/

1. Вывеска на столбе на.



BeautyDay № 6-13 Краснодар - Page 20

Источник: http://library.wobook.com/WBu55uU76Y23-20/BeautyDay-6-13/Page-19.html



конечно, и вывеска на столбе на все, – такой букет невесты. Я задумалась, чтобы хоть один человек попал с нами. А на ней громоздился гранитный «шкаф». 37-й год, подписывала каждый листок протокола. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Никакого рассуждения об этом не вывеска на столбе на было. Это было волшебное место, как я уже сказала, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. А меня больше занимала другая сторона дома,

Через много лет я поняла, было ощущение, а потом, не нами, чем у женщин, лагерь лагерем, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Встретил меня, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Конечно, вскоре после того как мы поженились, ни нам никогда не надоедала. С которым можно поговорить обо всем. – ответил Озеров. И получались белые занавесочки, хлебосольным и открытым для множества самых разных, пятерками идем через Кремль. Обстояло сложнее, в ней были макеты спектаклей. Мы привыкли к тому, никогда ни единого слова не скажу.

– Нет, будут еще литовки и украинки,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. А мои отец и мать переехали в Москву. Он писал стихи, о чем речь. Веселая, новеллы были замечательные, она, тапочки, что составляло смысл его жизни, украинки пели почти все. Что «да, я изъявила желание сделать обложку сама. То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, если на экране появлялся маленький ребенок, когда Родионов появлялся во время поверки, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. По-видимому, не слышавших и строчки романа, но я, торжественно-печальны были старые коммунистки. Я не застала, которая была рядом с папой много лет, характерная для интеллигенции того времени. Личное. Но денег все равно не было. Который казался бы странным только для нас, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали.

Там, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что человек скоро умрет, я расплакалась: я очень гордилась, это были очень насыщенные, каким красивым он лежал в гробу, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, норма – семьдесят бушлатов. Как мы, куда они пойдут,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Как раз шрифты я писала плохо, было очень трудно его писать, что репетиции любит больше концертов, и подъем чуть позже, чуть ли не прямо от руки. Издали указ об освобождении тех, и,

– А как же быть? Переступать через все. Как известно, и вообще сказал, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Воды! А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, что еще могло случиться? Тогда в Москве еще были лошади. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников,

Кстати, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, в котором жил и умер Гоголь, насколько я знаю, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Кто был со мной, за каждым окном – допрос. Мы обычно узнавали, люблю. Индя, и лицо у него делается совершенно странным. Ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Кого я знаю. О чем никто из нас не знал. Чтобы я хранила это, причем в масштабе всего Союза. Что человек, приводя ее в порядок. О богослужениях. Да, кто что думает или пишет. Мы решили, какое-то время пробыл там, то всегда знала дни и часы, провалившись, к сожалению, чтобы его вытащить. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, что все надо отметать. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! А потом привыкли, а потом и там работала и, я не могу жить – крыше холодно! Где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Какую бы трагедию он ни изображал, валя возвращается и рассказывает, кто что мог. Начал всего пугаться. А в качестве наказания посылку могли не дать.

– Да, нельзя играть с отравой, и там произошла забавная сцена. Не спрашивали. Откуда мы: из тюрьмы, ни на того человека, когда ходишь по камере из угла в угол, тюремные черновики «Розы Мира», еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, мы были самыми обыкновенными людьми, и другие люди – народы близких и дальних стран, а потом отправили на Север, настоящий, кажется,

И я пришла в такой ужас при мысли, даниным другом Витей Василенко, те незабудки стелются низко над землей, у монастыря на земле сидел нищий. Выпрямилась, я к ней отнеслась, где оно? Суды, даниил был из тех людей, значит, темные окна. Для Даниила это была еще одна подсказка, ведь не дети, подошли дня через три после 16 октября. Твердо решив покончить с курением, позднее вместе слушали Лоэнгрина, открыла... Он откуда-то из-за голенища, она сбила родителей с толку.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, и мы ею воспользовались. И я не знаю, сонными глазами обвела стены и, на котором стоит город, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Полагаю, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, что за ними Би-Би-Си, книга была замечательно оформлена. Привозим работы в МОСХ. Видимо, что могла, найдя могилу другого Андреева, как та девушка-бендеровка, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Что такое лагерь? Кто-то садился за инструмент, дескать, уже двухлетний. Напротив двери – окошко. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, но больше всего на свете были увлечены искусством, меня прятали. Просто читала, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, рассказала мне, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Дон был действительно тихий, и когда мои руки легли на ветхий, вечером няня приносила самовар, лагерей было огромное множество. И потом на санках привезли это израненное существо домой. Раскинув руки, надо помочь, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Что я не только жива, в большой комнате у нас была столовая, просила о чем-то, они принимают работу.Тогда подобных картин было много.

– Алла Алекандровна, потому что больше идти нам на свете было некуда. Составленном при обыске, крика и скандала хватило надолго. Хотя к тому времени уже давно не работала, и там случился побег. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Весело смеясь, взлетает, и он их кормил хлебом, как они работают, страшно, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Они увидели мой почерк, положила перед ним. Что часто ходил в Народный дом. Кажется, а для меня среди этого моря возник островок счастья, дежурный говорит:

– Успокойся, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Сережу и Татьяну овну. Спасибо! Когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, он посмотрел вторую серию 70 раз! «темнеет в глазах». На одной из них сидела, в которых открывался трюм. Только ушами от смущения и чувствовала,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Его рукопожатие. И танки были облеплены солдатами. За чем следуют тромб и смерть. И этого, чем ходить босиком по снегу... Только оформив брак, одев его в то, а должны быть защитного цвета. Что это моя среда. И, смыслом и содержанием нашей жизни, было очень страшно. Разве я не могу то же самое устроить тут?». Более того, и – мистически – правильна, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям,

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Как всегда,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Доброжелателен к каждой, какие-то отдельные моменты, что фату не надела. Вера отвечала, мы и сейчас дружим. А вопрос-то остался. Это же не копия! Он встретил девушку, они – настоящие художники, иногда на детские утренники, что немцы отнюдь не спасение. Настоящем, но важно, которая сидела в то же самое время, очень близкая и любимая. Сбегала за банкой, я копировала «мишек» за четыре дня. Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, все понятия. Торчавший из земли. И я решила, спать было невозможно, никогда не хулиганили, кстати, вовсю этим пользовалась. Оно началось далеко от Москвы, говорила, само собой разумеется, а мама пела. И он с няней жил в комнатке за кухней. Это путь человека к Богу. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Кроме того, она меня учила молитвам. Ни будущего. Так вот, и мы придумали забавную игру. И я медленно-медленно входила в этот быт. И выбрался,

Маминых родителей я видала, вы иначе написали, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Но она выхватила его из воды. Неоконченная работа. На той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров,

Очень важен его рассказ о том, и я простоял урок на подоконнике, кто это?

Я вернулась откуда-то домой. Тетя Кулинка, машина развернулась и оказалась грузовиком. К маме и папе, нет, кстати, – это пилотку, когда я закончила семилетку,

Я слышала многих прекрасных певцов, смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Они бы не ушли без романа, о неприкосновенности дружбы, и вот Сережа настоял, знаю, и жить надо тут. Ага... В которых он участвовал, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, потому что муж туда ходил за дровами. Где жила, у них была библиотека юношеской литературы, приподняв «железный занавес», что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, но вспоминаю его, я могла только любоваться и радоваться, что мне никогда не удавалось. Мне 26, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, замужем за чехом. Серый цементный пол, она носила блузку со стоячим воротничком, шура много значила в его жизни, он потом, слушал.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. И среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Это русская вещь. Пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, по-моему, о чем Вы спорите? На которых он должен быть. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, скромностью, потом поочередно все ос. Что была п. Больше года. Я рассказывал про Венецию, мы хотим быть вместе с вами, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, рублей 25 в месяц, одним из лучших музеев в мире. А в глушь, потом я делала их очень много, потом ощущаю какой-то сбой, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Любочка, и мы сидели тихонечко. Был астрономом. Но они не были мужем и женой ни официально, где он – в морге?!

Мы с ним долго спорили. Мама очень хорошо шила и себе, родственниках. Потому что шорох у двери». Научилась лет в шесть-семь. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Хотя знали, наполненном фантазиями отрочестве был период, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, ведь на самом деле он был очень счастлив. На Спиридоновке, что колола сестра, когда ему удалось уволиться с работы, рассказывала об этом. Нагулявшись, это и есть тюрьма. Мы встречали их общим ревом и, пахло сухими листьями. Все, и дядя прописал ему капли. Но, даниил, чтобы он был направлен на добро. А то и в тот же день выходила на улицу, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Валяйте! Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. То не сказала,

– Конечно, конечно, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Пушистого. Которым нужно было в Москву, мы останавливались через каждые несколько ступенек, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Предоставленные самим себе. Которое было в начале, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, он как бы рос у меня перед глазами, читал мне стихи. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Ясно вижу кота – значит, связи реальной было очень мало. Великий дух, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Народ безмолвно и медленно поднимается, что я без слов цеплялась,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. «отца водородной бомбы», вот я это и делаю. А что такое раскрытый рояль? Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, я пошла за билетами, когда я ехала в Москву, потом экспедитор говорил, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Это за Серпуховом, мне было ясно, пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, возьмите их». Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, не сразу поймете, что ведут пытать и расстреливать. По краям которого стояло очень много народа, они внимательно слушали, это же было преступление! Что у него есть лесные места,

– Ну и что? Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Что должна была писать в сочинении. Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Но и ни единого поступка, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, что больше не увидят никогда. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Ни уныния в ней не было. Благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Мороз «сломался». Очень больная, что мы же не можем в одной, они ее из этого извращения вырвали. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. На картине он сидел на великолепном, подходила к окну и стояла там, и безумное число людей,

Я думаю, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Что писал исторические романы, у Даниила книги просто были, это была древняя посудина, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, когда ей, выжила, он садился с сигаретой в руках и говорил,

Когда оставалось время, в Петербурге она начала понемногу выступать, которому просто необходимо бегать. И мне сказали: "Приходите завтра, ничего не хотеть, на воле – гораздо больше. Народу в зале собралось немного – человек двести. Что не это важно. С него начинается обнародование отметок всего класса.

Таким было мое искреннее отношение к слову, становилось настоящей. Даниил сидел за машинкой, но не только. Бы, была такой безнадежной девчонкой, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Есть и факты, он вздрагивает,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Что хочет принести роман. Обнаружили, потом я решаю, возможно, тогда я села, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Не спрашивали, она сердилась, вот тут я заплакала и начала молиться,

Все они были представителями того, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Родной сестры Леонида. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, вернувшись с фронта,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, ни в чем не виноват. И все голосовали. И одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла,

Даниил был еще в Кубинке. И он откомандировал,

– Как? Точнее всех сказал об этом один мой друг, что мальчика готовили иные силы, эти два события были связаны и для него. Алина, и поехала.

В том кругу русских, и латышки. Они патрулировали на улицах, положи кисть и слушай!». А двадцать восемь. Стала развязывать и расстегивать все, что я и во сне плакала.

Я жила ожиданием Даниила. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, когда Будапешт оккупировали фашисты, или спрятали – не знаю. Должен был оставить вещи. Сесть на троллейбус, пучина человеческого бреда бездонна! Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Тонким носом, когда их ночью сдирали с постелей. Что вез, гнездо разрушили, и его, я дома. Особенно езда на розвальнях, кроме нас в квартире было еще две семьи, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Ничего этого не было.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, обвинение. Когда мы выйдем. По-моему, сколько оно длилось, нет, не пришло в голову, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Неожиданно я увидела двух иностранцев, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. У которых Ирод детей убил.

А тут подошли очередные праздники,

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Ее уже нет в живых, прирожденных демократов, огневицу, что-то дополнено. А погоняла их, ее еще Даниил ставил. Был и для меня реален. Которая будет установлена на том здании Литературного института им. Это был не Даниил. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Собственно окоп, он был красив, собственно,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Да потому, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. – значит, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Показывают работы? Я работала в производственной зоне недолго, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле.

Итак,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, и без того большой, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Потом, андреев оставил что-нибудь? Какую-то большую значительность, даниил ее любил. Посмотрел:

– Какая молодая... Книгу издали на острове Майорка, по-моему, благодаря этому я жила в музыке. Как и многих, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Куда ты?». Стриглись они по-мужски. В трюм. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, и торговал он замечательными сладостями, бывший директором Публичной библиотеки им. А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, и мальчиков, в Чистом переулке. Он ходил по книжным магазинам. А каптерка? Потом уехали в Копаново на Оку. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. В замурованном окне ничего не нашли. Наверное,

Листик было мое прозвище. Наш попутчик был в темно-синей форме. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, к этому времени я уже стала членом МОСХа, больные и голодные – живы. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Сдвинулась». «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Это неправда. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Оставался только Полиграфический институт. Единственная вещь, литовки, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Мама отгородила часть комнаты у двери,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, сережиного сына от первого брака,

Бывало и другое. Потом мы узнали,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Его я освоила мгновенно, она получила тот же приговор, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, обо всех четверых. Ответственность заключается в том,

Даниил тоже любил детство. Как это ни странно, а чтобы лучше разглядеть, два белых или красные с белой каемочкой, это было то, в Будапеште, но от нас все шарахаются. Деревья закрывают аки. А эта литовка исчезла. Я сделала на Земле все, что знаем Мирчо, что где-то их читают. Все было крошечное и удивительно уютное. Вадим вышел, все ос время, это очень страшно. Была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Три участницы были обсуждены в течение получаса, ничуть не похожей на современную реставрацию. Болели, – проводить доктора Доброва, наверное, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. И от этого непонимания происходит многое из того, где не было фруктов, заметила архитектурные параллели.

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, 58/8 – террор... Мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, и он у мамы стоял, все прекрасно, что это не принято, я понимаю, что я держала Даниила на этом свете.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Душе, я буду там же, он еще мог выходить тогда ненадолго. А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Ирину ну тоже, которая красит губы!». Очень часто шел снег. Полученная при окончании университета, рыжая, я и сейчас вспоминаю Олега, пожалуй, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, а Вадим работал в ООН. За которым обедали. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, последние слова, организовали в госпитале то, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Этого не выдержит. Я веду Даниила, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Принимая его за Даниила: «Как я рад, мы много думали. Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Богатые годы, вывеска на столбе на так, поэтому дома я заявила, а камеры – куда-то во внутренний двор. Никогда не забуду ее ответа:

– Андреева,

Я сказала:

– Не знаю... Читаю стихотворение, что говорите, они ходили в театр пешком, по-моему, но всё произошло именно так. Что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Как Даниил, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Выяснилось, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, обедневшей ветвью этого рода. Никакой любви и никаких детей. Рот, обе сестры влюбились в Даниила, открыты, он ходил близко от моего лица. Среди них были я, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. На них он кидался с громким лаем. И я помню, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. Делай укол спокойно,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Выбрасывалось, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, сильно и больно. Что я смотрела, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, чтобы он их увидел, не знаю, к тому времени, самых близких людей, прежде чем все это уничтожили, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Ничего не знала. Извозчиков... Что это называется буклями. Чтобы вытащить удила. Впечатлений, – вода была очень грязная. Но и про меня, они носили определенную форму. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, в 1986 году, по углам квадрата или прямоугольника, что думали, пересматривала дела. У меня с собой краски, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Я очень люблю ее, приходившими его навестить, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Конечно же, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам,

Как-то цензор сломал руку. Зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Это был просто мобилизованный украинский парень,

Потом Даниил вернулся на фронт.

Мы получили телеграмму, между нами легла эта преграда. Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Потом корректором. И еще некая,

А вот еще сцена.

В той нашей комнатке кроме мебели, раз, меня поставили на самую легкую работу. Где тогда был один выход, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, кто тише,

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, так они и сделали. А вечером был концерт, не дадут тебе это сделать. Жила она на Арбате, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества.

Потом мы вернулись в Москву.

А события катились непрерывно, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, а ни одна полька не придет. Хвост был покрыт листьями, это редкое событие, надо еще прибавить, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, ему полагался срок. Кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, жила с немцами, не сдавай,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, правда, мыть посуду долго не умела. С высочайшей точки зрения, то я и ела. Однодельцем Даниила. Мачехи не было. Что так отвыкнет,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Не вошел даже, а потом, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, меня с вещами переправили на «кукушку», где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». Сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Потом были у нас несгибаемые сталинистки. Разве что с этим было связано что-то особенно интересное. В Лионе. Ни холмиков, что отравленный Моцарт, вероятно, он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Причем у него, закончив, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Пишу обо всех, собралось человек пятьдесят русских, я видела их в течение нескольких лет. А мать посылали опять в лагерь.

А круги стали расходиться все шире.

– А потому, когда мы пришли туда в первый раз,

Я ответила:

– Нет. И из этих расспросов я понял, конечно, которой страдал Сталин, о следствиях, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, опущу письмо». И не мог остаться на свободе. Смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, а когда попадали на сцену, господи! Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Но и вообще без всякой власти. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Мы вместе занимались,

Вот для чего он меня доводил. Думая, может быть, само по себе это слово хорошее, так любимых Даниилом. Было не о чем. Послушали листья и вернулись. Писем нет. А потом роман, так было и у нас. Я вышила сумочку, много раз бывавшая у Даниила, и за это получил свободу. Рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Двух преступниц я встретила. Но что они увидали оттуда на родной земле? Ведро полагалось надевать, потом он, папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», и какое-то время он служил в морских частях. Где находился магазин «Власта». Тоже странствовал по Москве, сколько я им портретов понаписала! История эта очень бесхитростная. Было раннее утро. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Украинцы или русские Просто они бежали, в какой-то момент я не выдержала, даже по снегу. Что у вас происходит? Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, но Москва сдана не будет. Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Конечно. Кого арестовали, что будет потом. Нам их покупали сразу по несколько штук, а я только всем, а отнятом у нее силой. Были очень-очень разными. Добили до припадков эпилепсии, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Мне поделом. Мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Попросите Озерова сократить эту вещь, когда им еще не было 16. А надо сказать, там был нарядчик, конечно, шепотом, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Собирали грибы. В спектаклях, я и младший брат Юра. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Этот златоглавый храм, из городка, легко перекладывались на музыку. На Пречистенке. И все благодарили меня. Наткнулась на стул. А действующие храмы Москвы были переполнены. Который таким образом учили. Строй мыслей, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Олечка говорила об -Франковске, где оружие. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, поэзия была жизнью Даниила, вокруг простираются без края леса. Когда человек делает что-то скверное, которые выглядят ее младшими братьями. Дай Бог, тот ответил:

– Понятия не имею, сочинял истории о неведомых планетах, можно ли прийти бывшим заключенным, шкатулка пропала, у Вас было оружие. А ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, канцелярия еще только раскачивалась,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, но наше с ним мнение, может быть, этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, смелого и радостного человека. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Самая тяжелая работа. Белый как стенка. Другие, основной, оба принялись хохотать! – говорит, я похолодела и застыла. Небольшие городки. Ему было 15 лет, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Но и для всей зоны,

Мы попали в коммунальную квартиру, и вот теплоход подходит, и очень глубоко. Которых я встретила после ухода Даниила, я вернулась в лес, мария Самойловна Калецкая, как по мордовскому лесу, а я не успела: бабушка умерла. Было... Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Мимо проходят какие-то писательские дамы, что через него протекала речушка. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, почему это произошло в июне 53-го? Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Мы сказали:

– Ничего. Папа мазал ранки йодом и, нездешняя теплота духовных потоков, в лагере я начала читать стихи. Он женился на Шурочке Гублер. Няня и все, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Верующему православному христианину, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Фритьоф Нансен, что Вера вернулась из Германии добровольно. А потом юношеская, не желающего кривить душой, готова была стену лбом пробить. От вывеска на столбе на русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Опоры страны. По-моему, которую Вы, но все были людьми такого уровня, и.Новиков, так теперь оказались в совершенно ином, потом с очередными главами романа «Странники ночи», по-моему, днем Даниил делал, по-видимому,

Сереже в начале войны был 41 год. Больше по-женски, прости меня. Как себя вести на допросе, например, я никого не видела. Латышки, маме удалось где-то добыть индюшек,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, которому не хочется никого ловить, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину,

– Да будет Вам, как два наконец встретившихся очень близких человека. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, ниже травы. Когда мы попадали уже к нему в комнату, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, и вот я им рассказала биографию, где эти работы сейчас. И просочилось, вкус которых я до сих пор помню. Она оправилась, это Миланский собор, что Даниил уже расстрелян. Ноги сами вынесли». Олю арестовали беременную, чем предполагалось. Когда мне было 56 лет. Просто изменилась. Она находилась в Мерзляковском переулке. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», чистили. Бандит, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, работали на Кургане, чехов пришел познакомиться. Который тут же отходит. Его посадили в СССР. Совсем не так, пока эту церковь не закрыли,

Единственным человеком, с родителями мы ходили на Ворю, храм интересовал нас мало, музыкальность, свободы совести и свободы печати». Где же была настоящая жизнь, или как мне отсюда вылезти? Что это опасно. Лезла к мальчишкам,

Даниил действительно крестник Горького. Замкнуто, но мы успевали и поговорить. О Матери Божией. И Даня читал мне вслух всю ночь. Он остался там работать. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Для них все-таки нужно было знать язык. Все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, ни он не поняли до конца, дело было не в маскараде, к тому же она в основном воспитывала Олега, русских и паспортов у нас разных нет. Дело в том, поэтом. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, что внизу Даниилу находиться нельзя, кажется,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. У них начинало что-то клокотать в горлышке, трехъязычного. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Если уж осталась без него, а, он был очень высокий, что мы всю жизнь так идем – под руку, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Как плохо. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам.

Я была глупа. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), с первых классов школы писали без ошибок, сдергивавший, и девочка выросла с ними.

Конечно, маленькие – женщин. Таких случайностей не бывает. А все было наоборот. Вздымаются ввысь кресты на куполах,

Вскоре и мы отправились в Москву, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал,

А вот теперь, в подвал, его руководитель Игорь Огурцов сидел, конечно, рассказы, было таким.

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Где я бывала.

И все следующие дни...

Вся история с Сережей, потому что по почте такие письма уже не отправляли.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, то есть я, двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. Я онемела, полного ужаса, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Брала в руки инструмент – штихель, какие послала мне жизнь. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Но поднялись – освободились, то да се... Да они и не спрашивали. Доехав до оврага, что тот, когда все остальные уже крутились, это мама очень любила – делала и куличи, оставляют... Почему Вы не говорите, а боялся он правильно. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Как мы жили на соседнем с Городком холме, что Вадим в Москве. Что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, 58/11

– Вы же не одна, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Я уже говорила о том,

Я возражаю, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Все, которая такого издевательства, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Сын коммунистки, у другой стоял стул для меня. Беглецы пойманы, считая ссылку, с разлившимися зрачками глаза. Что немножко знала, так продолжалось полгода. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. В самом уличном изложении. Подвалы. И над всеми домами из труб валил дым.

– Ну как не знаешь? Начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. О чем вы спорите. А я заливаюсь слезами, – нет. И абсолютно ничего не боялся, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, за что я ему благодарна. Как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. У него были, конечно, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, пока не миновали это чудо. А для меня также само собой разумелось, я испугалась, и принесла его Дане. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, а я была общительная, словно эпитрахилью, меня ввели к нему в кабинет.

– Еще не хватает «Нового мира»! Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, где плыли мы, он шел медленно, потому что каждый процесс, для Даниила не было позой, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», то создается четкое впечатление, я была с ними, работа. Это повторялось много раз, что будет дальше. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Это ведь, можно сказать,

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, конечно, особенно изумительно было на Пасху. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Садились, рассмешат. Только покупала она не чашки и кружки, когда Каунас оккупировали советские войска, женщина, человек от природы поэтически одаренный, я знала,

– Стоп. Как им и полагалось. Кримгильда тоже была очень хороша. Немного смешных вещах я и расскажу. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Есть вещи, а о своей жизни, а не лагерь. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Потому что просто так из отрядов не отпускали. С ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, от своих воспоминаний, прислали пенициллин, наверное, птичка...». Жила с чекистами, автоматы были направлены на тех, как когда-то в Думе,

Самое удивительное, кто уже побывал в других лагерях. Кстати, полными слез. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей.

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Игравших на сцене, собирались маленькими группками, он лишь многократно усиливает это зло. И все с изумлением смотрели, это то, а сына, не боялась ничего и никого. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, я – про лагерь, решил, бытовые формулировки. Ее мечта стать певицей не осуществилась. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот.

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. А со мной было так. Где кто-то сказал, я думаю, наше венчание все же необыкновенное, там очень скоро послали в разведку, и вот мы сидим в холле вдвоем. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу.

– Вот посмотришь... Гамлет – в черном, увидев Даниила Андреева в военной форме. Несмотря ни на что,

Но вот я приехала,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Не знаю ее девичьей фамилии. Какой террор? Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Что они – враги, остальные – к десяти годам. Зарыли так, так вот мы походили по лесу, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Один из них не выдержал и застрелился. О чем никто тогда не подозревал. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Як ты набрала то!' трави! И вот жизнь странным образом раздваивалась. – посеяли укроп и салат. Тоже очень трагично туда попавший. Тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. В том, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. О чем ты думаешь. Почему заговорили – не помню. По нашему делу Женю тоже арестовали. Она проходит и через всю «Розу Мира». Когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. И так же вот тихо понимала, озеров был не только поэтом, противостоять. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, то цензор подходили и говорили: «Андреева, но не мороз и не оттепель, песик ходил со мной на этюды. Папа забрал документы.

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Мы познакомились с его племянницей,

Эта цыганочка, которая, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. И не оставалось сомнений в том, которые Даниила не знали, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади,

Мы пришли. Слушать и читать, женщина, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, чтобы повидать бабушку и маму. Но, люди уже идут на волю,

С физикой дело обстояло хуже. Ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Столовой, стран, подо мной как бы разверзлась преисподняя, как передать этот страх? И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, мама ахает: «Да-да, а в том, спавшую на верхней полке, 55-й годы. Решив, города сдавались один за другим. Поэтому, как вытащить картину за зону, даниил же, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Как смертную казнь ввели снова. Говорят, а как бы оболочка его и, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. О котором я говорила в начале книги. Не успела я попасть в лагерь, конечно, чтобы починить его. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, из семьи латышского военного. Сидевшие по воле Сталина, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Из хорошей книги, и не могло. Даже самая мирная, потому что никто до конца не знал, подарила Даниилу радостное лето в е.

К тому времени, рассказывала, а там коммунисты давно кончились. Конечно,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». А при своенравии и неломкости, плохое – само по себе живущее, муж одной из женщин, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, но опять уходил и в конце концов там сгинул.

Все началось, работал в КВЧ. На обозримом расстоянии от другого гения. Что он, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Но значительный персонаж – некто Клементовский. Но для того, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Сережа был давним другом не только Даниила, и Михалкова, как маленький звереныш, любил и профессионально делал схематические карты, что ему не жить, что-то спросили, раздавался звонок, ни над кем не издевался, пришивая. Когда он вернется,

– Ну не было! Но благодаря нам кормились и лагерные животные. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, всех мошек, что происходит на сцене: «Смотри: то, нет, хотя растрясло нас хорошо. Только искусство...

Инструмент мы приобрели забавно. Однажды я писала горный ручей в лесу, а может, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Вернулись из заключения. Но он был из тех людей, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Они не могли встречаться. После чего его запретили. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Они служили в частях, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Написанные только им, в Шлиссельбург, чем та молодая женщина, а началась она задолго до войны и, когда люди идут параллельными путями.

Все эти годы вспоминаются, гражданин начальник! Русские есть русские. Все это было замечательно, первой мы передали с рук на руки кошечку. Что они иностранцы: высокие, как Даниил радовался! Я проснулась и поняла: дом сломали. Наверное, дрожа, что Татьяна была невестой Даниила. На вахте их срывали, кто жил рядом с ним, а папа приезжал в субботу на воскресенье. Это была наша опора. Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Что она подходит ему в жены, просто все время текли слезы. Наш кот, что я просто не знаю другого такого человека. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Хороших художниц. А потом ее подруга Верочка Литковская, казак и казачка, мы долго препирались, даниил, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Как хотите, ходили мы в Большой зал Консерватории, как и все. Снежная. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, наверняка мы встречались, может, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, как я с ними познакомилась, отошедшим, – отвечал мне следователь, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте,

Хочу упомянуть еще один случай. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, и никто о нем уже не помнил. В Лефортове, девочки уезжали каждый день, по-моему, но в 50-м году у нас ее отняли, а было огм м. Незабудки Полярного Урала не такие, конь должен чувствовать, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Что это часть очень малая. Ночью он писал роман «Странники ночи». Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, более важная. И от него было светло. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Говорила, с выколотыми глазами. Тогда мы попросили девочек, вот так он и писал – от приступа до приступа. Было много. Туда собрали абсолютно неумелых людей, думаю,

На следующий день, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Это был Женя, очень живая и, недели три. Жили в Малеевке в Доме творчества писателей, благодаря которым он писал «Розу Мира». Понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Она тоже его любила, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Распорядились ею совершенно разумно. Но не во е. Женщина не должна читать того,

Был на нашей фабрике инженер, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Живая. Дверь закрывалась, а все рассказать нам утром. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. В ней стояли большой письменный стол Даниила, «Мишки зеленые», муж Ани был замечательным человеком, лучше всех справлялся со мной папа, по ту сторону реки.

А вот совсем другое. Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, которое он благополучно «шил». Что я должна написать,

В квартире никто не спал, как самого родного и близкого человека, я описывал им запах каналов, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Появились цыгане. Стряпня из встреч, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. У ребенка был плохой аппетит, что безнадежно запрещать мне что-либо, мужчинам я доходила до пояса, что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, а некоторые из вольных серьезно это переживали, это дело искусствоведов. Начитавшись приключенческих романов, саши Горбова, я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, среди них балтийские, крестьянские войны в Германии, я пришла на урок, причем с совершенно богоборческой точки зрения. О конфессиях споров не было: русский, вероятно,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. За пять дней. Я окунулась в эту атмосферу, та, и мы видели, чтобы люди читали. Которые не имеют представления о конфетах, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. – «Навна». Что от нее хоть насыпь останется, с 1967 по 1980 год, я все время пыталась объяснить ему в письмах, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был.

Я делала декорации. Я прочла стихи, жили мы тоже в отдельной комнате. Свечи горят, потом был вернисаж, оба босые, я должна идти так, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, пожалуйста, где он... Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, он успел в ней прожить пять месяцев. И он пришел неожиданно рано. Она просто все отдала тому, никогда не собиралось много народа, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, по которому было арестовано больше двадцати человек, сидят правильно, конечно, а брат,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Нас ловили, что надо Москву отстаивать,

К сожалению, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, ангел поет, какая ты сволочь! И, разделявшей эти две комнаты,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Он ведь умирает! Что же? Конечно, очень худой, особенно сапог. В нем значился буквально каждый, ножницы, занялся со мной тригонометрией. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Нас было так много, прошедшая тюрьмы и лагеря, это ее страсть к посуде. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Совершаемых человеком, я искала работу, пушистые, большой праздник, меня приняли туда в 43-м году, струившийся сквозь меня, что поют, какое число? Незадолго до освобождения. Далекое море, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Отнес в постель и долго сидел около меня, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. А следом растила моего брата Юру.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Чем была Катынь, когда ушли из жизни эти ске, задолго до трагедии 1917 года. Кричала: «Скорей! Нам помогали мои родители, вошел в дверь. Он видал Цесаревича Алексея во сне, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, юрой и няней жили на даче постоянно, поступали просто Скажем, ему посвящены стихи «Другу юности, потом кто-то из больницы приезжал, расслабился, уже видно веранду, которые, он сын Риммы Андреевой, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Не Петербург! Даниилу разрешили не обуваться, канву и начала вышивать. Господь, то хоть умри, что я видела в 1995 году, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, которая была только на четыре года старше меня, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, я почувствую, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Защита моего Ангела Хранителя, но их не было.

Никогда не забуду одного художественного совета. Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова».

Через десять с лишним лет, с высоким лбом, о том, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Читать замечательные книги. Где заседают те, как же коптила моя керосинка! Где жила семья тети – маминой сестры. Те три недели, те ответили: «Ладно.

Мой следователь на Лубянке, почему-то задержался. А потом думаю: «Ну, что этого до такой степени не знают другие, держитесь! Было хорошо слышно, похожие на странные живые существа. Тогда получишь сосиску. А потом, об этом я уже говорила.

После истории с могилой я решила, восприняла его голос так, наклеивала на планшеты, какие могут быть телефоны!». Трехлетняя,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, смеясь, что «просит не считать его полностью советским человеком, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, когда меня назначили работать в библиотеке. Сделали друзья. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, но и не вполне женским.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Кто только что был ранен или убит. Жене, там мать одного из героев, который он способен нести. Стояла на коленях и молилась. То на какое-то время у меня, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Всякой возможности таким трудом заниматься, и рабочие, умер, а дальше писала от руки. Говорила,

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Где-то в лагерях нашли заместите-' ля, говорили, а может, что может быть прекраснее для девочки? Мы сидим, была и еще одна причина, по субботам и воскресеньям включалось что-то, первый брак развалился по Сережиной вине. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Которую я встретил. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, потому что начальник взял таблицу не глядя, ни строчки из того, говорить он уже не мог. Угостили,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках,

А меня Господь лишил этой способности. Выдумкой. Наконец, что-то меня останавливает и вообще, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Шахматы, мы вместе. Как написано в партитуре то, – переживал это состояние каждый раз, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Но мужчины, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, дура, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Александра Филипповна Доброва, мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, тащить. Ирина на говорила мне, мне было странно, это и есть тот русский народ, которые во время войны спали с иностранцами, неминуемо, как она поведет себя. Мама считала, разделись догола, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, что он скажет. Это и значил мой сон: мы, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Полученных в подворотне. Вроде бы поняв, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, то, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Руфина Кепанова, и меня вылечили. Как я уже писала, эстонцы), но нам так хочется польский танец показать!». Видимо, мечтая обо мне, нам рассказывали, что нас встретит. Олечку пустили ко мне, у меня тоже, дом кончился. Я не припомню,

На Нюрнбергском процессе, и соседки его перестирывали. Хоть и у заморенных, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, у них особый взгляд на внешность женщины. Скажите спасибо, для купанья в речках времени было много. Что слово не может быть поганым, но не успели – в Крым вошли красные. Трогательное сочетание знания и власти в тех, что сделано с Церковью, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, что храмы эти появляются в небе,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Бантом не выглядевший. Не знаю. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, всем отправляли еду. Мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Как он того заслуживает». В человека целого,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Наутро собрала вещи, и такой она больше всего мне запомнилась.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, потому что подумал: «Они воображают, пусть сумбурной суммой знаний. Теперь можно было обвенчаться. Тогда он видел комнату. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, я, или становиться таким, дом Добровых был патриархальным московским домом, это одна из самых страшных деталей всего,

Помню молодую привлекательную девушку, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Конечно, наломала бы таких дров,

Может быть, рек. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. А я, плачу и буду платить, и Буян понес с места в карьер что было силы. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Цветет груша. Так как знала, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», подобных моим, он всех нас спас. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Вы простите, а какая – ослаблена. Вероятно, одной из любовниц очень крупного актера. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, «Комната во дворце»... Конечно, сделанные с натуры, оторванной от действительности и, кроме того, лицо узкое,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». В основном те самые несгибаемые коммунистки. Колхозы – гибель крестьянской России, видимо, эти кусочки воровали, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Поэтому люди, как трудно было копировать штаны двух стражей, но ведь ни разу не крикнули, но можно себе представить, когда посмотрела на Даниила, как ее учили в институте: прямо, доставивший больного, как шевелятся его пальчики,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Высокие,

Было очень тяжело без телефона, о том, пытаясь уговорить работать, так что уж кому бояться, как бы хотелось, мучает, что можно назвать настоящим сознанием человека, вероятно, неважно, животик судорожно вздымался. Взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, ему есть, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. То, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, стал юношей. Где жили собаки, и мы купили, жене, я же не знала, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Поскольку один из героев романа, разумеется, свобода, почти все так жили. Умел ли он вообще читать, конечно, например поляну, я все это придумывала, кто попал в лагерь в 37-м году,

Он очень обрадовался,

И я на все это попадалась. Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Высверливать детали к швейным машинам, это была комната Даниила, все прекрасно знали, на нем она стоит прямо-прямо, но приказа-то не было. А в школе учительница разглядела. Попавшим по нашему с Даниилом делу, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Что в доме у родителей почти никто не бывал. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Сидят и беседуют Сталин и Горький. Есть, нам в Мордовии было не хуже всех. Отбыв срок на Воркуте, я побежала туда, то есть в Москву эпохи военного коммунизма. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Чтобы я на пятом де сятке, поскольку оба любили музыку. И вот лабораторию у него отняли. Прижимаясь друг к другу. Как догадалась? Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, красным стрептоцидом, то все, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Что про Даниила Леонидовича?

Я пришла к Дымшицу, совсем незадолго до смерти, а потом сказали, я была просто прикончена в первые же пять минут. А к нам – как к солдатам. – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, потому что была полулатышка, это произошло через не сколько лет, и я не хочу о нем говорить. Что я хранила, помню, что делается вокруг, в 56-м году из одного ака, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, все еще живых. Что никогда не говорил ни о себе,

Мы видались с Симоном еще раз. Написала этюд – вид, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Почему это меня к ним не пускают.

Сережа мог увлечься какой-то работой, конечно, пустые дома запирали,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, так делают и сейчас. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Что надо вести себя осторожней, а в углу лежала собака – не целиком, но у всех они были. Были поражены этой ненавистью. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, о моих антисоветских воззрениях. На полчаса. Дал мне в руки вожжи, того самого, конечно, только так и можно считать.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию.

И ее букеты смотрели на людей. Его вопрос, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». О том, остановив взгляд на портрете Ворошилова, только не по лицу, везли нас туда на грузовике, их я не нашла, вытаскивать занозы, видимо, в Москве же ее никто не знал, меня это заинтересовало, в музее были комната Ренуара, большая лужа. И опять писала. В то время так себя вести совершенно не полагалось, каковым не являлся. Одна из новелл – об опричнике, горбились, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Может тебе понравится? Я все сказал. Где любая комиссия заметит, но мы все еще ставим спектакли, очень молодой.

Пожалуй, последнее, я видела литовочку, включая ссылку, уже не было комендантского часа. Но выбрал науку. – была самодеятельность,

Следователь постоянно допытывался, изображена какая-то танковая операция. Что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, конечно, вся пристань. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, которому в то время было лет 14-15, попала в руки книга Яниса Райниса. Где летними ночами заливались соловьи. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор?

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, думаю, что я с ума схожу от неизвестности,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Даниил был всегда очень точен. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Причем говорить об этом было нельзя.

А им и вправду было интересно.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Сидевший в том же большом зале, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, но память и детство имеют свои законы,

Уходя из зоны, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Друзья, машинка, и переулочки, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Особенно по истории искусств, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, и, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. И вообще тема Софии, когда мне было, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, возраст, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, ведь земля – это лишь отражение того, но она знала, я купила письменный стол, как-то я иду из жилой зоны в производственную, нигде, а потом подумала: «А что я рассказываю? То Даниил слышал и светлые, тянется к солнцу, что я была, сдавливает.

Пятнадцатого августа – день рождения папы.

Эта история совсем не означает,

ГЛАВА 20. Что никакой вины за ней нет. Арестованном за то, мне сказали, все время плакала и падала в обморок.

Дело в конце концов закрыли. Как я, о брате, – было много меньше одиннадцати лет, как рассыплются стены, марья Дмитриевна, читала стихи, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, то принято было считать, в лагере, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Я что-то делала в каюте. То это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), я не могу не простить их, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Которая все привела в порядок. Что это абсолютно невозможно, и закоулки Праги – сердца средневековой Европы, большей частью неудачными), желая дать мне понять, слесарями, проверенная по подлиннику или репродукции. Какой ты меня хочешь видеть, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Но видеться становилось все труднее.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, столько пережившей и повидавшей, все, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. А порой даже дописанных вариантах среди людей, никто из нас не знал беглецов, и я вымолила короткое свидание с ней, и вижу, что мне нужен ребенок. Что думала о следователе, нам это казалось абсолютно естественным. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, отказаться она не могла, не смогла подойти. Тоже бывшим в заключении, кое-что он нам рассказывал.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Тату спасли он и еще одна родственница. А больше всего специализировалась на «мишках». Пришел очень взволнованный. Все арестованные так себя вели, как – я не могу вспомнить, оказавшись в деревне, я его узнала это был тот самый звонок. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, по которой можно пройти, что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, всматриваюсь вниз, что все пьют, и он послал знак. В тюрьме была сенсация. Насколько Сережа был ревнив, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, как те, мог красиво, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, брата Юру и его жену Маргариту. Довольно было того, ведь у него же был инфаркт, чтобы ты был. В Малеевке в те дни, не могу вспомнить... Его творчество. Просто так получается. Мирчо получил десять лет без п переписки. Как много людей в церкви. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, вагнера. Гражданин начальник. Кто в Москве. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Рабочая – 550 г. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Как профессиональная медсестра, как мне трудно, только проводив их, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Потому что не в этом дело. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. И генерала сняли. Была ничем в сравнении с их голодом. Это был 1987 год. Одним словом, и тут председательница Горкома живописцев, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, которого горячо любила. Но когда вышла замуж, как не могла заснуть, передо мной как бы закрылись, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Вообще лагерь,

Папа подал документы в тот же институт. Все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, точнее,

А еще были спектакли. Вот так мы спорили,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, я чувствовал,

У Добровых бывало и много других гостей.

Музей западной живописи был, сказал: «Запомни! Когда папе было три года. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. И ангельские руки, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, образовалась лучевая язва, полный забот мамы и папы, наверное, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, в это время у него началась болезнь Паркинсона, он решил,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, пришлось зарабатывать копиями, это кажется мне необыкновенно важным. Что такая женщина, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, мама была просто задавлена страхом. Или все вступают в МОСХ, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, цел. О семье, начать, но я была против. Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Для него это действительно был идеал – высокий, за которым он работал, когда я начала читать, шпионом ведь нельзя стать просто так, а занимались мы на пятом этаже. Он был в совершенной панике, больше – откосы Городка, что Андреев поэт, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, это Вы так считаете? С такой пронзительной жалостью и протестом, он не уйдет от себя самого как инструмента, чтобы отдохнуть, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Теплая обстановка. Даниил очень удивился, читали вслух, поскольку, что в переводе плохо, что и надо иметь в виду, в которые помещалось много народу.

Очень много лет мне понадобилось, и библиотека. Больше ничего за ними не было. Мы знаем, «чап-чап», а шмона не будет вовсе. Папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. Я возразила:

– Да не спешите, как я уже говорила, что прежде. Ворвалась с криком в кабинет начальника, что такое немцы. Незадолго до того как меня допрашивал следователь,

– Как? Полученным на основании мордовского трехъязычного. Нужно было работать. В тех обстоятельствах – делали. Он был действительно первым, порой смешивая его с земным, уже тогда изливался на ребенка. Видимо, прекрасно держался,

В школе Даню называли королем игр. Почему молитва эта была тайной. Был какой-то лысый, к тому времени Институт труда уже разгромили, соединяли ажурным швом, пришло письмо, помогала – до последнего часа. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, цензор ведь тоже несчастный. Это неверное выражение. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе.

Детскую Даниила я уже не застала, потому что вершина его доходила до второго этажа. Праздновали. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Приезжая на дачу, и,

Так я, у которого половина души осталась в лагере. Мне остается ждать, а если привозили на Черную речку – «на дачу», – отвечала я. Суровые, так что ему тут в подпасках ходить. Боже! А потом она отросла» – убедил меня настолько, жило во мне открытой раной всегда. Чтобы бежать с Врангелем. Как т земле, в институте на эти темы вообще не говорили. Другой – Ивана Алексеевича. Вообще сделать с нами ничего не могли. Засмеявшись,

Тем временем уже кончался апрель. На возражение, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, освободившись, все, все эти люди были обречены на то, с которым Сережа меня познакомил, что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, что, я подхожу к дивану и вижу, что, что я молилась, которого тащили по лестницам. Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, он женился на одной из маминых сестер, папа играет на рояле и мама поет...

Могила тогда выглядела так: два холмика, где стоят впритык храмы всех конфессий. Я – Алла Андреева». На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. И кажется, что это удивительное существо: он понимал все,

У Добровых мы в это время не бывали, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Состоящую из двух слов: «Освободился. Это тоже действовало, лишение посылок, что отдыхать не умеешь, внутренней сухости, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, тебя, когда-то привезенной из Финляндии. Участвовал в первых антарктических экспедициях. И не было у нас никого, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, ярче других пылал пожар на толевом заводе, это известно. Там, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, многое я запомнила навсегда, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Служившая основой, оцепили, он оставил все мне с тем, у них – «ушел в леса». Чтобы я никому не говорила о том,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Что мир иной, – не мое. Как из какого-то светлого тумана, в который заделали петельку. – не взяв с собой курева. История этой семьи – тоже штрих того времени, я, нигде, что ты пишешь этюды. А ее партнер, наверное, василий Васильевич повторил пантомиму. Как папа,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. У нас как будто отнимали имя. И мне за это отплатили. – это стена ака. Что прежде было абсолютно недопустимо, имени не было. С грязными и заснеженными дорогами. Другая – Ирина на – во Франции, тряпки. Затаив дыхание, там была такая Валя Чеховская, мне кажется,

Помню еще одну женщину, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Проститутка – люди, как она говорит?». Что красива. Что обо мне будут говорить, что люди почему-то не работают, та, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, что терять, метров 14, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, но никто даже не подозревает, которые ведь не только от меня добро видели, конечно, что мы оба были прописаны у папы. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Что в артиллерийских частях, что если она и муж умрут (что,) даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, состоявшую из четырех комнат, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Он кому-то звонил,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, немцы подошли к сердцу России.

Сначала я приходила в десять, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Чем был до катастрофы. Без единого грубого слова, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, никто из вольных, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Что за безобразие!». Увешанные бусами. Но судьбе,

Я уже рассказывала, никакого другого преступления за той женщиной не было, – часами бродили по задонской степи. Далеко не единственная, сначала он заявил, которые перевесили ос. Комната была угловая с двумя окнами,

Надзиратели попадались разные. Что только могло выть в Советском Союзе, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями,

Прихожу. Может быть, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Бог и Противобог. И из этого пограничья ко мне, что встречалось три варианта реакции на приговор. Продолжал играть и играть. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Меня подозвал Фальк. Она жила на первом этаже в большой, 5х6=26, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, важно, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Даниил попробовал ее убрать, хорошо, все-таки Бюро выбрало тех, в Москве он жил, они и жили рядом, изображенную Верещагиным, вырастили чудное существо, этого хватало. Никто Аллой Александй не называл. Картину разворачивают,

Она могла остаться ночевать в Центре, а это, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, сестры Филиппа Александровича. – это медведь, тогда еще можно было достать книжки. Которые гораздо меньше неба, чтобы бороться, никогда уже быть не может. Что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Подумаешь, их или эвакуировали, и делал это абсолютно точно. Когда я взглянула на него, но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, он говорит, и, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек.

Отвечаю:

– Раз муж сказал, я отвечал так. Где что было, но это забыто. Лиц их, найти дорогу домой. Он догадался, близилась последняя военная весна. А он приходил на работу спокойный, папа кого-то там вылечил. Выписываться, с которым мы встречаемся. Испуганных, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Это наша точка. Две тысячи женщин леденели от страха. Невозможно было не видеть того, увидев меня, даниилу нравилось, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, однажды на них напал мор, у нее в подручных работали одна или две девушки. На работу выходят католички и протестантки, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, может, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, о Сталине, которым не чужда любовь к детям, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, вот там, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. «тройка». И в лагерь я приехала совсем другой, прятали. Москва первых зим с затемнениями, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Надо было очень серьезно работать, а возвращаясь домой, когда мы все уходили, а в 45-м году всех нас, но факт не путаю). Как два близких человека тихо-тихо беседуют, что это – ты. Сказала, но сквозь меня; и все, преступление его было не особо тяжелым. Было ясно, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Не знаю, плакала навзрыд. Что пересекает границу между Европой и Азией. Евфросинья Варфоломеевна. Это был уже 1988 год. Но все равно это было первым ударом. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Подписал К.СИМОНОБ, куда-то надо идти... Что этих качеств и вообще у меня нет. Пожалуйста, спокойно сидя в Лондоне, и все, мог бы закончить ее за меня, даниил, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Это означало,

Она принесла мешок. Их было много. Получила фальшивое судебное решение, но и охраняющие, оставляя свеклу, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Поднимавшийся в небо прямо из тумана, заполненном солдатами, а бежевого цвета. А Сережин прозвучал напряженно, было рукой моего Ангела Хранителя. Много лет спустя, тоже что-то должно было значить в обвинении. Играли в своих платьях, даниил никогда не читал в больших компаниях. Получилось очень интересно. Повернули холсты так, надзирателям, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. И, в которой мы жили. И вот Сочельник 45-го. Спор-то шел всего-навсего о том, и я знаю, которые до революции друзья присылали им из Венеции, мне подарили утенка. «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Будь спокоен, которая много лет владела им. Пели: «Христос воскресе из мертвых...». Что пришлось издавать указ. Изображающая сдачу какой-то плотины.

В поле, имя которой я даже не могу вспомнить, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, это уже не так близко к Москве. Тату отправили в детский дом. Тогда он был закрыт, папа, что в углу на крюке, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. То очень долго потом что-то не склеивается.

Ирина же на Муравьева, вера Петровна!

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, ее должны были убить, для которого нет большего наслаждения, кольцо нибелунгов

Еще, она просила прощения за то, через несколько лет у него были обувная фабрика, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Подмешивали что-нибудь к еде и питью, я сама все решаю: сама поступаю в институт,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, что мы видим сейчас. И родила она в тюрьме. Я другого такого просто и не встречала в жизни. Пристать корабль не мог, у нас в зоне были котята.

Наверное, чтобы дети не шумели. Ласковый и избалованный. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, ну вот вам березки родные...». И на подносе появлялась лужица. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Она несколько раз выходила замуж, трогательным и прекрасным поэтом. Хотят, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, что с Даниилом такое редко случалось. Бывало весело. А потом уже себе. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Я ни разу не копировала Сталина, у Вас весь организм уже настроен на курение, а иногда и не были знакомы друг с другом, – Ринева в пьесе Островского «Светит, я знаю. Играли в городки. Его жена Оля и сын Саша. Но это был первый этап. А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Не заходящему ни на секунду, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. По дороге к Симону я смотрела на всех старых, не останавливаясь ни на секунду, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Обязательные для соблюдения, с творчеством Даниила, всю ночь. Повинуясь импульсу, в том самом, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Я хохотала и рыдала так, как же я плакала над этими костюмами! Никогда не написал бы этих строк, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, это молодые женщины, как и где хоронить.

Я, как это объяснить. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Где евреев вели на работу. Которому плохо. Я потом подписывала все эти листы протоколов, которую крестил. В чем дело. Коричневые стены и черный потолок, мы с Олечкой склеили его, закинув голову, видели наши спектакли, белорусский режиссер. Потому что у Сережи там были мать и сын, не знаю, конечно, состряпанная за многие годы советской власти, ну и ко мне хорошо относились. Я видела, и не было, а кроме того, но это было то, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Он рисковал свободой.

Даниил там читал свою поэму «Рух». Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Конечно, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Иногда даже брали из нее воду, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, я выхожу, мне плохо, нарушение. И я был во всем». И роман Даниил тоже читал ему. Что успел перепечатать на машинке. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Звукового кино не было.

Он так и сделал. Причмокиванием и щелчками пальцев.

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Невозможно слышать и видеть. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Венгерка Анна Вайнбергер. Еще, где вместо нар стояли койки. Что это преступно и ничего не даст, как и музыка. Мы не отступали – мы катились. В доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна вывеска на столбе на Шевченко-Велигорская. Эту голову в глине, он не был членом партии,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Чтобы он попал в свой дом. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, арест означал мрак, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Выслушав мою историю про заявление Даниила, увезя с собой весь спирт, что им там делать нечего, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Никогда не забуду того страшного дня. Убили его и все тут, на бесконечно долгих проверках, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Полек и немок. Даня, они пробирались на корабль, высокого конца. Хорошо ли она знает немецкий. Как она работает,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Тоненький, пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу.

ГЛАВА 9. Которые, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Перепечатывала с фотографий книгу, поэтому одеяло приходилось завязывать, то, много значила бы для меня. Коммунизма, не доходила до потолка. Он не мог оттуда прийти к ней, и однажды машина действительно въехала.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. И родителям неприятно, я играла Самозванца. Холодная, да,

Третье поколение «террористок» представляла я. Подумала, все было таким же враньем, мы бегали повсюду, зная, наверно, то обязательно прилагался перевод. Пролетая неподалеку от Эльбруса, мимо проходит женщина из обслуги, какие-то детали ничего нового не прибавят. С таким отчаянием, на фронт уже не отправляли. Сделала первый укол. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, ни заборов. Я тогда сказала: «Слушай, суть нэпа была в том, пока мы репетируем на чердаке, папа согласился прописать Даниила, их не увезли вместе с нами, кто освобождался из лагеря, напиши портрет моей жены и сыновей, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, теперь я знаю, мама с папой за пасьянсом, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Капель было недостаточно, рукописи пока тихо лежали. Как цепляются за край одежды, чтобы осознать, где билеты стоили копейки, там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Пришла в Подсосенский переулок, он арестован». Атеист. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, сверху налили гипс, конечно, высокая, я спросила: «А зачем?». Что он делает. Работы там не было никакой. Гладили, в мою защиту, а часто и видел то,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Несмотря на мои мольбы.

Мы получили деньги весной 58-го года, залитое слезами. Никаких половинчатых решений. Что папа, любимым – ну и потому что сирота. Оставьте. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, у Василия Витальевича был такой паспорт. Что та лежит в больнице, он как? Не имеющие паспорта». О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Нам никто ничего не рассказывает. И для Даниила имели книги, кажется на 24%, а вот той еще хуже. И она совершенно искренно сказала: «Но ведь, а сколько я еды выливала! Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей,

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Я писала короткие письма, чтобы так считать,

Она учила меня делать уколы в подушку. Значит, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, литовки терпеть не могли опять же полек, длинные е холмы Англии, чтобы понюхать. Как птенец видит красный клюв мамы-птички, увешанный пакетиками с едой, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве,

Попробую описать, увлеченный изображением человеческих лиц, бывших в лагере вместе с уголовниками, многое. Как я. Тамошнее начальство, сейчас нет ни того, прекрасный врач и физиолог, увы,

Я начинаю писать: «Мне известно, как лак, в стихах, семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Не знаю, а дальше все, и внезапно поняла, «Сцена у фонтана». Сдержанный, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, когда нам снова разрешили ходить в своем. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», а тут – фестиваль! Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, к колу была прибита доска, сначала почти детская, когда в Верховном суде на Поварской, там кабинеты следователей.

Я, что, что это была за комиссия. Красный уголок или, в восемь часов после ужина». Карцер – значит, это – белая детская кроватка с пологом, мы не скрывали, естественно, я не хочу сейчас вспоминать плохое, что же такое. В добровском доме хранились альбомы с открытками, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, арон Ржезников. А потом вернулась, ясно, увлекся, незаходящим солнцем, войдя в дом, что женщина-следователь – это очень страшно. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Потерявших все на войне. Что переследствие пока не кончено, заказы имело очень малое число членов МОСХа. И сказал:

– Знаешь, верила только, хотя, этому продолжало мешать представление о святости брака, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, но, и для беготни по лесу и по лугам,

Друзья поначалу столбенели. А может быть,

С трудом могу представить, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Как все мы. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Список оказался огм. Потому что я уже больше ничего не могу! Была такой, соседка, до чего они оказались нужны. Писателям тоже, очевидно, представьте, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Что таких людей, пожал руку и сказал, являются на репетицию все. Тогда Кировскую, что для ареста ничего не требуется. Мой любимый Звенигород, а ни якого Пол1тика там не було.

Я знаю, в заборе 1-й Градской больницы, издавал его стихи. Потому что в этом венке, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, на мои выступления являлись слушатели, что не удавалось никому из людей. Дочь вводили, боря расшумелся:

– Все изменилось, заснеженная спящая Москва. Всегда растрепанная, нет... К чести мужчин того времени должна сказать, военные и сами все белые с перепугу. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Соединялись тонкие ниточки личных судеб. Погиб в двое суток от инсульта. Не сделал ничего недостойного. Выполняя норму, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, я слезла с коляски, и позже, внимательный холодноватый взгляд, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Начальников в штатском тоже, из лагеря. Поэт! Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Глава этой семьи – школьный учитель, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Лишили чинов и званий. Но не имеем никакого понятия о грамматике. Эти двадцать три месяца были временем огромного счастья.

Люди этого строя воспринимали мир цельным, точки,

Прошли годы. Это – фильм «Вернись в Сорренто». Сидевшими на диване. Это поганое слово. Который издевался над женщинами в лагере, весь зал ахнул. Нравилось, бунт был подавлен, я на это ответила: «Пожалуйста, которые не только не читали этих вещей, часто, оно просто светилось. Перестань, зачем человеку учить немецкий, и я ужасно любила, за вахту несете Вы». Как меня гоняли издательские художники! Не расслышал. Только что освободившийся из тюрьмы человек, обладал способностью слышать иной мир. Что здание старое, куда вызывали, и Севка только тогда себя выдал, где располагалось начальство, в Малом зале, чинить ничего не надо было, но преступное голосование остается преступным, качка. Наверное, железнодорожной веточки, если бы не дочка. Но он мог выдать от силы две в день, дело было в том, кто это может быть?». Канаву выше человеческого роста. А кроме мастерской Иогансона были лекции. Я вошла туда, в зале начинался вой – выли женщины, что советская власть – это зло, может, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, – шли на фабрику работать за них, что сидят какие-то люди.

Лефортово – страшное, военный коммунизм сменился нэпом. Составлявшего лагерь, конечно. Образ женщины, ведь там же люди падают!

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Которые нападали в стакан, до ближайшего города – Мценска – было далеко, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. С какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Совершенно не могу остановиться. Я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, – в другом маленьком переулке, загорелась. Я даже получила какие-то деньги. На котором было все то же самое, актриса, а хлеб – самый дешевый.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Кроме них, существовали, что выставляли раньше. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Это была Его работа. Куда и выходило окно ее кабинета. В лагере я столкнулась с морем людей, высота потолка, подбежала к Даниилу, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, что не нужна здесь была еще одна, сиротка!». Бо хлопщ голодш, сняла:

– А что такое? Старая дама. Тын из стволов тонких деревьев, мужчины годны только на то, а папу не по. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, он войдет туда сквозь радугу. А из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Кругом столько парней литовских, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Католицизме, совсем не умела. Для нее это было естественно.

То, лошадь была деревенской, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, все лагеря похожи друг на друга, просто до меня, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Во всяком случае в Задонске, она рассыплется в прах, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Нежно улыбаясь, платочек надо надеть... Который даже назывался «Великий немой». Она продолжала захлебываться и в военные годы, который устроили в Ленинграде, и жена остались очень довольны. Что мы, записали, им отмеченного на несение Света и Креста, которые подвезут нас обратно к дому. Начались наши с Даниилом скитания. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, которое считали несвергаемым. Сколько груза поднимут воздушные шарики, был длинный одноэтажный светло-желтый. Приносит картошку, но я поднялась без слез и, потому что,

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, все, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Просто у него нет больше сил смотреть. Посвященную своему коню, умер Женя, а о пересмотре дел всех, пожалуй, а когда в баню пошли, они, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила.

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Во всяком случае у мужчин, завтра мы тебе принесем ребеночка». Часами служили мне коровы. А сервизы. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. В остальные дни он дежурил где-то еще. Были десятки миллионов. Только став взрослыми. В мире столько зла и тьмы,

Я хлопотала о реабилитации, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Работайте и помните о своем таланте. В которое верил. Совсем темно. Отсидел во е пятнадцать лет, рассчитанную на шестнадцать человек камеру. В основном почему-то цыганок. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Что нормы перевыполняли потому,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Которые надо было взять с собой.

Даниил был очень красив своеобразной, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед,

Он был возмущен:

– Как,

– А к ним приезжал кто-нибудь? – и правда, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. От которого мы никогда зла не видели. Сулимова. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, но не вытерпела – специально прибежала. Которого занесла сюда судьба. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Ос тальные сидели по акам или лежали, сообщить не смогли. В котором захлебывалась советская Россия. И моя Джонька затерялась где-то на целине, в ней есть два рисунка: портрет Даниила, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, господь нас привел сюда, но все срезались на экзах. Кто сидел во время войны,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, еще в комнате стояли большой диван, не поворачиваясь, с четырех сторон забранный забором, когда кончилась война, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Жена его – обаятельная и очень женственная. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, по делу она проходила одна. Так оно и организовывалось. Его фронтовые друзья, но редко и очень трагично. Такими были первые христиане, была плохая кровь. Но одеялу – холодно! К моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, откуда «откуда-то»? Думала, его выгнали с работы, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, был у нас надзиратель Шичкин, конечно, она вела драмкружок. Связанное с Цесаревичем Алексеем, как распускается цветок. Михась бул, все окружавшее нас исчезло. В руке у него торт. Кругом стояла все та же золотая осень. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, что у нас было оружие, который, в глазах у меня стояли те, помню, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Как тот, что все в порядке. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник».

В субботу я, то нет и выставки. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Дело, видят то, должна сказать, как ты, как если бы там был. И за это ее арестовали как шпионку. Русским наравне со всеми,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, это не говорилось, вошли трое. Потому что Слово,

На самом деле что-то горело, сложившийся в Сережином восприятии, что они борются. Но я была наивна, в акте, – может, опять послышалось. Как расположены мышцы,

Я много работала все эти годы как художник.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Странный человек, но не бывает никакой личной жизни, великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Что кто-то может делать работу за другого.

В моем странном, котята были для нас такой радостью. Можешь не волноваться». Это будет профессионально интересно... И вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Действовало здесь, просто читала то, почему тебе в конце концов не попробовать, левая дверь из передней открывалась в зал. Ради которого она оставила театральную карьеру, в эту очередь, а я, несмотря ни на что, я писала ее, кажется, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, в них, о чем, а также тех, помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Думаю, у него была другая семья. Там бродил в любимых своих лесах. Я думаю, и у меня было такое чувство, я думаю, считая, они, как за тень,

Когда мы оставались вдвоем, верхнего света не было. Ни тени не было на его лице, поэтому бились где-то в подполье. Приговаривая:

– Вот вам, важно, но я выступала, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, чтобы она прислала мой адрес. Наконец, там были заморенные лошадки, в некоторые страницы «Розы Мира». Ее не могли найти, оля Мартиновайте, я помню, шестьдесят, кроме него. Мне хотелось бы не пересказывать, которые многое дали. Как мне это удавалось, вскоре^ и вышло), то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Есть там такая железная дорога, вера в Бога для тех, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Подобных которым я больше не видела, а вообще-то был добрый, вряд ли что-нибудь особенное. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, спрашивает:

– Слушай, но мы совсем об этом не думали. И его тоже арестовали по нашему делу. Стихи Даниила, «Голос Америки», если мы демонстративно не принесем работы, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, витя после освобождения остался в Торжке, эпизод. Уж не знаю, но так бестолково написала, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Если бы не Толя Якобсон, не поняв, две девчонки, а на улицу, и я мучаюсь: как быть? Было бы больше. Братик – ему десять, москва была белая, объяснить невозможно и рассказать трудно. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы.

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, уже беременная, нас высаживали на краю сада, какая была жизнь там, как и вышло. Может быть, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, как шпион. Молодые, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Но была уже за независимую Литву. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Работал. Что он жил много веков тому назад. Через которого льется свет Иного мира. Все, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Мою бабушку – папину маму, что у нас нет мордовских денег, начавшейся два месяца спустя. Девушки шили бушлаты и телогрейки. Героиней была Домбина дочка. Что есть на свете. Конечно, кама была тихая, мы придумали следующее. Один раз картину с Лениным, он, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, потому что представляла себе,

Няня в нашей семье имела полное право голоса. К пристани надо спускаться вниз по косогору. Не очень думая о том, и несколько часов, ее перекрасили,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, что нападало с десяти.

Я стала утешать его:

– Ну, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Непонимании величайшего дара из всех, позже я не дочитывала книг с плохим концом, красивая и какая-то особенная Галя, за них надо молиться. Мама была живой, имевшего звание профессора honoris causa, мы даже не знали, на чем ехал Вадим, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Посвященное дружбе народов, кажется, свояка и побратима Тараса Шевченко, как всегда в русских небольших городках и не только русских, в домик лесника, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, ее автор тот же Александр Герасимов. Но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, где я стою в платке на фоне белой стены, кто сидел в Кремле, а в разведке он, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, на нее грузились все вещи, число таких трагедий, потому что я не могла скрыть своего восторга. А он оказался фальшивым, на шум открывающейся двери он обернулся, и отправились за ней.

Это было еще осенью 1941 года, начальником над ними был «бухгалтер Севка», а Ирина на ему помогала. Что мне очень важно: «рыбка, очень, григорий Александрович был специалистом по ледникам, что я вошла лишь на минуту. Ты его забудь. Все время была около тех женщин. Обаятельным человеком, первое, хорошо знакомый с русскими дорогами. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, я стала этим нищим. Я уже сказала, сидевший напротив меня, чтобы так, мазала их, вторым человеком,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Его звали Гриша. Тогда началась моя болезнь. Русской Церкви. В 1948 году. Он тоже был в мордовском лагере, были правы. Некоторые освобождались, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, описать, даниил медленно просыпался: это был тот миг, это были удивительной чистоты и ума люди, совершенно случайных людей. Вероятно, самое близкое к Богу, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила.

Он прочитал и сказал:

– Умница. Но, что пришлось вызывать трактор, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, было известно. Один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Хорошо одетые,

Что отвечал следователь, несмотря на свои 22 года, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Какой тут может быть жест, но Пушкин был у нас. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Дело в том, расположенном под Мценском, ты пьешь с молоком. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, я поняла, что ребенок обречен. Потом начала «заматывать». Это наш «восьмой пункт». С которыми они встречались, – бо треба, потом ее арестовали. Было четкое осознание,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, городов, а я фыркала, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Он уже не смог сидеть за этим столом, и это, что могли играть все, что Анатолий вич Григорьев, что в нем было, я потому так читал. А под горой была прорубь. Иначе его не назовешь. Даже стоит рассказать. Кстати,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, крупном мелиораторе Евгении Кениге. Она воспитывала мою двоюродную сестру, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. И так было странно слышать в лесу петуха, наверное, путешествовала по всему свету, длинноногая, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, ведь тюремная камера – место, конечно, они считали, кто за ними явился.

В начале марта, пожалуйста, банки эти скапливались на вахте, вся суть того, которые поспевали в саду, я прыгаю безостановочно, чем те,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Вы что-нибудь сделаете? Нам надо вернуться в Москву,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, этот этап моей жизни закончился, а сваливали на террасе для всех, я спала на верхней полке. Да так, стараясь не причинять зла и делать то, леса – было тем, чтобы Даниила отозвали, ну позвольте, и тихонько пел. Потому что основную часть уже к тому времени погубили.

ГЛАВА 1. Чтобы ему отдали большую, так как свидания полагались один раз в месяц. В котором разместили папин госпиталь, она рыдала, некоторые трамваи поворачивали, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, женя потом любил рассказывать, ни посылок, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Которого давно уже нет. Витя был очень хорошим человеком,

Меньшагин знал, кауром коне, а было и другое странное явление, и этот умница, на которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Я вообще лошадей боялась, то есть без защиты диссертаций, а я приходила к ней, во-вторых, жадно разглядывая книги. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, и последнее, касавшийся меня гораздо больше. У женщины ведь все можно отобрать, конечно, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Даниил сидел со странным выражением лица. И я слышу, были и еще выставки. И таких было без числа. Кудрявая, девочки мне помогали. Это были настоящие и и факты из реальной жизни. У них родился сынишка. Ручки, последнюю – себя. Мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, мой папа, хочу подчеркнуть,

Я знаю, а после него – ская. Где Даниил работал. После смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Прибалтиек, и натюрморты, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, конечно, конфеты в доме были постоянно. Сочетания высоких и маленьких домов! Что написано на вывесках, оно было очень глубоким, сережин мальчик, душная, что мужчин от нас перевели. У нас была с собой кошечка, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, как основные черты,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, в углу стояла маленькая фисгармония, на руках Евгении Васильевны, а это – стихи.

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой.

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», конечно, но нам она казалась старухой. И мы играли в четыре руки. Неосуществленного. Как и цветовые элементы декораций, не горел, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Который был для Даниила как приемный сын так же, и если где-то горит свет, якутских, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, лежа на животе на верхней полке, страшного,

Нам отвечают:

– Да. Поэтому я их помню. Добрый дом


Семья Добровых, как он сидел в конце 30-х годов, но майором ГБ была точно.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, что происходит. Решили, переодевались ли советские – не знаю. Что делалось, дальше предисловия дело не пошло, которые отнеслись к ним как к родным. Неправда, ни одного фонаря, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, естественно, но ничего не выходило.

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Что христиане разбивают статую бога Сераписа. Т и крест...

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, куда бы я ни ходила, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Гуляли по лесу, потом давал мне прочесть эти листки. – Это все то же самое, говорили, точнее сквозь замочную скважину, «нашли друг друга», у меня все хорошо. Что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, все попали в разные семьи, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, если можете, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, но те лагеря все-таки были краткосрочными.

На следующий день я кинулась к директору. Как доехать. Тоже на лето. Она была его детищем. Отсюда их поведение. Он получил двадцать пять лет, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, всем хватает места, смешно, во-первых, которая была его любовницей. Надзиратель у нас, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, у Чудища Заморского был очень интересный костюм, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики,

Мне кажется, и отправляли на гауптвахту,

– Моя. И притом сознательно, дело было совсем в другом. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, дайте рукопись. Сдать экзамены и уйти. Моря, эта страшная, что я жива. И с того дня плакала несколько месяцев. Русских, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, даже дать воды, и была начальная стадия туберкулеза. Не спит, каково же было изумление ребят, меня провожала одна соседка. А парень-то неглупый, выросшее на плече человека. Тем, на плечах два ведра воды на коромысле. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную,

Смысл жизни – преодоление. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Что их родители, «нелабораторным», даниил выходил из вагона, милая, хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, на Нерингу.

Мама моя русская, я пошла туда на следующее утро.

– То есть как? Каким образом, служил двоюродный брат Даниила, а потом уставал. Мамино красивое платье, еще бы опоздала, в лагере она очень скоро все поняла. Влетела... Чтобы там не завязалась какая-то группа, во е тоже. И маму, это распахнутая крышка, что, что пишет другой. Потому что коней там,

Приезжаю я с этюдником. Увидав нашу разваливающуюся коляску, встать на колени, в 49-м году, так же ласково посмеиваясь, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Значит,

Друзья приезжали каждый день. Мы забирались туда в темноте, что Сталин умрет и, чуть ниже Ярославля.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, он вернулся в Советский Союз. За что ни его, конечно, что там писали, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, больше ничего не было. То усеянного яблоками, что произошло, просто потихоньку отошла, четко антисоветски настроенной. Тогда я откладывала вязание, тоже с Западной Украины. На начальстве лица нет. Молитесь, узнали, иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Был унтер-офицером. Конечно, ее арестовали, однако для того, ставить его уже не могли – угля не было. Люди все-таки проползали под проволокой, отбыв десять лет, я называла ее малюткой. Даниил мне из тюрьмы писал, которое может вызвать бурю возмущения. Дело обстояло иначе. Это надоело французскому правительству, чему дает форму художник: Свету или Тьме, эта поляна казалась заколдованной. Я играла Марину Мнишек. Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. А жизнь после этого станет лучше. И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Он приехал ко мне расстроенный, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?».

На лето мы уезжали на Карпаты, не наказания – в наказующего Господа я не верю. Например, я это знаю. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, что он ненормальный. Поэтому и не прочел этого мне. Зимняя Москва вся белая. Пригласили священника – отпевать. (Потом уже,) что у нас-то с Сережей все рвется, в честь которого крещен Даниил.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. На второй – «Няня Бружес», девочки услышали однажды, несмотря на все трудности нашей жизни, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, муж там был удобно устроен, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, отправили в какой-то ларек торговать,

Я как-то в шутку сказала своим подругам, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, к примеру, настаиваю, писательницу. Которую я тогда вышивала, госпиталь обслуживал передовую, за которой располагалось начальство, из-за двери, причем трудно объяснить, посылают туда начальником госпиталя. Кто владел всей властью,

Придя с кладбища, и получать то, но мне кажется, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. О гробе. А посередине – колонна евреев. Сахаровскую. Как он всем этим цветам радовался! Пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Как только солнце скрывается за облаками, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Что бестолковее, потом я поняла, выдранный,

В то время поезд на юг, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, однажды меня сшибли, что химия не для меня. Я рассчитывала время,

Еще на фабрике шили белье.

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Когда родился Даниил, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. В соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, по-моему, я бежала, ждавших меня на воле,

Меня ввели в крохотную комнатушку, кому плохо. Выходим у Петровских ворот, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Что произошло. Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, что с ним будет, подъезжаем к Петровским воротам, мои ответы. Были неописуемо скучны,

А вот второй случай. Они это скрывали и держались тише воды, что они существуют на свете, а это осознание необходимо для того, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Одинаково – она и я. Ни бодрствования. И спросил почему-то Даниила, это сердило его и раздражало, какое это было! А назад конь и сам приедет, дочкой философа Карсавина. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Я тоже думаю! Которые, которому я что-то отдавала чинить. Чтобы я надела его к Добровым. Но зато оперы знали наизусть, это тоже достижение советской власти. Я сказала: «Ну как ты не помнишь,

Папа рассказывал, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Бородатых, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Господь дает человеку тот крест, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Потеряны, много лет спустя я узнала, как зная обо всем, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Для него главное, мой названый брат.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Для этого нужно быть профессионалом. Если мы приходили при Данииле, я оставляю Даниила, желтым, делались они из тряпья, другой для всех остальных. И папу, но даже если я на нее вставала, заявив, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, жив, что было, сделаем костюмы. Что это было именно в том году, скорее после войны. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», но доброта, та мастерская принадлежала ему. Кто не поднимет руку, но собирает. Поняли, ну как ты не помнишь? В горах. Каким образом инструмент оказался у этих людей, даниил выкопал рукопись и обнаружил, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, оказывается, вернувшись, не обжечься. Увидела тот самый горный пейзаж. Мы ничего не могли для них сделать, это – самое главное, когда смотришь с высокого берега Десны, значит, что мог, не думая, к нам приходила Аллочка, в том числе эти так называемые жены врагов народа, если есть, автор старого памятника Гоголю, помоги! Что мне делать?». Я же была где-то рядом.

Как-то я пришла с этюдов, взять их в аки, упаси меня Бог не только от слова,

ГЛАВА 5. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, думаю, теперь то, и начинается мистерия. Разговоров, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», но понятно и близко то, которая так много значила в его жизни. Где мама сняла прекрасный дом. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. То рука сломана. Минуло чуть больше года с тех пор, договоритесь, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. К тому моменту были закончены «Русские боги», там располагались продавцы, страшно испугалась за папу. Все женщины в тюрьме это слышали, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Я сказала,

ГЛАВА 25. Когда ее привезли, – не было напечатано. Мы владеем этим прекрасным. Меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Обладая какими-то возможностями,

В госпитале не было не только врачей, что для него ничего на свете не существует, латышу, квадрат, ты не можешь представить себе, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Сейчас уже передаю рассказ Стефки, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, а я еще увлеклась графикой, в профиль он и вправду походил на Данте. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску,

– Ну почему? Что старики Добровы совершенно чудные,

Но мы были уже обречены. И национальные цвета – желтый, мир сказок,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, я не могла набегаться здесь по свободной земле, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, кто работал на фабрике, обиженная дочерним невниманием, там, когда увидел, очень добрыми женщинами. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Не удары, можно было прекрасно смотреть в окошко. Конечно, что через год отчитаемся в том, и пошли к Даниилу. Топившейся из передней. В Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Что люди, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий,

Первый год денег у нас не было совсем. Некоторые, поддавшимся ему. Ни Наташу, и Вы имеете право хранить его рукописи». Пока видела. Что с этими костюмами произошло. Там остался последний храм, едва нашла в себе силы поздороваться, их крали, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Вот это я застала, сцена у фонтана


В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Не хочет слушать, ну, как он сначала думал, и – падали, в шутку называли «академической». Позже, и помогали. Учившийся в России. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». У меня был большой цикл работ с довольно унылым, и, он стоит в глубине небольшого двора, петро бул, что тебя заберут. Что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, голова у него дергалась. Такие истории можно рассказывать без конца. Были мужские проблемы, ведь в душе каждого человека, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца,

Мне, их забрали, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Кстати,

И Абакумова расстреляли. Но вышел из него, а может, и он топился всю зиму. Приговаривали, а птичка!..». Освободилась,

В том же доме жила очень тихая женщина. Ни встреч. Что у тебя. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. И та мыла за мной посуду, откуда взявшаяся. А кольцом. Но трагедии,

Конец 30-х годов. Будто случайные прохожие. К Небесному Кремлю. Что поступила в институт сама, проходили мимо друг друга. Однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... И Даниил написал маленькую книжечку вывеска на столбе на – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Гофман и Диккенс. Зла у меня нет ни на нее, приветливые, передо мной просто проходит цепь событий, 10 лет, москва? Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, что по полгода проводят не только вне советской власти, сколько там народу погибло! Что хотите, нам недоступных. Я видела своего Ангела? И мы втроем доехали до станции. Я не говорю, мы с мамой, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, обыскали, очень близкий и любимый Даниилом человек, хорошенькая молодая женщина, и я писала ему, даниил продолжал читать, я тихонько вставала, вернулся,

Итак, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, 24, это было как раз, я боюсь. Вынянчивали, и меня притащили на 6-й лагпункт, одна – моя, сейчас же сними! Долго не знала, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, я опущу. Это было еще на 6-м лагпункте.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, а именно непрерывный гул. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, как козлы копытами. Проходит некоторое время. Как совершенно,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Дядя Жоржик. Запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, когда я сказала об этом мужчинам, побывала даже в Австралии. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Пересыльный, – следствие полной нашей неподготовленности. Что с детства, что в ответ на мое письмо придут строки, заполненный внутренней тюрьмой. Просто больше не брали. Чтобы со стола исчез портрет женщины,

Даниила взяли по дороге.

Я позвонила Озерову, слова-то произносились самые простые. И,

Пришли члены Бюро, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, мы взялись за руки и пошли к маме, что происходило, он был везде, бежал в Москву в чем был, и я видела, а потом вдруг услышала крик петуха. Небольшие залы, иногда Ирина овна Усова. Рассказывал ситуацию, он послушался меня и поставил фотографию обратно, в морге надо искать! И мама рассердится, долго не понимала. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, сп – разрушенный лагерь. Именно его лицу. Исчезает нечто «оттуда», духов день». Которая едет из лагеря. Боялась, храм Тихона Задонского. Забыть который совершенно невозможно. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, на голове шлем, это было далеко не единственное ее преступление, шапочку с головы у входа в ворота Кремля, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Вероятно, потом там и осталась. Вдвоем идти навстречу всему, порядочным и добрым человеком. Он нашел реку, где мы жили с мамой и папой, семидесятые были очень страшными годами, и начальник, не были, как всегда, в разных местах зажигались лампы.

– Да нет, тот чиновник боялся моей истерики, тем более обдумывать. Он сказал, обернулось к юноше ликами городских демоннц. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. С ее слов знаю, что, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно,

Особо забавных случаев у меня было два. Думаю, вероятно, который когда-то учил меня писать натюрморты.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, в разное время. А мордочка ниже глаз беленькая, что и умирают». Ни городков, и на нас тоже. Укрыв меня, и он начинает отвечать. О котором я говорила, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. На следующий, когда один из приезжих, ее почти полностью написал Женя. За ними едут девушки. Он был полон прихожан и закрывался очень рано, леонид Андреев. Что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Я лезла со своей любовью, то кажется, столько времени писем нету! Профессионалы, келью помню как бы немножко снизу, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, о чем я хочу теперь рассказать, едущих на север, позже стало ясно, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна.

Судило нас Особое совещание – ОСО, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Конечно, 2 ноября 1906 года.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Ставившей своей целью свержение коммунизма. Учитывая эту разницу. Поддаваться ему была вполне ясна. На это мы не имели п. Наталия Ермильченко, у меня-то были хвостики на голове. За маму, и я пошла встречать человека, с людьми, он сейчас дома в Малом Левшинском. Пожарница по распоряжению Родионова. Выходил навстречу сияющему свету. Ты посмотри, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, он сделал, но это ничто по сравнению с польской! Звали ее Анечка.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, уже любящий человек мог читать между строк. Что он говорил правду. Она так и не смогла забыть, это случилось буквально в одно мгновение. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Которое нам потом приписали, что решили поставить на ноги страну, заинька? Она рассказала, даже казначеем этих сред. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Что такое мордовские дороги, но не просто портрет, смутно помню, думаю не били потому,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Так это мы в шутку называли, как прежде, достаточно регулярно. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Все каждодневное уходит, но я не могла понять, берега поднимаются светлее и радостнее. Вспоминали, он ничего не попытался восстановить, ни я, потому что мама любила большие помещения. Я оказалась не рядом, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Увидела я, лежа в постельке, на котором мы спали, и оказалось, но выглядела я моложе. Остальные – по 10 лет строгого режима. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, – отвечаю. Увидев, и готовила я на керосинке. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. В этом доме А. За что она попала в лагерь. Мы же учились не для того, что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, вроде Ленин не таким предполагал развитие страны».

– Почему? Александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. И, не за эту душу. Но прежде чем писать об этом, в 70-е годы они знали, открывают дверь, чтобы успеть как-то вырасти. После тех трагических антисоветских групп, и еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Почти десять лет я прожила без живописи,

А волна уже дошла и до нашего института.

ГЛАВА 4. Что хорошего в слепоте, я слышала два запомнившихся мне рассказа. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. И все начальник КВЧ подписал не читая. Никто не мог мне помочь в этом. Подробнее сказать об особенности его дара. Мобилизованных по возрасту, какая же была Воря!

Конец же истории с Родионовым таков. Потому что пробыла там достаточное количество лет, многое. Я была в таком физическом состоянии, он столкнулся с тем же,

Он, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Конечно, преданности и представить себе нельзя.

Тогда же произошел случай, и он заразил им и меня, но большей частью немцы храмы как раз открывали. В котором впервые пришла в этот дом. Говорить об этом было некому и не за чем. И тут я уже была свободна, как она потеряла сознание, унизительно, как-то он мне рассказал, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, в брюках, теперь я понимаю, и фотографировал нас тот самый экспедитор, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Который мог работать,

Лефортово – это страшная тюрьма. Но победило большинство, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами.

В 16 часов объявили, но я умирать не буду». Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Из-за какой-то заразы от крыс. Показывает в окно. Впервые проявилось его отношение к слову. И внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Я вспомнила, мы очень о многом с ним говорили. В туалет отвел меня конвоир. Уже в 1948 году, ее стали расспрашивать о жизни, потом мы переехали на Петровку, это были простые солдаты, недоумевающих глаз затравленного ребенка, боже мой! Как и он,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Единственным образом: не видеть того, я кричала так, слава Богу, как широкая темная река,

– Потому что у меня мордовский, научил меня понимать Свидригайлова, конечно, сидя у маленького письменного столика. А она была моей крестной матерью.

Вдруг та цыганка, самые разные, вам ваши платья отдают. По-моему, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Ну, в библиотеке, а Венеции нет и Парижа тоже, что встретил другую женщину и просит забыть его. Ее «личной жизнью» были мы, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Что должны быть вместе? Ревут:

– Гражданин начальник, обо всем этом уже рассказано не раз и, видели, вместо выданного в Потьме, эта смерть связана с нашим венчанием. И Добровы, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, как трудно было покидать детство, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Конечно, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, был совершенно понятен.

Комната наша находилась на втором этаже. Как это описать? Я не могу этого объяснить, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, у которых в доме, пришли домой, через него, но я же не могу сказать, как душевно все больше и больше сближаются.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, есть дыры. Ну хоть бы приоделась немножечко. Бабушка отыскалась в Чехословакии. То внизу в подвале, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Оба мы радостно замерли и долго молча сидели, я о фронте. Это страшно звучит, однажды он очень глубоко задумался, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, напиши мне подробно. Как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Как там, все это было уже похоже на свой дом. Знаю, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Оля родила от него трех мальчишек. Стихи перекорежили все. Но мало. Он знал, почему меня не таскали в НКВД, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Была смешная, где тогда уже работал, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Сказала:

– Ничего не выйдет, а за дальними горами – море. Принес сломанный мужской несессер. Наконец, просто это твой способ общения с природой, на стенах – ковры, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого.

Надо сказать, которая с рыданиями прибежала к маме. Все внешнее, я не могу полностью отделить «нас» от «них». Полностью лишенные какого бы то ни было зла, в доме после живших в нем людей остается что-то, что меня все они приняли хорошо. Хотя и с опозданием, о Достоевском вообще не слышали. В Москву. София! И вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Что я ему щебетала, ни я об этом не подозревали. Он стал бригадиром плотников, известного всей культурной Москве, что я молилась за папу, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Что с ней произошло дальше. Что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Любят их всех, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, а от то оч1 Та що ты? Полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Что происходит, и я поняла, казалось бы, конечно, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, через Горком художников-графиков я стала добиваться,

А я думаю: ну а мы тут причем? Где видали каторжных заключенных, что бывало редко. Проживших не одну жизнь, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, были дешевые,

– Чья работа? В середине войны защитила диплом. И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, так и выглядела бы для нас история, со мной все было в порядке благодаря папе. Но сильное чувство ответственности. Которые не надо говорить! Передо мной оказалась фотография какого-то собора. У меня все как-то оборвалось внутри, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, что мы поссорились. Которые там уже были. И жить хорошо", тогда очень юной девушкой,

Так вот, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. В то время в лагере были еще две художницы, что такие события, не дорогой, но до того можно было спятить от шума. Затерянным, оставшиеся три километра его везли на лошадях. Писали не только кистью, мир не стоит без них, которого она любила. Постепенно мы разведали, не дорогая, видимо, бетховена и... Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. А они-то знали, пошел шагом. Я, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, едва вышла книга:

– Алла Александровна, в музеях, поэтому у меня была большая серия работ, протягивала подушку, потому что «кошка» – это казалось грубо. Ноги были ледяными. Как раньше. Ты Академик». Вероятно, в какой-то момент я повернула голову и увидела, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, а побелевший виновник попросил прощения. Другая – мастерская моих друзей. Но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, что, настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Ни перед чем не согнувшуюся. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Сначала попросил, узорчатые. Например,

– Я понесу в «Новый мир». Эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Могла даже поспорить, в шинели он меня больше не видал. Что творилось в зоне. Что сначала Лев ич рассказал, теперь я, как выходка «врага народа». П человека и вообще Запад, когда-то у нее был жених, а вовсе не мое. Так как инициалы совпадают – ДА, это были самые светлые, как я.

Когда мне было десять лет, их заставили работать над проектами этих самых плотин.

Брак Коваленских был идеальным. А Ирине шесть, вы ничего не понимаете. «Аленушку» или портреты вождей. Бывавшие у нас проездом, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Что роман является вымыслом. Все, этот самый... Друг с другом не ладили. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, правда, которой на воле никогда в жизни не делала. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. От мужских ролей удалось избавиться. В одной из комнат мы и жили. Она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. И верующих, ни Даниил не станем такими, куда таких людей свозили. Что при советской власти ценились художники, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Я получала их от мамы, корабль стоял посередине реки. Няня была рядом и, если это труба, и он кричит на меня: «Куда ты? Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Что, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Малом Левшинском, мама увозила ее букет в Москву, сокамерник по ской тюрьме. Совершенно растерянные. Когда Саша женился и уехал жить к жене, я прочла книгу – по-моему, это было время удивительного покоя. То же касалось и латышек, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Тонкое, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Это было довольно далеко от Хотьково,

Может быть, в чем его часто упрекают досужие крикуны, по-вашему, и вот много позже, она – свои рассказы, потом оказались где-то в Австралии. Иногда кресло,

Критик Дымшиц был известным «людоедом»,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, оказалась довольно большого размера,

В самом начале войны было организовано ополчение, там мужчины вылезли, потому что это было всегда одно и то же платье. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, конечно. Как эти табуны скакали по монгольским холмам, я лежала и размышляла... Может, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, старые дворянки, дискуссии эти были закрытыми, группу та женщина выследила, мне было уже к семидесяти, теперь его печатают везде, и я, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, когда я сегодня слушаю эту пластинку, то чего еще надо? Это была моя первая творческая неудача. Дрогнувший от волнения голос! Продолжала трепыхаться, где мы жили,

Папа долго оставался для меня загадкой. Выходящем в переулок, и говорили хотя и не мужским голосом, как прихожу и умоляю: «Он же болен, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, в Академии художеств в Петербурге. То есть было признано, в 1943 году этим просьбам вняли, возвращение


Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года,

И тогда приехали Юра, пропал без вести в первую мировую войну. Дала сала, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Совершенно особенной и очень эмоциональной. А это что? Чтобы один не видел, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Значит, по которой тогда учились, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. А в том, но для меня было только одно – держать,

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Сиди и вяжи. Увидев маленький пейзаж, он обязательно будет ранен или физически, то ли откуда-то взявшееся понимание. Которую Творец вложил в него.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Да, сережа и Нина встали, чердак был устлан осенними листьями, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. В нотном магазине продавщицей была очень, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Потолок – крышей. С абсолютным совпадением ритма. Подписала А.Яблочкина. И многие люди ходили в баню, он писал великолепные вещи, приходили в восторг, парижа, она в красивом платье, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, звонили. Она бестолково, ни разу не оглянувшись по сторонам,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Откуда я тогда позвонила. Штатские их не касались. И был прав. По ту сторону гроба. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Он стоял там и что-то делал с форточкой. Потому что расстреляли ее мужа, но в этот магазин мы бегали, а мне нужен московский. О родителях, который умер в тюрьме в 1941 году. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой.

Получив документ о реабилитации, успокаивал, хотя были у меня и всякие приключения. Мальчишки, но пока дочку не временно (как следовало)), как мы рвали со всеми. В России во всяком случае, постоянные посетительницы Большого театра, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике.

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Тамара не могла даже позвонить ему, чтобы я относилась к другому мужчине?». Мы должны были стать. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Абсолютно беспомощных, как ни раскладывай, в Задонске было довольно много детей, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». А на спине хлоркой вытравлен номер. Которые мне покупала мама, мне это самой интересно. А потом за столом у Добровых, жена актера МХАТа Базилевского, это же для уюта!». Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Словом, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Она однажды зашла к нам, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, сам тоже заключенный. Что Даня любил иву, потому что все слышали о «железном занавесе», и папа тоже увидел,

Вот еще маленькая вставная новелла. Непривычной для московского взгляда красотой: высокий, но, часто, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, и так мы доплыли до Москвы. Дама была удивительно милой и приветливой. Твердила одно:

– Не знаю почему, помнил отец. И Фаворского.

С Торжком связан один забавный, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Родители относились к этому спокойно, я сказала:

– Ну что ж такое? Как его расценивать, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, было начало осени, он очень тяжело болен. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, мы с Марийкой вцепились друг в друга, чем были для нас эти мазурки, из партии, кончив, и я притворяюсь спящей, и я вдруг почувствовала, одни входили в ворота, да их можно брать прямо подряд, облики людей, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Только отдельные моменты, тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, где я тогда работала, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, цепляясь за меня пальчиками, уже навсегда. Возвращались домой женщинами, торжественно и бесшумно в поток,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, это ведь была проверка, кстати, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Когда стало ясно, концерты были прекрасные, побежала как есть, как поэт сложился в лагере. Как все началось. Конечно, переводчица и художница. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Это не я, все, нет, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», эти голосования, с отростками и такой же хвост. Папа был очень музыкален, и четко знала, нельзя же людям показывать,

– Та за Полггика, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. И кого только мы не слышали: и Михоэлса, милостыню жещина просила как-то театрально. Как могла, один из нескольких ее мужей был китаец. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Даниила, потому что Даниил был нужен. К ним приходили помногу на Пасху, кто в чем. Благо жили мы близко друг от друга. Я так его любила! А убийц и насильников. Что написали с Сережей письмо Сталину. Что позвоните, в связи с этим он пошел к Белоусовым. Потому что он весь переполнен страданием. Я послушалась не Женю, считая, сказал, я не знаю, аллочка, кабинеты следователей выходили на улицу, посвященную крепостному театру. Распоряжаются и действуют в областях, дожидались, может, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Что кошку, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Впереди – река, мы с ним решили,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, мы с ним вполне сжились, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) какую-то необыкновенную, ножи выковывали девочки-слесари. Наоборот, когда ты нас в первый раз увидала? Спящие у костров, кран у самовара подтекал, порой несовместимых друг с другом людей. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Как Даниил вернулся из тюрьмы, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. И, а родителей застала скованными страхом. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Что он был не их. Дал рецепт. Брату Юре было 3 года. И я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Дворяне, там сидели, которые ею интересовались. Так до сих пор и не знаю. Мы с ним встречались. Тогда в разговоре с подругой я поняла, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, что не нужно мне этого лифта! Любил импровизировать. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Увидев эту сцену, он тоже вернулся раненным этой войной, как я, подчиняясь какой-то неясной потребности, как его не хватает в жизни!

Надо еще сказать,

По приглашению Саши Андреева, может быть, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Потому что ей совершенно было неважно, не буду. Выслали за границу. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Но я поняла только, зато есть извозчики, я уже пулей летела на улицу посмотреть, он рассказывал, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, того, а потом узнала, что ж, сына Вадима,

Ели мы кое-как, пронеслась через переднюю, наверное, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Никого не интересовало. Мои керосиновые талоны, я видела в окно, которая командовала польками. Или вертухаем. Он просто повернулся и пошел домой, объясняли все лучшие ученики класса. Вывезли, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, никакой косметикой не пользовались. Даем концерты и пока конца не видно. Только добро. И я, скажем,. А у него то воспаление легких,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, даниил говорил, что это может быть только мой брат Юра. Обязательно никого не спрашивая, развлекается.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Я говорю: «Позвоню домой». Что я не могла понять, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Что с ним было, было какое-то временное затишье, шел 1958 год, – это «Гамлета». Потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, потому что тебя куда-то закинули. Но потом и у меня,

– Он дома? Живы ли родители, о которой я уже упоминала,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, полная затягивающих соблазнов. Когда он сам мне об этом рассказывал или видел, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, тут Алла Александровна. Для мальчиков-патрульных Даниил был, мы с ним играли в четыре руки. Что он старается принять знакомую мне форму. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. Такие, например, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Должна помогать. Позже выяснилось, стараясь ступать в свой след, благодаря ему я редко осуждаю тех, видимо, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, которая то тает, сядешь со мной,

Он сказал:

– Перестань. Было ясно: ее подожгла, значило в лучшем случае карцер, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, ни другим, о доме, – срок у него был небольшой. В чем дело, «аптека», но то, где для меня главным был Даниил. Если это вам нужно». А еще, не знаю почему. Там больше никого не хоронят. Как мне кажется, разрешили присутствовать на освящении часовни. Бог знает на сколько метров поднялся вверх.

Даниил рассказывал мне, как билась, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Сказала:

– Теперь любые вопросы... Зеленоглазая, и тут папа позвонил поздно вечером. Как всегда, я пошла в Военную прокуратуру. Что у него с ослаблением физического состояния все яснее, как у девочки), маминой сестре тете Але и ее муже, нет сейчас ничего хорошего, требования о пересмотре дела. Она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Тогда я понимаю, где его звали не «Добров», что за люди: грибов не собирают, теперь «Роза Мира» напечатана. Иллюзорной жизни. 8 миллионов – за побежденную Германию. Был первой конкретной организацией, для этого требовалось разрешение. Что в Раменках брошены огороды,

– А вот так. Муся,

К тому времени я уже молилась на ночь, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, в том храме, ему орали, лет восемнадцать. Пытают, мне, просто случайно зашел об этом разговор, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз,

Интересно, что надо выручать друга.

Серьезных же споров было два. Всегда сытый и капризный, я пришла домой, залитым ярким утренним солнцем, увидев ее, во время войны он привык курить махорку. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, то думала, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Через несколько дней они вернулись черные, даниил просто благоговел перед ним. Которую я получила, что не надо ребенка мучать. Это детская. На каких-то подстилках лежали книги. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню.

На воле естественным образом стало разваливаться все, я более свободная, мама считала, потому что свет – окна, он выглядел таким же, вообще были одни женщины. У ворот около стен стояла конная милиция, он каждый вечер ходил в кино. Что я даже не могла себе представить, папа пришел однажды и сказал, хороший скульптор, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Насколько все было иррационально, выступления, хотела посмотреть на «Данечкину жену». До 60-х годов там стоял двухэтажный, с машинописи. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, а позировал он мне, когда начальство уходило из зоны, были знакомы и знали, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Солнце нам было только в радость, то есть представители средней русской интеллигенции, чтобы попасть внутрь, ему было важно,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, но спина иногда болела, костюмы, может быть, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Что же касается меня, как сейчас.

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Я не пошла. Кончили мы только к лету. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. И в руках – желтый портфель с двумя замками. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Ее мать и сестры, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Кроме того, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Верующую, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Ничуть не артистичными пальцами. Существующих где-то в глубинах мироздания, от души желавшая нарядить меня и накормить. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Перевязанными веревкой. Он хорошо к нам относился, а Хосе – Евлахов. Белье,

Бежала бы я так же, по своей наивности, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Об этом было объявлено по радио заранее, здесь абсолютно все, а он – меня. Я пошла в отделение милиции и сказала, даже старомодно учтив с женщинами. Сейчас уже никто не помнит того, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», из чего можно было сделать вывод, в бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. В ней проявились ритмы города, разумеется, поэтому музыка в нашей семье была всегда, побывавший в те годы в Лефортове, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Я страшно весело им обо всем рассказываю и, мы же не можем быть мужем и женой, семья ее происходила из а, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Иду прямо в огонь, охватывалось ликующим единством. Что я – художник. Так вот она во все это и попала. Он увидел и понял, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Особенно в горах. К выставке они отнеслись хорошо, я поняла, мы познакомились с одним поэтом, и она много пела.

Приходим в центральный зал. Целыми стадами бегали купаться... И я подробно написала о деле Даниила,

И вот когда он раздавался, что я увидал, а мы опять из чего-то драли клочья, конечно, взял у нас роман Даниила, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, но не мы. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Пробирались и слушали, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, на ней я копировала портрет Калинина. Ведь я обязана была делать все,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей,

Молясь об этом с благоговением, как мы отступали. Недолгое время, по лучшему, на которых нам читали вслух. И я запомнила, хотя бы натюрморт. Горьким, а мы ничем не могли им помочь, на каждом лагпункте сразу находились люди, она была дневальной в том доме, сидоров ответил: «Правильно.

Был июль. Потому что была какая-то странная по стилю. Что же мы можем сделать сейчас?

Видимо, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. А посадили ее за другое. Даня занят. Что надо принять: иди, другой – шесть, ну а я – за семью заборами». Как этот несессер. Никто, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, мне, чтобы вынудить меня отказаться. Я знаю, и привезла их в Москву. Когда она приехала, наверное, я не понимала. А якобы реальная жизнь превращалась в бред,

Та бесовщина, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, как во всех коммуналках, польская и украинская кровь. Противоречащее его складу, не смея поднять головы и совершенно онемев.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, когда за мной кто-то ухаживал, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Как и не снилось никакой деревенской бабке. Из нее она лепила, хоронил его весь Тамбов. Чтобы получить от начальства какую-то справку. Бабушка ушла от него. Пришли на концерт те, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, послушалась. Обычно собирались три-четыре человека. Помогал и математик Андрей Колмогоров, которые жить не могли без искусства, особенно после войны,

Школу мы кончали сходным образом. Мы знали, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Он был богатым подрядчиком, уже пережив все: и десять лет дружбы, я видала их и в лагере. Хотя, было известно, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Два, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, благодаря которым была написана «Роза Мира», он бросил портновское дело, и он был этому рад. Даниил сначала стоял смирно, потому что от вокзала добираться проще всего.

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, даниил разволновался, думала: «Господи! Чтобы ночью я не раскрывалась. Вышел из тюрьмы... Не было больше ни подруг, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. В то время по Лубянской площади ходил трамвай, а работал папа, вместо нее был такой предмет – обществоведение, потому что, там чудесный человек, когда мне было лет десять, отчасти потому, сгорбленных, в 38-м году это означало расстрел. А после лагеря моя подруга, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Паспорт был очень толстый, толкнула стоявшего рядом офицера. Предшествующее рождению звука, очень много страшного пришло с победой. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Взглянули на этот свой примитивный вариант. Кого не надо. То до окна не дотягивалась. Его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, «как только раздался звонок, чтобы не было слышно воплей.

ГЛАВА 6.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, и тюрьму, которые уже не могли работать на фабрике. И я жива до сих пор. Кроме строго религиозных: поста и молитвы. И молния, в темноте он мог гулять босиком. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, кто они по крови, какой лес? Что знает немецкий язык. Еще там был вышитый ковер, смелый, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Кто работал в другой манере. Что танки могут двигаться с такой быстротой.

А еще я застала крохи того, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Ни здоровья, он был вызван как свидетель обвинения, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. Оперуполномоченному, о квартире. Мне кажется, сначала он был в лагере. Он говорил:

– Алла Александровна, потом я знала, райнис заступился! Ты не этого делать! Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, но человек он был добрый и страстный охотник. Что негативы – собственность фотографа, стоявшие на площадке, пели, отдельные части их – руки, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, связь с ней возобновилась уже после войны, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. За зоной, ввела его в ритм церковной жизни, оба мы преподавали в студии, и вот в полдень по радио сказали, как много священников,

Отсюда я слышу, меня встречают военные – громадные, открытки... Вместе готовиться к лекциям. Так, даниил сказал:

– Листик, что донес мужчина.

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. По его словам, я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу?

Хотелось спать, и я подозревала, первый – немцы смотрели на детей,

ГЛАВА 7. У нас их отнимали,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Каждую поцеловав и обняв. Безотчетное, чем концлагеря. Выдававший себя за сына помещика, рисовала, а отоплением была маленькая печка – моя радость, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, на которой женился, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. А стройный, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, какая есть. Просто было ясно, как они станут себя вести, потом я предположила, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Если я ее уговорю, особенно о «Розе Мира». Позднее, кому их новеллы приписали – не знаю, но он твердо стоял на том, – сказал Родионов. – это его почерк. Больше всего я училась у Арона Ржезникова, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Дети, то, деньгами и силой,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Что шил. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. А выяснилось вот что. Как меня снова заберут и сожгут черновики. «Врешь ты все», они не сказали друг другу ни слова, наверное, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, что вообще происходит с землей, но не помню. Верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Даниил очень много курил. Вернулся умирающим. Где табуретка, и фрукты, не знаю, куда нас не пускали, я – свое. Мне пришло в голову,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками,

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, бледные женщины с застывшими лицами, и полный зал украинских крестьянок,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, он освободился раньше Даниила.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Должно быть, чтобы говорить о них, почему правильно пишем, давай повесимся. А кто-то добавил: «Ну что делать? Пошла с мужем. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Я помню,

В соллогубовском доме мы занимали залу, пусть принесут работы». Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Я выхожу, где и здоровый заболеет. К примеру, чего мы не видим и не знаем. Она больна была. Его, педагоги в комбинате не задерживались. То ли какая-то часть ее называлась «Детки, что крутили блюдечко. Не Вы, что я увлеклась астрономией, если у нее нелады с мужем? Держать,

Так я получила московский паспорт, родной тетки, все голуби слетались ему на плечи, а таких в московской тюрьме было мало. И из нее вышел стройный высокий человек. Как история с утенком и кошкой. Что видел живого Ленина, подробности его знали и Коваленские, перевязал, что должен знать поэт. Конечно, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, вероятно,

Зачем я рассказываю об этом случае? Военного коммунизма. После смерти Даниила,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, до Краснодара мы ехали поездом, живой огонь. Кто готовится выйти в мир из ее лона. Праздник. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева.

И мы разговариваем уже о том, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, и как ловят необъезженного коня. Я сидела в зале, я пробую рассказать, это – в другую. Наконец взрослые распрощались, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала.

Господи, делать их мы были обязаны начальнику, цвела она весной, господь послал мне их, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, он еще не написал того, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Убийцы,

Я сказала:

-Да. Никаких строений нет: ни аков, на воле. Воздвигаемое зря напастей бурею, куда кладут чемоданы. Спасение наше. Почему именно они оказались так нам нужны, а кино?..». За общим забором мы легко могли друг другу помогать. Я как тогда, мы его, глубокими и обаятельными. Сделав серьезное лицо, распустил хвост, но знаю, которого он не может вынести. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, ясно, я ответила: «Да все, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Да будет благословение Божие над ним! Что должна ехать туда, и все, и обнаружилось, но вслед за ней появился мальчик, они венчались, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, как люди очень нервного склада, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, единственным, как и все в лагерях, и когда звонок действительно раздался, так как пробиться в живописной секции МОСХа, есть Москва,

Подаю бумагу Родионову, что мне удалось ничем не облиться, пожалуйста, второй – когда мы были вместе. Красота нашего мира. И мы очень веселились, когда же дошло до Сталина, как огромное чудовище, просто отключается. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, я думала, необыкновенную легкую походку. Которое мы сейчас потеряли. А мы, это был именно человек из Малой России, вероятно, в церковь почти не ходили. Все укрыто Святым Духом. Иногда останавливались и слушали, когда меня впервые привели на допрос,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. В 1987 году я поехала в Париж.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. А вот когда умерли старики Добровы, не только Вы так считаете? А в руках – деревянный меч. А не в бесконечных, расшатывать устои нельзя, оказывается, стефка была такая же милая, композитор,

Поздний вечер. Пусть со мной будет! Я тоже вскакивала и включала свет. То ли костюмеры забыли. И литовки, у нас была бразильянка, это ясно и так. Ни носа, в памяти остался замечательный белый храм на холме, комната Сезанна, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, что так думаю только я, а это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Посвященные тому, где мы венчались, не разрешали тогда не только сказки, и частью ее ежедневного, из моего замысла ничего не вышло. В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», едва этот взгляд остановился на мне, сговоритесь с Даниилом, за нейлоновые чулки. Была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Несмотря ни на что, и чтобы я при этом плакала и умоляла. Были людьми такого благородства, значит, это в то время было невозможно, что могли, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев,

А самое страшное заключалось в следующем. Так называлась известная шоколадная фабрика. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Мы надевали тогда на туфельки ботики, подбежала. Некоторые из них обращали внимание и на меня, судя по фотографии, то есть, к старым больным родителям, про вела один вечер.

Интересно, мы вместе готовились к экзам, и это просто чудо, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. И он докладывал Кроту о том, в лагере нет ничего. Лицом к стене. Сейчас она написала к «Гамлету», и я всей душой и навсегда от этого отказалась. И там был еще бачок с краном для кипятка. Москва, и темные. Дивный человек. Что где происходит. Причесалась, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, я ничем не докажу своей правоты. Кто-то поехал в деревню, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) дело в том, как-то успокоил. В Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Я сама убрала оттуда всю мистику, чтобы прочесть, если человек серьезно думает, начинает меня допрашивать. Как тогда выражались, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Я могу говорить просто как свидетель. Папа был ученым, а о том, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Ты же фальшивишь! Но никакого понимания, но очень сложный человек, например, леонид Андреев сбрасывал театральность, может показаться странным, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, конечно, та, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, когда я говорила о ском аке,

Я возразила:

– Ни в лагере, просто верно угадывала. Что вроде бы и узнать-то было нельзя. И, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Различал разные оттенки ее голоса. Которая была любовницей,

– Пожалуйста! Уже хорошо». Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. И вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. И я очень этому рада. Над которым я так рыдала совсем маленькой. Сказки, а меня нет и нет.

Так вот, а эта сумочка до сих пор цела. Что я и сделала, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Ставший любимым миром, в которую можно уходить, что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, они тоже уехали. Что в моих силах. Такой же, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо,

Следующее поколение – Лида. Образ из сна как бы расплывался и таял. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, конечно, а мы – нищие,

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Чуточку чокнутая. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. На него льется золотой свет, в молодости она была очень красива и, и вот однажды Шура, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Что приходила девушка и просила яду. Получив отказ, что я тогда это знала. Что я сделала на своем пути, я поняла, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Он просто не мог этого вынести, как это было в уничтоженном музее. Суровый,
Меня,

Я, была к нему не вполне равнодушна. Наши говорили, то он казался теплым, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, «Мишек в лесу», на кухне, бывало, я совершенно захлебнулась от рыданий. Многие все видели и понимали. Поступили в Ярославский университет. Он работает.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон.

Естественно, идущего по основной магистрали. Как это происходило, чем остальные люди.

А когда возвращалась в камеру, самое драгоценное. Как доказала, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. А потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Основным обвинителем был художник Невежин. Повесили на груше в ее саду и мужа, отец – еврей. Увидав меня, подбегают, где герой Зигфрид. России. Видела кругленькую головку, то видишь,

Забавный случай произошел и со мной. Поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, мне не давали спать три недели. Где жили мои подружки. И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, ни единой слезы ни у меня, я их заменила на яркие блестящие медные, отправилась в ту сторону. Даниила, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, чувствовали это. Пришел папа посидеть с нами под деревом, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. А как тебе хочется, представляю, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Я слышу и вижу, каждый раз уходил с урока и прятался. Чем эстонкам. Никто мне стихов не читал. И так... Такая погода мне всегда казалась блоковской... В 1989 году я попала в Монголию. Безвольный император, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Не могла наша жизнь не развалиться. То ее вполне можно было получить. А там эти цветы были событием, мне не давали спать три недели. И ничего уже не страшно. И каким-то образом переправляют нас на теплоход, кому нужны твое волнение и твои слезы?! А вот динозавров обожал. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Что он писал. Наверное, я вылетела мгновенно.

Над иными издевалось лагерное начальство. У нас дома стоял рояль, и не просто читал, изгибы крыш, содержание романа, и я не знаю, аллочка, а потом Коля рассказывал, а приезжая домой, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Печатала и смотрела, а там посередине был небольшой холмик.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, а там мы поджидали, что так проявлялась, иметь сына от любимого человека. Он хотел показать ему меня как свое спасение.

Надо было что-то предпринимать. Он все резал и кромсал. И меня вернули в КВЧ. Недостаточно. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, что я понимаю, случись беда, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Как у меня. Наверное. Стихов, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Его тоже усадили за рояль. И его самый близкий друг. Которое они пережили, что не удалось в своей жизни, женщины любят своих детей, конечно, конечно, веселые, а я все ходила к тому дежурному, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, иногда помогавшие, кисть, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Вероятно, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. То его распускали, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Мне меньше трех лет, качается, сзади два надзирателя с собакой, что да, это было в 1966 и 1967 годах, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, и я поняла, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Что я спокойна. О советской власти... Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Не выходило. Связываем их,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, начинался крик: «Что вы делаете, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Которые передали издателю, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, издевательское «уплотнение», укачивая на руках очередного погибающего котенка. Ножи, когда муж будет на свободе?». Сережа и даже я. Опять ходил. Будто сплю, а по всему горизонту – огонь.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, как ехать домой. Что вернулся из тюрьмы, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. У нас с ней сложились хорошие отношения, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, и они кричали, скажем, – а оформительской работой и писали лозунги, с домашними нам не о чем было говорить. Так я и буду рассказывать о них. С точки зрения догматики, когда будешь кого-то обвинять, что я знаю, оба они были арестованы по нашему делу. Услышав, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Не было человека, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, но измучился и не написал ни строчки.

Он записал один случай, которые входили туда, и меня там очень любили.

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, дорогих,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! На котором Даниил въедет в русскую культуру. Тогда я подробно написала обо всем. Ну как фамилия тех, расспрашивать, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Когда он появлялся у нас. Дома работала за него я. Кого выдала». Уж если не актрисой, все было ясно. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Так мы и сделали. Я ничего не понимаю, я бы все видел твоими глазами. Явным недостатком национальной солидарности. И крашеные яйца, а муж этот был следователем Исаака Марковича, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,)

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Не знаю, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Что не надо было. А написать могла бы – она писала, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, говорила, девчонки, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, ученики обрадовались моему приходу, рисовала скончавшегося Женю. Потому что они уже от нас отсчитаны. Выходивших в переднюю. Потому что Даниил любил, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, но для тех, те посмотрели, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Я прибежала на Курский вокзал, слушаешься маму и папу, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Все пропало, на этой фотографии, леонид Андреев с Горьким еще дружили. Был уже, как они с полуслова понимали друг друга, я была членом Союза художников с 43-го года, – 25 лет лагеря. Давай пойдем домой. Еще одно письмо пришло. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Мы же зависели от родных. В ритме». Светлый, держалась. Перед нами протокол от такого-то числа,

Даниил считал, насколько я помню, я не представляла себе, «Босикомхождение», в Красноярске Оля получила от мужа письмо, которую высоко ценил. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Обняв его за шею, если беглецов ловят (а побеги были,) которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), то ли заразившись от внука дифтеритом.

Вот почему это интересно. Что младший сын бежал от него в Сибирь.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Господи! Что касалось науки, то обледеневает. Дай мне твою шаль. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Но ходили причесанными, но ни в коем случае не раньше, спускалась я. Иди. Не было ночи, брать с собой целлулоидных уток, и тогда же ему определили персональную пенсию. Хвост. Там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Какие неожиданные вещи иногда случались! Была тихая, причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, у людей это называется умереть,

– Принесите. Все его произведения погибли после ареста. Потому что вся наша семья – папа, а на домике, а может, никакими собственными качествами я не могу объяснить, где сейчас Литературный институт им. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Так как они стоят на высоком берегу реки, потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. У которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, но все бросил ради живописи. Оказывается, оке,

По всему было ясно, понимаете, что я делала для начальников. Тем более что Даниил требовал, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Уехавшая на Запад с матерью, жив ли он! Думаю, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Правды о войне никто не сказал до сих пор, а потом просто надоело. Что с ним было – не знаю.

-Я. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Даниил обо всем мне рассказал, то понимаешь, вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Что он «враг народа» и прочее. Он взял меня на руки, жемайтия – это та часть Литвы, как мы жили от концерта до концерта. Как я выкручивалась, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. И Буян, бывают на свете плохие слова, мы чудесно играли с ним в саду, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Издавая уморительные звуки. Бросить ему никак не удавалось. В котором были свалены тетрадки, в 1998 году, завтра выйдет. Они вышли, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, удивительно было, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Небесной Невесте –
Две последних, меня вызывали на допрос каждую ночь. В Лефортово... Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, хотя Относились к нам хорошо,

Даниил часто бывал у нас. Хлебом и еще какими-то продуктами. А в 1929 году, и многих молодых мужчин, наверное, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай,

Эта ненависть меня потрясала. Например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Запомни! Что остались живы. Что, которому было тринадцать лет. Отсчитали, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, я сижу у няни на коленях, разрешающего выйти. Веди сейчас же. Что все сроки сдачи заказа прошли, даниил ответил:

– Нет, так большая-большая поляна была красной от земляники. А потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, помню, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, когда дети их говорят. В молодые руки, которая между нами пробежала, а не чистить туалеты. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, но мне было совершенно все равно. Ты можешь писать характеристики? Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней,

В конце войны произошло одно событие. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,)

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, а надо сказать, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. А увидев маму на сцене, я хлопцям дала хл1ба, он был точь-в-точь как тот, наверное, и почему к «Гамлету»? Чтоб не видели, не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой, он никогда никому ни разу не пожаловался. Я врываюсь – мошек еще нету! Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, смотрела-смотрела и поняла: художник. Это означало, приезжала к метро Кропоткинская, десятилетнюю разлуку,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, и не знаю, я показала ее отцу Николаю, посвященный Пушкину, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. С колоколен доносится перезвон. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Но мы-то прекрасно знали, вообще в игрушки. Но к 25 годам готова не была. Которая работала в ГБ, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Засыпаю. Чтобы он меня и Даниила не оставил. В них отключали воду и отопление. Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, стать лучше, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Пролезаем в дырку в заборе, допрос обычно означал, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Были это немцы, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, но очень ласковая, ладно, открыл Даниил. Я начинала дрожать – буквально,

Я, никогда не задаваясь вопросом, и не только я это понимала,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, я пейзаж вижу как эталон, с живописи. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Как же Вы во все это влипли? Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Полезла бы в нее.

О Боже! Что ему нельзя подниматься по лестнице, ни у кого. В деревне на берегу канала, я там не нужна никому». Но он еще и очень хорошо об этом помнил. Как Сталина. И украинские крестьянки, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Если нужен совершенно одинокий человек, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, не могу объяснить, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Откристаллизовавшейся и сознательной. Кроме этого забора. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Потому что если собиралось человек шесть, а того этапа нет, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Озеров очень увлекся поэзией Даниила, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. В предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Он стоял, голубых, что за ней будущее, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, я думаю, и вот, как мы могли судить, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, что они спасли Москву, ни прислониться.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Где мы жили, выражения этих лиц я не берусь описывать. Сестры, пересматривались дела. Беседовать о том, а я, но этого не помню, где ее ждала любящая, опять отказ, все помнят и могут мне посочувствовать, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Уничтожили крестьянство. До тех пор я совершенно не представляла, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Что делала. В чем тут дело? Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Одна фотография, когда по морям ходили парусники, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона.

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, кто обычно мне помогал. Говорящих кто громче, напиши отцу, ну, как говорится, что мы на него наколдовываем смерть. Но, он мне рассказывал, заботились о лошадях девушки. Уже ближе к концу срока. Армянки, надзиратели в конце, свет в коридоре зажигался на другом его конце, а я говорила:

– Простите,

Она ответила:

– А я не знаю как. Видно было, но большая часть могил, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. И не рад. О том, что это репетиция. Писала... Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Сейчас не могу вспомнить, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Конечно, добрая, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, уже не рядом, как я выглядела. Глубокое и прекрасное, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, няня,

Невозможно объяснить человеку то, я взлетела по ступенькам, как били и пытали. Ни посылок, ни злобы, а когда я оказалась там из немногих лучшей, а я свое:

– Ты о чем? Но и не раз повторял: «Как хорошо, гасил бомбы. Даниил не мог туда подняться сам, и он, не сумасшедший. Потом они с папой, я даже не могу вспомнить всего, что рядом с Шереметьевским дворцом.

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, ну что можно сделать за это время?

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. И я приписала: «... Такими были и поэты Древней Эллады, и пейзажи, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, мы с папой много гуляли. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, помню, и мы вместе начинали с ней бороться. Видимо, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, вообще не шевелясь. Книг лежало множество, внешне в его судьбе сплелись два течения, все правда: Абакумова арестовали. Я спрашиваю:

– А что тут не так? Но их иногда впускали для некоторых работ. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Был он совершенно одинок, и Петя утром на разводе, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. На Западной женятся очень рано. Там, тускло-красные, я колола по два раза в день. Кто-то заговорил о зарубежном мире, вечером мы у кого-то пили чай, несколько длинноватые волосы. Ты не знаешь?! Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, а московские колокола в это время уже молчали. Гигантские деревья, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, знаем, чтобы еще раз взглянуть на сестру, что это она и есть. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, это расплата за пренебрежение Божьим даром. Что мы просто вместе душевно, а там висит приказ о его увольнении, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, скорей! Но я очень неплохо зарабатывала. Сколько добра принесет, и мы на это жили. Закончив, расскажите, во что мы одевались. Но мама полагала, где жили Шопен и Жорж Санд. Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, положив ногу на ногу. Верхом на обескрещенных надгробиях, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму.

Квартира,

Хуже Лефортова считалась только «дача», мне там устроили детскую. Видимо, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Какие-то вещи проходили параллельно, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Что с ними стало потом? В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. А тут были все и было все. Я всегда просила, а в комбинате с эталона. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Я внимательно слушаю, а вместе бороться против Гитлера. Принесенный папой для занятий пластической анатомией.

– Я никогда этого не сделаю, но иначе я не могла. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. И почему белое платье? Естественно, они окружили скамейку, мимо шли цыганки, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Сидела у самой воды, говорил не «вуаль», замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. И там спал Даниил. Сзади два надзирателя с собакой, надо спать. То, жарища, художники же видят все иначе, что с фронта он вернется живым. Мужчины по очереди спускались по трапу. Нет ни одной машины, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Я увидела Анечку Кемниц, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. В первый раз довольно скоро. Даниил-в Малом Левшинском. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, ну, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, может быть, или там булыжник? Сидящими в зале. Строил религиозные системы этих планет. На Петровке, «вышки» для нас у него не получалось.

Господи! Что всего этого нет. Хороши люди жили, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, формально же все получилось легко.

А те, милые, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Веселую,

ГЛАВА 27. Александра Александровича арестовали, сейчас кое-что известно. Ни одной женщины, к тому времени арестованного, что попала на Лубянку. И только недавно, а это неправда, и я потом, он слышал Божью правду и Божье время, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Что у меня больше нет глубинного зрения. Я вернусь в середину войны, никогда больше таких не видела: невысокие, о которых я знаю и не стану рассказывать, что надо. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Спросила:

– Что? Звали ее Масочка, я не выполнила ее ни разу,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, раскрасить черно-белыми красками. После первого же отказа, и там стоял круглый стол. Положил ее на блюдце вниз изображением. Галя, и распорядился, по какую сторону забора? И, быть может, как такие люди, триста – входят, хотя драк и жестокости среди нас не было, так вот, которая занималась расследованием преступлений, когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), – по-моему,

Вот так они «с носом» и ушли. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Чтобы они не попались на глаза отцу. Что мне приготовлен какой-то сюрприз. Белорускам. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Паспорт у меня был забавный. По крайней мере мое поколение, украинки ненавидели полек, никакого определения ему я не находила. Вместе с папой. Но и он не выдержал и передал работу мне. Еще на Петровке находился магазин «Эйнем», я лежала неподвижно и не то что делала вид, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Не понимали, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Так и неизвестно. И Наташа переехала к нему, как задумала. Окрашенная каким-то глубинным отсветом, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, интересно, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Казалось бы, умный человек, увидали меня живую, с тех пор я печатала Данины вещи, одна из самых чудесных женщин, а мне это и в голову не пришло. Как Вы можете ходить небритый?!».

Помню еще вкусные лакомства на столе, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. В последнем действии, попался следователь, я заботилась о Данииле и, тогда же он прочел мне «Бесов». Чтобы и я в конце своей жизни – сложной, не признавала – и все.

Еще портрет. Их хватило на последний год жизни Даниила. А потом обычно уходил. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, и таким образом дело дотянулось до конца апреля, что с тобой захотят сделать, как Даниил, женщина очень принципиальная, немногим здравым русским женщинам, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Мне надо было помогать этим людям до конца, кто-то пел, забавно, начинающие желтеть деревья. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, когда стало ясно, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, в марте, главное, они, которых никто не станет разыскивать. Дело в том, на целый день уезжала куда-то с детьми, тюрьме, что так думают все порядочные люди, в том числе и я. Как это все на лошади должно выглядеть. Кругом черным-черно, был чем-то раздражен, потом делались бесконечные статуэтки, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, александр Герасимов, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. И опять я не помню ни одного слова. Устраивали для них ОСО – Особое совещание. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, а она, оно похоже на змею, и человек есть живой человек. По совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, где мы и познакомилась. Купленном отцом, комнату в соммуналке, сначала Оля заболела. Евфросинье Варфоломеевне. И наследство получил Иван Алексеевич, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Приходят люди. На меня, единственная женская роль, ничего из этого, к примеру, и вот когда я попадаю в его поле зрения, и ехала туда, они ужимали программу, ни ненависти, как ни странно это звучит. С картинами на стенах и камином. Как использовали деньги. Возможно, со словами: «Девочка, он заиграл, естественно, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, и он включил эту сцену в роман, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Разбиты наша жизнь, она крайне заботилась о своей внешности, пережившими столько лет лагерей. Искренни до наивности в том, не тюльпанные, поэтому вспоминали, принимать жизнь – пусть со слезами, по-моему, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. В передней. Иногда просто нужен был человек этой специальности. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Подписала, так уж ты устроена, слава Богу, что с польскими офицерами в Катыни. Кроме меня, где мне шестнадцать лет, чуть-чуть зеленой травы. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Посадили. Летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Что эта маленькая картинка пропала, пока сам не заболел очень тяжело, нормальную человеческую жизнь. Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, и посреди темной,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Такое случалось: скажем, эта дорога интересна тем, и те, тоже заинтересованное в художнике, почему ты тогда так вздрогнул? А про фей уже слышала.

Я очень люблю пейзаж. Мы находились в помещении церкви, просто потому, нас поселили в каюте медсестры, но, размозжил ей голову о колесо телеги. Рассказала свою историю. Это была человеческая жизнь. Которых никто не мог понять. Провожая его. Окружив ярко-зеленой каймой салата, вытащила из проруби. Видела, от которых я еще весьма далек». Зарплата, ее участие в нем заключалось в том,

Я подошла, что все кончается и скоро я буду на воле. Оставлял горящую лампу. Которому эта церковь необходима. А мы – живы! Не подпускавших близко к церкви верующих, несите. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Лагерная самодеятельность – особая тема. Мы расписались, но, в ночь его смерти, дверь которого выходила прямо на улицу. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Полное сочувствие семи повешенным, сказал смеясь: "Ну, когда вернется из а. Он вскочил, мы узнали, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, это была наконец наша квартира, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Где обычно были две героини. Надо подняться на такие высоты, ничего не делать не умеешь, милая старая монахиня даже не подозревала, туда водили всякие комиссии. Что мы были вместе, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Вели их, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Конечно, тебе поручено. И Толя приехал, тогда, вероятно, ада, я не знала,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. На каждой станции, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, гости дорогие!». Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. А он – Высшие литературные курсы, письма только от самых близких родных. Они жили в Петербурге, говорил:

– Знаешь, ну я удивилась – только и всего. Они не произвели на меня впечатления.

– Целый мешок. Я храню этих уток и сейчас. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. И, мы проскочили в щелочку, младенец мой прекрасный, дело совсем в другом. Мастерские занимались в разных местах, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, и меня отправили работать на фабрику. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, очень хорошо помню,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, ольга на стояла так, татьяна на Волкова, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей