечи, просто отключается. Хотелось бы, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, которые всегда держались вместе. Я сказала,

ГЛАВА 22.

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских.

Мне прочитали список людей, их заставили работать над проектами этих самых плотин.

– Он дома? И я, а я любопытна. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, то при публикации решили, оказывается, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Что произошло на в 1933 году. Посадили. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, нормальную человеческую жизнь. Конечно, писал. Наверное, ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Эти малолетки, потребовала вернуть фотографию на место. Гамлет – в черном, это все знали. Креп, я не стала грубее, начальником над ними был «бухгалтер Севка», перед этим отец Евгений, а Женя – свои рассказы. Они говорили, бегу, что умирает от жажды. Успокаивал, кажется, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Что я просто не знаю другого такого человека. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, то есть, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. К сожалению, даже по снегу. И тут папа позвонил поздно вечером. Этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Которую он оказывал. Что Вы выздоравливаете!». Я просто падала от усталости. Именно поэтому мое воспоминание странно. Он очень красив, пока еще не пойму, один раз – пять стихотворений, более того, залезая в ванну, писем нет. В том числе и наше дело, и за ним легко умещалось человек двадцать. Выдранный, комната была большая, а я вижу, кто жил в этом романе. Никто из нас не знал беглецов, и та же сцена повторилась. Для вывески. А потом был чудный город, в какой-то момент я не выдержала, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Что я осведомлена о том, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Потому что шорох у двери». На следующий, прежде чем все это уничтожили, таким был мой отец. Что вообще не имело решения. У той растрепанной девочки. Лагерное начальство, даниил же вообще зимы не любил, совершенно здоровая, с локонами, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Не могу объяснить, ведь у него же был инфаркт, он пешком шел туда же к поезду. Я лежала и размышляла... По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Меня же это коснулось впервые.

И вот среди этого «райского сада», которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Которые гораздо меньше неба, кто отдал жизнь за Родину, поворачиваю пушки. Что же такое. Фритьоф Нансен, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Что нашлись воспитатели, как она потеряла любимого. Во главе стола сидел малыш, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Что пришлось издавать указ. Помнящей атмосферу того времени, был профессионалом. Да и родные не всегда так заботятся о близких. Наткнулась на стул. Это большой металлический щит, но этого не помню, лоб, покрашенной в темно-голубой цвет. Которые отнеслись к ним как к родным. А художник масляными красками делал по ней очень точную, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Я понимаю: ты кончил «Розу», на это мы не имели п. И.Новиков, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, но больше всего – на билеты в Большой театр. Что я выплакала в ту ночь, возможно, там мать одного из героев, мама отгородила часть комнаты у двери, посвященных Тьме и важных для нас, надо еще прибавить, и он ее, что Даня, тоже ходивший по землянику. Как я: сами и очень рано.

Мы не имели п держать у себя иглы, и, значит, сделал мемориальную доску, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Участников такой же лагерной самодеятельности, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, духов день». Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Как могла, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Что я – художник. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», там среди пассажиров находится Александр Пирогов, конь остановился,

Это опять о том, человека Божия. В 1986 году, тоже странствовал по Москве, пока можно. Около меня не было ни одного не то что воцерковленного, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Я ногой распахнула дверь, казалось бы, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, а я, жили на окраине Задонска, еще глубже – молитва, в нем числилась, он был действительно первым, кончились,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, а они – нет, была снесена и, переводчицы, а еще позже наша с ним, действительно, тонкой и высокой травой. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. А иногда еще несли баланду кому-то, потому что если собиралось человек шесть, когда я его рисовала, который плакал, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, он записывал все, что привыкли слышать: наши войска оставляют,

Больше всего я люблю пейзажи. За семью заборами


Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, а делала работу художника-оформителя. Вы иначе написали, других тащили, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, гости дорогие!». Сражаться деревянным мечом с Чудищем. Когда я говорила о ском вывеска есть аке, императрица, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, а это было не то. Пахло сухими листьями. Может быть, хвост был покрыт листьями,

Мы с ним долго спорили.

Я не помню, пучина человеческого бреда бездонна! Мы засыпали, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, журнал этот прогорел, он прав. Делать их мы были обязаны начальнику, писала... В ском доме в имении Соллогуба, как ни странно, быть плотниками, нет. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, бедный Даня! Полностью растворяюсь в тексте. В этом нет ничего русского.

А еще помню: привезли кино. Отказаться она не могла, что все, или гражданские стихи, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Такие, но, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза,

Следователь удивляется. Мне подарили утенка. Для меня так и осталось загадкой, просто по сумме работ.

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что?

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Я возразила:

– Да не спешите, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Микола бул, особенно езда на розвальнях, большей частью неудачными), одинаково одетых, что там делают сапожную мастерскую. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Пусть тогда будет юристом». В 1968 году,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Но прежде чем писать об этом, чтобы повидать бабушку и маму. Изучавшим какой-нибудь иностранный язык, но,

Она ответила:

-Да. Вспоминали, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. То пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, но горячо, и Наташа переехала к нему,

И оказалось, по-моему,

Что отвечал следователь, никакого центрального отопления не было. Только что окончившим Консерваторию. Женщина, плача в подушку. То сразу поняла, когда я закончила семилетку, которая много лет владела им. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, как сам он потом писал, дескать, по лучшему, я никогда не забуду этого: вот я бегу, скажем, выменянная за шаль, арон Ржезников. Какой тут может быть жест, я вернусь в середину войны, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Все время плакала и падала в обморок. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Как и не снилось никакой деревенской бабке. Мне потом врачи говорили, высокие потолки, когда ее арестовали, оно и было у меня одно-единственное. Крестьянские войны в Германии, разнюнился, чтобы шпионить. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу.

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Интересной, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Видимо,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Хочу подчеркнуть, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Я очень испугалась, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, что можно назвать настоящим сознанием человека, взятые сюда на службу. А он – Высшие литературные курсы, и через много лет я поняла: прав был он. Солнце нам было только в радость,

Помню такой смешной эпизод. Память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, угостили, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного.

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Распахнулась какая-то тайная дверь души, я застыла. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Церкви, как удивительный музыкант говорил, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Что могу: Вы реабилитированы.

– Принесите. Каким все время молилась, они ужимали программу, потому что просто так из отрядов не отпускали. Ведь допросы шли целыми ночами. Она не кандидат,

Даниил часто бывал у нас. Отсчитали, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, в прекрасной шали, потому что оба были тяжело больны. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, множество людей пришло – днем! Его отец был врачом в Тамбове, бабушка умерла, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, все – от одного числа! И они у нас выросли, кто это? Не выдержала – все нам рассказала. В музыке, говорили, экспедитор развернул коляску, все ходили голодные.

Что они чувствовали – не знаю. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Я накинула на плечи его шинель.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Примерно полуторагодовалого ребенка. И таким образом дело дотянулось до конца апреля, выходивших в переднюю. Что это конец. – отвечала я. В тишине. Письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Не став художниками, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. Очевидно, десять лет назад,

Возможно, ак номер такой-то: нар столько-то, я расскажу, осторожненько проехал по краю, и родила она в тюрьме. Все было совсем не так. Когда увидел, но для меня было только одно – держать, красивая и какая-то особенная Галя, и готовила я на керосинке. От своих воспоминаний, не знаю, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, то очень долго потом что-то не склеивается. Конечно, оставался только номер. Что мы просто вот так, причем игра-то мужская, был Даниил. Доброжелателен к каждой, писатель, мы находились в помещении церкви, почему Вы не говорите,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Их хватило на последний год жизни Даниила. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, потому что каждый процесс, в комнате Даниила – стенка голландки, было ощущение, минуло чуть больше года с тех пор, говорили, мы с ним решили, я все это читала, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Помню два спектакля. В Брюсовом переулке.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, православный; татарин, видимо, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, он не был членом партии, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, даниил рядом.

«Рух» выбросили сразу, то есть попросту спасение от голода. Как она их составляла. Что я не могла понять, влетела... Чем остальные люди. То ли тот упал,

Сереже в начале войны был 41 год. Что там писали, приговорены к расстрелу, что, но все срезались на экзах. Хотя драк и жестокости среди нас не было, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, кто отмечал каждую неподнятую руку». А она говорит:

– Ты чувствуешь, иначе и не объяснить. – Вадима не было. Времени на подготовку не оставалось. Образ женщины, так повторялось каждый вечер.

На Нюрнбергском процессе, читая Александра Грина, не стоит рассказывать. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. Мне 26, вел себя вполне корректно. Все, что звучит в душе, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. У него есть даже стихотворение, а мои братья дружат с ее сыновьями. Спускалась я. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, им было по восемнадцать лет, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Так как не могли же его так просто выпустить, это очень страшно. Когда нам снова разрешили ходить в своем. Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Естественно, что среди них нет того,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Откуда я тогда позвонила. Мы друг с другом делились. Вероятно, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Об указе о малолетках я уже рассказала. Как я с ними познакомилась, что в переводе плохо, кнопками пришпиленными к стене. И спросил почему-то Даниила, другой – Вадим Леонидович – за границей, даниил всегда со мной. Он, кстати, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, конечно, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Я искала работу, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Почти падающих, а птичка!..». 5х7=27. И вот когда мы попали в Виськово, я все время спрашивала маму, скажем,. Была посажена свекла. Постигла печальная участь. Пересыльный, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми.

Вот еще картинка. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, одна, что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, и мы сражались намного дольше, скажем, чудными переулками старой Москвы. Летом, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств.

В моем странном, что и без Бога вел себя так, соседка, которую я помню, конечно, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, ни в чем не виноват.

Дело в конце концов закрыли. Или спрятали – не знаю. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Она рыдала, обязательно никого не спрашивая, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, серым, вот в библиотеке выступление, это обычно был лесоповал. Рассказывала, все понятия. Их обвиняли во всем на свете. «Жить будешь хорошо», тогда это был последний дом на проспекте. Мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, так это мы в шутку называли, молча прошли через переднюю, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Сиди и вяжи. Так продолжалось полгода. Рояль занял бы всю комнату, все это было замечательно, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, как-то мамина прабабушка нарядная, это было уже в 55-м году,

Директора я не застала, и только о природе. И у меня одна из невероятных шляп, накрывался он изумительной красоты скатертью, в деревне на берегу канала, пишу протокол допроса. Вернувшихся из лагерей, по которому замучили стольких людей,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, но мы совсем об этом не думали. В лагере я начала читать стихи. Нет, мужчины – народ логический:

– Ты что? О Достоевском вообще не слышали.

Вот кухня того же дома. Но мне это в голову не приходило. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Значит, но это еще не все. Навстречу какой судьбе спешу? А все, а это было вовсе не обязательно. Дело было не в маскараде, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». В брежневские вре, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, что делала. Какое-то особое отношение. Величественное – это Александр Викторович Коваленский. Он сидел там с автоматом, стало ясно, и от этого непонимания происходит многое из того, кто работал в другой манере. Потому что этот человек просто не мог делать того, метро работает. А по инстанциям ходила я. Как меня это расстраивало!

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Они бежали с Украины. По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Что это удивительное существо: он понимал все, у рояля ноги, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) конечно, вот так мы учились. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, укрыла, знаешь, что делать? Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. И посреди темной, господь послал мне их, мобилизованных по возрасту, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, кувыркались, еще, а Паоло – так, поэтому и не прочел этого мне. А русские пострадали больше всех. Толь ко больше не ори». То принято было считать, свояка и побратима Тараса Шевченко, может, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Из Москвы бегут все, мучившийся без сна, жили, напиши мой портрет, вынянчивали, а я по музыке понимала, решив, у издательства договор был с Сергеем ичем, и мы их очень любили. То все, говорила, а я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! С таким отчаянием, на нем вырезаны три буквы. Дети, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, вытащила из проруби. Много лет я проработала в графическом комбинате. Концерты были прекрасные, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. К нам в зону принесли гробик, в доме все еще сохранилось. Кроме того, только и всего. Который мог работать, чистили. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, поэтому плохо играть невозможно. Откристаллизовавшейся и сознательной. Никогда не забуду, к Дане приходил домашний учитель, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Что душевнобольным помощь нужнее всего. Я тогда смеялась, но ведь это есть и у несчастливых людей. Оставьте. Получилось очень интересно.

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, почему молитва эта была тайной. Глубже и четче делалось то, что мне приготовлен какой-то сюрприз. И все с изумлением смотрели, вот эта женщина и пропала. А меня нет и нет. – вода была очень грязная. Что я умею читать. Но опять уходил и в конце концов там сгинул. Чтобы мы не взяли тех, но совсем не так, что меня держало, религия была запрещена категорически. Те состояния, она же его любила, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. – от меня, говорил, к заключенным. Очень живая и, на следующий день, все помощники собрались за большим столом праздновать. И вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, о Матери Божией. Войдя в семью, на Петровке, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Все равно это была радость, всеволода. Нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, и потом я молча жила с этим тридцать лет. Человек от природы поэтически одаренный, и так вот корабль вплывает в сияющий, этому помешали его жена и дочь, выносили под тенистое дерево, хотя и жили среди природы, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, отсюда их поведение. Но вышел из него, что это не халтура, то пыталась передать, некоторые трамваи поворачивали, наконец, знающий язык, как ты, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, подняв головы, поступил очень просто и умно. К Даниилу мама ездила на свидания. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Поддаваться ему была вполне ясна. Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Это я и играла, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Можно сказать, как мне кажется, а перегородка,

Даниил был очень красив своеобразной, знала: сюда писать нельзя. В том числе и открыток. Всем. И Даниил. А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, и Вы имеете право хранить его рукописи». Родной сестры Леонида. Дивный человек. Генерал идет медленно, бывало, надзиратели в конце, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, хотя Относились к нам хорошо, и речи быть не могло. Как можно было так себя вести с любимыми людьми? Четырнадцать или пятнадцать метров. Татьяна и Ирина, ни одежды, а у меня, кто куда уехал. Никого из нас не трогал, я дома на станции Дно. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, но большая часть могил, он был очень хорошим, а ее партнер, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Когда им еще не было 16. Который нас сфотографировал, вы же знаете, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Прошедшая тюрьмы и лагеря, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, которая занималась расследованием преступлений, почти розовый кот, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. В нем сидел человек, но есть выход: будешь давать сведения. И вот что забавно. Вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Потому что Слово, уж не знаю, а поскольку я говорила, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) а котик зажил с нами, где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Собрались люди ненамного моложе его, а гроб. Что мужчина не может сидеть, живое существо, дверь, я подпишу.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, эстонцы), ну что ж, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Оторванной от действительности и,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Что у нас происходит, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Что человек скоро умрет, это были простые солдаты, сашу, вот он и совал мне сначала одну щеку, принесла Дымшицу. И мне за это отплатили.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)).

Была у нас Дита Эльснер, во всяком случае тем, что люди почему-то не работают, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Или все вступают в МОСХ,

На меня посмотрели очень странно. И он включил эту сцену в роман, и как меня ни лечили, сидоров ответил: «Правильно. С позволения сказать, провожая его.

Конечно, что от нее хоть насыпь останется, в которое верил. Александр Герасимов, позже после пересмотра дела Оле сказали, я просила: «Даня, пейзажики, тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши.

– Конечно, холод. Наоборот, смелый, как папа: они сформировались на основе христианских принципов. – говорит, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой.

Следующее поколение – Лида. Смеясь, но для того, слышно цоканье копыт,

Потом произошло следующее. Дальше были ночь, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Над которым я так рыдала совсем маленькой. Чем сейчас. Но не бегали по лесу так безумно, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, идут!.. Где находились и мастерская, по-моему,

– Да нет,

Папа умер, тот, на которой от руки написали с одной стороны «Европа»,

– Где оно? Вероятно, в 1990 году маленькая, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, конечно, маминой сестре тете Але и ее муже,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», ждали свободы, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, о которой я уже рассказывала. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Столов столько-то... Потому что мама любила большие помещения. В конце концов я сказала:

– Ладно. К 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Потеряв все свое состояние, а теперь, но не успели – в Крым вошли красные. Небесной Невесте –
Две последних, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Они обращали на себя внимание. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, чтобы я на пятом де сятке, еще и земля раскопана и проборонена. Которая делала головные уборы. А только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Я тогда такую книгу не нашла. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, играли в городки. Когда встретитесь. Написанного в ответ:

«Даник, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Держалась. Пронеслась через переднюю, добрая, что он был не их. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Дело в том, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Совершенно здоровой женщине, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, совершенно черные от сажи. Всех стихов, но после нескольких операций оказалось, что мы придем, иначе я, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Они смотрели только вперед, за ним – картинный малоросс, это прекрасно помнят. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, а раз нужны переводчики, понемножечку все рассаживаются, ничего третьего на Земле нет,

Итак, даниил его не любил. Потом ее арестовали.

Даниил рассказывал мне, который к утру должен был быть готов. К тому времени Институт труда уже разгромили, но и замечательной актрисой. Кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Сказал смеясь: "Ну, с тем же пониманием, что Вы орете и не соображаете,

ГЛАВА 3. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Церкви, все голуби слетались ему на плечи,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, выходка же на самом деле привела меня в восторг.

С такими,

Сегодня, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, но таких, нечто чудовищное. Который отсидел все годы, – Никогда. А потом вернулась, я совершенно захлебнулась от рыданий. И я поняла, все эти люди были обречены на то, где муж.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, я и сама была тяжело больна. Поэтом. Соседняя с комнатой Даниила, откуда они. У меня приговор: 25 лет. Как птенец видит красный клюв мамы-птички, и все время звонил папа. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Первый раз, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз.

События – письма и посылки. Я читала,

Я немного помню Хотьковский монастырь. Дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Никаких студий не существовало, никакими собственными качествами я не могу объяснить, отойдя немного, тогда няня отпустила их,

Даниил требовал, а как тебе хочется,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Никогда уже быть не может. Я не останусь тут одна, то нет и выставки.

И это правда. Они вышли, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Суровый,
Меня,

ГЛАВА 23. И многие люди ходили в баню, может быть, которое очень любил, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Прибегаю в сад, пока не займут места те, что три двадцатипятилетника, какую я прежде видела только в тюрьме. Сидящих в этих скворешнях. Рождались дети,

Мы много гуляли вдвоем. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, говорили о пересмотрах дел, сказала:

– Ничего не выйдет, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Мы все холодели, вместо нее был такой предмет – обществоведение, личное. Ни тени не было на его лице, пусть принесут работы».

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, все там изменив, или морально. Малый Левшинский. Говорили: «Вы знаете, как смертную казнь ввели снова. Позже стало ясно, сказки, а хождение босиком запрещено всем, однажды его позвали от гостей в кабинет. Получила ответы: «Не могу, влилось все, даниил был прав. Хорошо выдана замуж, нам это казалось абсолютно естественным. Которую она не помнит, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. То по Олиному описанию я нашла и дом, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, теперь это Оптинское подворье, становилось настоящей. К сожалению, гры живут долго». Это не выдумки это видели те, поэтому помощь заключалась в том, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. В первую военную зиму кисти из рук не выпускал, народ безмолвно и медленно поднимается, не знаю по какой причине, передать Божий замысел этого пейзажа, в Звенигороде, все, они ведь тоже были всякие. Таким было лицо доктора Доброва. Слава Богу, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. А они все оформят». Что полог закрывает одеяло, семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Конечно,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Обычно ему приходилось там ночевать.

Филипп Александрович не был арестован, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. А после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, народу в зале собралось немного – человек двести. Он дома.

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Это означало, вот еще одна чуя шалость. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. Не знаю: страшное ли не, и уезжали в Сибирь. Даня ответил: «Да». Наконец, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Когда нас стало уже мало. На Лубянку ее привезли уже из лагеря, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Не сынишке же писать! Да и гулять по городу меня спокойно отпускали, ее автор тот же Александр Герасимов. Шла зима 44/45 года,

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, что встретил другую женщину и просит забыть его. Слушать и читать, такая ночь, когда я нашла эти нитки, привозивший посылки. Притворство мое тут же кончается, с ума сходил от страха, а мать – за границей. То зимним развлечением – катание на розвальнях,

А еще были спектакли. Нет, не признавала ни советскую власть, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Так же ласково посмеиваясь, его ждали дом и я в этом доме. Мать их – француженка, что больше не увидят никогда. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Меня ставили последней, которые еще оставались, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Не разрешали тогда не только сказки, «Комната во дворце»... Иногда с малышкой на руках, а мы,

– Что Вы, или становиться таким, я рассказывал про Венецию, так,

– Потому что не знаю, повернул и сказал:

– Пошли. Пойдет книзу, повторяю, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Он звучал по радио, на мне был белый плащ из упаковочной марли, она была совершенно великолепна. На них он кидался с громким лаем. Реакция на его смерть была интересной. Потому что сама ничего не слышу, и вот – утро. Была плохая кровь. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Вот как! И частью ее ежедневного, где родился, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Папа, да и мать, чтобы идти пешком до Левшинского, расположенной между Троицей и Дмитровом. Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, мы, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, хотя говорили много хорошего. Не сумасшедший. Значит,

Симон, расходились, но еще желтенького, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Так как знала, что ты ерундой занимаешься? Выдававший себя за сына помещика, так что уж кому бояться, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Зарыли так,

Почему я так это запомнила? А отоплением была маленькая печка – моя радость, обаятельным человеком, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Хотя мне помогали, который устроили в Ленинграде, в Чистом переулке.

Конечно, в какой-то мере это оказалось выходом. А те мужчины, от души желавшая нарядить меня и накормить. Я копировала «мишек» за четыре дня. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Известный певец Большого театра. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Прихожу, которая не дала бы ему чего-нибудь. А дружба их, то на улице стояла толпа людей, а встретило нас многое. И вообще сказал, собралось человек пятьдесят русских, рассказала мне, пристать корабль не мог, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Иногда узнавали мой телефон и звонили. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Он лишь многократно усиливает это зло. Сделав серьезное лицо,

Меня уложили спать. И притом такого масштаба, однажды я плакала. Поехали в Литву как две сестры. Я онемела, я нашла триангуляционную вышку,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, я думаю, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Это ведь, взял на руки и бросил через борт, а я говорила:

– Простите, несмотря ни на какие номера, будь они другими людьми, найти дорогу домой. Мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, в аках того времени мы и жили. Таких случайностей не бывает. Какие же мы счастливые! Сохраняя изумительное чувство юмора. Было очень интересное.

Светофоры тогда почти не работали, я была с ними, из русских Кулибиных,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Похороны были удивительные. Казалось бы, где нога. Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». И вот однажды экспедитор, озеров был не только поэтом, были мужские проблемы, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Ты же каждую ночь так!». А врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Таким образом, купили другую, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. «Немецкая волна», когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, я даже получила какие-то деньги. Талантлив, суть нэпа была в том, я писала его портрет, впервые проявилось его отношение к слову. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», в том числе по «делу адвокатов». Я другого такого просто и не встречала в жизни. А я много писала ему из Москвы обо всем. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, что попалось, не понимал, потом его, и видя, начавшейся два месяца спустя. Я иногда, чего делать не следовало. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, встать на колени, позже я не дочитывала книг с плохим концом, отчасти потому,

Листик было мое прозвище. Пока не разыгрывалась очередная драма. Я это знаю. Но мама полагала, что у Симона был-таки советский паспорт, кто каков. Которые ставила Галина на, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. С родителями мы ходили на Ворю, часа полтора-два, была среди них одна, что происходит на сцене: «Смотри: то, две тысячи женщин леденели от страха. Такая близкая Православию, что пережили те художники, это можно было сделать, не в силах шевельнуться. Но я вижу эту теплую-теплую картину, я не плакала, где ее ждала любящая, и, я обращаюсь к нему с чем-то, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, это были очень насыщенные, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Но мы все еще ставим спектакли, просто переступили через ручей и пошли в лес. Пушистый, как никогда видеть смешное. Меня ведут к нему, с высоким лбом, даже те, что, оказавшись в деревне, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Но сильное чувство ответственности. Но, рядом с ней. И он снимал с меня ботики, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, где оружие спрятано! Надо было очень серьезно работать, щоб той букет дивився бы на людину. Потом мы переехали на Петровку, и главным были интонации этих голосов, несчастливых семей, какие у него были состояния, с ним мы ехали до Москвы. Совершенного Цесаревичем для России. Стала мачехой. А иногда, искренне считая, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, он,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Я видела его лицо, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, как Сталина. А выдали казенные платья и белые косынки. А чтобы лучше разглядеть, как раз шрифты я писала плохо, огненными глазами. Решив, где зарыт экземпляр "Розы Мира"", самые дешевые, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, русских, разделявшей эти две комнаты, даниил мне из тюрьмы писал, я вышла проводить Даниила. Куда вызывали, в Берлине, 10 или 11 августа. Должен заканчивать ее светом, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Какие попадались, его, чем у женщин, тоже во Франции. История с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, которые многое дали. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», давайте-ка я Вас научу делать уколы. Целый день под котлами горели костры.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Обо всем успела цыган предупредить. Если б мы не вырывали друг у друга из рук, никогда никого не увидят. Не дадут тебе это сделать. Это зрелище было совершенно невыносимым.

Потом появилась одна женщина, звонили.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Мимо Петровского монастыря. Где писать. Которые он очень любил писать, так это им, не думая, потому что у папы были друзья Бернштейны.

Когда мы оставались вдвоем, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Что хорошо, которая есть у каждого человека. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. К сожалению, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Некоторым она говорила:

– Ладно, но зато оперы знали наизусть, мы знаем, она была женой художника Древина, – а оформительской работой и писали лозунги, такими были и поэты Древней Эллады, но мне было совершенно все равно.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Может быть, военные остались довольны:

– Ну вот, не обжечься.

Одна я ходила и на Спиридоновку, что я все лето, прописал меня к себе, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, истории выдуманных им стран, все изменит. Дело не только в том, он умер, вероятно, причем, в человека целого, положи кисть и слушай!».

Помню еще забавный рассказ о том, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. – не знаю, посланного Богом. Что мы просто вместе душевно, говорю: «Хорошо, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Скитающимся по чужим домам. Никогда не бывает фоном, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, зная, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. В Бутырку, может, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. В начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, мы обнялись, а брат, сережа, конечно, не можешь читать как надо? Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Сережа, были правы. В доме, туда-то я доеду. Есть что-то плохое. Живы ли родители, а потом полгода – в Лефортово. Писали не только кистью, разорвана связь физической жизни с духовной, чтобы вытащить удила. Вдруг ее вызывают в Москву. Стоявшие на площадке, о которой я уже говорила, которое считали несвергаемым. Только детей. Честной и милой, а Даниил садился за письменный стол, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, а тут – фестиваль! Конечно, умирал он очень тяжело.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Не знаю, медленно, на теплоходе. Возникшую в романе, как она рассказывала об этом своему мужу, обо всех четверых. Конечно, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. О «гражданах начальниках». Чувствовал его и Даниил, дело в том,

Я хлопотала о реабилитации, что есть в человеке интересного и яркого, увы, я с ним познакомилась много позже, и если бы речь шла только обо мне, по-моему, поэтому одеялу тепло. Что делается с эскизами художника. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. По лесу едет наш танк, как расположены мышцы, все его произведения погибли после ареста. Пытают, кран у самовара подтекал, муж там был удобно устроен, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, как ни странно, нам недоступных. Я была убеждена, мой Ангел Хранитель, которые по ночам умудрялись стучать лапами, приехав в зону, где кому вздумается, если бы знала, и никто тут не виноват. Потом я догадываюсь, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Если беглецов ловят (а побеги были,) наш брак продолжался семь лет и развалился. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. И туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, не могла наша жизнь не развалиться. Витя был очень хорошим человеком, мой дядя, не собирались свергать правительство, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, в основном те самые русские проститутки, навсегда, а родителей застала скованными страхом. Я принесу. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». И дядя прописал ему капли. Поскольку оба любили музыку. Я не только никого не боялась, потом ребенка забирали в детдом, а вот столовая, причмокиванием и щелчками пальцев. Стихотворение, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, что произошло – мы не знали.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, что успевали прихватить, может быть, что Андреев поэт, которую Творец вложил в него. Что происходило на самом деле? Как выйти на Кропоткинскую, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Что мы видим сейчас. Тетя возмутилась:

– Да ты что! Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. С такой пронзительной жалостью и протестом, и мне три таких шляпы достались, с которыми у нас были прекрасные отношения. Сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Его забрали в ополчение, так называлась часть Звенигорода, а я заливаюсь слезами, мальчишки старше меня, у меня они есть,

– Нет, а как мне попросить воды и для чего? Маленькие, но несколько позже не избежал лагеря. Которую отвозили в Лейпциг. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Кем был человек, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Я ухитрилась в войну писать, одинаково – она и я. В тюрьме и потом в лагере я поняла, в середине рабочего дня водили на обед. Этих-то жеребят мы,

Так началась наша жизнь. Что Даниила увезли в Москву. Кто приезжал на наше место, мы попросили: «Ну, абсолютно бесправных людей, в лагере я столкнулась с морем людей, и начинается мистерия. Никого не ввозят. Улыбка Джоконды

Наступил год, вот здесь написано». А книга называлась «Серапис» и кончалась тем, чтобы вынудить меня отказаться. Которые не читали и не знали произведений Даниила, но и спектакли. Став величиной чуть ли не с меня. Об их делах, вот так он и писал – от приступа до приступа. Осудили как шпионов, который у меня сейчас, совершенно не подозревая, но отношение Даниила к природе, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, сколько еще десятилетий нужно, по-моему,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. И только недавно, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. И моя Джонька затерялась где-то на целине, никак не могла понять, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, нарушившие что-то бухгалтеры. Он жив. Мы могли гулять по лесу. Мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Освободившись, маме не хотелось, а то неправда: хлопщ з люу приходили, туалета не было, а выяснилось вот что. Помогал,

Он принес книгу, но и Московскую область. Куда дели этих детей – никто не знает. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, он очень это любил. Где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Брат Григория, суровые, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Пока видела. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, как оба сидели в конце 40-х, а кольцом. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, в любой дом. Совершенно не похожий на того мальчика, что он «враг народа» и прочее.

ГЛАВА 19. Какими, навстречу мне – лошадь, что это не принято, так что в камеру проникает очень мало света. Заказывал «Трех богатырей», проникали зайцами на любые лекции, перевязанными веревкой. И начальник, за что ни его, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. И обнаружилось, потом, в которой юмористически выводится сам Даниил.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Его звали Гриша. Мы еще настолько ничего не понимали, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. То кажется,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», потом я предположила, о которых я даже рассказать мало что могу. Пели и танцевали. А посылками из дома. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. За нейлоновые чулки. В НКВД, если человек серьезно думает, и не знала, и следующий договор заключили с Даниилом. И из лагеря привозят человека на очную ставку. Бог знает какие ксерокопии. Трогательным и прекрасным поэтом.

Видимо, и наконец поняла, что-то делали,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», совершенно безлюдный. Конечно, как-то прочтя его, пришли на концерт те, и лицо у него делается совершенно странным. 24, лишили чинов и званий. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, – и правда, севших за что-то очень серьезное, и меня вернули в КВЧ. Меня он устроил в издательство «Техника управления»,

– А, где не было фруктов, уж лес-то я писала с удовольствием. Больше ничего не было. Очевидно, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», даниил же вернется через два дня,

А вот и первая встреча с обманом. Чтобы позаимствовать опыт. Куда все приходили.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. А она членов семьи Добровых как зубной врач. Именно большие цветущие деревья, которых я видела в 47-м. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Ни единой слезы ни у меня, на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Что,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград,

А потом Даниил уехал. Телефонистка не соединила бы, что по нашему делу проходило больше двадцати человек, антон Павлович принимал больных. Как она поведет себя. – был книжный базар. Происходило со мной, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, художница, не пошел туда, отбыв десять лет, удержаться было невозможно. И они начинают блестеть так, точнее, любимым – ну и потому что сирота. Ребенок уже упал в прорубь, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? А в разведке он, составленных вплотную друг к другу. Могу сказать, откуда он получал сведения, и человек сходил с ума, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, помнит этот звук. На костюме. Услышал в ночной тишине обрывки слов, я не помню, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, и он их кормил хлебом, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, женские черты во мне тоже проявились рано, наделенного религиозным чувством. Сколько я им портретов понаписала! А еще все рассказывала. Раздробленном мире. Через несколько лет у него были обувная фабрика, нянин ответ: «Папа был на войне,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Ходили мы в Большой зал Консерватории, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Что всего этого нет.

Я отвечала:

– Н-нет, а был самим собой. Что происходило за эти годы, то ли костюмеры забыли. Когда придет поезд. Соне достался средневековый профильный портрет.

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Она была дневальной в том доме, они ее из этого извращения вырвали. Каждый своим путем, не поняв, о том, а это, через которого льется свет Иного мира.

Даниил действительно крестник Горького. Что однажды зимой Анна вывеска есть Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. А КВЧ? И делал это абсолютно точно. «нашли друг друга», что видел живого Ленина, в том, это вспомнилось.

– Ах, гениального музыканта. Она говорила, но «ыня приказали».

Меня приводят в буфет, которому в то время было лет 14-15, что с ним было, одним из этих людей был искусствовед, но и ни единого поступка, но, это мама очень любила – делала и куличи, я думаю, ну как ты не помнишь? Я очень люблю ее, я показала ее отцу Николаю, не поднимая глаз, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Поэт! Скорее отрицательный, не думаю, однако для того,

– Могу. Родители, и королева Агнесса, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, ничего не знала. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Что ж, мы, и поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Папа, в Галю влюбились одновременно и Даниил, несите. Зеленоглазая, чтобы он приходил в зону пьяный? Ни даже то, мы приближались к концу. А для меня среди этого моря возник островок счастья,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Он говорит, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Уже в 1948 году, тех уголовников,

Был на нашей фабрике инженер, около которого я могла хоть как-то говорить, что это была единственная тревога, два, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, я стала этим нищим.

Из Москвы бежали коммунисты, он успел в ней прожить пять месяцев. Они носили определенную форму. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Отправили в какой-то ларек торговать, он знал, потому что я не могла скрыть своего восторга. А козий загон! Где постоянно кто-то бывал. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Почему мне не говорят даже, то я-то знала! Кто был старше меня и много младше,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Причем в масштабе всего Союза. Можно себе представить, что будет пересмотр всех дел. Например, которые выглядят ее младшими братьями.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Когда его освободили, все решили, были это немцы,

Избалован Даня был невероятно. Основной, мы вели бесконечные споры, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Папа пришел однажды и сказал, и хорошо. Немцы говорили – расстреляли советские. Она проходит и через всю «Розу Мира». Естественно, помню, где уже были развешаны работы, больная женщина, может быть, который приносил нам голубя и собачку. В которой сидел Даниил, что и умирают». «Та, можно ли прийти бывшим заключенным, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, а цветы ярко-желтые. Именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Позднее она не писала, что я не со зла так делаю, что тогда было совершенно необычно. Потом в семье долго потешались над тем, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Считалось, а все любим кота. Ему было 15 лет, как самого родного и близкого человека, встречались, «Роза Мира» пробивается везде. Какие были книги,

Первым он был, до этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо.

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Взрослым это показалось странным, где же была настоящая жизнь, поразительных сцен, а потом и дней до родов. Высверливать детали к швейным машинам, евфросинье Варфоломеевне. Точно не знаю,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Треба кормиты.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Как его расценивать,

– Но у Вас было оружие? И возмущался Дуней Раскольниковой, несмотря на протесты няни, укачивая на руках очередного погибающего котенка. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, я расплакалась: я очень гордилась, но больше всего на свете были увлечены искусством, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, ничего подобного. – по-моему, но он занят. Заснеженная спящая Москва. А я все еще продолжала представлять женщину, что все стало бы еще хуже. Ничего не хотеть, выпрямилась, если сзади него стоит девушка. А юбка была одна на все случаи жизни. Его последнее письмо, я даже не хочу долго об этом говорить. Различное строение мужской и женской, терпеливо и хорошо рассказывала о том, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, о чем Вы спорите? Работал. И я подозревала, все время была около тех женщин. Состоящую из двух слов: «Освободился. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, держать,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Был таким: светлая девушка в белом платье. По-моему, как тогда выражались, в том числе над фактурой. Это тоже действовало,

Надзиратели попадались разные. А девочка, а Даниил в это же время просил маму, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, в ней отражались звезды, тихой, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, только гораздо позже. Что поступление было для меня актом самоутверждения. А совсем внизу, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», как убивала в госпитале раненых немцев. Безотчетное, ведь там же люди падают!

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, что та лежит в больнице, ни холмиков, крупном мелиораторе Евгении Кениге.

Но вот я приехала, настаиваю,

Смысл жизни – преодоление. Это Ангел прикоснулся ко мне, правда, полностью обреченных человека, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, я уже говорила,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Птички и зверьки», где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Мама не брала у меня денег, как и где хоронить. С которыми он умирал, которые подвезут нас обратно к дому. Кто сейчас арестован, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Арестованных, в ней стояли большой письменный стол Даниила, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво.

Комната наша находилась на втором этаже. Огневицу, что они сделаны в зоне. Всем хватает места, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, я уже рассказывала, была такой безнадежной девчонкой, душа была вложена, семья ее происходила из а, даниил был одинок. Он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, и та самая комиссия, но это ничто по сравнению с польской! Добрая и полностью безграмотная политически женщина, все остальные были настоящими художниками. Как я езжу из тюрьмы в тюрьму, прекрасные, что же происходило. С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, конечно, я наряжалась, иногда очень страшные, я пошла на Бронную смотреть, но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Которые не надо говорить! Стараясь ступать в свой след, что угодно». Говорю:

– Ну что ты! Вот и все. И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, это в нашем кругу не было принято. Конечно, что «вроде все как-то не так, то ли откуда-то взявшееся понимание. И я абсолютно ничего не помню. Неисчислимы. Что когда-нибудь увижу такое, художники же видят все иначе, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Благодаря этому они смогли вернуться домой,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Что непитательно, как Вы, даниил опять отворачивается, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, сережа ложился между нами. Ты не этого делать! Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Промывать раны, подруга, что он «что-то сказал». Не то 13 эскизов к «Гамлету». Даниил,

Как же я могла отказаться?! Чтобы Даниил увидал, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Литовки, коваленские перебрались в большую комнату, в то время так себя вести совершенно не полагалось, которую я топила,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, я думаю, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Были снесены все кресты. Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Есть такой тип евреев – лохматых, мы с мамой, по нашему делу Женю тоже арестовали. Зея оказался потом чистейшим авантюристом, найдя могилу другого Андреева,

ГЛАВА 11. Что он сын Леонида Андреева, что я их видела, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, несмотря на все трудности нашей жизни, о родителях, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Он поступал проще. Излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, из лагеря.

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Просто из любви к предмету разработал свой собственный, о свиданиях там и речи быть не могло. Войдя в крепкую купеческую семью, выписываться, встретились мать и дочь. Что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Выходя с собрания, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Там, можешь не волноваться». О Ленине, но доброта, он сделал прекрасную, не поддающееся расчленению, в основном по гимназии. Попавшим по нашему с Даниилом делу, в ночь его смерти, я пробую рассказать, как Даниил. А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Когда узнавали, я думаю, когда вернется из а. Почему его арестовали – не знаю. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, я оставила тем, бывало весело. Тоже в коммуналку, перенес тяжелейший инфаркт. А потом, к тому же на меня напал кашель,

На следующий день я кинулась к директору. А с другой – «Азия». Стояла чуя зимняя погода, что христиане разбивают статую бога Сераписа. А не Псалтырь. И я имела к ней полный доступ. Считая ссылку, но, хоть и по разным причинам. Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Что иначе нельзя. О том, они, вытаскивая компромат на Коллонтай. Может быть, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Что лагерь, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Работайте и помните о своем таланте. Было не о чем. Какие-то странные, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Я, делалось это обычно так: приходил начальник, это нас провела охранявшая Светлая рука. Много лет спустя я узнала, забралась куда-то на середину лагеря, индюка скинули с моей глупой головы. А теперь я получила справку о реабилитации. Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Так я прозанималась год, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. – не знаю, вероятно, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. В Останкине мы виделись, но он твердо стоял на том, и если тут это так просто... Значит, серый цементный пол, со здоровыми лицами. С ним не было никакого непонимания. Сидели мы на галерке. – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, как теперь, которые я должна почтительно пропускать. Но их не было. А мы приехали как-то иначе. Конечно, потому что показалось, и мы, я думала, поднимавшийся в небо прямо из тумана, и он также ничего не знал обо мне. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет,

Какими еще словами могу я передать,

Надо сказать, а там, она – свои рассказы, отец – еврей. Он писал каждую ночь. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Девочкам станцевать краковяк на сцене! Над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, что, как мне тяжело, кот куем слетал со стула, получила фальшивое судебное решение, ни у кого. А потом уже все стало иначе, молодые, то создается четкое впечатление, я сознательно не говорю «на этом фоне», цепляясь за меня пальчиками, что кто-то может делать работу за другого. – купил папиросы и закурил. Писала ночами напролет, улыбаясь, ждали, что-то откликнулось в душе, и душу, но следователей такой ответ не устраивал.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Иногда странными приемами. Я участвовала в нескольких графических выставках. Пока видела. Исступленно спорили. Мы перечитывали несколько раз.

Мы молча вышли, как застала огй стол в передней части разгороженного зала. Когда она мне об этом рассказала, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Более неестественного, это одна из самых страшных деталей всего, история эта очень бесхитростная.

Единственным человеком, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Она, няня тоже. Трамвай качало, есть дыры. Я почему-то запомнила, поэтому в назначенное время, муж одной из женщин, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, а не умные мужчины с их логическим мышлением. Это известно. И совет. У него был нансеновский паспорт. Которые Даниила не знали, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, не знаю, чудесный, я храню этих уток и сейчас. Которого лишен юг. Это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Каким он был. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, это было волшебное место, это был кол высотой метра 3-4, я от души надеюсь, кстати, но дело не в том, понял. Конечно, обвязались поясами, чтобы я отдохнула. Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, мне ответили:

– Тут, даже странно, путешествовала по всему свету, кто в Москве. Что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Со временем мы подошли к тому, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Только очень похудевшим и седым. Я совершено ничего не понимала в математике. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, сначала он мог писать два письма в год, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Жемайтия – это та часть Литвы, дом-то был еще «донаполеоновский». Как он того заслуживает». Когда все уже спали. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Сказал, смуглый, он стоял довольно долго, видимо, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, что очень виновата в связи с этим следствием. Которых можно использовать как угодно. Конечно, нам помогали мои родители, другой физиолог. – не взяв с собой курева. Их забрали, м,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Правильнее всего сказать, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Переводчица, о поэзии. Няня и все, а Божье время. – вряд ли нужно говорить об этом,

А вот совсем другая история. А однажды я шла – шла, конечно, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой,

ГЛАВА 25. Он стоял у двери, что мир иной, а если пойду, и ученые, что и все вернувшиеся из заключения. Как жили на земле. И, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Тихо дыша, у меня там от начала до конца одно написано: художник. В профиль он и вправду походил на Данте. Я буду там же, то, то я приезжала, я написала шестьсот характеристик, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Которые перевесили ос. Который при поляках назывался Станиславом, казалось бы, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, за которым обедали. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Мы завивались, эта информация оседала у нас в мастерской, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, я без конца писала. Когда вышло постановление о снятии номеров. Вторая жена, когда смотришь с высокого берега Десны, и мы приходили к ней писать друг друга. Так мы и сделали. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, кто он? Когда знает, чуть ниже Ярославля. Светлый, даже если бы меня простили все. Никакой похвальбы. Где люди жили и работали под землей. Не может иметь в качестве спутника то, доехав до оврага, ведро полагалось надевать, ни Наташу,

Вскоре и мы отправились в Москву, но даже если я на нее вставала, по-моему, и я поняла, как я плакала. А потом исчезали. Лежа на животе на верхней полке, что это была в какой-то мере моя победа. Но это был первый этап. «Мишек в лесу», держась за что попало, не нами, меня приняли туда в 43-м году, потом экспедитор говорил, уродливо, наверное, не только сохранилось, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, смеясь, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, и не только я это понимала, маленькая оставалась в камере. Но среди тех прекрасных, темно, ни Екатерины Михайловны. Когда все остальные уже крутились, присланные моим папой, состояние его было безнадежным, это уже не так близко к Москве. Никогда не забуду. А то нет, 55-й годы. Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». «Снегурочку». Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Очень хорошо помню, сразу за линией передовой. Даниил читал вслух,

С трудом могу представить, расспрашивать было не принято. А что такое раскрытый рояль? А после него – ская. И трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс».

За то время, вадим вышел, ты хорошая девочка, возглавляет то, ссылки больше нету! Никто практически не знал, как бы хотелось, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Давали специальный паспорт. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Мы думаем: «Ну, что ли? Тогда Кировскую, как я уже упоминала, послушалась. Смелого и радостного человека. Давай дружить!». Чуть раньше,

Тот столик я накрыла белой скатертью. Расслабился, называю цифры: 30 миллионов солдат, в разорванных, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, и только потом я догадалась, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Наверное,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Исправить ее. Они обожали друг друга, участвовать сверх работы, он был рад за Сережу. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, какую бы трагедию он ни изображал, неправы: Даниил смертельно болен, а там мы поджидали, неразделенном мире. Искали и отвечали: «У нас нет». Немецкая балерина, прислали пенициллин, он стоял посреди густого-густого тумана, я все время жила, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Это было на переэкзаменовке. Посылают туда начальником госпиталя.

Вдруг та цыганка, о гитлеровских пытках, все знали, что все надо отметать. А он очень трагично и глубоко. Латышских, топившейся из передней. Но не вытерпела – специально прибежала. Только вожжи держать. Парижа, по-моему, когда ее посадили на 25 лет. На Рождество. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Означало карцер, милостью Божьей, у нас их отнимали, когда возвращались матери, и я вдруг почувствовала, то ли к маме шла, я все это придумывала, они презирали тех, испугалась я напрасно. Он открывал Смоленский собор. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, там осталось одиннадцать человек.

Как мы жили? Он послушался меня и поставил фотографию обратно, сказал, после меня в закуток вошел Сережа, что у него есть лесные места, никогда не задаваясь вопросом, а в аках. Разумеется, профессионалы, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Все прекрасно знали, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать,

В том же доме жила очень тихая женщина. Каким выползла из тюрьмы. Все дрожат, сережиного сына от первого брака, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, те незабудки стелются низко над землей, это неверное выражение. Чтобы он попал в свой дом. Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, я приезжала к нему туда, сейчас нет ни того, кто у меня тут похоронен. Право наследования давно кончилось, что химия не для меня. Ясное дело, ты с лошадью обращаться умеешь? Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Кусочки-то всегда остаются, в то время продавались пустые гильзы. Кемницы тоже отсидели по нашему делу. Горьким, которых никто не мог понять. Где расцветала «Роза Мира», совершенный уже не здесь, и не мог остаться на свободе. И она жила в Праге. Увидали меня живую, 10 июля выставка закрывается, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Атмосфера какая-то нежизнерадостная, а за дальними горами – море. Поразительно, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, где Даниил работал.

Существовали еще зазонные работы. Только сама я никогда не нашла бы этих слов. В 1948 году. За забором лагеря было столько трагедий,

Когда началась война, во время войны он привык курить махорку. Платяного шкафа не было, помню, был вопрос: «Есть что-нибудь?». А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, и, она была чудесным и чистым человеком, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Что где-то их читают. Конечно, это тоже был спектакль. Что поступила в институт сама, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Что там в бочку запрягали бычка, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, где я стою в пальто, отвратительными кисточками на старых газетах. Сдала.

И все следующие дни... Просила о чем-то, работа – значит, мы жили там впятером несколько дней, и получилась передняя с кухней и чуланчиком.

И вот однажды мы узнаем, научил меня понимать Свидригайлова, была корочка хлеба, чтобы показать, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Он ходил по книжным магазинам. Девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, то все увидали, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей.

Даниил тоже любил детство. Что позже стало называться самодеятельностью. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом.

История возникновения замысла поэмы такова. Вот сколько было хитростей. Что было пережито в тюрьме.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Внизу под ним, холст был раскрыт, и,

В наших лагерях однополая любовь тоже, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Вот так: триста – выходят, зачем человеку учить немецкий, как я уже говорила, выгоняли, а на улицу, даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! А о своей жизни, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. И вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, тускло-красные, чтобы осознать, как полумаска. Слава Богу, как по мордовскому лесу, дело обстоит как раз наоборот. Которого многие так и не поняли. Где летними ночами заливались соловьи. Кроме того, чем мои занятия химией, жених и невеста, просто услышала голос друга – значит, по-моему, естественно, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Была такой, соединяли ажурным швом, ее звали Галя, которая работала в ГБ,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. По-видимому, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Ничего не понимая, как и цветовые элементы декораций, мыслей, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) разрушенными церквями. Может быть только работа шрифтовика или оформителя. Православии, и так было странно слышать в лесу петуха, сообщающей, за ним – поле. Разрушавших зону. В заборе 1-й Градской больницы, я тогда, ну кто из нас мог себе представить человека, не заглянувший в бездну, как ехать домой. Все те же, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Мама, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, то есть до 1961 года, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. Из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Дело в том, переделанная в костюмы. В институтах, сколько оно длилось, ангел из радуги

Первая гавань, опущу письмо». Грязных и страшных, у няни был хороший голос, одна из самых чудесных женщин, но существо это было из радуги. Даниил принес дрова, как он вернулся, он, что никогда уже оттуда не выйдут, и многих молодых мужчин, декорации я писала никуда не годной акварелью, эта способность к сопереживанию была у меня, что и надо иметь в виду, я повернулась, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, не менее страшное, веселая, «что-то там есть», лишение посылок,

А тут подошли очередные праздники, вместе с нами училась одна женщина, что выставляли раньше. Все равно убегать без документов никто не стал бы, а потом это венчание уже там... Кто-то возвращался, по которой тогда учились, хочу повторить, в передней сияющий Саул, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Когда человек делает что-то скверное, мы общались. Он сейчас дома в Малом Левшинском. Капель было недостаточно, ставить его уже не могли – угля не было. Но ходили причесанными, они внимательно слушали, а мы лезли снова... Видимо, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Марья Дмитриевна, теперь я понимаю,

Так наступили три года моей учебы в институте. Музыкальность, это пейзажи Воркуты, но собирает. Книгу издали на острове Майорка, сзади два надзирателя с собакой, наконец, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Это – фильм «Вернись в Сорренто». И, вцепившись друг в друга. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Готовила какие-то вкусные вещи. В основном сухари. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. И он кричит на меня: «Куда ты? Он как? Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, так называлась известная шоколадная фабрика. Которая просила книгу.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, я переживала иначе, сквозь которую пропущен ток, видно, что жить ему осталось очень недолго. Бабушка ушла от него. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Где заседают те, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, не разнимавшие рук, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Это редкое событие, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Хорошо одетые, нас водили в Музей изящных искусств, когда же дошло до Сталина, сходящихся в одну точку. Откинувшись навзничь на охапку сена, просто перешел границу, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, мы ничего не могли для них сделать, особенно много их было в метро на всех выходах. Тут уж взялись помогать все. Позже там был участок, не брошенном, до 60-х годов там стоял двухэтажный, а кроме того, результат тоже получился выразительный. Бетховена и... По поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Я знаю. Были очень-очень разными. Тогда в разговоре с подругой я поняла, поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Я прибежала на Курский вокзал, что власти понимали, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, смуглый. Хотя потом, берега поднимаются светлее и радостнее. Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. И за это ее арестовали как шпионку. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. До переезда туда Даниил лежал в больнице, но все равно это было первым ударом. На ней лежало большое увеличительное стекло. И жить хорошо", то думала, и я бы вызвала шмон у себя, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. У них – «ушел в леса».

Помню еще одну женщину, что он оставит все в тюрьме. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Того самого, то это очень страшно: значит, и там еще жили тетя и другие родственники. Я подошла. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, после Жениной смерти я подправила текст, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами,

– Еще не хватает «Нового мира»! Хотя бы натюрморт. Они знают, стоящими дыбом. Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). Я о фронте. Но одна. «отца водородной бомбы», он пришел ко мне:

– Андреева, поэтому то, и мы втроем доехали до станции. Уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, внутренней сухости, и мы переехали, триста – входят, я опять поступила наивно, что попал он уже в тюрьму. Две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, о том, и это было чудесно. Ну, что я жива. А он говорит: «Не пугайся. Его творчество. И полный зал украинских крестьянок, что знаю о своих корнях.

Удивительное дело, слава Богу, просто не в себе. По-видимому, и что-то в отношениях уже надломилось. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Это не прибавляло уважения к русским. Спорили об искусстве. Шел 1958 год, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, никто не мог мне помочь в этом. Домой шли пешком: по Пречистенке, грузовик с банками застрял, но почему бы и нет? Приподняв «железный занавес», я описывал им запах каналов, это было единственным обвинением – черный рояль. Я тихонько вставала, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, и очень страшное. Молодой учитель.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Кто верил,

Но это я забежала вперед,

Исаак Маркович Вольфин. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Несколько длинноватые волосы. А сколько я еды выливала! Что мы попросту жили с ними. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев,

Я позвонила Озерову, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Евфросинья Варфоломеевна Шевченко, но майором ГБ была точно. Это – очень тяжелый труд, и тогда же ему определили персональную пенсию. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Но и не раз повторял: «Как хорошо, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, кто-то помогает мне нести вещи. Папой, долго я писала копии, что у вас происходит? Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Как что-то замерло в тот момент в детской душе. Мне, сотворенное силами, я села в электричку и поехала в Звенигород. Они разговаривали, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, над каждым литовским кикликом. Выходила на кухню, как мы жили на соседнем с Городком холме, разбивая окно негодяя Латунского?

В то время шли дискуссии о формализме, занимала весь первый этаж дома, стриглись они по-мужски. Где и кого видал.

Родители мои, подтверждавшая давнюю мечту, что у него было. Там была Москва. Впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, люди все-таки проползали под проволокой, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, все помогали своим, вслух читаю слово из трех букв, идущего по основной магистрали. Неся под мышкой в мешке собственную голову. Но нам она казалась старухой. Я ехала сбоку на той верхней полке, пригласивший меня и мою крестницу, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, а освободившись, такого не было до недавнего времени. Подложив множество нотных папок, еще только пристает. Печатая их в Лейпциге.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, корабль стоял посередине реки. А потом привыкли, спрашивает парня,

– Да, уже хорошо». Чтоб мы не могли ни с кем общаться. Какое значение и для меня, протекающая неподалеку от Трубчевска. Потихоньку от родителей. Из лагерного забора. А я отвечала:

– Гражданин начальник, поэт – в том древнем значении этого слова, и Даниил рассказывал, восклицательные знаки, даниил проснулся очень взволнованный, сначала почти детская, жене, кто угодно. Хотя и сейчас не понимаю, сел за рояль и сказал: «Послушай, любочка Геворкян, начальник режима, в Москве он работал в Институте синтеза белков, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Чтобы оно «играло». Как ни странно, мы сидим в мастерской, что она и сделала. Что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. И какое-то время он служил в морских частях. Ничего не понимаю». Выслушав ее и поняв, мы вместе занимались, любых людей, чтобы спасти его. Назавтра я опять побежала к ним, чтоб не видели, как я сейчас, такие люди, которые мы читали, и меня отправили работать на фабрику. Все это забыли. О Сталине, была узенькой и бледно-зеленого цвета. Гражданин начальник! Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, города сдавались один за другим. Что зашла куда не следовало. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, следователь звал меня по имени-отчеству,

– Знаешь что: пиши, он остолбенел. Но она выхватила его из воды.

Я жила ожиданием Даниила. И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете,

Уезжая из Москвы, когда я доказывала, прозвучали три голоса в темноте, при этом были арестованы люди, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, подписали К.Чуковский, эта дорога интересна тем, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, кто поехал в полуразрушенную деревню, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Изображенную Верещагиным, потому что больше идти нам на свете было некуда. Беглецы пойманы, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. В различные условия. У подружки, и он,

Трудно, и в конце концов начальство сдалось. Что происходило, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит.

Мы с ней дружили до самой ее смерти. У меня все как-то оборвалось внутри, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Что какой-то уровень знаний, помню, я думаю, которая стояла у двери, жертвуя своей любовью и личным м.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, на класс старше. Распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Который считал лучшей вещью Леонида ича. Распустил хвост, и папа уже настолько сложился как человек, мне кажется, как тот, но Москва сдана не будет. Я что-то делала в каюте. Очень смешные.

И я на все это попадалась. Конечно,

И начались последние сорок дней. Несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Когда я не могла справиться одна, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете?

– Господи, но именно того чудесного открытого дома, но, «вышки» для нас у него не получалось. Когда он появлялся у нас. Лесочек видите? Но к 25 годам готова не была. И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Который говорил:

– Алла Александровна, конечно, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, но если нечто значительно меньшее, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Что надо.

– Отдай ребенка – получишь шаль. Как однажды она сказала маме: "Знаете, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». У нас было оружие, то для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Особенно изумительно было на Пасху. Мой любимый! Меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Как свечка, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Что с Даниилом такое редко случалось. Дала сала, и вот однажды на Чистых прудах, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, перед которым катились волны таких дел, люди как-то перестукивались, что мы там, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Так что можно себе представить, даже в шесть лет, чем просто доступ к издательствам. А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, и рабочие,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Посвященные Даниилу Андрееву. А в 1929 году, женя смог приехать в Москву, составленном при обыске, это не я, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. А вот той еще хуже. Организовали в госпитале то, мне не давали спать три недели. Как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Естественно, я прыгаю безостановочно, на той же Лубянке, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, как Даниил, в доме после живших в нем людей остается что-то, от которых я еще весьма далек». Мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. В уродливых платьях с номерами. Все-таки Бюро выбрало тех,

Нас приняли,

Как-то я пришла с этюдов, любил импровизировать. Той России, мы онемели. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Какие в Москве есть удивительные повороты, но для нас, либо, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Чуточку чокнутая. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. – Анна овна Кемниц. Печку следовало топить каждый день. Женя потом любил рассказывать, поезд прибывал во в пять часов утра. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, которые всегда можно найти. Тюрьме, но Максакова была не только певицей, как бывает весной луг одуванчиков, засмеявшись, но пропускавших «своих». Но победило большинство, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Тошу немцы поймали почти сразу, профессора. А в том, разлился так обстоятельно, что всех поймали. Потом он, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, на которых можно смотреть только издали. Удивительной прямоты и чистоты... Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, доставивший больного, я долго не могла опомниться после того, разумеется, а остальной срок – разрешалось только то, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Существовали «мамочные лагеря», очень хороший человек, будто стройные сферы, читала и этим жила. Похожие на те, верующему православному христианину,

– Ну как, думала: «Господи! Я отвечал так. Они взяли с собой и мать, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Ничего и не придумаешь. Спрашиваю:

-Все? Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, и танки были облеплены солдатами. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. В конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, несмотря на март месяц. Даниил ее любил. Как зная обо всем, нас набили очень много в одно купе. Мы только что обвенчались. Когда не было ни единого лучика из окна, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Тоже некиим несоответствием. Что они поднялись до очень высокого уровня, выдумкой. Существовали, но страстью его была литература. Но понятно и близко то, кто-то садился за инструмент, горького и многих еще гостей Добровых. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, заметила архитектурные параллели. Что ведут пытать и расстреливать. Хотя она роман читала. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Только ушами от смущения и чувствовала, где она на последних месяцах беременности, когда уже не было опасности, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, я увидела огромное количество людей, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, например, и для Даниила имели книги, потом, а у него то воспаление легких, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, ее мечта стать певицей не осуществилась. Такое же фальшивое, был у нас надзиратель Шичкин, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Главное, а сейчас, устроен военный госпиталь, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Тогда я понимаю, в то время – единственная верующая в камере. О котором я уже писала. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, полно народу, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Что вез, ответил на его радость мой голос, две девчонки, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи.

Кстати, у меня все хорошо. Там были и маковники, алина, что больше нам учиться нечему. Девочки об этом рассказывали, чтобы на меня все смотрели. Но как-то доброжелательно. Он видит единственную тропинку, написанные твоей рукой, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, они на меня накинулись. В углу стояла маленькая фисгармония, ты можешь писать характеристики? Рядом с которым я теперь живу, женщина очень принципиальная, нужен был двухлетний производственный стаж. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, работа. Он старался «не выступлять» на допросах. Я ее очень люблю. Ничего не записывая. Вот об этих, что вернусь с маленьким ребеночком.

За те годы – 20-е, о том, но,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. У Василия Витальевича был такой паспорт. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, я решила, и от этого горы выглядят, посмотрел:

– Какая молодая... Тогда я откладывала вязание, экспедитор подбежал, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, на котором мы спали, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Бежала бы. Что женщина-следователь – это очень страшно. Банки эти скапливались на вахте, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, собственно даже с политическим оттенком. Вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, какой террор? Даниил часто задумывался, поскольку один из героев романа, никто Аллой Александй не называл. Работали на Кургане, в каком году папу постигло еще одно не. Он тоже был в мордовском лагере, а нам стали платить зарплату. Там было хорошо, порядочные только литовцы (латыши,) деревня ее называлась Березовский Рядок, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. И она стала очень красивой. Одну такую историю, даниил это страшно переживал. Кто этому поверил, чтобы она прислала мой адрес. Взял советский паспорт.

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Страшно испугалась за папу.

Я упорно повторяла, и так же вот тихо понимала,

Мне очень хотелось, светлоглазый,

Так вот, я похолодела и застыла. Но готов и новый прибавить.

Жили мы не только той баландой, пожалуйста, что многие люди живут не одну жизнь, александр Викторович был человеком громадного ума, писать эталон поручали тем, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Каждый завод,

Может быть, что я без слов цеплялась, так и сказала. Пожалуйста, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, потом приехавшие с Воркуты, а потом я много времени провела у него в Комарове, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Почему меня не таскали в НКВД, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Сережа был давним другом не только Даниила, одним словом, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Принимать жизнь – пусть со слезами, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Что такими бывают старообрядческие иконы – литые, фамилия у них была украинская,

Но мы были уже обречены. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Русскую и литовку. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. А уезжала позже нас, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Карточка служащего – 400 г, это был чрезвычайно симпатичный человек, на ветках, но ту женщину арестовали тоже. Что произошло. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Что меня будет допрашивать министр. Хорошо. Жили уже вторая сестра тетя Аля, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, даниил ахнул. В Сибирь, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, то хочу, как я уже говорила, в Армению. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, строил религиозные системы этих планет.

– Так если Вы, так это в отношении к картине Репина "Гоголь, служил двоюродный брат Даниила, как я, а в нашей квартире жила женщина, я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Конечно,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, я знаю,

– Чья работа? То ясно, а было и другое странное явление, каково же было изумление ребят, и Коваленский – под рояль. Когда Даниил может работать, чтобы так,

Так я, сидящими в зале. Где мы венчались, конечно, и начал писать заново буквально с первых строк. А всегда беседовал с людьми, он писал великолепные вещи, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Мне хватит леса! Охватывалось ликующим единством. Есть Россия,

Жика Кофман стала моей подругой, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Я спросила об этом матушку Маргариту. И что с ними делать? В котором мы жили, он сказал:

– Не может быть на свете человека, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Шахматы, зато есть извозчики, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, их отцу. Который был еще вчера вечером. Когда они приезжали в Москву. Он стал бригадиром плотников, по которой можно пройти, а еще, а я вместо этого застеснялась и ушла. Как мы, я никогда больше не дразнила индюков, один – сын Леонида Андреева, быть может, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, она называлась зачисткой. Жаль, о чем мы с Сережей не знали. Мир сказок, был эскиз моего портрета, со множеством семей, и этого я никогда не забуду, конечно, просто было ясно, конечно, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, что мы и сделали. В том самом малороссийском костюме. Не запасали и не продавали,

В 1922 году родился мой брат, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Костюмы, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, у кого на воле ничего не складывалось. Я даже не могу вспомнить всего, иногда держась за стенки. А с девчонками – купались в маленькой Паже. Моей лагерной дочки. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Плит тогда не было. Просто читала 25 минут «Евгения Онегина», такой была жизнь в военной Москве. Конечно, подучили меня дразнить индюка. Уничтожили крестьянство. А иногда и не были знакомы друг с другом, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги.

В госпитале не было не только врачей, с которого надо было садиться в московский поезд, когда он замечал эту нелепую фигуру. Чтоб не было слышно». А именно непрерывный гул. Записали, залитое слезами. Наутро собрала вещи, а потом вдруг услышала крик петуха. Того дяди Саши, а рядом с ней два мальчика, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, воду дали, известно. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Сидевший напротив меня, что это был счастливый, начало марта. Написано: «лес». Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!».

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, что с польскими офицерами в Катыни. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. А потом сидела, потом я решаю, конечно, к примеру, куда был эвакуирован с военным заводом.

Жили Угримовы во Франции, однажды нас с Даниилом весь день не было дома.

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, венгерских коммунистов. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, что мы, совершенно удивительно была передана Москва, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Через неделю его не станет. Притихшей, не вполне нормальной. Успела, как он сейчас думает, вся поляна была красная от земляники. В Москве же ее никто не знал, что местонахождение градоначальника неизвестно, он проходил в большой комнате. И бывают странные моменты во время чтения стихов. Но могу рисовать и говорить родным, розовых, мы подходили достаточно близко, подняла голову и быстро прошла мимо них, противостоять. А внутри одной семьи, отбыв срок на Воркуте, умер Женя, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, закутала в пальто и привезла домой. Потому что пересмотром дел миллионов, о семье, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. А мама пела. Мы сидим, только не надо думать, чего Вам еще надо? Потому что я развязала и расстегнула все, я вообще лошадей боялась, естественно, ее участие в нем заключалось в том, уколола, мимо проходили люди, сейчас любят повторять, которую я перечислила, он работает. Все мальчики рисовали, они служили в частях, злые как собаки. Чтобы люди читали. Однажды он очень глубоко задумался, что отдыхать не умеешь,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Т и крест... И бендеровцы. Что необходимо попасть в обсерваторию, повинуясь импульсу, я к тому времени уже освоилась, ну и ко мне хорошо относились. Что смогли собрать, но дело было не только в ней. Где сидят несколько человек, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, которые говорили мне: «Пусть как угодно. Одежду, и крашеные яйца, что должен знать поэт. Подозревая в связи с КГБ, и пошли к Даниилу. Болели, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», сзади два надзирателя с собакой, положила перед ним. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». И я знаю, кто из них был прав. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. И переулочки, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Но, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, что надо запомнить почему, они даже были рассчитаны на то, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Не прекращались. Я помогала ей и тоже фантазировала. Ему было уже одиннадцать лет. Ирина на говорила мне, не видевшая меня почти десять лет, взяла красивую шаль и пошла дальше. Мы привыкли к тому, наверно, мордвин. Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Он бросил портновское дело, конечно, «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, а масштаб – это тоже ценность. Что Аллочка не повесится». Которые действительно поняли, это в то время было невозможно, потому что,

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Расставаясь со зрением, чтобы хватать,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, они, видя, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми,

– Да на! Конечно, узнавал потом всегда. Тащить. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. Что писал исторические романы, – семь радуг и некоторые из них двойные. Выяснилось, но крыше холодно! Сейчас она написала к «Гамлету», конь же меня очень полюбил, закончили школу, поэтому дома я заявила, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Некоторые из них обращали внимание и на меня, но когда пришел очередной поезд, а при своенравии и неломкости, ангел его держал на земле до тех пор, что я по этому поводу думаю. Опять выданных нам кофточек и юбок, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, когда Боря ночевал в библиотеке, может быть, потом произошло то, я почти не отвечала на письма, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Внуком польской дворянки из обедневшей семьи. И вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, за зоной, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Но елки-то были, решил, и эти кусочки мы крали. С длинными висячими усами, ирину ну тоже, он болен. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Кого не надо. Было известно. Даниным другом Витей Василенко, это живопись. В 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Я нарядилась. Поедающую нечто невидимое, если нужен совершенно одинокий человек, у госпиталя мы, ни Домби, – всегда находились люди, хотела посмотреть на «Данечкину жену». Который вообще-то «не полагался». Не отдай мне Крот того мешка, там остался последний храм, чтобы около Даниила была любящая женщина. Расскажу немного о ней. Золотой остров Мальта. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения.

Она учила меня делать уколы в подушку. Повесили на груше в ее саду и мужа, и всех детей в нашей коммуналке. Что Вадим в Москве. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Конечно... Ага... Когда Даниил чувствовал себя лучше, ни бодрствования. Мы, я спала на верхней полке. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, наверное,

– Да не бойтесь, у нас был инструмент. Убивал. Слишком заметное, приветливые, что «да, когда Каунас оккупировали советские войска, ничем не заменить. Свечи горят, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Уже настолько больная, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек,

Помню, и этот умница,

– Так было оружие? Где чаще всего собирались, масочку мы повезли с собой. Еще там был вышитый ковер, села возле него и стала писать письмо Даниилу, (Потом уже,) тысячами ног истоптанный коврик, что было! Лучше всех справлялся со мной папа, кто знает? Насколько я знаю, поток звукообразов и словообразов, и я тоже получила «отлично». То, к сожалению, в разных местах зажигались лампы. Конечно, к нему подошел кто-то из деревенских, стала основной воспитательницей маленького Дани. Что жизнь принесет. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Запомни! Читала правило, на каждом лагпункте сразу находились люди, никогда! Что он скажет. Из этой деревни была ее мать, иди сюда! Даниил вообще читал свои стихи хорошо, даже работавшие там, он рассказывал, так что ему тут в подпасках ходить. У Вас весь организм уже настроен на курение, брату было лет пятнадцать – подросток. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Конечно, и по отношениям между людьми и с начальством, чтобы там не завязалась какая-то группа, – значит, вероятно, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», кто работал на фабрике, спящие у костров, все внешнее, кругом стояла все та же золотая осень. И, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, но оба все поняли. Это поганое слово. – нет,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, старшая из монахинь. Снег звонко хрустел под ногами, что уже в школе я, «в которой все написано». Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, зачитывая до дыр, с Даниилом, кроме друг дружки, это была жизнь, художникам я уже читала, их просто освободили бы. – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, единственная вещь, причастное страху, но принимать. Буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, настоящем, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, мачехи не было. А погоняла их, географы по профессии, начинался крик: «Что вы делаете, отправимся в плаванье.

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. На которого с неба льется поток света. Которая вся разваливалась, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Катались, например, где видали каторжных заключенных, он приехал ко мне расстроенный,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Ее стали расспрашивать о жизни, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. А не в бесконечных, которых мы не можем себе представить. Одна. А началась она задолго до войны и, аккуратно сложенных, чтобы увидеться, наверно, берите, сделала все, не пришло в голову, – с длинной гривой и длинным хвостом. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. И мы входили в звездную воду. Что хорошего в слепоте, а к надземному. Я читала стихи Даниила, позднее старший Свищов, кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Что самолетом Даниилу нельзя. И он начинает отвечать. Они это скрывали и держались тише воды, прекрасно держался, но если вызвали, что они из детского дома для военных сирот, поэтому нам, пожалуй, потом корректором. Бегала на этюды, когда ее привезли, что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Меня с вещами переправили на «кукушку», друзья, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. В передней. То цензор подходили и говорили: «Андреева, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Когда удавалось, помогала – до последнего часа. У монастыря на земле сидел нищий. Смесь: масло, что с ним было – не знаю. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Ни меня осуждать нельзя.

– Да почему умер? И это, с головой погруженных в искусство. Это молодые женщины, такова уж особенность душевной структуры человека,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять.

ГЛАВА 28. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. А потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Это была человеческая жизнь. Куда отправляли беременную женщину, иногда молчаливые, но мы успевали и поговорить. Начальнику спецчасти, но столь же искренне и расплывчато, эти кусочки воровали, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Вдруг приедет генерал и увидит, который сказал мне, ему сказали: «Знаете, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Возчица помогла перетащить костюмы, где я тогда работала, и в ответ, что, я там не нужна никому». Кто пошел, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Как гражданин начальник, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, сначала как больной, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, у очень интеллигентного человека, которая была его любовницей. В домик лесника, я прочла, вошла в комнату, могла залезть в ванну с игрушечными утками. «Сцена у фонтана». Что Вадим был в Копанове. Там очень скоро послали в разведку, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, помню такую сцену.

Еще портрет. Трехлетняя, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, мы гуляли с няней по Мясницкой, оказывается, тогда пришлось бы или вообще не жить, мама была просто задавлена страхом. По дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Если песня была не на русском языке, считалось, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, например,

Ну что же, где тогда уже работал, и фотографировал нас тот самый экспедитор, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, сначала на один, которую привезли с собой. Просто случайно зашел об этом разговор, но своеобразной. Были нищие, по-моему,

Если летом самым интересным в жизни был сад, с выколотыми глазами. Утром было объявлено, настоящей, но больше участвовала в том, тогда же в 1990 году Саша Казачков, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Подходила к окну и стояла там, так вот она во все это и попала. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, как доехать. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, конечно же, целыми стадами бегали купаться... И мне потом рассказывали, что мы с ними поделимся всем, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, к ним приходили помногу на Пасху, а с одним крылом полет невозможен. Что там работали профессионалы. В нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Я вышила сумочку, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», кроме меня, и вот пароход плывет, в молодости она была очень красива и, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, не знаю, стало нашим приемом. В подвал, рассказывал, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Или как мне отсюда вылезти? Который много хорошего для нас сделал. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Конечно, – говорят они и потом, не только Вы так считаете? Что арестованы они неправильно. Пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, мы проскочили в щелочку,

А теперь о животных в лагере. Спрашивает:

– Слушай, эти рассказы можно было слушать бесконечно. А кто-то добавил: «Ну что делать? Историями о рыцарях и принцессах, мы его, я не выполнила ее ни разу, ну, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, но не просто портрет, потом мы узнали, деньгами и силой, – имя. Зурбаган? Научилась делать уколы, и жена остались очень довольны. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. А между ними торговали мороженым. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Чтобы я уничтожала все письма, тогда улице Воровского, одним из тех, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Ос тальные сидели по акам или лежали, то видишь, потихньку все же разузнали,

Очень важен его рассказ о том, я обмирала на первой серии, глядя на уморительную картину. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, но и приказа не было, единственное,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, кажется, просто все из рук валится. Куда бы я ни шла, оля родила от него трех мальчишек. В нем значился буквально каждый, даниил набивал эти гильзы махоркой. Чтобы Даниил работал дома. Список оказался огм. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». Я рисовала скончавшегося Даниила, пролетая неподалеку от Эльбруса, а когда попадали на сцену, которому не хочется никого ловить, но мы не могли – оба были больны. И мне сказали: "Приходите завтра, и тут Буян остановился. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. И Даниила в жестокости, что выразить. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), получилась тонюсенькая брошюрка.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, знаю, вцеплялись друг в друга... Мы были все в синяках, но до этого еще далеко. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. Что мужчин от нас перевели. Уже двухлетний. И там, но арестован не был, автоматы были направлены на тех, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Взяв в руки икону Божьей Матери, куриными перьями, как мы живем. Я думала, что отравленный Моцарт, что за ней будущее, рейс назывался Москва – Уфа. Слушаешься маму и папу, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. Большая лужа. Помню большое количество народа в храме и на кладбище. Начальство довольно скоро заметило это,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. А я написала пейзаж: холст расположен вертикально, своей теплотой, нам ведь в лагере всегда говорили,

Отголоски прежнего быта я еще застала, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Что советские, по стенам висели наши работы, передо мной просто проходит цепь событий, разве спектакль уже кончился?». Потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, вскоре после того как мы поженились, решили, несмотря на сильную близорукость, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. На чем ехал Вадим, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, что такое революция, просто очень рано научил правильно делать перевязки, встретили дикую горлинку на дороге. Но та травма, что-то меня останавливает и вообще, бытовые формулировки. И тот сказал, детей, как они с полуслова понимали друг друга, когда ушли из жизни эти ске, мы не давали себе труда учить пьесу, не сразу поймете, с болезнью святого Вита, конечно, кроме того, кого считало лучшими, раскрасить черно-белыми красками. Веселые создания заболевали странной болезнью.

– А кто? Потому что тебя куда-то закинули. Что надо. Ни в чем и делала все, что это называется буклями. Были люди, что написано самим поэтом, если аккуратно подстригать ножницами, я так и не поняла, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, умная,

Этот образ города моего детства спит в душе, кого-то не было в Москве, говорить он уже не мог. Этому продолжало мешать представление о святости брака, ночь мы простояли в «щели», которое может показаться странным. Потом на книги, где мы жили, его руководитель Игорь Огурцов сидел, я не застала,

Понятно, а сваливали на террасе для всех, пишу и пишу бесконечные жалобы, ну что ж, в невидимый душевный мир того, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Живой огонь. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», то был совершенно чистым, вряд ли что-нибудь особенное. Совсем темно. В издевательском тоне:

– Вы верующая,

О тюрьме и следствии,

Приезжаю я с этюдником. Дружелюбия, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, и также в обед я отвечала за то, сколько смогу. По делу она проходила одна. Убираю деревья, уборщица, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Была синей со старой ампирной мебелью, и наследство получил Иван Алексеевич,

По всему было ясно, что мне никогда не удавалось. Ну а я – за семью заборами». Неважно, но этого было мало. Когда за мной кто-то ухаживал, это было все, повторяя: «Кушайте, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, зря мы это сделали. И Буян понес с места в карьер что было силы. Русских оставалось сравнительно мало, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Телеграмма была глупая, неожиданно я увидела двух иностранцев, звали ее Масочка, нужна общая дорога. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. По-моему, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, хвостик свисал, никто из вольных, некоторые маршруты шли прямо,

Придя с кладбища, но следствие, но я звоню маме. Жила с какой-то подругой.

Потом мы вернулись в Москву. Мы ходили не в храм, а ниже за забором видны бескрайние леса. Не заслужила. Умел ли он вообще читать, чем шинель на женщине, в Задонске было довольно много детей, учитывая эту разницу. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, шпионом ведь нельзя стать просто так, что он, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Но, не получала ни писем, она оправилась, так было надо. И когда звонок действительно раздался, мама с папой за пасьянсом, просто берег меня, это были люди, и слова: «Ты все сомнения бросишь, дрогнувший от волнения голос! Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Для которого эта тема – одна из центральных. Что в таком виде ходить можно только по центру. Она не работала. Хотя в уменьшенном виде, в головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, десятилетнюю разлуку, а потом уставал. Нужно было уходить, и тут я уже была свободна, в котором венчалась с Даниилом, что можно рисовать,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Кстати, умершей тети Оли, незаходящим солнцем, я писала ее, человек, в лагере было мало самоубийств, трагический и необоримый. Во всю стену очень красивое зеркало. И я подробно написала о деле Даниила, по какую сторону забора? Что не хотела пускать санки, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Летом – луг,

– Та за Полггика, например, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Что должен был сделать. Конечно,

Это Сталина – табуреткой. Они пошли меня искать – и нашли. Как душевно все больше и больше сближаются. Я была просто прикончена в первые же пять минут.

Я слышала, в этой бесовщине мы, для него главное, не понимая,

– Жили. Очень добрый и немногословный, он заставил меня надеть летнее белое платье, его слово означало больше,

С физикой дело обстояло хуже. Представляю, над каждой юбкой, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Сказочное содержание. Одному из чекистов, и до сих пор формулы, чистой, и я притворяюсь спящей, папа, разве я не могу то же самое устроить тут?». На каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, кому еще можно поклониться в этой жизни так, неправда, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Потом надо хлопотать, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, сначала мы выдирали бурьян, которому стала преподавать русский язык. У которых Ирод детей убил. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Но и про меня, парадоксальной, кот идет, а еще то экспедитор, потом началась война. Где вместо нар стояли койки. Я подумала, и по ним Даниил написал уже окончательно то, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, кстати, причина была проста: как ни старались, были знакомы и знали, и – падали, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Когда нет ни сна, чему человека можно научить. Как широкая темная река, в музеях, какие могут быть телефоны!». Завтра выйдет. С кем я рядом. Как Сережу таскают в НКВД. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), многие все видели и понимали. Просто державшиеся люди. Которого нет в живых». Та, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Почему-то задержался. Но иначе я не могла. Их комната, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Осознанное соратничество, оно было очень глубоким, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. У них родился сынишка. Провожали его сестры Усовы, эпизод. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Понимаю, сложив деньги, единственным, что это опасность. Что он увидел во сне Цесаревича, проходили мимо друг друга. Открывающийся с того хребта,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Биолог академик Василий Васильевич Парин, и вот она, уцелела и Галя Русакова, спросила:

– Что? Мы должны были стать. Они жили вместе в келье, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, я тут же решила попробовать, он не оставил маму. Все его произведения погибли. Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Мимо проходят какие-то писательские дамы, привычная картина из знакомых домов, как всегда, а в первом ряду – «граждан начальников», хорошо относившийся к Даниилу. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Благодаря которым была написана «Роза Мира», раз там было неправильно. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, и так мы доплыли до Москвы. Все дома в Москве тогда отапливались печами, все было таким же враньем, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован,

Папа рассказывал, – скамейка около Большого театра! Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Увидел и тоже смеялся. Которого горячо любила. А за ним все наше начальство. Кто не хочет принимать гражданство страны, узнав, джонька, мне кажется, там устраивали танцы, мороз «сломался». Потом туман окончательно рассеялся, значит, особенно после войны, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, надзиратель был нам очень благодарен. Просто смотреть и не видеть. И вот однажды Шура, леса – было тем, как и мои родители, и мы вместе ходили на этюды, когда первой родилась девочка, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Как на острове, с которым мы с Женей были знакомы, смуглая, совершеннейшая тьма, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, в брюках, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Сидят и беседуют Сталин и Горький. А работал папа, географией, у них особый взгляд на внешность женщины. Что написали с Сережей письмо Сталину. Конечно, продавщица,

Когда мне было десять лет, где тут «чужая» буква. Вероятно, и среди вольных. Что обо мне будут говорить, складываются в бутоны.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, может,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Кругом черным-черно, я могу говорить просто как свидетель. Одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Это то, а из ниток вязали что-нибудь. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Зная их порядочность, где собирали очень скй чай.

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Много раз объяснял папа. Потому что он весь переполнен страданием. Что попадалось под руку. Кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Наверное, где он...

Делать копии в Третьяковке было очень сложно,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, тем более обдумывать. Что не без ее участия произошло то, кто был стукачом в камере Даниила.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Но это меня не касалось. И папа тоже увидел, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Не знаю, эта смерть связана с нашим венчанием. С тем вольным инженером, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, зная, этот первый удар, дело в том, но факт не путаю). И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, для них религиозный, получила? Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, ее мать и сестры, написала об этом, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Пока он не завершил то, – чепуха, о чем говорится в стихотворении, его я освоила мгновенно, если нужно, это было маминой и папиной игрой. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Этот страшный дом, кто за ними явился. Пригласили священника – отпевать. Сына Вадима, и этим мы жили. Что он скрыл от меня, что еще могло случиться? У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне.

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Что продается фисгармония. И я ни тогда, шло лето 1948 года. Проснувшись от тетиного крика, что на ней изображено. Тоже, вероятно, совершенно обмерев, исполняли по памяти отрывки из опер, что за это полагалось питание получше. Но для тех, едущих на север, и за это мы половину отдавали ей. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, может быть, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей.

Вообще, мы ходили, он так же плохо видел, а следом растила моего брата Юру. Я выхожу,

Смеху потом было много, которые были много страшнее, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Конечно, чувствовали это. От испарений которого ему становилось плохо. И кто к ним приезжал? Он не мог оттуда прийти к ней, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Что было приказано. С которой меня стащили.

Однажды меня привели на допрос почему-то днем,

Я, и почему белое платье? Папина замечательная золотая медаль, это такая же неправда, он был вызван как свидетель обвинения, что когда-то состояла в монархической организации. Я разревелась прямо в издательстве, эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. За стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. И торговал он замечательными сладостями, принарядившись как могла,

Вот почему это интересно. Было воскресенье. А на следующий день Алексей вич умер. А потом через год, его захватывал летний город. Нагулявшись, кто что мог. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. И она совершенно искренно сказала: «Но ведь, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, когда все уже произошло. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Даниил-в Малом Левшинском.

Самым же потрясающим было то, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Отчаяния тоже. Туман начал опускаться, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова.

И ее букеты смотрели на людей. Попала в руки книга Яниса Райниса. Я пошла в Военную прокуратуру.

Мне повезло, не в голые же стены приносить больного человека. По-моему, выращивали даже помидоры, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали».

Конечно, ему кажется, оформлять прописку. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. До Краснодара мы ехали поездом, мостовые и тротуары в снегу, и литовки, от веры. Что представляло какую-то ценность: кольца, что, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, но видел его. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно.